ДЖОЗЕФ ХАНСЕН

Посвящается Леонарду и Максин Герхардтам, а также Маргарэт Эркюль

Акт ходьбы — ни что иное как ряд взаимообусловленных падений.

Д-р Льюис Томас

ЯНВАРЬ

Он надеется, что смертный час настигнет его где-нибудь ещё, но смерть близких всякий раз приводит его сюда. Он зовёт это место Пердидос, хотя его настоящее название совсем другое. Настоящее лишь звучит как-то похоже. Он начал спотыкаться на одинаковости испанских слов сразу после того, как Ричи Коуэн сломал себе шею на школьной тренировке по футболу. А вскоре на войне погиб Джой Пфеффер, и тогда — «утраты» — застряло в голове как единственно правильное название. Он возвращался сюда только по случаю болезни, смертей, похорон.

Вдавшийся в подножье коричневых гор Сьерра-Мадре, городок этот с горбатыми, кривыми улочками и тёмными, разлапистыми деревьями за сорок лет сильно изменился. Раньше тут стояли дома с глубокими свесами крыш и длинными приземистыми террасами с квадратными балками. Дома прятались в прохладной тени крон. Теперь целые улицы стёрты с лица земли. Сегодня среди деревьев возвышаются многоквартирные жилые комплексы с белёсыми оштукатуренными стенами, кубиками балконов и раздвижными застеклёнными дверями.

Однако Деодар-стрит — улица Гималайских Кедров — не изменилась. Под сенью скорбных, развесистых иссиня-зелёных деревьев она по-прежнему окутана тишиной. Он ставит машину перед дощатыми дверьми гаража, выходящими на улицу, и взбирается по цементным ступенькам, которые непривычны его ногам, потому что растрескались от времени, разошлись над корнями деревьев, покосились от частых землетрясений. Дом стоит высоко на склоне. Ступеньки поднимаются зигзагом, их ровно сорок Ребёнком бегая по ним то вверх, то вниз, он укрепил свои ноги. Но эта же лестница — так он считает — сгубила его отца, и с тех пор он её ненавидит.

На полпути он останавливается, чтобы перевести дух, и вдруг его поражает мысль, что сейчас ему столько же лет, сколько было отцу, когда у тою отказало сердце. Сегодня ему позвонила сестра и сказала, что умирает, а ведь она всего пятью годами старше. Неужели это тоже из-за проклятой лестницы? Теперь для неё эти ступеньки — лишняя трудность. И он в который раз спрашивает себя — зачем она сюда возвратилась? Он прижимается задом к холодному цементу подпорной стенки, на который растёт медный с зеленью мох, и закуривает. Но в следующую секунду, удивившись себе, он бросает сигарету и втаптывает сё ботинком в коричневые сосновые иглы. Он делает глубокий вдох, чтобы прочистить лёгкие, а преодолевает оставшийся до крыльца путь.

Крыльцо под ногами кажется шатким — интересно, от сухой гнили или термитов? С отцом они частенько ползали под домом, пропитывая сваи креозотом, чтобы уничтожить или хотя бы отпугнуть термитов. Говорят, секвойя устойчива против термитов, но отец этому не верил. Джуит терпеть не мог это занятие — клочья паутины, дохлых крыс и страха встретить в каком-нибудь тёмном углу живую, поэтому он говорил отцу, что тот смешон. Какое же у него было правильное суждение по всякому поводу в семнадцать лег! Кстати, верно ли, что дом сделан из секвойи? Он смотрит на дубовую дверь с витражным стеклом цвета водяной лилии и раздумывает, надо ли звонить. Насколько она больна? Он пробует латунную задвижку. Та с вялым щелчком подаётся под его большим пальнем. Он толкает дверь вовнутрь, заглядывает в дом и зовет:

— Это я, Оливер!

— Входи, — откликается она.

Голос у неё зычный, даже бодрый, и это его несколько раздражает. Если она умирает, то и говорить должна тоже, как умирающая. Он заходит в дом и прикрывает за собой дверь. И в первый миг испытывает растерянность, так как маленькие собачонки, серые и кудлатые, не подбегают к нему с прыжками и звонким тявканьем. Но маленьких собачонок давно уж нет. Ламберт, ей долговязый, нескладный и безнадёжно косоглазый муж, однажды дождливым вечером вывел собачек на прогулку. На тёмной улице их сбила машина — всех сразу. Она не стала заводить новых Собаки всегда пугали её. Другие собаки.

В гостиной до половины высоты стен — панели из золотистого дуба. Над панелями раньше были обои, то одного, то другого рисунка. Теперь множество слоёв содрано, и положена белая краска. Из-за такого новшества ему кажется, что в комнате стало чуточку светлее, чем раньше, но всё-таки гостиная остаётся угрюмой комнатой. И звук здесь угрюмый: торжественный ход дедушкиных часов, перевезённых далёким предком из Портсмута английского в Портсмут нью-хэмпширский в тысяча семьсот двадцатом году. Долгое время Джуиту казалось непривычным жить без этого звука в ушах.

Бывало, дабы поднять себе настроение, отец вызывал агентов из антикварных магазинов, чтобы тс восхитились часами и оценили их стоимость. Ведь продавать часы у него и в мыслях не было. Просто он наслаждался, прокручивая в голове огромные суммы, которые называли агенты. Когда те уходили ни с чем, он стоял, бывало, перед часами, хихикая и раскачивая головой от умиления. «Ты представляешь?» — говорил он Джуиту. «Старинная, дорогая вещь», — отвечал Джуит. Он произносил это лишь потому, что отец потом стискивал его юные плечи или взлохмачивал ему волосы. Отца он любил, но так и не научился любить часы.

Пара раздвижных дверей из золотистого дуба отделяют гостиную от столовой. В бытность его родителей эти двери редко держали закрытыми. А сейчас они приоткрыты всего на несколько дюймов. Из-за дверей доносится деревянное постукивание, и это означает, что она ткёт, перекидывая туда-сюда челнок и нажимая на продолговатые педали то здоровой, то кривой ногой. Из-за того, что больная нога короче здоровой, ей приходится кособочиться на скамье всякий раз, как она использует эту ногу. Её движения могли бы испугать с непривычки. Как будто кто-то стоит спереди и впивается в неё острыми зубами.

Возможно ли, что она умирает? Он раздвигает двери и стоит, с досадой и восхищением наблюдая за ней.

У неё очень хорошо получается ткать. Ему тоже хотелось бы владеть каким-нибудь простым ремеслом. Это его давняя мечта, с которой он никак не может расстаться. И не имеет значения, что это недостижимо, и с каждым прожитым годом становится всё более недостижимым. Работа у неё спорится быстро, но с виду неспешно. Она использует шерсть тех овец, коз и лам, с которых эту шерсть состригли. Эта шерсть натуральных цветов — коричневая, соломенная, серая, чёрная и маренго. Пряжа, изготовленная для неё индианками из Аризоны, куда она отправляет свою шерсть, груба, толста и комковата. Она прославилась гобеленами, которые выполняет из этой шерсти. Её гобелены — неважно, что сама она называет их пледами — украшают стены постоянных коллекций в больших музеях.

— Тебе, наверное, надо полежать, — говорит он.

— Я ещё не умерла, — отвечает она, но ткать прекращает, поворачивается на скамейке и улыбается ему.

Больной ногой она задевает за перекладину под сиденьем. Его не удивило то, что она в линялой домашней одежде. Слишком долго он прожил с ней, чтобы этому удивляться. Однако последний раз они виделись, когда ещё был жив Ламберт — неужели с тех пор прошло целых семь лет? — и её затрапезный вид производит на него впечатление как бы заново: быть может от того, что он так много времени проводит с людьми, единственное достоинство которых в том, что они отлично выглядят. А у неё — мордочка мопса и маленький росток, а глядя на её рот можно подумать, что её зубы специально собрались в кучу, чтобы вырваться наружу. Она носит очки — не такие толстые, как те, что до самого конца носил бедный Ламберт в робкой надежде ещё на чуть-чуть отсрочить полную слепоту. С тех пор, как умерла их мать, Сьюзен стрижёт волосы коротко. Она почти вся седая, хоть ей всего шестьдесят два. Ему кажется трогательным, что у неё на макушке начала проглядывать лысинка. Она, словно прочитав, его мысли говорит:

— А ты красив, как всегда. Высок, строен и подтянут. Оливер Прекрасный.

— Твои глаза тебя подводят, — возражает он. — Я стар, Сьюзан.

— Ну, тогда, значит, элегантен, — говорит она. — Так лучше?

— Меня испугал твой звонок.

Он проходит к станку и встаёт, печально глядя на неё сверху вниз. Станок большой, высокий — они занимает почти всю комнату. Раньше здесь стоял круглый стол из золотистого дуба, вокруг которого были расставлены жесткие, неудобные стулья из такого же дуба. Над столом на цепи висел светильник с плафоном из радужного стекла. Светильника тоже нет, но в широком окне за спиной Сьюзан вверху сохранились вставки из того же стекла. Вдоль стен, отделанных панелями, громоздятся картонные коробки, нервно поставленные одна на другую. Коробки распирает от мотков пряжи и сложенных в несколько раз тканых изделий. Высоко на стенах с подставок для тарелок, где уже не осталось ни одной, спускаются работы, выполненные техникой макраме. Их она иногда вплетает в свои большие панно, создавая тем самым своеобразные колючие барельефы.

Он спрашивает.

— Как ты себя чувствуешь? Что сказал доктор?

— Чувствую я себя прекрасно, — весело отвечает она. — Именно поэтому я и пошла к врачу. Разве к врачу ходят по какой-то иной причине?

Она вдруг спохватывается и прикасается к его руке.

— Ты же не идиот, правда, Оливер? Ты просто говоришь порой так, словно ты идиот, верно? Прикидываешься. Конечно же.

Она отворачивается и проворно перекидывает видавший виды челнок между нитями основы — один раз, два, три, четыре раза. Ножные педали стучат о перекладины под станком, её приземистая фигура всякий раз дёргается. Кажется, что от боли, но на самом деле нет.

— Ты ведь актёр. А у актёров вся жизнь — это кем-то прикидываться. Так, кажется, про вас говорят?

— Роль идиота неподдельна, — говорит он. — Это я сам и есть. И всё-таки, ты собираешься отвечать на мой идиотский вопрос?

Она перестаёт ткать, но не поднимает глаз, смотрит на свою работу, пробегает по ней толстыми пальцами. — У меня то же, что было у мамы, — спокойно говорит она. — Лейкемия. Мне пришлось лечь на обследование в больницу. Провела там десять дней в обществе врачей и разных приборов. Им были нужны анализы, результаты анализов. А мне они были ни к чему, я и так знала. Я видела, как начиналась болезнь у мамы.

Её карие глаза расплылись под толстыми линзами, когда она наконец подняла на него взгляд.

— Я видела, как она умирала. Просто мы семья недолгожителей.

Он мягко спрашивает.

— Чем я могу тебе помочь?

— Ничем. — Она делает умоляющую мину. — Прости, что вызвала тебя сюда таким способом. Как видишь, я в порядке. Буду ездить в больницу. Каждую четвёртую неделю, семь дней подряд. На курс химиотерапии.

— Я буду тебя туда возить, — говорит он. — Мама была очень слаба. А ты не чувствуешь слабости? На вид крепка. А ступеньки как? Ты сможешь подняться по этой проклятой лестнице?

— До сих пор это не было для меня проблемой, — отвечает она, — так, упражнение для ног. Они не говорят, сколько мне осталось, но мама прожила больше года, а я сильнее мамы. Это страшный эгоизм, что я тебя вызвала. Я привыкла сама справляться. Просто это… так меня удивило.

Она выбирает странные слова, так было всегда. Он не знает, что сказал бы на её месте, но уж точно не удивило.

— Я представляю, — говорит он. — Сьюзан, прости. Это ужасно несправедливо.

Она продолжает, словно он ничего не говорил: — Обычно я не впадаю в бабские сантименты, но тут вдруг мне стало недоставать Ламберта. Он вдруг стал мне очень нужен. Но его нет. И мамы нет, и папы. И я вспомнила о тебе. Мне показалось, что ты — единственный, с кем я должна поделиться своей бедой. А теперь я думаю, зачем? Мы уже не те, что были раньше, верно? Мы так долго жили врозь. Мы чужие…

Это было в дальней спальне. Ей к тому времени исполнилось двенадцать лет, ему — семь. Она перенесла полиомиелит, долго лежала в больнице, и он провёл немало тоскливых дней, не видя её. И вот наконец она вернулась домой, в свою кровать. У изголовья стояли приставленные к стене костыли, на стуле рядом с кроватью лежал стальной корсет с кожаными ремешками и множеством застёжек. В окно струилось солнце. Оно было распахнуто. Тёплый ветерок надувал белый тюль, а наполовину скатанные в ролик бамбуковые жалюзи постукивали об оконную раму.

Он то и дело бегал по коридору в родительскую спальню, где рылся в гардеробе в поисках платьев, туфель и шляп. Он менял их с ненасытным проворством, как попало расшвыривая предметы одежды, нежно пахнущие мамиными духами. Всё ему было велико до нелепости, и он, подобрав подол, затягивал на талии шарфы. Он разглядывал свою маленькую бесстыжую персону в настенном зеркале, вертясь так и этак: губная помада, румяна, карандаш для бровей. В болтающихся туфлях на высоких каблуках он, покачиваясь, прошлёпал к дверям Сьюзан. Один номер с пением и танцами он уже исполнил: «Под клёном, в тени уходящего дня, красавчик майор ожидает меня…» Что бы ещё такое учудить?

Он шумно вдохнул носом, выпятил грудь, выпрямился и с напыщенным видом и жеманной улыбкой объявил: «Я — мадам Летиция фон Памперникель, одета по последней моде, только что вернулась с Ривьеры. Дорогая, а чудесно провела время». Он помахивал резным мундштуком из слоновой кости, который нашёл в отцовской шкатулке для запонок Он хлопал накладными ресницами и щебетал: «Мы наловили уйму золотых рыбок!» Сьюзан прыснула со смеху, и от этого он тоже захохотал. Да так неуёмно, что повалился на пол, начал кататься среди кисейных юбок, порвал мамины бусы…

— Ты мне не чужая, — говорит он ей теперь. — А если я вдруг стал тебе чужой, то этого от того, что тебе чего-то подмешали в кровь. Общее у нас в крови, Сьюзан. Ни разлука этого не изменит, ни время. Мы не чужие и никогда не будем чужими.

От своих речей он разволновался. Даже прослезился. Чтобы это скрыть, он отворачивается и разглядывает гостиную. Смахивает пальцами слёзы. Гостиная, теперь он видит, покрыта пылью, запущена, и единственное яркое пятно там — это жёлтые хризантемы в горшке, недавно принесённые какой-то доброй душой. Когда был жив Ламберт — Ламберт, который почти ничего не видел, который вышагивал по дому, распрямив спину, и даже при свете дня освещал себе путь мощным фонариком, Ламберт, который высоко тянул голову на тонкой шее, когда, жмурясь, куда-то всматривался — так вот, когда был жив Ламберт, она держала дом в идеальной чистоте, хотя беспрестанно линяющие обожаемые собачонки Ламберта не делали эту задачу более лёгкой. Теперь в доме грязно. Он поворачивается обратно.

— Хорошо, что ты мне позвонила. Если бы ты меня не позвала, я бы обиделся.

— Тебе это опостылеет, когда я неоднократно повторю это, — говорит она. — Скоро начинается первая неделя лечения. Весёленькая перспектива. Тошнит при одной мысли.

— Ты говорила, что матери лечение помогало, — напоминает он.

Ее смех слаб и ироничен.

— О, да. И тогда она забывала о болезни. Но очень расстраивалась, что выпадают волосы — ты знаешь, это всегда бывает, когда лечат химиотерапией. Ей нравилось выглядеть красивой. А я не могу выглядеть красивой, даже если очень постараюсь. И мне плевать на волосы. Но рвота — это страшное дело. Помнишь, как я ненавижу рвоту? Ты часто держал мне голову. — Она опять пробегает пальцами по ткани и вздыхает. — Впрочем, это неважно. Зато у меня появится время закончить работу.

Она пристально смотрит на брата.

— Ты будешь держать мне голову? — спрашивает она и поспешно добавляет: — Я могу нанять сиделку, с деньгами у меня всё в порядке, а у тебя своя жизнь.

— Временем я располагаю, — говорит он. — Не буду врать, мой телефон не обрывается от звонков с предложениями о работе.

Он гладит её по волосам. Мягким, нежным волосам пожилой женщины.

— Если эта ситуация чудесным образом переменится, мы подумаем о сиделке.

Она берёт его ладонь и на мгновение прижимает к своей щеке, тоже мягкой, как у пожилой женщины. Она целует ему руку и улыбается.

— Я часто вижу тебя по телевидению. Я горжусь тобой.

— Должно быть, ты смотришь на меня, почти не моргая, — шутит он. — Мои рольки проскакивают почти молниеносно. Иногда я захожу в книжные магазины, чтобы бесплатно почитать журналы по искусству. Ты в них появляешься чаще, чем я по ящику. Это я горжусь тобой. Когда я был в Лондоне с этим паршивым мюзиклом, я ходил в галерею Тейт и видел там твои гобелены. Я всем посетителям уши прожужжал, что ты моя сестра.

— Должно быть, они подумали, что ты спятил, — говорит Сьюзан, но видно, что она довольна. Он знает. Когда она довольна, она краснеет.

Он смотрит на часы.

— Близится полдень. Хочешь, приготовлю ленч?

Она гримасничает:

— Чтобы подкормить эти ненасытные белые клетки?

— Ах, Сьюзан. Будет тебе.

От её сарказма у него мурашки по коже.

— Прости, — говорит она, — но я перестала готовить себе ленч. Мне надо много работать.

Она опять принимается ткать.

— Я полна идей. Если я не сломаюсь, то смогу их осуществить.

Он идет в кухню, бросая на ходу:

— Раз уж ты собралась стать инвалидом, не надо противиться, когда за тебя что-то делают другие. Я хочу готовить. Можно?

— Спасибо, — кричит она ему вдогонку, её станок продолжает стучать.

Кухня просто ужас. Линолеум испещрён грязными пятнами и мазками. Кастрюли на плите закоптелые, сальные, с присохшими остатками пищи. Тарелки и стаканы навалены горой на столике у мойки — немытые. Он открывает захватанную дверцу холодильника, который давно не протирали. Лампочка перегорела, а внутри резкий запах испорченных продуктов. Должно быть, она махнула на себя рукой? Наверное, она поняла, что с ней происходит, задолго до того, как заставила себя пойти к доктору. Он ковыряется среди мисок, содержимое которых покрыто пушистой плесенью, пластиковых сумок, обмякших от овощей, которые превратились в коричневую жижу; находит прозрачную упаковку позеленевшего бекона. Принюхивается к красно-белому пакету молока. Прокисло. Рассматривает три яйца в ячейках на дверце. Вряд ли они могут быть свежими. В заснеженной морозилке ничего, кроме подноса с кубиками льда и остатков пинты шоколадного мороженного. Он закрывает холодильник и открывает буфет. Несколько баночек консервов, крышки покрыты толстым слоем пыли. Мятая коробка кукурузных хлопьев. Сухарики для собак Невероятно! Он возвращается к ней в комнату.

— Когда ты в последний раз ела? — спрашивает он. — Я не голодна.

Педали и перекладины то поднимаются, то падают, челнок, как крыса, снуёт туда-сюда между нитями основы. Она посылает ему кроткую улыбку; чтобы успокоить. — Я пила чай с гренками и, кажется, съела яйцо. Готовить себе — такая скука. Посмотри на меня. Я похожа на голодающую? Я ем когда мне вздумается.

— Так пусть тебе вздумается прямо сейчас.

Он выуживает из кармана пиджака ключи и, со звоном подбрасывая их на ладони, идёт к дверям. — Я в магазин. Скоро вернусь.

Когда он возвращается, её уже нет у станка. Она лежит прямо в одежде на кровати у себя в бывшей детской и спит. Простыни и наволочки несвежие. В комнате кислый запах нестиранной одежды. Она разбросана повсюду. Зеркало над красивым старинным комодом не протиралось годами. В нём он кажется себе призраком. В супермаркете он купил стиральный порошок, аэрозольные очистители, губки, скребки для сковород, средство для чистки газовых плит, бумажные полотенца, пластиковые пакеты для мусора. Он скоблит кастрюли, сковороды, моет тарелки, драит раковину; оттирает жир и копоть с плиты. Всю тухлятину из холодильника он сваливает в большие зелёные пакеты, которые затем туго завязывает и оставляет на заднем крыльце, поскольку резиновое мусорное ведро и оцинкованные бачки для отходов уже переполнены.

— У меня ни на что не остаётся времени, — жалуется она, и словно извиняется, — только на работу. Я вовсе не хотела, чтобы ты здесь занимался уборкой.

Он ест за кухонным столом, который оттёр губкой от многолетних шлепков пищи. Теперь его белая эмалированная поверхность так и сияет, несмотря на почтенный возраст.

— Я могу для этого кого-нибудь нанять. Только всё откладываю, — она смотрит на него серьёзным взглядом, — ты не должен думать, что эта халатность из-за моего отчаяния. — Как тебе омлет? — спрашивает он.

— Объедение, — отвечает она, хотя сама отщипнула всего несколько кусочков, да и то лишь за тем, чтобы сделать ему приятное. — Лёгкий, как воздух. Очень вкусный. Тебе надо открыть ресторан.

— Раньше надо было, — говорит он. — Сейчас уже поздно менять карьеру. Карьера! — смеётся он сам себе. — Подходящее словечко, правда?

— Ты прожил жизнь, — возражает она, — занимаясь любимым делом. И я тоже. Очень немногие могут этим похвастаться. Мы были счастливы.

Он кивает на её тарелку.

— Ешь, — говорит он и, глядя на сестру, тревожно добавляет — Ты села за станок только за тем, чтобы показать мне, как ты хорошо себя чувствуешь. Чтобы я счёл твой телефонный звонок преувеличением. Но стоило мне выйти за дверь, как ты сразу же легла. Ты не рассчитывала, что я застану тебя в таком состоянии. Надеялась, что к моему приходу опять будешь ткать с бодрым видом, не отрицай.

— Я быстро устаю, — говорит она. — Но посплю часок и опять берусь за работу. Это вопрос скорости, только и всего.

Она кладёт вилку на стол и умоляюще смотрит на него.

— Извини. Больше не могу. Ты не виноват. У меня желудок ссохся. Знаешь, так бывает, когда его перестаёшь чем-нибудь набивать. Всё было очень вкусно, правда.

Он улыбается.

— Я рад, — говорит он.

— Положи в пакет и спрячь в холодильник, — просит она. — А я разогрею на ужин.

— На ужин я приготовлю «Альфредо». — Он встаёт и собирает тарелки. — Для желудка это самая лёгкая пища. Макароны в масле со сливками и пармезаном.

— Я не хочу, чтобы ты мне прислуживал.

— Не говори глупости.

Он аккуратно опорожняет свою и сё тарелки в новый белый пластиковый пакет для отходов. Мост посуду, ножи, вилки, вытирает их и кладёт в буфет. Ещё стаканы — она согласилась попробовать белого вина. Он говорит:

— Ты же знаешь, из меня могла получиться счастливая хозяюшка.

Она резко возражает:

— Это не так. Это всё Рита Лопес. Ненавижу, когда ты так говоришь.

— Прости, — спохватывается он. — Раньше тебя это забавляло.

— Маленький мальчик в мамином платье — это одно, — начинает она.

А что другое — так и недоговаривает. Поднимается из-за стола. Неловко. Стол накреняется и со стуком опускается на место.

— Тогда я не знала, в чём туг дело.

Её резкость путает его. Это ново, и это старо. Это началось лет сорок тому назад. И не притупилось в пору, когда он был с Ритой: Рита шокировала Сьюзан. Это неумолимо продолжалось, пока Сьюзан не вышла за Ламберта, после чего она стала присылать Джуиту открытки ко дню рождения, на Рождество, и даже звонить время от времени по телефону. А с появлением Билла она заставила себя справляться и о нём — холодновато, но регулярно, величая его мистером Хэйкоком. Потом умер Ламберт, Джуит был на съёмках в Испании, поэтому не мог приехать на похороны, и Сьюзан затаила молчаливую обиду.

Он опускает свежий, с корочкой, батон в продолговатый хрустящий белый пакет, на котором красными буквами написано «Пфеффер», и плотно загибает края. Он не будет класть его сейчас в хлебницу. Хлебницу он пока не исследовал, но нетрудно догадаться, что там можно найти. Он кладет упакованный батон на столик у мойки. Быть может, близость смерти вновь заставила сё почувствовать горечь. У неё было время поразмышлять, каждый день, долгими часами сидя за ткацким станком, когда заняты только руки и ноги и не с кем поговорить. Поняли ли она, что уже не осталось ни времени, ни возможности что-либо изменить, повернуть прошлое вспять? Пока живём, все мы, вопреки здравому смыслу, хватаемся за надежду, что каким-то образом это всё же возможно.

Разве не могла в ней пробудиться прежняя горечь, когда она столкнулась с окончательной безысходностью? Ламберта нет. Разве не могла она вновь вспомнить об Унгаре, о том, как много лет тому назад она потеряла Унгара, — и снова, теперь уже в восьмидесятом, винить Джуита, как она обвинила его в тридцать девятом? Быть может, в конце концов, ему не столь уж плохо добывать себе свой трудный хлеб так, как он это делает. Нет времени подумать — во всяком случае, когда есть работа. К счастью для него актерская профессия не требует большого ума, иначе бы он давно уже жил впроголодь. Но она требует внимания и общения со множеством людей. А поскольку у него хорошая память, даже лучше, чем у Сьюзан, для него это был удачный выбор. Сейчас он сердит на себя за то, что вызвал у неё неприятные воспоминания…

Лил дождь. Длинная бетонная лестница, поднимающаяся к дому, имела водостоки, но опавшая хвоя гималайских кедров забивала узкие отверстия. Прочищать их входило в обязанности Джуита, но, когда стояла хорошая погода, он забывал об этом, а вспоминал, когда бывало уже слишком поздно. Как, например, сейчас — он взбегает по лестнице через ступеньку, поскольку, отправляясь в школу, не взял дождевик, потому что небо было безоблачным. Ступеньки превратились в маленькие водопады, и вода, уже намочившая волосы, одежду и, что хуже всего, книги, теперь начинала холодом просачиваться в ботинки. Он бегом, не глядя на лужи, обогнул дом и толкнул стеклянную дверь заднего крыльца. Положил учебники на пол, встал, как мокрая курица, дрожа всем телом и вцепившись в мокрые штанины. Попрыгал сначала на одной ноге, потом на другой, стряхивая ботинки. Спустил носки. Прошлёпал по холодному линолеуму через всю кухню за посудным полотенцем. Книжные обложки оставили на полотенце красно-сине-зелёные пятна. Чтобы об этом не узнали сразу, он решил спрятать полотенце. Поднял крышку стиральной машины и бросил его внутрь. Туда же носки. Потом он обернул книги сухой газетой и оставил их на крыльце вместе с ботинками.

Чутко прислушиваясь к голосу Сьюзан, он пустился в ванную. Она не позвала, и он решил, что сестра, должно быть, спит с закрытой дверью. Сьюзан перенесла воспаление лёгких — она вечно чем-то болела — и только начала медленно выздоравливать. Он сунул затычку на короткой мыльной цепочке в сток чётырёхлапой ванны, открутил краны так, что вода шумно ударила в дно, попробовал её рукой и убедился, что она почти обжигает. Затем, дрожа всем телом, сдёрнул с себя мокрую одежду. Но вспомнил, что мать, скорее всего, вернётся с работы — она была учителем старших классов — раньше, чем он успеет принять ванну, поэтому он голым выбежал в коридор за банным халатом, который висел на крючке с внутренней стороны дверцы стенного шкафа в его спальне. Волоча халат по полу, он также бегом возвращался по коридору, как вдруг молодой человек со стоячим воротничком пастора вышел из комнаты Сьюзан, увидел его, замер, как пригвожденный и впился в него взглядом.

Это, конечно, был Унгар, новый священник епископальной церкви святого Варнавы. Джуит с ним ещё не встречался, но Сьюзан много о нём рассказывала с восторгом в голосе и блеском в глазах. Унгар начал навещать её в больнице и продолжил свои визиты уже сюда, каждое утро около часа просиживал у её кровати, читая ей вслух. Он преподнёс ей подарки. Теперь над резным изголовьем её кровати висело распятие. Под лампой на тумбочке рядом с кроватью среди пузырьков с лекарствами лежал молитвенник. Стену украшал странный средневековый рисунок в коричневых тонах, изображающий бесподобную святую Терезу, прислонившуюся спиной к игрушечному собору. Как-то раз, заглянув к Сьюзан, чтобы сразиться с ней в шахматы, он застал сестру за молитвой. Это вызвало у него отвращение. Для него, как и для его отца с матерью, религия была обычным делом, но сё не следовало выставлять напоказ.

Он нарисовал себе этого Унгара болезненным коротышкой. А тот оказался викингом — шести футов росту, голубоглазым, с чистой здоровой кожей и, очевидно, тренированным телом, сплошь из мускулов под чёрной сутаной. Джуит быстро завернулся в халат, чтобы скрыть наготу, адресовал Унгару некое подобие улыбки, выдохнул что-то типа: «Ванну принимаем», скрылся в облаке пара и запер за собой дверь на задвижку. Он вымылся и потом лежал, вытянувшись во весь рост, в мыльно-мутной воде, пока тепло не начало вытеснять из него холод зимнего дождя. Он думал об Унгаре. Ему было не по себе от того, как пастор на него посмотрел. Унгар не просто удивился. Тут было нечто большее. Однажды Джуит уже встречался с таким взглядом. Взглядом собачье-карих глаз Джона Ле Клера. Джуит рывком сел в ванной, расплескав воду. Ему не хотелось об этом думать. Он выдернул затычку, смахнул ладонью мыльный ободок, вылез из ванны, торопливо вытерся, запахнулся в халат и туго завязал пояс.

Всякий раз, подходя к дому и замечая припаркованный у подножья лестницы серый «плимут» Унгара с медальоном святого Христофора, который болтался на зеркале заднего вида, Джуит поворачивал прочь. А если Унгар появлялся, когда Джуит бывал дома, то Джуит закрывался у себя в комнате и оставался там, делая уроки, слушая пластинки, читая, пока Унгар не уходил. Когда мать сообщила, что Унгар приглашён на обед, Джуит выдумывал неотложную репетицию своего маленького театрального коллектива, чтобы не присутствовать на этом обеде. Мать и отец ничего не замечали, но Сьюзан заметила. Она уже выздоровела, но по-прежнему много времени проводила в постели. Там она чувствовала себя в безопасности. Если бы она была на ногах, то её, возможно, заставили бы выходить на улицу, а этого она старательно избегала. Её претила мысль, что на неё — хромую и низкорослую — станут пялиться. Она лежала на кровати, держа в руках пухлую коричневую тетрадь, и подавала Джуиту глупые реплики из какой-то детской пьески, как вдруг закрыла текст и спросила:

— Оливер, что происходит? Он всё время о тебе спрашивает. Он тебе не нравится, верно? Первый мужчина в моей жизни, который обратил на меня хоть какое-то внимание, а тебе не нравится. Почему?

Джуит почувствовал, как у него запылало лицо.

— Да нравится он мне. Почему он мне должен не нравиться. Ты дура. Ладно, давай следующую реплику.

Раньше он всегда говорил ей правду — во всяком случае почти всегда. Но эти её слова: «Первый мужчина в моей жизни, который обратил на меня хоть какое-то внимание», — замкнули его уста. Для неё это никогда не имело значения. Или имело? Разве она не бегала, не пряталась от мальчишек? Она редко болела летом, только зимой, чтобы не надо было ковылять по школьным коридорам. Книги стали её жизнью, рисование, живопись — всё, чем она могла заниматься одна в своей комнате, в своей безопасной кровати. А тут вдруг она заговорила как обыкновенная женщина. Боже мой, да ведь она влюбилась в Унгара! Эта догадку ударила в голову Джуиту, точно кувалда, которой забивают бычков на бойне.

Его подцепили на крюк и тащили, словно тушу, чрез всю бойню — выпотрошенного, опустошённого, с содранной кожей. Он думал только о себе и избегал думать об Унгаре, поскольку знал, кто такой Унгар и что ему от него нужно. Это пугало его до глубины души. Но он не думал о том, что мог значить Унгар для Сьюзан. Вплоть до этого мгновения. Он даже вспотел. Положение дрянь — он это хорошо понимал. Но что толку от его понимания? Ровным счётом никакого. В конце концов, ему было всего шестнадцать. Что он мог сделать? И что произойдёт, если он оставит всё так, как есть? Спустя неделю от беспокойства у него нарушился сон. Однажды он даже усадил рядом отца, чтобы рассказать ему про Унгара, но не смог вымолвить ни слова. У него не было никаких доказательств. Если Унгар голубой, то почему тогда он ухаживает за Сьюзан?

В доме для прихожан при церкви Св. Варнавы была небольшая радиостанция — серые ковры и стены, покрытые серым асбестом, два или три блестящих ленточных микрофона на металлических подставках, маленькая звукорежиссёрская с одним проигрывателем. Её окно с двойными рамами выходило в студию. Раз в неделю в студии у старшеклассников проходил урок радиовещания. Будь Джуит умён, он бы как-нибудь увильнул от этих занятий. Но Джуит был красив, а отнюдь не умён.

К тому же у него был глубокий, приятный голос, и читал он легко и с выражением. Ему всегда давали главные роли в слабых постановках о жизни известных учёных, которые в том году ставил на сцене его класс. В душе он мечтал о блестящей актерской карьере. Поэтому не мог заставить себя держаться от этого в стороне.

Разумеется, Унгар видел, как он приходит на студию и уходит. И, разумеется, Унгар стал часто заходить в звукорежиссёрскую. Он становился так, чтобы не мешать школьникам из технической группы, и слушал репетиции и радиопередачи. Делал вид, что слушал. Его глаза, словно два голубых цветка, непрерывно смотрели на Джуита. Когда Джуит замечал его пристальный взгляд, Унгар не отворачивался. Он улыбался. Джуит не знал, как себя вести, и глупо улыбался в ответ. Однажды вечером после передачи пошел сильный дождь. Унгар приехал на машине и предложил развезти по домам тех школьников, которые пришли пешком. В сером «плимуте», куда втиснулось пятеро молодых людей, стоял запах промокших шерстяных свитеров. Дважды Унгар проезжал по Деодар-стрит, однако Джуит каким-то образом остался с ним один на один в машине. Унгар всё говорил и делал так, как и ожидал Джуит, который неделями глупо уверял себя в том, что тот не станет ни говорить, ни делать ничего подобного. Он был в тупике. Он не знал, как быть. Он ведь не думал о том, как будет себя вести, а только волновался по этому поводу. Однако надо было что-нибудь делать. Он отвёл от себя руку Унгара и спросил:

— А как же моя сестра?

— Ты начал эту игру первым, — сказал Унгар. С ветвей, которые скрывали свет уличных фонарей, на машину стекали капли дождя. — Не притворяйся. Ты такой же, как и я. Ты ждал этого. Я знаю.

— Нет. — У Джуита перехватило дыхание. Он снова отвёл от себя его руку. — Я не такой, как ты. Я не голубой.

Он не мог смотреть на Унгара. Он смотрел на дождь, который ручьями стекал по лобовому стеклу машины. С чувством горечи и стыда он понимал, что лжёт. Его собственный голос казался ему плачем ребёнка, увидевшего в темноте не приснившийся, а настоящий ночной кошмар, который стоит во весь рост у изголовья его кровати. Он уверял себя, что мастурбировать вместе с Ричи Коуэном — нагишом в комнате Ричи или на тех каньонах, куда они вдвоём выбирались в поход — обычная мальчишеская шалость. Этим занимаются все ребята. Ради веселья или удовольствия. Правда, он знал, что далеко не все занимаются этим друг перед другом. На самом деле, с уверенностью он мог сказать так только про себя и Ричи. Каким был Ричи — осталось тайной Ричи, этого Джуит не знал. Но Джуит знает, какой он сам. Он просто не хочет смотреть правде в глаза, а это и есть ложь. Конечно, с Джонном Ле Клером, с Унгаром всё было по-другому. Они были взрослые мужчины. И в этом было что-то мерзкое. Его тошнило от этого.

— Так как же моя сестра? — повторил он снова и взялся дрожащей рукой за дверную ручку.

Тёплые пальцы Унгара опять были на его ширинке и мягко сжимали. Джуит возбудился. Унгар издал деликатный смешок.

— Видишь, — сказал он. — Я оказался прав.

— Это непроизвольно, — сказал Джуит, нащупал ручку, толкнул дверь плечом, и вывалился из машины на четвереньки в мокрую траву. Кос-как он поднялся и взглянул в сторону машины.

Унгар наклонился вперёд и протягивал руку — к Джуиту или к двери? Джуит схватился за дверь, чтобы не дать ему захлопнуть её. Он наклонился, мокрые волосы упали ему на глаза. Он крикнул надломленным голосом:

— Я тебе ничего не должен. Это ты должен. Ты священник, в конце концов. Сам расскажешь ей, или мне рассказать?

Дверь вырвалась из его ладони и гулко захлопнулась в тишине дождливой ночи. Машина рванулась прочь, петляя по мокрой мостовой. Джуит дико крикнул ей вслед: «А как насчёт Бога? Как насчёт греха?» Внутри одного из домов в ответ на его крик залаяла собака. Засунув руки в карманы и вобрав голову в плечи, он пошёл домой, шлёпая по лужам.

— Он бросил работу. Он уехал отсюда.

Глаза Сьюзан покраснели и распухли от слёз. Покраснел от слёз и кончик носа, а рот сделался мокрым и гадким, когда она снова заплакала. Он редко видел, как она плачет. Она прошла через трудные времена во время болезни, но почти никогда не давала волю слезам. Понадобился Джуит, чтобы сломить её. Волей-неволей. Она стояла в дверях его комнаты. Он сидел за письменным столом и вырезал из картона обложку для набора миниатюр «Наш город», который должен был приготовить. Он обернулся и уставился на неё с испугом и удивлением.

— Это ты виноват, — рыдала она. — Если бы не ты, у него бы всё было в порядке. Он мне всё рассказал. Ты. Ты.

Она приблизилась к нему на своих нетвёрдых ногах и посмотрела на него сверху вниз. Плевок ударил ему прямо в глаза.

— В тот день ты разгуливал голым по дому. Ты заметил его машину. Ты не мог не заметить её. Ты знал, что он у нас дома. Ты сделал это нарочно.

— Нет. — Он был ошеломлён её яростью. — Неправда. Зачем мне было так делать?

— Ты знаешь зачем. Ты же такой красивый. Ты знал, что он не сможет с собой совладать, когда увидит тебя голым.

— Это неправда, — сказал Джуит.

Бесполезно. Но разве это могло быть правдой? Джуит не помнил, чтобы он заметил машину Унгара. Шёл страшный ливень, и он бежал по лестнице с опущенной головой, думая только о том, как бы побыстрее выбраться из дождя, высохнуть и согреться. — Я ничего о нём не знал. И никогда его раньше не видел. После того, как это случилось, я старался быть от него подальше. Ты сама это знаешь. Ты сама видела. Ты не помнишь, как говорила со мной об этом?

— Но ты тогда не ответил мне, — сказала она, — разве не так? Ты солгал мне. Да, ты держался от него в стороне, когда я могла это видеть. Но разве не ты ходил в церковь Святого Варнавы? Там я уже ничего не видела. А вот ты знал, что он может увидеть тебя снова именно там.

Пока она всё это говорила, её глаза бегали по предметам, что лежали у него на столе — открытому номеру «Искусства Театра», наброскам афиш, отрезкам картона, кистям и бумажным лентам.

— Ты разве забыл, какое у тебя красивое тело? И вся эта красота — у нас дома. И я. Кем бы в сказках детей пугать.

Зачем нужна я, когда он увидел тебя? Уродина Сьюзан! Уродина!

Она шагнула к столу за его спиной и взяла оттуда какой-то предмет. В её птичьих пальцах сверкнуло что-то опасное — лезвие бритвы, которой он резал картон. Она попыталась перерезать себе горло. Он вскочил и поймал её за руку, чувствуя, как стул ударяется о его спину. Он стал с ней бороться. Она была сильной, хоть и на голову ниже. Они повалились на пол. Её отчаянные крики резали его остриями. Вдруг по сё блузке растеклось огромное пятно крови. Это он порезал свою ладонь лезвием. Он даже не почувствовал, как это случилось. В сё руках бритвы не было. Бритва лежала в стороне на полу и казалась маленькой и безвредной. Он поднял её.

— Я порезался. — глупо произнёс он, положив бритву к себе на стол.

Надо бы пойти в ванну, промыть и забинтовать порез. Но он не пошёл. Он боялся оставлять её здесь одну. Она лежала ничком на плетёном овальном коврике, и её плечи вздрагивали от рыданий. Сжимая пораненную ладонь здоровой, он встал рядом.

— Я не хотел ничего такого, — говорил он. Слёзы бежали по его щекам, а кровь стекала частыми каплями на ботинки. — Я не хотел этого. Ты должна мне поверить. Прости, прости…

Теперь, глядя на красную надпись на упаковке из-под хлеба, он говорит:

— Сын Джоя Пфеффера хочет продать пекарню. Можешь себе представить? Как давно это было? Уже пятьдесят лет. Я хотел бы купить её. Так здорово было там работать. Мы вставали, когда весь город ещё и не думал просыпаться. Когда же это было? Сороковой, сорок первый. Летом.

Он улыбается и с печалью удивляется своей улыбке, вспоминая о том, какую боль ему причинил Джой Пфеффер. Бедный Джой!

— Хорошая, честная это работа — печь хлеб. То, что действительно нужно людям.

— Купи сё, — отвечает она, стоя у входа на кухню.

— Нет денег.

На заднем крыльце он видел зелёное пластмассовое ведро. Он идёт туда за ведром и снимает с ржавого гвоздя сухую, покрытую паутиной тряпку. Он несёт ведро и швабру к вымытой раковине.

— Раньше я думал, что когда у меня будет много морщин и седых волос, — он насыпает моющий порошок в ведро. — деньги перестанут волновать меня, потому что тогда я уже не буду таким красивым. Однако, они всё ещё меня волнуют.

Он наливает воду из белого пластмассового кувшина на дно ведра. От паров зашипевшего порошка у него слезятся глаза.

— Мне никогда не стать богатым.

Он заливает в ведро кипяток. Она говорит.

— Моя работа приносит смешные доходы. Уже много лет. Арми удерживает меня от активной торговли. Твоя бывшая комната забита доверху. Не беспокойся — когда я умру, ты получишь много денег. Я обещаю.

— Ни слова больше о смерти, ладно?

Он выключает кран и ставит тяжёлое ведро на пол. Он опускает в него свалявшиеся ленты швабры.

— Ты не должен мыть пол, — говорит она.

— Конечно, не должен.

Он поднимает швабру, нагибается и выжимает струйку мыльной воды ладонью, которая пересечена длинным белым шрамом. Он шлёпает об пол мокрыми лентами швабры и начинает мыть. Он деликатно улыбается ей:

— Я делаю это потому, что мне так хочется, хорошо?

— Тогда сними ботинки и носки, — говорит она. — И закатай брючины.

— Да. Верно.

Он садится на стул и делает это.

— Ты будешь ткать? Или, может быть, хочешь прилечь?

Он ставит ботинки на стол, запихивает в них носки. Поочередно он ставит на стол четыре стула, ножками вверх. Это напоминает ему то время, когда он работал уборщиком в кафе — тогда он был молод и перебивался ролями в маленьких третьесортных театрах, где либо платили мало, либо вообще ничего.

— Наверное, ещё поработаю, — говорит она, собирается выйти, но поворачивает. — Оливер, извини, что я тебя осуждала. Знаешь, — она морщит лоб, пытаясь подобрать слова, — не твоя вина в том, что ты такой — какой есть. Это всё тот жалкий Ле Клер.

Он продолжает мыть, стоя спиною к ней. Он закрывает глаза и устало произносит:

— Это не так, Сьюзан. Он не сделал бы того, что сделал, если бы я уже не был таким — как это ты сказала? — какой есть. Я тогда этого ещё не знал, нет. Не будем называть все словами. Но Ле Клер знал. Он смог это увидеть. Как смог и Унгар, когда пришла его очередь. Это шестое чувство. — Чепуха, — говорит она.

Он смотрит на неё.

— Ты забываешь о мальчике, который одевался в мамино платье. Накладывал мамину косметику. И даже мамино нижнее бельё. О, впрочем, о нижнем белье ты не знала. Этот порок был скрытым. Но остальное? Не показалось ли тебе это несколько странным для маленького мальчика?

— Это была актёрская игра, — снисходительно заметила она. — Ты любил это с самого детства и всё ещё продолжаешь любить. Переодеваться. Быть кем-то другим. Смех, аплодисменты.

Она делает паузу и смотрит на него. — Ты не носишь сейчас женскую одежду?

Джуит качает головой, босиком подходит к ведру, споласкивает ленты швабры и накрепко выжимает. — Дело не в Ле Клере. Дело во мне. — Он оставляет швабру отмокать в мыльной воде. — Я подстегнул его. Мне льстило внимание, которое он мне уделял, его улыбки, как он гладил меня по волосам, его маленькие подарки. Но я чувствовал, что здесь было нечто большее.

Он поднимает швабру, с которой стекают струйки воды, и шлёпает ею об пол. Вода растекается по грязному линолеуму. И снова он оттирает его. На вымытых полосах начинает проступать настоящий светло-голубой цвет линолеума.

— Я играл этим бедным человеком, как рыбой, подцепленной на крючок.

— Ты не осознавал, что делаешь, — усмехается она. — Ты ведь не знал о том, что он будет тебя сексуально домогаться. Ты вообще ничего не знал о таких вещах. Конечно, не знал.

Проводя шваброй по полу, Джуит грустно улыбается.

— Домогаться. Ну, что за слово. Он был деликатным, добрым. Я помню, как дрожали его руки. Сьюзан, он плакал.

Она фыркает.

— Расплакаться ему было проще простого. Я помню, как он расплакался в нашей гостиной, когда папа сказал, что ему известно о том, что он с тобой сделал.

— Сделал со мной? — холодно усмехается Джуит. — Сьюзан, я почти сломал жизнь этому человеку. Я никогда не забуду этого и никогда себе не прощу.

— Ерунда. Если в тот день кто-то и сломал жизнь Джону Ле Клеру, то это был он сам. Он был взрослым мужчиной, Оливер. Он знал, что делает. Ты был ещё ребенком.

— Мне было одиннадцать лет, — отвечает он. — Я был не младенцем.

— Он вызвал у тебя отвращение и испуг, и ты испугался.

— И что есть мочи помчался доносить на него. Это было подло, вероломно, ужасно. — Он снова окунает швабру в мыльную воду и, шлёпая ею об пол, начинает мыть линолеум в другом месте. — Я это знал. И знал, что он не может с собой совладать. Не спрашивай, как я узнал об этом. Есть вещи, которых просто нельзя объяснить.

— Оливер, жалкая должность директора крохотного общественного театра — вот все, чего этот человек лишился. Он не попал ни под суд, ни в тюрьму. Об этом не было ни слова в газетах Папа позволил ему легко отделаться, чтобы оградить тебя от огласки. Ты же не думаешь, что он помер с голоду? — обронила она короткий смешок — Должно быть, он устроился на работу в другом крохотном театре в другом маленьком городе, не правда ли? И несомненно жил счастливо, развращая маленьких мальчиков сколько душе угодно. Иногда ты бываешь таким идиотом.

— Надо бы сменить воду, — говорит он.

— Прости за моё упрямство, — говорит она. — Я рада, что ты пришёл. Все эти годы я скучала по тебе. Мне всегда было не по себе от того, что мы жили врозь. Я счастлива, что ты снова здесь появился — и вовсе не потому, что ты делаешь за меня эту грязную работу. Ты был нужен мне, Оливер. И ты нужен мне.

Он выливает воду из зелёного ведра в раковину. Воды меньше, чем грязи. Он насыпает в ведро новую пригоршню моющего порошка. Вода прекращает стекать, и раковина остаётся наполовину полной. Он засучивает рукав и погружает руку под воду. Чем это засорился сток? Он вынимает какой-то засаленный ком. Собачья шерсть. Он не мыла пол с тех пор, как погиб Ламберт. Он кидает* мокрый клок шерсти в белый пакет для мусора. Раковина опорожняется, издавая засасывающий звук Он ставит ведро под кран, открывает мощную струю горячей воды. Он смотрит на неё. Она стоит в дверном проёме в потрёпанных синих джинсах и клетчатой рубашке навыпуск с вышитыми цветами. Ещё одежду тоже надо стирать.

— Спасибо, — говорит он. — Я долго ждал, чтобы кто-нибудь сказал мне это. Я рад, что этим человеком оказалась ты.

ФЕВРАЛЬ

Он опоздал и был собой недоволен. Уже восемь, и Билл, конечно, уехал, хмурый и возмущённый. Джуит отпирает тяжёлую стеклянную дверь и с ключами в руке пересекает тамбур по длинной небезупречно чистой ковровой дорожке с рисунком в виде гроздьев и лоз винограда. Он поворачивает ключ в замке тонкой латунной дверцы почтового ящика. Билл туда никогда не заглядывает — даже если бы подписался на лотерею, где обыкновенно разыгрывались дом, машина, видеомагнитофон и, среди прочего, как-то раз, чистокровная джерсейская корова. Рекламные проспекты с улыбками, голубым небом и премиальными кубками на плотной глянцевой бумаге время от времени привлекали его внимание. Правда, не часто. И не в последнее время. Во всяком случае тс, которые припоминал Джуит.

Всякий раз открывая ящик, Джуит и не помышляет о том, что там могут оказаться чеки на его имя. Но живёт с надеждой. Однажды, совершенно случайно, по телевизору повторили рекламный ролик, где он улыбается своему «внучку», который держит в руках пакет сухой каши. Ио это произошло не сегодня. Сегодня на дне ящика лежит одинокий конверт. Он вынимает его и толкает дверцу, которая захлопывается со щелчком. Он опускает ключи в карман и проходит через внутренний дворик мимо бассейна, где плещется голубая вода. Он поднимается по лестнице на галерею, глядя на конверт без особого интереса.

Он чувствует, что чертовски устал. Так, будто объехал сегодня всю южную Калифорнию. Отсюда, от пляжей Мар Виста, он проехал тридцать миль к северу и в низину к Пердидосу, затем вернулся на десять миль к Медицинскому центру Университета — в местной больнице Пердидоса болезнь Сьюзан лечить не могли. Оттуда он вернулся на Деодар-стрит, где перемыл посуду, которая накопилась за неделю, приготовил обед, убрал и пропылесосил в комнатах, сменил постель Сьюзан, приготовил ужин, наконец, принял душ. А после этого на обратной дороге выпутывался из пробок на трех шоссе, когда время назначенной встречи уже прошло.

В углу конверта — квадратное окошко с адресом получателей. Их с Биллом имена отпечатаны на принтере. В углу отправителя значится адрес фирмы, которая взимает с них рентную плату. Сейчас, однако, не та неделя месяца, когда они обычно получают счета. Кроме того, этот конверт большего размера. Он кладёт его в карман пиджака, вынимает ключи и отпирает квартиру. Пожалуй, сейчас он выпьет рюмку чего-нибудь покрепче, поставит какую-нибудь пластинку, снимет ботинки, сядет в кресло, закинет ноги на туалетный столик и, может быть, вскроет конверт, а может не вскроет. Возможно, он отложит это до завтрашнего утра. Он нащупывает рукой выключатель, и по комнате растекается свет.

Он вешает пиджак в шкаф, кладёт конверт на туалетный столик рядом со своим креслом, где намерен расслабиться. Кофе и вино, которые они со Сьюзан выпили за обедом, уже давно просятся наружу. Помочившись, он выходит из уборной, умывает лицо холодной водой, вытирается полотенцем, выходит из ванной и, направляясь обратно в гостиную, слышит из комнаты для гостей покашливание, шаги, перешёптывание. Он останавливается. Какое-то мгновение он только растерян. Но затем настораживается. Кто это ещё там? Как они проникли внутрь? Это не Билл — его машины в подземной стоянке не было. Он сейчас на пути в мюзик-холл. В одиночестве. Что ему весьма неприятно.

Джуит идёт на кухню — ближайший телефон находится там. Он не включает свет. Он снимает трубку, и на ней зажигаются прозрачные пластиковые кнопки. Его рука дрожит. Что нужно набрать, чтобы позвонить в полицию? Он не знает. Он нажимает «0». На другом конце провода — гудки. Джуит слышит шаги позади и оборачивается. Он испуган. Он чувствует себя стариком, неспособным постоять за себя. Но бояться нечего. Там стоит Долан Хэйкок. Он мало отличим от тени, но вполне узнаваем. Он заправляет рубашку в брюки. Он — отец Билла. Невысокий и подтянутый, как и Билл, но семнадцатью тяжкими годами старше своего сына. Джуит вешает трубку.

— О, Боже, — говорит Долан. — Извини. Я думал, тебя нету дома.

Он вздрагивает и прищуривается, когда Джуит включает свет.

Лоснящийся шейный платок Долана растрёпан, воротник расстёгнут, брюки помяты и в пятнах, как и перекинутый через руку пиджак, хотя костюм абсолютно новый. Дешевая вязаная безрукавка какого-то неописуемого рыжевато-зелёного цвета. Ковбойские сапоги, в которые заправлены брюки, тоже совсем новые, но, видимо, не дешёвые, хотя и бледноваты. Чёрные волосы Долана всклочены. Джуит улавливает запах Долана — помесь подсохшего пота с несвежей выпивкой. Долан говорит быстро, нервно, одно слово наскакивает на другое — так оправдывается уличённый лгун.

— Я тут немного прикорнул.

Он нервно оглядывается через плечо и придвигается ближе к Джуиту. Джуит уже не раз слышал этот самодовольный смешок, который всегда был ему неприятен.

— Я маленько перебрал вечером. У Скиппера. На пляже. Знаете, да?

Джуит знает. Это несколько деревянных лачуг выцветшего красно-кирпичного цвета, соединённых шаткими переходами. Заведение располагается на возвышенности — из его окон открывается неплохой вид. Там есть два бара с широкими окнами, замутнёнными солью морского воздуха, которые глядят в сторону моря, словно глаза с катарактой. Днём это место населяют подвыпившие бездельники с пляжа и старых яхт. А ночью в ресторане заведения собираются актёры, музыканты и телевизионщики из Малибу и Беверли Хиллз — дело в том, что у Скиппера лучший в стомильной округе шеф-повар, приземистая старая португалка с нравом ведьмы, чьи дети и внуки — метрдотели, официанты, посудомойщики — всегда суетятся, боясь её острого языка. Долан никогда бы не стал есть у Скиппера. Долан принадлежал к его дневной клиентуре, если он вообще мог к чему-то принадлежать. Тем не менее, то, что Долан знает про заведение, удивляет и возмущает Джуита. Джуит, как и большинство завсегдатаев Скиппера, хочет, чтобы о существовании этого места знали немногие. Это его обитель, его и Билла. Неужели Билл сглупил настолько, что рассказал о нём отцу? С Билла станется.

Долан тем временем трещит дальше:

— Я неважнецки вёл тачку. Проезжал мимо и подумал, если Билл на месте, он даст мне проспаться. Он сказал, что сегодня вечером вы куда-то идёте вдвоём. Он сказал, что вы встретитесь где-то в городе.

— Насчёт последнего он явно ошибся, — замечает Джуит.

— К тому времени, когда вы вернётесь, я собирался быть уже далеко отсюда, — возражает Долан.

Он улыбается жёлтыми зубами. Улыбка зажигает его и придаёт обаяния. От этого существа Билл унаследовал свою восхитительную улыбку. Джуит не выносит долановской улыбки.

— Послушайте, — говорит Долан, — вы же не хотите, чтобы я сейчас натворил дел на своей тачке на каком-нибудь перекрёстке? Это будет крупная неприятность.

— Ты здесь не спал, — холодно говорит Джуит. — Ты здесь был не один. Я слышал, как вы шептались. Где твоя потаскуха, Долан? Выметайтесь отсюда оба. Сегодня я никуда уходить не собираюсь.

— Потаскуха?

Долан словно ошеломлён. Не очень-то убедительно. Он снова бросает взгляд через плечо. Как только он это делает, из гостиной доносится какой-то шумок. Джуит идёт туда, и Долан трусит за ним.

— Послушайте, мистер Джуит, — настороженно говорит он приглушённым голосом, не желая, чтобы его услышали лишние уши; он испугался, и поэтому называет Джуита мистером, — это не потаскуха. Это леди высшего класса. Она была у Скиппера, и…

Леди высшего класса оказывается крупной женщиной, ростом повыше многих мужчин. Джуит заметил это, как только подошёл поближе к её ногам. Она неуклюже распростёрлась над своей широкой сумкой, которую умудрилась оставить прямо у входной двери. Теперь она что-то из неё достаёт. Сумка лавандового цвета из мягкой кожи. На женщине самотканое твидовое шотландское платье цвета вереска, зелёная блузка из чистого шёлка, зелёные туфли кустарной работы. Её лицо, обрамлённое серым импозантным париком, выглядит на шестьдесят лет, хотя, возможно, будь на нём косметика, оно бы выглядело моложе. Но у неё не хватило времени на косметику. Она говорит Джуиту:

— Извините нас. Мне ужасно жаль. Всё это сплошное недоразумение. — Она смотрит на Долана с насмешкой. — Он сказал, что это его квартира.

Взгляд её путешествует по комнате, где отблески света отражаются на причудливых очертаниях антикварной мебели, которую, купив по дешёвке, с любовью отреставрировал Билл. В равной степени Джуит завидовал и Сьюзан, владеющей ткацким ремеслом, и Биллу — краснодеревщику. Женщина говорит:

— Теперь я вижу, что это маловероятно.

Её речь и вкус выдавали в ней образованную женщину. Джуит не мог представить себе, как могла такая женщина согласиться пойти куда-либо с Доланом, не говоря уже о постели. Но, вероятно, Долан улыбался ей. Возможно, несколько часов назад в печальной тишине и меркнущем сиянии морского заката у Скиппера он не был таким замызганным и помятым. Джуит вспомнил, как однажды Долан умудрился испортить новую одежду, купленную на выигрыш в голливудском парке Санта-Анита, за один день. Возможно, эта женщина была пьяна — ему бросились в глаза тонкие красные сосудики на её упитанных щеках и мясистом носу — пьяна, одинока и неспособна отказать. Интересно, каково ей сейчас, когда она, уже будучи трезвой, поймана на чужой квартире вместе с мужчиной — дурно пахнущим Доланом? Улыбкой Джуит пробует поднять ей настроение.

— По правде говоря, мистер Хэйкок не помолвлен ни с кем из жильцов, — говорит он.

— Да, имя Хэйкок есть на почтовом ящике, — говорит Долан женщине. — Здесь живет мой сын. Эта квартира принадлежит моему сыну так же, как и ему. Ты видела моего сына.

— Разве? — она виновато и растеряно усмехается. — Может быть. Здесь? Когда?

— Когда мы приехали, несколько часов назад, — говорит Долан. — Ты помнишь, ну ты должна помнить.

На секунду он пристально смотрит на её лицо. Он покачивает головой.

— Ну, в общем, это — Мэвис Маквиртер, а это — мистер Оливер Джуит.

Они жмут друг другу руки. Мэвис Маквиртер говорит:

— Кажется, я видела вас раньше. По телевизору. Вы актёр.

— А она заправляет кампанией авиаперевозки, — с гордостью произносит Долан. — Маквиртер. Вы видели их рекламу. Огромная суперкомпания.

Она делает умоляющую мину.

— Отвергнутая жена младшего сына, — возражает она. — Его отец относился ко мне лучше, чем он. Перепало немного денег. Так, горсточку. Мне всегда хотелось играть на сцене. Сейчас я пытаюсь немного играть в театре. Правда, подыскать роль для человека с моим ростом нелегко. Особенно, если это женщина.

Она вдумчиво оглядывает Джуита.

— Когда я вас вижу, то всегда удивляюсь, почему вы — не звезда. Вы потрясающе красивы.

— Увы, мне от этого столько же пользы, — отвечает Джуит, — сколько вам от вашего роста.

— Видели бы вы сё машину — говорит Долан.

Он обнаружил бар и теперь со звоном вынимает оттуда бутылки. Это великолепный секретер из красного дерева прошлого века. Чтобы защитить его от следов, которые оставляют днища бокалов, поверхность была покрыта толстым слоем прозрачного пластика.

— Чёрт возьми! Ничего себе, горсточка денег! И такая машина? «Экскалибур».

— Мне надо выпить, — добавляет он. — Ничего, если мы пропустим по стопочке?

Мэвис Маквиртер говорит Джуиту:

— Машина такая же отверженная, как и хозяйка. Это подарок. Я заметила её рядом с особняком и пришла в восторг, а Дэйв отдал сё мне. Забавный жест. Во всяком случае, для него. Вместо неё он мог бы просто добавить немного лишних акций.

Долан принёс три рюмки на мексиканском подносе с рельефным рисунком. Он церемонно вручил им рюмки, взял свою и поставил поднос.

— За новых друзей, — произносит он.

Он выпивает. Затем выпивают они.

Мэвис Маквиртер говорит:

— Эта машина не антикварная вещь. Просто крик моды.

— На деньги, которые она стоит, можно жить ни один год, — говорит Долан.

— А можно и один день — на скачках, — замечает Джуит.

— Почему бы нам не присесть? — говорит Долан. — Чего это мы стоим? Садись, Мэвис.

Наблюдая за Джуитом, Мэвис говорит:

— Мне кажется, мистер Джуит не очень-то хочет, чтобы мы садились. Мистер Джуит хотел бы, чтобы мы ушли. — Она аккуратно ставит рюмку на мексиканский поднос. — Мы и гак уже достаточно злоупотребили его квартирой. Почему бы нам не пойти поужинать? У Скиппера, например.

Она перекидывает ремень своей большой сумки через могучее плечо. Сумка с виду кажется очень тяжелой. Джуиту приходит в голову безумная мысль, уж не золотые ли там слитки? По обеим сторонам ремня — по три больших блестящих кольца, и Джуит начинает думать, что слитки лежат там на самом деле. Мэвис Маквиртер нажимает рукой на дверную ручку. Она говорит:

— Мы ведь должны вернуться на твоей машине, не так ли? Долан подпрыгивает.

— Мне сперва надо в ванную. — Он было уходит, затем возвращается, залпом опрокидывает в себя содержимое своей рюмки, звучно ставит её на мексиканский поднос и удаляется по коридору. — Я мигом — одна нога здесь, другая там.

Мэвис Маквиртер говорит Джуиту:

— Мы могли бы как-нибудь позавтракать вместе.

Она залезает рукою в сумку и вынимает оттуда маленькую отделанную тканью визитную карточку, выполненную на старинный манер. Её имя в элегантной рельефной виньетке, а номер телефона и адрес отпечатаны мелким шрифтом в уголке.

— Я хочу немного поморочить вам голову насчёт сцены. Разумеется, угощать буду я.

Джуит изучает карточку, теребит мочку уха, смотрит в сё глаза, полные бесхитростного ожидания, вздыхает и говорит:

— Спасибо за приглашение. Но есть одна вещь, которую вам следует знать. Я гомосексуалист.

— Ах, Оливер!

Она слегка прогибается, изображая уныние. Интересно, как быстро он стал для неё Оливером? Неужели она уже мысленно затащила его постель? Выглядит она достаточно сильной.

— Вы думаете, что я девочка, у которой на уме только одно?

— Я этого не сказал, — говорит Джуит.

— Нет, конечно же, нет.

Она протягивает к нему свою большую лоснящуюся руку, чтобы дотронуться до него, как бы в знак извинения, но отводит, не дотронувшись.

— Какая-то особенность должна быть, не правда ли? Иначе, вы были бы так же идеальны, как ваша внешность. — Она прискорбно склонила голову. — Жаль только, что это не увлечение спиртным и не жена, которая вас не понимает. Это мне ближе. К этому я привыкла. Я во всём приобрела достаточно опыта.

— Ещё вы приобрели Долана, — сказал Джуит. — Зачем?

— Его так зовут? — говорит она, но возвращается Долан.

Он намочил волосы водой и расчесал. На пиджаке, который он наконец-то надел, видны тёмные пятна от брызг. Кроме того, он завязал свой ужасный шейный платок В руках у него ковбойская шляпа с широкими закруглёнными полями.

— Снимаемся с якоря, — говорит он, надевает шляпу и толкает дверь. — Увидимся позже.

Он выходит на галерею. Мэвис Маквиртер крепко сжимает руку Джуита.

— Мы всё же как-нибудь позавтракаем с вами и поболтаем о сцене?

— Мы созвонимся, — лжёт Джуит. — Спокойной ночи.

Они удаляются по галерее. Она выглядит такой огромной, что, кажется, может запросто запихнуть Долана к себе в карман.

Он смотрит, как в замедленной съемке в плохо освещённой московской квартире прошлого века бледный Джон Харт наносит смертельный удар топором морщинистой Беатрис Леман. Вдруг раздаётся телефонный звонок Джуит вздрагивает от удивления. Это означает, что либо он увлёкся действием фильма, а это маловероятно — обычно он смотрит фильмы не с увлечением, а просто оценивает, насколько хорошо или плохо выполнили свою работу актёры, режиссёры, операторы и редакторы; либо означает, что он просто заснул перед экраном. Если и так, то дело не в Харте и Леман. Они играют прекрасно. Он просто старик, который сегодня перетрудился. Он поднимает трубку и выдыхает «алло».

— Билли здесь? — Голос подростка. Мальчика.

— Его нет. Что-нибудь передать?

— Это вы, мистер Джуит? Это Лэрри. — Где-то на заднем плане кричит женщина, и Джуит понимает, откуда звонок. — Вы не видали моего предка?

— Что он на этот раз натворил? — спрашивает Джуит.

На том конце провода роняют трубку. Раздаётся клацание. Лэрри кричит: «Эй ты, панк, отдай её мне!» Джуит слышит, как прямо в трубку совсем маленький мальчик кричит: «Ёб, хуй, блядь, пизда!». После этого тот же маленький мальчик пронзительно визжит. Трубка снова в руках у Лэрри.

— Он ограбил Грэмпа и Грэн.

Звучит громкий шлепок, и малыш опять визжит не своим голосом. Женщина кричит: «Сейчас же марш в кровать, чёртов засранец!» Лает собака. Хлопает дверь. Звуки полицейской сирены и тормозящих колёс, наверное, издаёт телевизор, хотя как знать — в доме Хэйкоков возможно всё. Лэрри говорит:

— Сегодня утром они получили чеки от службы социальной защиты, получили по ним в супермаркете деньги, но даже не успели забрать свои благотворительные пайки. Мой предок обчистил их перед входом.

— Он был здесь, — говорит Джуит. — Думаю, ты опоздал. Он был в новой одежде.

— Подождите минутку, — говорит Лэрри. — Не вешайте трубку.

Он закрывает ладонью микрофон трубки, чтобы приглушить телевизионный шум. Там раздаётся уже другой голос. Это Шерри Ли. Она приходится женой Долану уже тридцать два года — в пику судьбе, а может благодаря ей. За Долана она вышла в тринадцать, потому что была беременна Биллом. С тех пор она была беременна каждые девять месяцев и девять минут. У неё хриплый голос — это от того, что она постоянно кричит на детей, думает Джуит. Ей никогда не приходило в голову обращаться к ним как-то иначе. Она говорит:

— С ним была какая-то женщина, да? И он был пьян. Можете не рассказывать. Вы видели у него какие-нибудь деньги? Он обчистил Грэмпа и Грэн до последнего цента. Почти на пятьсот баксов.

— Денег я не видел, — отвечает Джуит. — За женщину вы можете быть спокойны. Она может за себя заплатить.

— Что вы имеете в виду?

— Я хочу сказать, что эта женщина относится к тем, кого вы называете старыми богатыми потаскухами. Похоже, Долан изменил своё кредо. Он стал жиголо.

Шерри Ли фыркает.

— Она, похоже, слепая. И, наверное, не чувствует запахи. Вы меня не разыгрываете, мистер Джуит?

— Да нет, это правда, — говорит Джуит. — Когда вечером я вернулся домой, я застал их тут вдвоём.

Джуит смотрит на часы.

— Они ушли два часа назад.

— Не знаю, что теперь будет с Грэмпом и Грэн. Знаете, что он им сказал? Он сказал, что удвоит их деньги на каком-то матче, то ли футбольном, то ли баскетбольном, что-то такое.

— Возможно, он так и сделал, — с надеждой говорит Джуит.

— Чёрта с два, — говорит Шерри Ли. — Просадил он их, вот что он сделал. А то, что не просадил, потратил на шмотки и колу мальчикам.

— Не всем мальчикам, — говорит Джуит.

— Если Грэмп и Грэн будут в безвыходном положении, — говорит Шерри Ли, — не могли бы вы нам помочь? Билли не станет. Он не даст мне ни дайма. С тех пор, как Билл поручился за Долана, а тот не заплатил в срок, и платить пришлось Биллу, он не желает иметь с нами ничего общего. Ни я, ни дети ни в чём перед ним не виноваты, но он не станет нам помогать.

Она принимается хныкать. Её голос дрожит. — Но что тогда будет с Грэмпом и Грэн?

Джуит представил себе Грэмпа и Грэн. Они похожи на двух ощипанных индюков. Он никогда не уточнял, кто они Долану и Шерри Ли — родители одного из них или дальние родственники. Они очень старые. Они выглядят так, словно были стариками всегда. Они словно образы с выцветших фотографий, что лежат в пыльном мешке на антресолях — старики в рабочих комбинезонах и шотландских шапочках, которые стоят на неокрашенной деревянной террасе своего ранчо или, свесив тощие ноги, сидят в захудалом фургоне на калифорнийской дороге в тридцать шестом году. Они угловаты, морщинисты — кожа да кости. Невозможно представить себе, чтобы они пропустили хотя бы один завтрак, обед или ужин. Он представил, как они лежат на своих койках, прогибающихся со скрипом, и превращаются в мумии.

— Не беспокойтесь, — говорит он, — если всё будет совсем плохо, я не дам им умереть с голоду.

— О, спасибо вам, мистер Джуит, — хныкает Шерри Ли. — Вы самый добрый, самый хороший человек на свете. Я ещё доберусь до Долана. В этот раз я убью этого сукина сына.

— Лучше не надо, — говорит Джуит.

Прежде она уже пыталась убить Долана. Он пытался убить её. Однажды она выстрелила в Долана из ружья, но плохо прицелилась. Хотя, пожалуй, не так уж и плохо — выстрел ведь не повлёк за собой огромных больничных счетов. А Долан однажды пришёл домой в неурочный час и увидел, как Шерри Ли развлекает в постели молодого парня-соседа. Он тяжело ранил парня кухонным ножом. Но то были исключительные случаи. Обычно они только дрались. Однако, за драками всегда следовали полиция, суды, иногда, тюрьма; были взаимные обвинения, бумаги на развод, примирения; они сдавали детей в приют, теряли работу, теряли дома и квартиры. Но что бы ни происходило — всё требовало денег на погашение счетов. Ах да, ведь ещё были разбитые машины. Если она не могла добраться до Долана, она вымещала злобу на долановских машинах, которые очень редко — а именно когда были куплены не в рассрочку — принадлежали Долану целиком.

Джуит говорит:

— Это только прибавит вам неприятностей, за которые я расплачиваться не хочу и не буду. Так что, пожалуйста, успокойтесь, Шерри Ли. Просто успокойтесь. Может быть, всё утрясётся. Может быть, он выбрал правильную комбинацию номеров на футболе. Может, ему и удастся вернуть Грэмпу и Грэн их деньги и даже сторицей.

— Вы думаете, он сможет выбить деньги из этой старой богатой суки?

— Даже если не сможет, — говорит Джуит, — то вовсе не потому, что не попытался. Теперь послушайте. Если он придёт домой с пустыми карманами, ничего не говорите и ничего не делайте. Подравшись с ним, вы не сможете вернуть деньги, не правда ли?

— Но это будет ему уроком, — зловеще возражает Шерри Ли.

— Эти уроки его ничему не учат, — говорит Джуит. — Вы же знаете.

— Где, черт возьми, раздобыл себе мозги Вилли? — спрашивает она. — Книги, театр, антикварная мебель, билеты в оперу и всё такое? Он на все сто уверен, что всё это не от Долана. — Тогда всё это, наверное, от вас, не правда ли? — говорит Джуит.

— Если я так умна, — говорит она, — почему я тогда до сих пор с Доланом? Почему много лет назад я не взяла детей и не уехала с ними отсюда? Я могу прокормить себя и могу прокормить детей. Да чёрт возьми, мне и так почти всегда приходится делать это только самой.

— Я бы на вашем месте серьезно подумал над этим, — говорит Джуит, как говорил уже много раз до этого.

Вообще, эта часть разговора происходила между ними уже много раз. Разговоры не давали никакой пользы, и вряд ли когда-нибудь дадут, думал Джуит. Шерри Ли, как она себя называет — косметолог, или, как её называет Билл — парикмахерша. Шерри Ли хорошо знает своё дело, однако они с Доланом ломали оборудование в нескольких салонах красоты, как называет их Шерри Ли. Среди владельцев этих заведений прошёл слух, что Шерри Ли — ходячий убыток, поэтому ей приходится искать работу всё в большем и большем отдалении. Джуит припоминает, что сейчас Шерри Ли укладывает дамские локоны где-то в Четсуорте или каком-то другом далёком уголке Сан-Фернандо Вэлли.

— Я скоро перееду в другой штат, — говорит он. — Далёко отсюда. И, боюсь, не оставлю новых координат.

Шерри Ли печально вздыхает.

— Знаете, что со мной? Я волнуюсь за него. Я люблю его. Глупо, да?

И эта часть разговора уже много раз повторялась. Джуит говорит:

— Подумайте над этим хорошенько. Нам надо закругляться. Успокойтесь, не затевайте драку. Это не стоит драки. Билл будет дома очень поздно.

— Он всё равно не позвонит, — хмуро произносит Шерри Ли. — Он сыт нами по горло, не мне его в этом винить, но мне из-за этого чертовски не по себе. Он же мой первенец. Первенцы — всегда самые любимые дети.

— Он любит вас, — лжёт Джуит. — Просто он терпеть не мог тех вещей, которые годами вытворял Долан. Во всём виноват Долан — не вы.

На самом же деле, виновато было всё семейство, включая собаку.

— Ну, хорошо. Я вешаю трубку. Дайте мне знать о Грэмпе и Грэн.

— Хорошо. Спасибо вам. Простите, что беспокою вас, я просто не знаю, как всё обернётся.

Она отводит трубку, чтобы положить, но прежде, чем связь обрывается, Джуит слышит еще одну реплику: «Старый педрила!». Он смотрит на трубку, слегка вздёрнув брови, затем кладёт её на аппарат. Его стакан пуст. Он вскакивает с кресла и идёт к великолепному бару, чтобы налить себе ещё немного спиртного. Он смеётся и качает головой. Его телефонные разговоры с Шерри Ли и раньше заканчивались подобными фразами. Чему он удивляется?

Потягивая виски со льдом, он возвращается в кресло, кладёт ноги на туалетный столик и смотрит, как Джон Харт, стоя посреди грязной кухни, вынимает из-под полы пальто топор и вешает его на печь над черной духовкой. Морща лоб, Джуит припоминает — всегда ли она отпускала в конце эту фразу? Или в тех случаях, когда она обращалась за помощью, и он не отказывал, она не произносила её? Да нет, она произносила её регулярно — подобной закономерности не было. Oна ненавидит саму его сущность, поэтому ей, должно быть, больно просить его о помощи, и вдвойне больнее принимать эту помощь, когда он не отказывает.

Да нет же. Неверно. Дело не в том, чтобы он почувствовал, как ей больно. Насмешка в конце опровергает это. Она глубоко подавлена из-за каждого дайма, доллара, сотни долларов, которые он давал ей когда-либо. Даже если ей стыдно, это от того, что она представляет себе, будто принимает эти деньги в обмен на тело и душу своего первенца. Джуит представил, как она сидит в резком люминесцентном освещении у себя в гостиной с виниловым полом и стеклянной дверью. На белых гипсовых стенах нет ничего, кроме детских каракуль угольными мелками. Пленка с рисунком под дерево, которой оклеен телевизор, местами треснула и отслоилась. Сам телевизор никогда не замолкает, но его никогда и не слышно из-за криков детей, ругани взрослых и лая собаки.

Он представил себе Шерри Ли — худую, как щепка, с лоснящимся лицом. Она носит выцветшие розовые шорты на помочах, запачканные сигаретным пеплом. Её голые ноги с узловатыми венами обуты в грязные розовые пушистые тапки. Волосы завиты на большие розовые пластмассовые бигуди. Из угла рта свисает сигарета. Он представляет себе, как она усмехается, мстительно и с презрением, когда нажимает на клавишу телефона и прерывает связь, чтобы оставить его наедине с этой последней фразой, которая, как она надеется, будет уязвлять его постоянно. Это так же по-детски, как и выходка её младшего сорванца, который успел прокричать в трубку матерные слова, пока в разговор не вступила она. И это ей тоже известно. Джуит не станет развивать в себе чувство обиды. Он даст ей то, о чём она просит.

Он поднимается и выключает телевизор. Обходит комнату и выключает все лампы, кроме одной. Дверь не заперта на засов, а только на ключ. Он берёт с собой недопитую стопку, идёт в спальню и раздевается там. Принимает душ. Возможно, она и сама не знает, отчего он вызывает у неё такое презрение. Она умна, но невежественна. Её, должно быть, сводит с ума, что Джуит никогда не показывал ей, что зол на неё, как это делает или пытается делать Билл. Джуит смывает шампунь с волос. Нет, вряд ли это невежество. Это недостаток воображения. Она не понимает, что у неё с ним общий камень преткновения. Она в силах бросить Долана так же, как Джуит не в силах бросить Билла. Если ты связываешься с одним Хэйкоком, приходится иметь дело и с прочими Хэйкоками. Он вытирается полотенцем, сушит волосы феном, чистит зубы. Никто не может войти в жизнь другого человека беспрепятственно, не сталкиваясь с его окружением. Об этом даже и думать не стоит, потому что так не бывает. В молодости он хорошо усвоил этот урок от Джоя Пфеффера.

Он взбивает подушки, ложится в постель, включает радио. Играют что-то из Брамса на рожке, пианино и арфе. Он читает, курит и медленно допивает спиртное. Он не хочет засыпать до тех пор, пока не вернётся Билл — Джуит должен извиниться перед ним за своё опоздание. Но он слишком устал. Он совсем не воспринимает то, что читает. Он закрывает книгу и бессмысленно смотрит на стены, где Билл развесил постеры из фильмов, в которых Джуит играл главные роли в поздних сороковых и ранних пятидесятых — в то дурацкое время, когда он ещё думал, что у него есть будущее. Билл затратил немало сил и времени, чтобы разыскать эти безвкусные картинки в магазинах, где торгуют подержанными вещами. Он сделал это тайком от Джуита. Тайком он аккуратно наклеил их на картон, изготовил к ним красивые рамки. Он дождался момента, когда Джуит уехал куда-то далеко на съёмки, и развесил постеры в гостиной, чтобы сделать Джуиту приятный сюрприз к возвращению.

Джуит не почувствовал приятного удивления. Он почувствовал отчуждение. Вздрогнул от неловкости. И не смог скрыть того, что чувствовал. Билл очень огорчился. Он не мог понять, почему Джуит не гордится, не наслаждается, глядя на эти постеры, почему не получает удовольствия от того, что на них обращают внимание пришедшие в гости друзья и знакомые, почему эти регалии его триумфа не производят на него впечатления. Билл, разумеется, гордился ими. На Билла они впечатление производили. Джуит так и не смог ничего ему объяснить, но в конце концов уговорил расстроенного Билла перевесить эти никчёмные картинки на стены в спальне, где бы их, к счастью, никто не увидел. Джуит и сам уже не замечал их — он слишком привык к ним, чтобы испытывать боль. Теперь его просто слегка раздражало, насколько они художественно слабы.

Он убирает лишние подушки, выключает лампу, ложится на свою сторону и закрывает глаза. Однако, к нему приходит не сон, а ненужные воспоминания. Он не противится им, надеясь, что скоро они превратятся в чепуху, а из чепухи в сон. Эта уловка, к которой он всякий раз прибегает перед сном, иногда срабатывает.

Двери лифта издавали нежный шорох у него за спиной. Открываясь и закрываясь. Он сидел на мягкой кожаной софе в просторной приёмной Морри Блока, листая журнал. Стены приёмной были обшиты тёмными панелями. На них в плетёных сетках висели горшочки с традесканцией. Перед Джуитом на низком столике из такового дерева стоял красивый коричневый фарфоровый кофейник. От него исходил пар. Всё это для того, чтобы он чувствовал себя желанным гостем — шел семидесятый год, когда небольшие роли в фильмах приносили ему по тысяче долларов в неделю. Морри регулярно получал свои десять процентов. Ничего сногсшибательного, но достаточно для того, чтобы Джуит, придя сюда всякий раз, мог рассчитывать на большой кофейник и сияющую улыбку секретарши, которая всё время забывала, как произносится его имя.

Это делалось не только в знак благодарности, но и в знак надежды на дальнейшее сотрудничество. Роли, которые доставались Джуиту, с каждым разом были всё лучше. Лучше означало длиннее — с каждым разом всё больше минут перед камерой. Но Морри был уверен в успехе. Он смотрел на экран и ждал того дня, когда наступит передышка — когда Джуит, скажем, получит одну из главных ролей в каком-нибудь сериале, и так, неделю за неделей, будет зарабатывать по две, а то и по три тысячи долларов за серию. Джуит понемногу стал доверять оптимизму Морри, и ему стало нравиться заходить сюда чаще. Ему было сорок семь лет, и он слишком хорошо знал этот бизнес, чтобы радоваться заманчивым обещаниям. Уже завтра он может наскучить тем, кто распределяет роли — тогда судейскую мантию или полосатый костюм управляющего наденут уже на какого-нибудь другого стройного привлекательного седого актёра. Но иногда, например, этим утром, ему хотелось стряхнуть с плеч бремя холодной реальности и чувствовать себя ребёнком, которому прочат блестящее будущее.

Агентство, в котором работал Морри, полностью занимало двенадцатый этаж белоснежной башни, что располагается в конце бульвара Ла Шинега, который спускается вниз по склону на юг. Все, кто выходил из лифта у него за спиной, шли только в одном направлении — к столику секретарши, который стоял на виду у Джуита, за ансамблем пышных филодендронов. Там то и дело прерывисто звонил телефон, и молодая блондинка отвечала на звонки мягким музыкальным и жизнерадостным голосом. Чтобы рассмотреть каждого, кто вышел из лифта, Джуиту надо было лишь немного подождать. Он бы не удивился, если бы новый посетитель оказался знаменитостью — кинозвездой, рок-музыкантом или обозревателем криминальной хроники. Но Джуита интересовали не знаменитости. Просто он машинально поднимал голову всякий раз, когда появлялся кто-нибудь новый.

Не то, чтобы эти люди привлекали его. Причина лежала глубже. Это было даже не навязчивым состоянием, а своего рода рефлексом. Его мать годами пыталась отучить его заглядываться на людей. Ей этого так и не удалось. Он постиг уловки, благодаря которым она и не подозревала, что он за кем-то наблюдает, тогда как он только этим и занимался. Он научился наблюдать за людьми между миганиями. Многие не замечали этого — ни за час общения, ни за всю жизнь. Зачем он это делал?

Для того ли, чтобы запомнить жесты, походку, манеры поведения, разговора, то, как слушают или смотрят на собеседника, встают, садятся, едят, пьют, снимают пиджак — и затем совершенствоваться в игре? Это было бы слишком просто. Такое объяснение удовлетворило бы тех, кто застал бы его за этим занятием. Но не его. Это было неким страстным желанием, неким голодом, которые он не мог себе объяснить. Иногда это занятие опечаливало его, иногда заставляло злиться на себя, иногда истощало своей неплодотворностью, но он не мог перестать заниматься им, как не смог бы приказать себе не дышать.

Теперь он смотрел на невысокого, подтянутого, загорелого парня, почти мальчика. Тот шёл к столу секретарши по ковру соломенного цвета. Голова немного великовата, как у жокея, крепкие плечи, узкий таз, черный костюм, только что снятый с вешалки в магазине Дж К. Пенни во Фресно. Он нёс маленький букет цветов, голубых и оранжевых Походка как у петушка-забияки. Глаза его сияли, а широкий рот расплылся в усмешке так, словно он вспомнил про себя какую-то шутку. За дальним рядом кушеток и стульев, он сунул букет в зубы и перевернулся «колесом». Молодая секретарша от удивления встала, а Джуит засмеялся. Парень поклонился, вручил её цветы, заправил галстук под жилет и произнёс, слегка гнусавя по-деревенски: — Уильям Хэйкок, мисс. К мистеру Морри Блоку, если можно.

Джуит вздыхает и переворачивается в постели. «Колесо» и букет должны были очаровать молодую женщину; чтобы мисс запомнила Уильяма Хэйкока навсегда. Может, она и запомнила его, а может и нет. Это значения не имело. Морри ошибся в Билле. На сцене маленького театра во Фресно тот выглядел таким ярким и многообещающим, как новая игрушка. Но оказалось, что у него недостаточно твердый голос, плохие зубы, маленький рост и что он, кроме того, совсем не умеет играть. Всё это было не смертельно, но он, ко всему прочему, был совсем не фотогеничным. Стоило ему только повернуть голову, будучи в кадре, и он начинал выглядеть, как кто-то другой. Поэтому он был нечастым гостем в приемной Морри.

Джуит вздрагивает. Ночь стала холодной. Он включает лампу, встает, прикрывает окно, вытаскивает свитер из выдвижного ящика и надевает его. Затем заползает обратно в постель и выключает свет. Он сворачивается под одеялом и смыкает веки. Теперь он сидит рядом с Биллом на переднем сидении побитой машины Билла, которая тарахтит вдоль дороги. Улица ослепляла неоновыми вывесками. Они ехали в мотель в пригороде Сан-Диего, где Джуит ночевал после игры в «Макбете» на шекспировском фестивале в театре «Глобус», что в парке Бальбоа. Этот театр был приблизительной реконструкцией шекспировского «Глобуса» в Лондоне — высоким деревянным цилиндром. Недавно его спалил дотла какой-то сумасшедший ребенок. Джуит усмехается, лёжа под одеялом.

В то же время, он чувствовал себя так, будто спалил театр сам. Он не был хорош в роли Макбета. Ему казалось, что та неделя никогда не закончится. Местные критики язвили на предмет красоты его голоса, а также о том, что он чересчур полагается на свой голос и его красоту. На следующем представлении он стал выть и хрипеть — режиссёр спросил, не сошёл ли он с ума. Лос-Анджелесские обзоры вышли днём позже. Критики насмехались — Джуит двигался, как танцор. Он пытался двигаться, шаркая как медведь, ковыляя как хромой футболист. Потом, за кулисами, леди Макбет предложила ему купить корсет. Она говорила, что едва сдерживала смех, прикрывая рот ладонями, в которых сжимала окровавленные кинжалы. Он не был хорош в роли Макбета и никогда не сыграл бы его хорошо.

Он холодно поблагодарил Билла за то, что тот пришёл. Не потому, что Билл смог бы объяснить ему, как надо играть. Этого ему никто бы не смог объяснить. Ему не хотелось торчать один на один со своими мыслями в проклятом мотеле всю ночь напролёт. Он уже устал от насмешек, которыми то и дело осыпал себя за слепую и тщеславную уверенность в том, что сможет сыграть эту роль. То была не вина режиссёра, который заискивал перед ним, и не вина других членов съёмочной группы — они то и дело изумлялись опыту и достоинствам мастера, которые он демонстрировал на репетициях. То была его собственная вина, потому что он верил им. Он презирал себя. Ему нужно было провести эту ночь с Биллом. По крайней мере тогда ему будет легче закрыть глаза на собственную глупость.

Билл припарковал машину у шумного тротуара, там, где кончалась цепочка одноэтажных номеров мотеля — домиков с потрескавшимися крышами и стенами песочного цвета. Свет фар прополз под кронами приземистых кедров. Билл протянул руку к заднему сидению, за холщовой сумкой с эмблемой авиакомпании, которую захватил с собой, а Джуит тем временем устало вылез из машины и громко хлопнул дверью, которая не закрылась бы, если бы ей не хлопнули. Билл выбрался из машины с другой стороны и посмотрел на Джуита. Крыша машины Билла была местами тронута ржавчиной — краска, которой он её покрывал, плохо переносила морской воздух. Билл посмотрел спектакль и поздравлял Джуита с успехом. Пока они ехали, Билл ни о чём другом и не говорил. Джуит не говорил вообще ничего. Он съёжился на сидении и хмуро смотрел в окно, подавленный от презрения и жалости к себе.

Билл сказал:

— Знаешь, почему мне никогда не стать актёром? — Он хлопнул дверью машины на своей стороне. — Потому что я никогда не любил этого. Вот ты любишь. А знаешь, что я люблю? Реставрировать мебель.

Джуит сказал:

— Ты умеешь это делать. А я не умею играть.

— О, господи! — фыркнул Билл и, мотнув головой, направился вдоль тротуара.

Белая эмблема авиакомпании на маленькой сумке Билла в свете огней казалась голубой.

— Да что с тобой? Эти вонючие обозрения? — Он обернулся и остановился. — Ты идёшь или нет?

Джуит вздохнул, сунул руки в карманы и, опустив голову, поплёлся вслед за ним.

— В обозрениях всё написано правильно, — сказал он.

— Нет неправильно. — Билл перехватил сумку и взял Джуита за руку. — Макбет был слабаком. Эта строчка — «мне волю пришпорить нечем, кроме честолюбья, которое, вскочив, валится наземь» — это не про него. Это про его жену. Ты разве не знал? Макбет был слабаком. Он позволил своей жене вить из него верёвки. Он просто делал то, что она хочет, чтоб только эта сука оставила его в покое.

Джуит посмотрел на него, вынул ключи, открыл дверь своего номера, вошёл внутрь и включил свет.

— Разве так я его играю?

— А разве нет? — Билл прошёл в комнату, поставил сумку на кровать и расстегнул молнию. — Макбет стал смелым, только когда понял, что его убьют. Он это понял. Он не верил в это дерьмо про «никто из тех, кто женщиной рождён», и не верил ведьмам. Эта она верила ведьмам.

— Он верил в призрак Банко. — Джуит взял бутылку скотча, которую Билл вынул из сумки и отправился в ванную за пластмассовыми стаканами. — Он верил в видение убитого ребёнка и видение окровавленного кинжала.

Джуит вышел из ванной.

— Мы не хотим сходить за льдом?

Но Билл уже разложил постель и раздевался. Было лето, жара. Сейчас, когда он укрывается одеялом от февральских заморозков в своей постели, он представляет себе стройное и смуглое тело Билла и улыбается так, как улыбался тогда. Билл всегда удивлял Джуита. Своим умом. Его тело Джуита уже не удивляло. Оно просто доставляло ему удовольствие, как ничто другое на свете. Голый Билл забрался в постель, уселся там, не покрывая себя простыней, и протянул руку за стаканом виски с водой.

— К чёрту лёд, — сказал он. Он выпил немного виски и хлопнул по постели маленькой мозолистой загорелой ладонью. — Иди сюда.

Джуит разделся. Воротничок рубашки был заляпан оранжевым гримом, а сама она пахла потом.

— Мне надо принять душ, — сказал он.

Когда он вернулся, Билл лежал на его стороне и наливал себе в стакан новую порцию виски. В воздухе этой чистой, никому не принадлежащей комнаты, повис сигаретный дым.

Он сказал:

— Он верил в призрак Банко, потому что она довела его до безумия, заставляя делать вещи, на которые у него не хватало ни сил, ни злобы. Это старая история. — Он поставил бутылку на тумбу. — Одни позволяют другим вить из них верёвки, ломать их жизнь. Правда же? А им всегда говорят, что это для их же блага.

Джуит сел на постель спиной к Биллу, взял свой стакан, отпил из него и закурил сигарету.

— Ты прямо как ученик Шекспира. Ты меня удивляешь.

— Чёрт возьми, — сказал Билл, — не сам же я это придумал. Это мой школьный учитель английского.

Под Джуитом прогнулась кровать. Он почувствовал, как губы Билла касаются его шеи. Билл обвил Джуита руками и прижался всем телом к его спине.

— Я бы даже не вспомнил об этом, если бы не прочёл эти дурацкие обозрения и если бы не увидел, как ты сегодня сыграл это так, как это надо играть.

Он вынул сигарету из пальцев Джуита и положил её в пепельницу, проштампованную названием мотеля. Он взял у Джуита стакан и поставил его за пепельницей. Он выключил свет.

Джуит обернулся и поцеловал Билла в прокуренный рот.

— Твой школьный учитель всё объяснял неправильно, — сказал он. — Зато, благодаря тебе, я чувствую себя гораздо лучше.

Билл уложил Джуита на простыни, смеясь и шепча: — Ты ничего не увидишь…

Джуит просыпается в февральской холодной тьме. Он смотрит на красные цифры будильника. Час двадцать. Где же, чёрт возьми, Билл? Билл стоит у входа в спальню. Свет из гостиной оттеняет его силуэт.

— Привет, — говорит Джуит. — Извини, что я опоздал. Никогда ещё не бывал в таких пробках. Было много аварий.

Он включает лампу и жмурится от яркого света. — А какие у тебя извинения?

Билл входит, развязывая галстук. Он садится на край кровати. От него сильно пахнет спиртным.

— Со мной захотел подружиться мужик, который сидел рядом. — Он издаёт короткий, ироничный смешок и расстёгивает рубашку. — Его рука заблудилась у меня на бедре.

Чувствуя угрозу, Джуит приходит в ярость.

— Раньше ты этого никому не позволял, — говорит он. — Я и сейчас ничего не позволил.

Билл снимает рубашку и сбрасывает её. Он наклоняется, чтобы снять ботинки. Делая это, он кряхтит, как будто он старый и толстый. В нём нет ни грамма лишней плоти. В ноябре ему исполнится тридцать два. Может быть, он невольно подражает старому Джуиту. Билл выпрямляется, снимает брюки, сворачивает их и вешает на спинку стула, выполненную в виду петли — одна из лучших его работ. — Он попытался угостить меня выпивкой в антракте. Вместо этого я пошёл в туалет. Он пошёл за мной. Ха. Я застегнулся и вышел, но, когда антракт кончился, он уже сидел на своём месте. Когда погасили свет, я пересел на твоё место, а он не решился пересесть на моё.

Билл снимает носки, майку, трусы, выключает свет, валится на постель со стоном изнеможения и покрывает себя одеялом.

— Значит, ты опоздал не из-за него, — говорит Джуит. — Без пижамы ты можешь простудиться. Холодно. Тебя греет антифриз, которым ты накачался, да?

— Иди ко мне, — говорит Билл, крепко обхватывая его. — Согрей меня.

Джуит ложится за спиной Билла.

— Обними меня, — говорит Билл.

Его голос звучит полусонно. Он дышит медленно и глубоко. Он говорит:

— Он ещё кое-что предложил.

Билл берёт руку Джуита, кладёт на свои гениталии и удовлетворённо вздыхает.

— Он — рекламный агент. Он знаком со всеми актёрами. А я хотел познакомиться с Оскаром Серено, помнишь? Этот Серено — невероятно толстый актёр, на которого стоило посмотреть, даже его роли сумасшедших учёных по телевизору. Он сказал, что познакомит меня с Оскаром Серено. Ты ведь так давно не играл в театре. А твои последние спектакли я пропустил. Ты меня взбесил, поэтому я пошёл.

— А что тот мальчик — Бу Керриган? Кажется, так?

Билл на секунду умолкает. Затем пожимает плечом.

— У него всё в порядке. На телевидении такие как он косяками ходят. Серено всё так и увивается вокруг него. Знаешь, это было прямо в Мюзик-Холле, в баре. У всех на виду. Там довольно светло. Господи, я подумал, Серено будет делать это с ним прямо там. Парнишка очень стеснялся. Я даже не думаю, что он не гей.

— Значит, Серено не раскрыл тебе тайну, как стать хорошим актёром? — спрашивает Джуит. — Ты не спросил его, как надо играть Макбета? Этот толстяк играл его на шекспировском фестивале. Прилипала.

— Я попросил у него автограф. А он облапал меня, когда программку подписывал. Нет, как стать актёром, он не рассказывал. Да вряд ли он знает. У него на уме только одно.

— Ты очень задержался, — говорит Джуит.

— Там было весело, и всех угощали выпивкой.

— Ты знаешь, что здесь был твой отец? — спрашивает Джуит. Билл напрягся.

— Что? В смысле, когда ты пришёл?

— В гостиной, вместе с женщиной.

Билл резко отодвигается от него, чуть не падая с кровати.

— Извини. Мне надо проблеваться.

Пошатываясь, он исчез в темноте. Джуит ждёт его и засыпает. Он просыпается от того, что Билл говорит с ним, сидя на постели в белой водолазке. Билл говорит:

— Он пришёл, когда я уже собирался уходить. Он выиграл немного денег и пришёл похвастаться этим. Купил какую-то страшную одежду.

— Согласен, — говорит Джуит.

— Я выгнал его, когда уходил. Но когда мы спускались по лестнице, он сказал, что забыл свою шляпу. Он вернулся со шляпой и заодно познакомил меня со своей громадной дамой на пижонской машине. Модная подделка. Там я от них и отвязался. Наверное, он не запер дверь.

— Они трахались в комнате для гостей. — говорит Джуит. — Когда он, наконец, перестанет тобой вертеть? Знаешь, откуда у него эти деньги? От Грэмпа и Грэн. Это их пособие. Мне рассказала твоя мать. Она позвонила.

Билл свернулся в постели и натянул одеяло на голову.

— Я не хочу об этом слышать.

— Извини, — отвечает Джуит.

Билл прижимается к нему.

— Я хочу, чтобы ты меня обнял, — говорит он, нащупывает руку Джуита и кладет сё туда, где она лежала раньше.

С горечью в голосе он произносит:

— Она просила у тебя денег, чтобы Грэмп и Грэн не умерли с голоду, да?

— Ещё она сказала, что убьёт Долана.

— Лучше бы она не болтала об этом, а сделала, — говорит Билл. — Тогда бы я отделался от них обоих, и стал бы беспокоиться только за Лэрри, Тилли, Ньютона, Джо Элен и…

Язык его заплетается. Он так и не заканчивает перекличку своих братьев и сестёр. Джуит думает, что он заснул. Но нет. Он, как бы между прочим, внятно спрашивает его: — Ты не смотрел это письмо от Кэлкоста? Знаешь, о чём там? Нам надо выметаться.

— Выметаться? — переспрашивает Джуит. — Откуда?

— Отсюда. Здесь больше не будет квартир. Здесь будут кондоминиумы. У нас есть право выкупа. Потому что мы прожили туг десять лет. Сто пятьдесят тысяч долларов. У тебя есть сто пятьдесят тысяч долларов? Или ты отдал их Грэмпу и Грэн?

— Чем ты там обкурился? — спрашивает Джуит.

Но Билл уже спит. Очень крепко. Он почти никогда не храпит, даже когда спит на спине. Сейчас он лежал на боку, но начал храпеть.

МАРТ

Путь на машине по старым, заснеженным и ухабистым дорогам в горах Сан-Хасинто занимает около часа. По краям дорог возвышаются толстые стволы сосен. Они выехали ещё до рассвета из маленького лыжного городка, где Джуит, десять других актёров и ещё двадцать с лишним человек техников съёмочной группы переночевали под гонтовой кровлей мотеля, поужинали под гонтовой кровлей столовой с красной неоновой вывеской «Курз», купили напитков, сигарет и таблеток от несварения желудка в местном продовольственном магазине под точно такой же гонтовой кровлей. С трудом взбираясь по крутым и извилистым дорогам в холодной темноте, маленькие коробчонки автобусов трясутся, шумя крохотными клапанами и поршнями. Актеры сидят битком. От них пахнет мылом, дезодорантами, духами и лекарствами от простуды. Тепловатый воздух, который исходит из потрескивающего обогревателя, пахнет выхлопными газами. Под конец этого пути Джуита всегда начинает слегка подташнивать.

Путь завершается на рассвете среди банков и церкви, жилых домов, задних крылец и сараев. Но это всего лишь декорации. Их изготовили в Голливуде и привезли сюда на грузовиках. Затем их установили здесь плотники, дабы они, согласно сценарию, являли собой городок в горах Согласно сценарию, он отрезан от окружающего мира бурей. Согласно сценарию, в тишине окружающих сосен жителей городка регулярно и кровожадно истребляет подросток-маньяк, который, согласно сценарию, вооружён оскорблённым достоинством и бензопилой. Каждое утро Джуита тошнит не только от выхлопных газов. Его тошнит от фильма.

Техников это ничуть не волнует. Они устанавливают фургоны, громоздкие софиты и краны, протягивают провода, передвигают экраны, стойко терпят шум генератора на огромных колёсах. У них другая работа. Хорошая картина или дрянная — их оклад не меняется. Помощники режиссёра, операторы, осветители, звукорежиссёры и костюмеры не ворчат по поводу качества фильма, а лишь досадуют на технические трудности и непогоду. Они рады работать. Гримёры — просто наслаждаются. Воссоздавая безжалостные увечья во всех омерзительных подробностях, они понимают, что главная роль в этом фильме на самом деле отведена им. Что ж, если их работа — искусство, пусть тренируют своё искусство.

Среди актёров есть и молодые, полные надежд сняться в следующий раз в картине получше, есть и старые, и больные, и выпивающие, и заведомо второсортные — они рады, что хоть какую-то работу да получили. Печальнее всего выглядят хорошие актёры — съёжившись, они с недовольными лицами разучивают свой текст. Главную роль подружки сумасшедшего подростка-убийцы играет девушка, которая произвела сенсацию в прошлом году, снявшись в похожем фильме. Джуиту кажется, что она сейчас под каким-то наркотиком. Её движения отрывисты, как ход секундной стрелки — так двигалась Эльза Ланчестер в «Невесте Франкенштейна». Согласно роли, она должна выглядеть безумной, но она безумна и в самом деле, не всегда, но уж больно часто она плачет, когда делает ошибки. Но всегда, но уж больно часто она кричит на других, когда делают ошибки они.

Это обсуждают актёры и техники. Тихо, между собой. Не с режиссёром. Он и слушать не станет. Каждое утро с восходом солнца этот громко смеющийся бородач с большим животом и в ковбойской шляпе приезжает сюда, в горы, из Палм Спрингс, что в подножье, на «джипе» времён Второй Мировой, а уезжает с наступлением сумерек В компании стройной и загорелой дамы на один день и закадычного друга-писателя. Не того, что писал сценарий для этого фильма. Богатого писателя. Режиссёр живёт в Палм Спрингс на огромной вилле этого богатого писателя — там есть и бассейн, и теннисные корты, и шеф-повар француз. Вот где он развлекается после съёмок картины.

Неуклюже расхаживая в ковбойских сапогах, дублёнке и тёмных очках, он смотрит за тем, как выполняют его работу. Он обходит площадку, как слон под куполом цирка. Ему и дела нет до затеи, в которой он участвует. Но и неприятностей ему, конечно, тоже не надо. Все уважительно разделяют с ним это или, по крайней мере, просто хотят поскорей очутиться дома, подальше от этого холода. Словом, никто не доставляет ему никаких неприятностей — кроме девочки. Каким-то образом она оказалась под опекою Джуита. Ни у режиссера, ни у картины в целом на это времени нет. Когда её пытался урезонивать режиссёр, он не повышал голоса, но его лицо багровело, надувались сосуды на шее. Всякий, кто в это время был на площадке, затаив дыхание, ожидал взрыва.

В первый раз Джуит подошёл к девушке, накинул ей на плечи песцовую шубку, обнял рукой за тонкую талию и отвёл в сторону к деревьям. Он усадил её рядом на поваленный ствол, утешая, погладил рукой, прислонил сё голову к своей груди, слегка потрепал по спине, тихо напел что-то и вытер ей слёзы, поправил волосы, пошутил. Через пять минут она уже уныло улыбалась, и съёмки можно было продолжить. Он повторил это столько раз, что уже сбился со счёта. Иногда за ним посылает режиссёр, иногда он сам начинает утешать её без напоминаний, если находится поблизости. Однако, это никак не сближает его с девушкой. Вне этих эпизодов она не пытается ни заговорить с ним, ни даже улыбнуться ему. Это его не беспокоит. Его беспокоит то, что она не разговаривает ни с кем и не улыбается никому. Она кажется чудовищно одинокой.

Он покидает нагретое помещение маленькой полупустынной закусочной, где пахнет кофе. Снаружи падает снег. Чтобы испытать на себе толкотню и вспыльчивый нрав хозяев не стоило втискиваться в буфет вместе с первой волной проголодавшихся актёров и техников. В закусочной работают толстый и потный хозяин, который готовит еду, его толстая жена, которая то и дело путает заказы, и толстая прыщавая дочь, которая переваливается туда-сюда с тарелками в руках. Ради еды, которую они подают, тоже не стоило торопиться. Сегодня давали пюре, бифштекс, морковь и груши из морозилки и, словно налитый свинцом, яблочный пирог. Вчера готовили несвежих цыплят табака. Завтра подадут мороженную рыбу, зажаренную в масле темпура — так значилось в меню, написанном от руки Джуит предлагал внести исправления. «Звучит неплохо, — ответил ему толстяк — Если понадобится место повара, приходите ко мне». Но пища оставалась столь же несъедобной, хотя и превосходила те так называемые блюда, которые подвозили на съемочную площадку к полудню в полосатом алюминиевом продуктовом фургоне. Их ели молодые актёры. Пожилые актеры и техники этот ланч пропускали. А режиссёр привозил еду, приготовленную французом шеф-поваром, с собой в симпатичных плетёных лукошках. Когда приходило время перекусить, они вместе с дамой на один день и писателем исчезали в трейлере. Никто не знал, что они ели, но слухи всякий раз упоминали петушиные языки. Джуит тоскует по своей собственной кухне. Иногда, чтобы заснуть, он читает себе наизусть рецепты приготовления блюд.

Трейлер печальной девушки стоит посреди деревьев. Свет в его окнах уже не горит. Джуиту этот жизнерадостный «дом на колёсах» почему-то кажется похожим на гигантский гроб. Он идёт, вобрав голову в плечи и засунув руки глубоко в карманы меховой куртки, рядом с Ритой Лопес На ней полушубок на лисьем меху, не новый. Мех даже слегка грязноват. Рита работает актрисой ещё дольше, чем Джуит актёром. Она снимается в таких же однообразных повторяющихся ролях. Начинала она в ролях звонкоголосой, жестокой, пресыщенной плотской любовью девушки с нежным сердцем. Затем играла трагикомичную шлюшку с золотым сердцем. Позже, когда кино осмелело настолько, чтобы назвать проститутку проституткой, Рита играла проститутку, у которой не сердце, а каша. Когда возраст сказался на её внешности, и Рита поправилась в бюсте и бёдрах, она стала играть фермершу. И, наконец, владелицу затасканных меблированных комнат в детективных фильмах. В этом фильме она суёт нос в дела своих постояльцев, и её убивают за то, что она узнаёт лишнее. И Рита, и Джуит гуляют в зимних ботинках Её ботинки из мягкой кожи на молнии. Из трещинок у носков ботинок виднеется пушистая подкладка. Под ногами у них хрустит снег. На её накладных ресницах застывают снежинки.

Джуит останавливается.

— Неужели у этого ребенка нет матери?

— У Кимберли? — Рита продолжает идти. — А зачем ей мать, когда у неё есть ты?

Рита останавливается, поворачивается и возвращается к нему.

— Оливер, она не ребёнок Ей двадцать пять, она уже побывала замужем и развелась. Детей в нашем бизнесе не бывает. Ты же знаешь. — Она берёт его за руку. — Пойдём. Иначе мы здесь окоченеем.

— Надо, чтобы кто-нибудь был с ней рядом.

Джуит сходит с дороги, спускается между толстых серым сосновых стволов, стучит в дверь трейлера. — Кимберли, — зовёт он. — У тебя всё в порядке?

Никакого ответа. Он поднимает замёрзшую ладонь, чтобы постучать снова, но не стучит.

— Кимберли, — он стоит в нерешительности, чувствуя себя глупо из-за того, что проявляет излишнюю опеку и вмешивается в чужие дела. Он опускает руку в карман, плетётся обратно к дороге, где стоит Рита, которая наблюдает за ним с насмешливой улыбкой.

За спиной Риты — тень таверны Энтлера. Должно быть раньше, в девяностых годах прошлого века, когда здесь были лесозаготовительные угодья, здание таверны служило конюшней дня лошадей-тяжеловозов, которые возили сани и вагонетки. Это недавно выкрашенное в красный цвет массивное просевшее здание. Над входом — неоновая вывеска. На двери крест-накрест прибиты лыжи. Изнутри, через старые стены, просачиваются звуки кантри-вестерна. Молодёжь внутри свистит и горланит ковбойские «йохэй!» Ботинки танцующих глухо сотрясают дощатый пол. Джуит просит Риту минутку подождать, переходит белоснежную дорогу, тянет на себя тяжёлое железное дверное кольцо и заглядывает внутрь. Фиолетово-оранжевый вихрь сатиновых рубашек, блеск пряжек ремней, запах пива, отточенный звук электрогитар. Верхом на механическом быке, который, качаясь вперёд и назад, изображает родео, словно хлыст, извивается стройной тело девушки. Оно утопает в мелькании мерцающих блёсток, которые отбрасывает зеркальный шар, вращающийся под потолком. Это не Кимберли. Кимберли у Энтлера нет. Она и не придёт сюда, думает он. Он плотно закрывает дверь — поднялся ветер, который закружил снег. Склоняя голову перед ветром, Джуит возвращается к Рите, которая дрожит от холода на дороге. — Почему бы ей не повеселиться там? — говорит он.

— Потому что она звезда. — Рита берёт его под руку, и направляет в сторону мотеля. — Сейчас такое время, одна картина — и ты уже звезда, не правда ли? Суперзвезда. Она не может с ними общаться. Ты что, коммунист, что ли? Возможно, она придёт туда в последнюю ночь. Даже эти дешёвые ублюдки наверняка устроят вечеринку по окончании съёмок. Несвежие крекеры, плесневелый сыр, пара кувшинов пунша с дохлыми мухами.

— Пробудет ли она здесь до последнего вечера? — Джуит оборачивается, чтобы ещё раз взглянуть на трейлер, но снегопад и сумерки не позволяют что-либо разглядеть. — Это несчастная девочка, Рита. Она чем-то себя пичкает, поэтому и держится ото всех в стороне.

— Надеюсь, что ты не прав, — говорит Рита. — Если это так, им придётся сё заменить и переснимать всю плёнку с её участием. Да-а, если бы мне нравилась такая погода, я бы пошла в поход с Наполеоном в восемьсот двенадцатом! — Она не должна быть одна, — говорит Джуит.

— Но это лучший способ заснуть.

Она кивает в сторону таверны Энтлера.

— В этом больше смысла, чем в плясках.

Она пожимает плечами.

— Каждый день до полуночи. Если бы я попробовала, то утром на съёмочной площадке, наверное, рухнула замертво.

— Они молоды, — говорит Джуит. — Помнишь молодость? Рита фыркает.

— А зачем вспоминать?

Она поворачивает ключ в двери своего номера, стряхивает снег с ботинок, открывает дверь, входит внутрь. В номере горит несколько лампочек небольшой мощности.

— Достаточно было пережить это, — говорит она.

— Пережить удалось чудом.

Джуит следует за ней и плотно закрывает дверь от снега и холода. Он наблюдает, как она снимает свой полушубок и сбрасывает на кровать. Она в жакете из мягкого кожзаменителя. Шляпа у неё тоже на лисьем меху, но этот мех блестит, стало быть, шляпа куплена куда позже полушубка. Она бросает её на постель, встряхивает крашеными рыжими волосами, растирает ладони, дуст на них и идёт в ванну за пластмассовыми стаканчиками. Она достаёт пинту «Олд Оверхолт» из внутреннего кармана жакета. Хлебная водка — мужской напиток. Несмотря на броскую губную помаду; накладные ресницы, маникюр и крашеные локоны, Рита всегда была немного мужеподобна.

Она ставит стаканы и бутылку на чайный столик из канадского клёна. Стол стоит между двумя кленовыми креслами. У них жёсткие сидения и выгнутые, лакированные спинки с маленькими подушечками. Они сшиты рельефно из пёстрых разноцветных лоскутьев. Такая же вышивка украшает покрывало и шторы. На полу овальный плетёный коврик. Стены сосновые. Лампы имитируют фронтовые масляные светильники, правда, абажуры у ламп в виде брыжей. Всё это с целью придать уют. Почему же номер не кажется ему уютным? Джуит сбрасывает куртку на кровать и стряхивает снег с волос. Он говорит — Но если ты всё же помнишь, то как это с этим справится?

Он садится напротив неё, достаёт сигарету из пачки в нагрудном кармане красной байковой рубашки, достаёт зажигалку «Зиппо».

— Не заводи альбомов с журнальными вырезками, — говорит она. — не храни фотографий. Не смотри повторы своих фильмов и не слушай старые песни.

Она тасует колоду карт.

— Презираю актёров, которые хранят вырезки из журналов. «Это я в сорок восьмом, а это — в шестьдесят втором!» Смешно.

Она раздаёт. Опускаясь на оцарапанную лакированную поверхность стола, карты издают шорох. Она кладёт колоду на середину.

— Но больше всего избегай встреч со старыми друзьями. — Вернее не скажешь.

Джуит берёт свои карты и разворачивает их веером. Слишком много картинок.

— Когда я входил в этот автобус и увидел, что там сидишь ты, мне захотелось развернуться и убежать. Беда в том, что мне нужны деньги.

— Да стал бы кто-нибудь работать на этой помойке не из-за денег? Стала бы, скажем, я работать с тобой?

Ни он, ни она не говорят этого всерьез. На самом деле они счастливы, что работают вместе, им приятно снова сидеть рядом в одной комнате ночью, в комнате с кроватью — хотя теперь кровать для них только напоминание — и снова играть в карты спустя — господи, сколько же лет? — двадцать лет. В любое время они оба могли бы просто набрать номер и поговорить друг с другом. Могли бы встретиться и пообедать, выпить или сходить вместе в театр. Почему бы и нет? С другой стороны, зачем? Но нет — вместе их должно было свести только случайное приглашение на одни и те же съёмки. Таков актёрский бизнес. Теперь, спустя несколько недель, сперва здесь в номере, затем где-нибудь на студии, они снова расстанутся, пообещают друг другу созвониться, но так и не созвонятся. Только благодаря новой случайности они смогут встретиться снова. И только чудо поможет им встретиться, если Джуит уйдёт из кино.

Некоторое время они сбрасывают и берут карты молча. За окном слышен шёпот снега. Время от времени в окно ударяется ветер, и непрочно вставленное в раму стекло слегка дребезжит. Где-то в вершинах сосен ветер завывает свою дикую песню. Интересно, состоятся ли завтра съёмки, думает Джуит. Устоят ли на таком ветру декорации? Сколько времени уйдёт на расчистку дороги, ведущей на съёмочную площадку? Утихнет ли буря к утру? Эта буря огорчает его. Сейчас март. Подножье гор покрыто дикими цветами, только-только появившимися на свет. Автор сценария, должно быть, решит, что он пророк, когда услышит о буре. А может и Бог — повелитель бурь. Джуит знаком с немногими писателями. Но все они, при первом удобном случае, думают именно так.

Рита курит одну сигарету за другой. Окурки со следами губной помады заполняют простую стеклянную пепельницу. Она подливает из бутылки в пластмассовые стаканчики. Они отпивают водку мелкими глотками. Рита говорит:

— Вот почему ты так беспокоишься за Кимберли.

Она гасит окурок. Она курит сигареты без фильтра. Короткие, на старый манер. В ту же секунду во рту у неё появляется новая. Струйка дыма поднимается вверх, и Рита слегка прищуривает глаз.

— Ты не в восторге ни от погоды, ни от картины. Ты бы хотел, чтобы съёмки закончились поскорее.

— Если они хотят, чтобы кино было убогим, это их дело. Я не хочу быть убогим.

— Поэтому ты о ней так заботишься, — говорит Рита.

Конечно, она просто дразнит его. Она знает его лучше.

— Я хочу бросить играть и зарабатывать на жизнь более честным трудом. — Он берёт восьмёрку и кладёт десятку. — В моём городе продаётся пекарня. Я хочу купить её. Я неплохо пеку.

— Я помню, — говорит она. — Благодаря этому, тебе удавалось вернуться ко мне, когда я швыряла в тебя стульями, убегала, хлопала дверью и говорила, что больше никогда не вернусь. Когда я возвращалась, дома пахло свежим хлебом, который ты пёк. Прекрасный запах.

Она выложила на стол свои карты с победным жестом.

— Джин! — говорит Джуит, глядя на аккуратную комбинацию карт маленького достоинства, вздыхает и наклоняется, чтобы смешать все карты.

Она говорит:

— Но просыпаться каждый день в два ночи и печь хлеб для всего города — это совсем другое дело. Актёры в два ночи только ложатся спать.

Она говорит не про кино. Конечно, она имеет в виду театр.

— Как давно ты играешь, Оливер?

Она знает, но он всё равно отвечает.

— С шести лет, — он тасует карты, — шестилетки так часто ошибаются.

Он подносит колоду ей, она снимает шапку и возвращает ему. Он начинает раздавать.

— Прошло полвека, прежде чем я понял это.

— Оливер, прошу тебя, только без переломных моментов посреди жизни.

Она берёт свои карты.

— Ты что, неудачник?

Она разворачивает карты веером и сортирует их, сверкая красным маникюром.

— Ты прожил жизнь зря?

— Пока ещё не всю, — говорит он. — Пусть даже мне осталось несколько лет, я всё равно хотел бы начать заниматься тем, что мне по душе.

Он рассортировал свои карты.

— Когда я увидел в окне Пфеффера табличку «Продаётся», я понял — вот, что мне всегда было нужно.

Он протягивает руку, чтобы подлить из бутылки себе и ей.

— Настоящая работа, которая приносит удовлетворение. И с которой я смог бы справиться.

— Если бы ты плохо играл, — она берёт одну карту и избавляется от другой, — тебе пришлось бы последние сорок лет быть пекарем, хотел бы ты этого или нет. Если ты плохо играешь, ты не выдерживаешь. Но ты ведь выдержал, дорогой.

— Мне хотелось чего-то другого, получше.

— Хочешь сказать, ты мечтал стать Лоренсом Оливье?

— Я не хотел быть второсортным. — Джуит берёт даму и выкладывает валета. — Тебе это незнакомо, потому что ты хорошо играешь. Не важно, что они не дают тебе роли вообще или дают, но Бог знает что — ты хорошо играешь, ты знаешь об этом и чувствуешь удовлетворение. И ты знаешь, что каждый мало-мальски толковый человек — близок он нашему бизнесу или нет — тоже об этом знает.

— О-ля-ля, сэр, — говорит она, прикуривая новую сигарету от окурка другой. — Дорогой, у меня забавное лицо и забавный голос. Это лотерея. Мне платят. Скучный, конечно, способ для заработка, но всё же лучше, чем работать.

Она берёт одну карту и избавляется от другой. Он говорит:

— Когда ты второсортен и слишком глуп, чтобы это понять — это одно дело. Слишком глуп, слишком эгоистичен и слишком падок на лесть. Но когда ты, наконец, понимаешь, когда видишь всю ужасную правду, тебе становится стыдно показать своё лицо. А если актёру стыдно показать своё лицо, дела его плохи. — Ему везёт с дамой, и он выкладывает десятку. — Моя сестра всегда говорила, что я идиот, но быть идиотом пятьдесят лет — это уже рекорд, знаешь ли.

— Учи текст, дорогой, слушай критиков, смотри, как играют другие. Как говорится, ничего другого актёру не нужно.

Она отпивает немного водки из пластмассового стакана. Сигаретный дым образовал голубой нимб над её рыжей шевелюрой.

— Всё, что тебе нужно — небольшой перерыв. Будь терпеливее. Ты с каждым годом выглядишь всё лучше и лучше. Господи, если это случилось с Чарльзом Бронсоном, то почему не должно случиться с тобой? Никогда не поздно, Оливер. Подожди немного, любовь моя.

— Я подожду, — он берёт ещё одну даму и, с Богом, выкладывает восьмёрку, — пока не накоплю денег на эту пекарню. Вот ровно столько я и подожду.

— Как твоя сестра?

Он удивлённо смотрит на неё. Он уже не помнит, знакомы ли Сьюзан и Рита. Однако, они знакомы. Сьюзан тогда приехала без предупреждения. Её хромая нога, волочась, постукивала по длинной шаткой наружной лестнице дома на пляже, на стенах которого растрескалась краска. Было солнечное воскресное утро. Летом какого — пятьдесят четвёртого, кажется? Должно быть. Тогда ещё Рита и Джуит были друг другу в новинку. Тех знаменитых ссор пока и в помине не было. Восторженно и лениво, они занимались любовью на кровати в комнате на втором этаже. В окнах были некачественные стёкла. Они искажали то, что было видно из окон. Этот момент так ярко ожил у него в памяти со всей остротой и сладостью, что он даже слегка приподнялся в кресле. Ножки кресла застряли в плетёном ковре, и Джуит чуть было не опрокинулся навзничь.

— Что-нибудь случилось? — спрашивает Рита. — Схожу в туалет, — оправдывается Джуит.

Держась за дверную ручку, он оборачивается к Рите и говорит:

— Она умирает. От лейкемии. Врачи не говорят ничего определённого, но она думает, что ей остался год.

— О, Боже, — мрачно говорит Рита.

Побыв в туалете, он моет руки, умывает лицо и вытирается полотенцем. Память вновь застигла его врасплох, как бывало всегда. Они собирались запастись едой и провести день на пляже. Но не хотели выпускать друг друга из постели. Время замерло. Между ними бывали серьёзные и торжественные минуты, но гораздо больше времени они проводили, смеясь и страшно потея. Эти искажающие оконные стёкла действовали как увеличительные и нагревали воздух настолько, что их тела сплошь покрывались потом и даже скользили друг по другу со звуком. Запах пота был невыносимым. Он оделся в голубую хлопчатобумажную майку и босиком пошёл открывать дверь. Он мог бы догадаться, что это Сьюзан, по звуку, с которым поднимались по лестнице, но его мысли были слишком далеки от неё. За дверью, в ослепительном отблеске солнца на жёлтой стене, стояла она, толстая кособокая коротышка. Он так удивился, что даже не задался вопросом, как она их нашла.

— Как у тебя дела? — спросила она.

Он смотрел на неё сквозь сетку от насекомых, которая была натянута снаружи дверного проёма. — Всё хорошо.

Он почувствовал изумление в своём голосе.

— Что-нибудь случилось?

Казалось, он не мог сдвинуться с места, словно прилип к грязному кухонному линолеуму. В квартиру Риты можно было войти только через кухню.

— Как там мама?

— Волнуется, — сказал она. — Не знает, что с тобой происходит. Я бы не приехала вот так, внезапно, но, похоже, у тебя нет телефона.

— Телефон стоит денег, — сказал он, — которых у меня нет.

— Оливер, — сердито сказала она. — Прошло уже три года.

Она имела в виду три года с тех пор, как похоронили отца. В пятьдесят первом. Ноябрь. Дождь. Тогда в тёмном доме на Деодар-стрит лицо матери было бледным и скованным, она скованно говорила и скованно двигалась, стараясь не терять самообладания. Она потеряла его после церемонии в церкви, когда они сидели в чёрном лимузине и ехали вслед за чёрным глянцевым катафалком на кладбище, потеряла его в потоке горьких слёз и упрёков, который пыталась унять Сьюзан. Сьюзан взялась за него чуть позже — когда они стояли под мрачными кронами старых кладбищенских деревьев. С ветвей им на головы падали холодные капли. Гроб опускали в могилу. Сьюзан озлобленно бормотала, вперив глаза в молитвенник — зачем он вообще пришёл на похороны? Почему он так ни разу и не поговорил со своим отцом за десять долгих лет, даже не попытался? Каким надо был» лицемером? — Он был не прав, — промямлил Джуит.

Гроб слегка накренился. Его мрачный остов оловянного цвета с тихим всплеском опустился на дно могилы, в которой уже успела скопиться дождевая вода.

— Он выгнал меня. И обратно не звал.

Услышав «… и в пыль же обратится», Джуит наклонился, поднял пригоршню сырой земли и бросил её на крышку гроба. Он обернулся к ней. Она смотрела на него каменным взглядом, раздувая ноздри.

Счищая глину с пальцев, он ей сказал:

— Я всегда хотел, чтобы он был мной доволен. Мне хотелось этого, как ничего другого. Когда я порвал с ним, это казалось мне концом. Скажи, говорил ли он, что хочет моего возвращения? Хоть когда-нибудь?

— Говорить было незачем. — резко сказала она. — Во всяком случае мне. Оливер, ты когда-нибудь думал о ком-то, кроме себя? Ты вообще можешь себе представить чувства другого человека?

У края могилы стоял мальчик-прислужник с недовольным лицом, который держал черный зонт над священником. Священник закрыл молитвенник и убрал в карман сутаны. Мальчик неуклюже помог сутулому старику надеть макинтош. Поправив четырёхугольную шляпу, священник пожал руки вдове и сиротам, произнёс хриплым голосом традиционные слова в утешение, а затем оживленно засеменил прочь по поросшему травой косогору между рядов покосившихся надгробных камней. Губчатая глина чавкала у него под ногами.

Джуит сказал:

— Я пришёл потому, что сожалею. Я должен был попытаться наладить с ним отношения. Но разве ты не понимаешь — его злило совсем не то, что я сделал, его злило то, какой я но своей сути. Я никак не мог ни повлиять на это, ни изменить того, что его во мне злило. Какой тогда смысл пытаться что-то налаживать?

Сьюзан посмотрела на него с жалостью и презрением, повернулась к матери и стала спускаться вниз, вслед за священником и мальчиком-прислужником, по косой тропинке, туда, где стояли чёрные автомобили. Джуит на мгновение задержался. Он наблюдал, как они удаляются — Сьюзан хромала как обычно, а его мать всё время пошатывалась от того, что каблуки её новых кожаных сапог то и дело проваливались в мокрую землю. Он снова подошёл к краю могилы и посмотрел вниз. На крышке гроба лежали рассыпавшиеся комья земли, которую бросили близкие.

— Я всегда хотел, чтобы ты был доволен мной, — сказал он. — Когда ты был доволен мной, я гордился этим, как ничем иным. Тогда и я был доволен. Тогда и только тогда. Ты не хочешь об этом вспоминать? А я хотел бы, чтобы ты об этом помнил.

Он плакал. Навстречу ему шли рабочие из кладбищенского сарая. В мрачных резиновых сапогах, с лопатами в руках, они шли сюда, чтобы закопать могилу. Должно быть, они привыкли к людям, плачущим над гробами. Какая разница, что они думают. Тем не менее, он поднял лицо к дождю, чтобы они не заметили его слёз.

— Я знаю, сколько прошло времени, — сказал он Сьюзан, стоя в неубранной кухне на втором этаже старого просевшего дома на пляже. — Почему-то у меня создалось впечатление, что я как бы не при чём.

— У тебя нет денег? Что ты хочешь этим сказать? — Она посмотрела на солнце, которое уже вступило в зенит. Она прищурилась от его яркого света. — Я правда могу войти?

— Что? — испуганный и ошеломлённый, он поспешил откинуть дверной крючок.

Он приподнял чёрную сетку.

— Входи, входи. — Он широко открыл дверь. — Извини за беспорядок. Мы редко здесь убираем.

Она оглядела его сверху донизу. Его майка была недостаточно длинной. Из-за этого взгляда он почувствовал себя голым. Ему стало стыдно за свои длинные и стройные ноги. Она сказала: — Вы тут и одеваетесь редко.

Она прошагала внутрь, и он задёрнул за нею сетку. — А кто это «мы»? Надеюсь, не толстяк Фогель, который привёз тебя на похороны на этой претенциозной машине. Тогда он так быстро ретировался.

— Он не любит похорон, — сказал Джуит.

— Они тебя не любит, — сказала Сьюзан.

— Уже не любит. Вчера, когда я звонила ему, чтобы узнать о тебе, он был очень краток. Он сказал, что не знает, где ты, и что ему нет до этого дела. Он был твоим агентом?

— В прошедшем времени — ты права, — сказал Джуит. — Извини, сейчас посмотрю, что у нас там делается.

Он заглянул в неубранную спальню. Дверь в ванную была открыта, и на ней висело большое пляжное полотенце всех цветов радуги. Рита принимала душ и тихо напевала себе под нос. Если бы она стала петь во весь голос, соседи бы начали стучать в стену с жалобами. Он закрыл дверь спальни, вернулся и провёл Сьюзан по коридору в гостиную. Из окна было видно улицу, покрытую асфальтовыми заплатами, пляж, который кишел молодёжью, и океан. В комнате было очень светло. Он убрал с бежевого раскладного дивана развлекательное чтиво и старые номера «Дэйли Вэрайети» и «Голливуд Репортер».

— Садись, — сказал он. — Жарко. Тебе принести холодной воды?

— Спасибо, не нужно, — сказала она и села.

Она посмотрела на него сквозь толстые стёкла очков.

— Что с тобой произошло? Мы всё время ищем твоё имя в газетах, где рекламируют фильмы. Но тебя там нет. Ты знаешь, как я не люблю ходить по улице, но когда твоё имя нам попадалось, мы всегда шли в кино.

— Спасибо на добром слове, — сказал он.

— Что же случилось? Всё из-за Фогеля, да? Мне никогда не нравились люди, которые носят тёмные очки в дождь.

Джуит уныло улыбнулся:

— Я помню.

Он хотел сесть, но вспомнил, что на нём только майка. Если он сядет, то покажет «тропическую зону» — как говорила Рита.

— Дай-ка я что-нибудь надену, — сказал он, повернулся и увидел Риту, которая стояла в дверном проёме, обёрнутая большим пляжным полотенцем всех цветов радуги.

Она вытирала волосы. В то время у неё была короткая стрижка, а цвет волос был естественный — чёрный. Увидев Сьюзан, она удивилась.

Джуит сказал:

— Моя сестра Сьюзан. А это — Рита Лопес.

Сьюзан от удивления открыла рот. Сперва, посмотрев на неё. Затем на него. Она облизала губы, а затем произнесла слабым голосом:

— Вы… вы женаты?

— Я замужем, — звонко сказала Рита. — Он — не женат.

Сьюзан залилась краской. Её маленькие неловкие кулачки упёрлись в покрывало дивана, и она, с усилием поднимаясь на ноги, закричала на Джуита:

— А как на счёт твоей… сути!? О которой ты говорил мне на папиных похоронах? На которую ты не мог повлиять и которую ты не мог изменить. Что всё это значит? — Она с трудом держалась на ногах, чудом не падая вперёд от усилий. — Ты мог повлиять. Ты мог изменить.

— Тогда я ещё не знал об этом, — сказал Джуит.

Он посмотрел на Риту, которая удалялась по коридору.

— Я и теперь не знаю. Порой с нами происходят вещи, которых мы не ожидаем. Ты ведь не ожидала такого? Признайся. Ты ведь удивлена, чёрт возьми.

Сьюзан уставилась вслед уходящей Рите.

— Что значит — она замужем?

— Это значит, что когда её имя попало на студии в чёрные списки, ей перестали давать роли, и поэтому она не могла содержать мужа так, как он привык. Вот он её и бросил.

Сьюзан побледнела.

— Она коммунистка?

— Её отец был коммунистом, — сказал Джуит. — В Мексике. Когда они боролись за демократию. В семнадцатом. Он погиб ещё до рождения Риты. Она не коммунистка.

— Но это из-за неё ты не можешь найти работу, — сказала Сьюзан. — Оливер, ну зачем тебе это? У тебя всё было так хорошо.

— Позволь мне переодеться, ладно? — сказал он. — Всё не так просто. Ты подождёшь?

Она не нашла слов, чтобы ответить, но кивнула и снова опустилась на диван. Джуит столкнулся с Ритой, которая выходила из ванной в джинсах и красной клетчатой блузке. Она налету поцеловала его в губы, но тут же поворотила нос.

— Фу-у! — поморщилась она. — Что за запах!

— Не знаю, что и сказать, — отвечал он.

Она вышла на кухню. Он снял майку и залез под душ, чтобы избавиться от запаха пота. Он не смог отыскать чистых брюк, поэтому напялил на себя мятые и потрёпанные белые матросские брюки, которые валялись у кровати. Рубашку он тоже не смог найти, впрочем, было довольно жарко.

В гостиной на покосившемся чайном столике стояла бутылка пива «Акме». Рита сидела на другом конце дивана со стаканом пива. Стакан пива, стоявший напротив Сьюзан, был полон. Однажды, когда Сьюзан была старшеклассницей, какой-то парень пригласил её пройтись с ним. Она решила, что нравится ему. Он угостил её пивом, а потом привёл своих друзей посмеяться над тем, как её развезло. С тех пор она не притрагивалась к пиву и прочим алкогольным напиткам. Джуит не знал об этом. В жарком воздухе повисло облако сигаретного дыма. Даже в жару Рита курила одну сигарету за другой. Она говорила: — Когда я играла в маленьком театре «Закат», к нам приходили люди из студий. Они искали новичков. Меня, конечно, никто не искал, я, во-первых, не новичок, а во-вторых, в чёрном списке. И как-то раз к нам пришли Зигги Фогель и Оливер. Они были любовниками, ну, ты ведь знаешь. — Рита была сама осторожность. — Зигги нашёл его где-то в Нью-Йорке, в кабинке уборщика. В сорок восьмом. Он привёз его обратно сюда и откопал для него роли в кино.

— Во время войны, — сказал Джуит, — мне подвернулось несколько хороших ролей на Бродвее. Тогда я думал, всё дело в том, что я умею играть.

Он нагнулся к столу, чтобы наполнить стакан холодным пивом.

— Но это было не так. — Он сел на пыльный пол, скрестив ноги. — Роли доставались мне только потому, что все хорошие молодые актёры тогда воевали.

— Ах, Оливер, — сказала Сьюзан.

— Это правда. Я понял это, когда все они вернулись из Европы и с Тихого океана. Когда это случилось, я стал безработным. У меня не было никаких друзей, кроме тараканов. Мы делили с ними всё пополам. И так продолжалось, пока Зигги не увидел меня, нищего и немытого, в дверях одного захолустного театришки летом. И не решил, что в кино не помешает ещё одно смазливое лицо.

— Ах, Оливер, — снова сказала Сьюзан. — Прекрати.

Она обернулась к Рите за помощью.

— Он же очень талантливый. Правда же, он талантливый? — Только я теперь зареклась ходить в кино, — ответила Рита и усмехнулась, глядя на него поверх своего стакана. — Когда я ушёл от него к Рите, — Джуит встал на колени, взял сигарету из пачки Риты на чайном столике, прикурил от Ритиной «Зиппо» и снова сел на пол, скрестив ноги, — он страшно разозлился. Он предупредил меня, что я больше не смогу найти работу в этом городе.

— Но ты же не коммунист, — воскликнула Сьюзан. — Как это несправедливо!

— Вот если он был коммунистом, — сказал Рита, наклоняясь, чтобы потушить окурок и взять новую сигарету, — тогда это было бы и правда несправедливо. У каждого человека есть право зарабатывать себе на жизнь? Они, кажется, забыли об этом.

Сьюзан была в отчаянии.

— Что же вы будете делать?

— Он будет торговать тако, — сказала Рита. — Я заложу в ломбарде свою задницу, куплю десять фунтов гамбургеров, и мы будем бегать по пляжу и предлагать их тем, кто оголодал.

— Мы работаем, — поспешно добавил Джуит. — Не волнуйся. Жизнь полна иронии. Все остальные коммунисты, настоящие коммунисты, просто обожают Риту. Они собрались небольшой компанией и сколотили труппу. Она играет в каждом спектакле. Платят они всем поровну. А поскольку играет Рита, то, стало быть, и я тоже. Они думают, что я тоже коммунист. Среди них есть великие актёры.

Он взглянул на Риту.

— Дай Сьюзан пару билетов, ладно?

Рита поставила стакан на стол, соскочила с дивана и удалилась.

— Они меня очень хвалят. Конечно, им лучше знать. Хотя вообще-то, где политика, там и ложь. Но я доволен. Я многому научился.

— Только бы ты выкарабкался из этого, — всплакнула Сьюзан.

— А как твоя живопись? — спросил Джуит.

— Галерею закрыли, — грустно сказала она. — Я ходила со своими картинами по Ла Шинега. Прохожие так и пялятся на меня — терпеть этого не могу Им не нужны мои картины. Только Циммерман надо мною сжалился. Бедный старик. Я навещала его в больнице. У него всё лицо перекосило, Оливер. Слюна течёт. Я не могла понять ничего, что он говорил.

— У тебя всё устроится, — сказал Джуит. — Когда дела так плохи, что не могут быть хуже, они вдруг налаживаются. Этому меня научил Нью-Йорк А что с рекламным агентством? Помнишь, на похоронах, ты говорила, что они звонили тебе и предлагали вернуться?

— Я не хочу этим заниматься. Я и так занималась этим слишком долго. Я беру уроки гончарного дела. Но это, похоже, совсем не то. У меня получаются какие-то куличи из глины, такие же кривые, как я. — Она горько усмехнулась. — Всё, что мы делаем, похоже на нас самих. — Она вздохнула, опустив плечи. — Наверное, мне придётся вернуться в агентство. А что ещё остаётся?

И вот теперь он сидит в прокуренном номере мотеля напротив Риты, которая склонилась над картами. За окном воет ветер, а их согревает хлебная водка.

— Бедная женщина. Всё у неё с самого начала не ладилось, правда? Это увечье. Теперь болезнь.

— Она богата и знаменита, — говорит Джуит. — Она быстро пришла к тому, что было ей по душе. Вдвое, а то и втрое быстрее, чем я. — Он берёт последнюю даму, открывает карты и говорит: «Джин!»

Рита хмыкает. Короткая сигарета тлеет в её ярко накрашенных губах. Её глаз всё так же прищурен. Она складывает колоду и берёт со стола пачку из-под карт. Джуит допивает водку. Он говорит:

— В конце концов, она даже нашла мужчину, который на ней женился. Она любила его. Очень любила. К сожалению, он был слепой.

Рита поводит бровью.

— Это что, шутка спьяну?

— Нет, это правда. Беда Ламберта была в том, что он забывал о своей слепоте. Это его и убило. Однажды ночью его сбила машина. Я повидал её после этого и могу сказать, что с тех пор она плюнула на жизнь. И вот через семь лет после этого смерть подстерегла и её. Всю свою жизнь она хотела только любви.

— Все мы хотим того, чего не можем достичь. — Рита кладёт карты в пачку. — А в том, что мы имеем, нет ничего хорошего. Поэтому я и кидалась в тебя тарелками. — Она вздыхает. — Послушай, любовь моя, я уже совсем никакая. Иди спать, Оливер, ладно?

Он неловко поднимается.

— Мне понравилось вспоминать дом на пляже. — Он смотрит на часы, которые говорят ему, что он слишком долго задержался в пятьдесят четвёртом. — А тебе?

— Это было ужасно, — отвечает она. — Но зато весело.

Она кладёт бутылку обратно в карман жилета, берёт с кровати полушубок и шляпу и вешает их в стенной шкаф.

— Я даже потренировалась в стрельбе.

Она смеётся.

— Ты целилась очень неплохо. — Он берёт с кровати свою куртку и одевается. — Правда, ты чуть меня не убила.

Был ясный день, такой же, как предыдущий, только восемь лет спустя. Всё это видели маленькие дети, сопливые малыши Кони с морщинистыми ладошками и красными шеями. Они смотрели большими глазами из открытых окон первого этажа, свесив ручки и ножки с лестничных перил. В этот раз дети смеялись беззубыми ртами над тем, как Рита вышвыривает одежду Джуита с той самой длинной шаткой наружной лестницы. Как Рита выносит выдвижные ящики с его одеждой и опорожняет их, затем несётся обратно в дом, тащит за собой старый маленький туалетный столик и кидает его прямо в Джуита. Попадание было точным. Столик сломал ему левую руку. А, может, он и сам сломал её, когда падал.

В этот раз она уже ни о чём не жалела, не плакала и не извинялась. Она уже не мчалась к нему с безумной любовью, как было, когда она кидала в него раскалённые кофейники и стаканы. В этот раз она плюнула в него, вбежала обратно в дом и захлопнула дверь. Она даже не вызвала скорую. На улице собралась кучка людей в плавках и купальниках. Их привлекли громкие ругательства Риты на испанском и на английском. Разинув рот, они наблюдали за тем, как какой-то несчастный полуголый придурок пытается попасть в дом обратно по лестнице. Скорую вызвал один из этих зевак А потом потребовал назад свои десять центов, когда санитары усаживали Джуита в карету.

— Сейчас ты готов простить меня? — Она снимает с себя через голову разноцветную водолазку — с оранжевыми, алыми, красными и зелёными полосами. — Знаешь, я не понимала, что делаю. А что я могла сделать? Что мы могли сделать?

Она бросает водолазку на стул. Бюстгальтер крепко обтягивал её массивные груди, словно парус, надутый ветром. Её кожу теперь покрывало множество родинок, как бывает у пожилых женщин. Он отворачивается.

Она говорит:

— Вся проблема была в Конни. Конни и её дети.

— Нет, — холодно отвечает он. — Проблема была во мне. Я не мог смириться с тем, что между нами всё кончено. Я не мог этого принять, не мог даже думать об этом.

Он застёгивает молнию своей куртки.

— А у тебя не хватало духу сказать мне, что я стал пятым колесом. Ты оставалась добра ко мне столько, сколько могла. Не удивительно, что иногда ты теряла контроль над собой. — Я? Оставалась к тебе добра? Чёрт меня подери! Да как бы я без тебя за детьми присматривала?

Она идёт в ванную. В умывальнике плещется вода. Он слышит, как она фыркает. Она смывает свой грим. Её голос вибрирует в кафельных стенах ванной:

— Я обманывала себя, думая, что смогу. Но этот обман разлетелся на куски. Двадцать четыре часа вместе с Конни и только с ней? Забудь.

— Спокойной ночи, — отзывается он, надевает капюшон и открывает дверь.

От холода перехватывает дыхание. Он захлопывает дверь за собой. Вобрав голову в плечи и опустив её, он идёт к своему номеру. Конни всегда усмехалась, когда Рита кидалась вещами в Джуита. Рите нуждалась в мишени, так уж она была устроена. С уходом Джуита мишенью стала бы Конни. Она была хорошо сложенной, но при этом высокой и ширококостной, словно Микеланджелова колдунья, выросшая в лачуге арканзасского издольщика. Пожалуй, она бы не захотела стать мишенью для Риты — по крайней мере, после Отто — мясника-мужа, который весил триста шестьдесят фунтов, и который избивал её каждый месяц целых одиннадцать лет, прежде чем она ушла к Рите. Скука ли положила конец отношениям двух женщин? Возможно. Время может сыграть с правдой жизни любую шутку. Скорее всего, сегодня Рита просто сказала так, чтобы поднять Джуиту настроение — как будто сейчас это имело какое-нибудь значение. Теперь об этих событиях ему могли напоминать только шрамы, которые начинали болеть в сырую погоду.

Ключ от его номера стал тёплым — всё это время он сжимал в ладони, которую сунул в карман. А замок холодный. В его номере, который ничем не отличается от номера Риты, пахло дезодорантом. Он совершенно обмяк. Горничная сложила текст его роли, который он, уходя, оставил на диване, тонкую голубую книжку с кроссвордами и несколько романов в мягком переплёте в аккуратную стопку. Его большой переносной магнитофон с двумя колонками стоит рядом с лампой на столике у кровати. Он нажимает кнопку. Звучит музыка. Квинтет исполняет Брамса. Он снимает куртку и смотрит теперь уже на свою бутылку виски. Скотч вряд ли придётся по вкусу после хлебной водки, но он всё равно наливает себе полстопочки на ночь. Перед ужином он пытался дозвониться до Билла, но никто не ответил. Теперь уже слишком поздний час. Пожалуй, он это отложит. Он снимает ботинки, взбивает подушки, ложится на кровать, закуривает сигарету и начинает медленно потягивать скотч.

Что же он сказал ей в то утро такого, что взбесило её? Они вместе лежали в постели. На цыпочках она принесла кружки с кофе, заползла под одеяло и легла рядом с ним голой. Он ещё не проснулся. После того, как в доме поселились Конни и её дети, это случалось нечасто. Рита спала с Кони. Дети спали — на кухне, в ванной, на кушетке и на полу. Их было всего четверо — это только казалось, что их целая дюжина. Теперь это было по меньшей мере событием — если Рита ложилась в постель с Джуитом. Он радовался.

Они сонно позанимались любовью, ласково нашёптывая что-то друг другу, как если бы их тела не соприкасались уже тысячу раз до этого и были полны неожиданных открытий. А потом он что-то сказал, отпивая из кружки. И тут она начала кричать на него и бить — сперва кулаками, а потом запустила в него табуреткой. Табуретка попала в дверь, которую он, убегая, успел за собой закрыть. Вот почему тем утром он оказался на лестнице полуголым — путаясь ногами в скомканной одежде и заслоняя руками голову от снарядов Риты.

Он судорожно встряхивает головой, встаёт с постели, идёт в ванную за аспирином, обрызгивает лицо водой, выключает свет в ванной и укладывается обратно в постель. Зачем он пытался подняться обратно по лестнице? Он мог одеться в то, что она выбросила с лестницы. Зачем же он хотел подняться обратно? Для того ли, чтобы помириться с Ритой, силой остановить её и держать до тех пор, пока ярость её не утихнет? Она была ниже ростом. Он был сильнее. Он уже не раз делал так. Но нет — не в тот раз. В тот раз это была их последняя битва, конец войны — и он это знал.

Он стоит у постели, наморщив лоб, стряхивает пепел с сигареты в маленькую пепельницу, пьёт скотч и вспоминает Дарлин. Этих чумазых детей он отчётливо видит перед собой, и никакие годы не способны притупить это воспоминание. Господи, сейчас все они уже взрослые люди, даже Бабби — пухлый и юркий четырёхлетний малыш. Но не его он сейчас вспоминает. Он вспоминает Дарлин, старшую дочь Конни, двенадцати лет. Он встряхивает головой и тушит сигарету. Неужели это правда? Неужели он хотел подняться обратно по лестнице из-за Дарлин?

Он вспоминает её — одни коленки да локти, бледное худое лицо, которое окаймляют соломенные волосы, огромные глаза, полные боли и тоски. Он видит, как она стоит в грязном платьице на дороге, ведущей к океану, и, сцепив руки за спиной, смотрит на слепого, который сидит на тротуаре и играет на расстроенном аккордеоне. К аккордеону, который заклеен засаленной липкой лентой в местах трещин, крепится кружка для монет. Этот тщедушный ребёнок был совершенно очарован и забыл обо всём на свете — даже о младшеньких, за которыми надо было присматривать, чтобы они не утонули, не упали с карусели, чтобы не отравились жирной картошкой фри и чтобы их, наконец, никто не украл. Он видит, как она стоит летом в парке у переносной сцены, где играет оркестр, видит, как её руки и ноги, тонкие, словно соломинки, неловко двигаются в сонном танце на траве, в тени деревьев. Он видит её лицо, умытое по особому случаю и заплаканное — той ночью, когда он взял её с собой на симфонический концерт в Голливудский Концертный Зал.

Мог ли он сберечь её для той жизни, которой она была достойна? Как? Каким образом? Он садится на кровать и надевает ботинки. Он застёгивает на себе куртку и набрасывает на голову капюшон. Проверяет, с собой ли у него ключи. Открывает дверь и снова выходит под снег. Теперь ветер дует в спину, подгоняя его по белой пустынной улице. Из таверны Энтлера всё ещё доносится музыка. Сквозь пургу виднеется вывеска — смазанное розовое пятно. Он переходит невидимую дорогу, идёт между деревьев, сгибаясь под порывами ветра. Свет в оконцах трейлера Кимберли едва различим. Он снова стучит в дверь. Он, кажется, слышит её голос?

— Кимберли? — зовёт он. — У тебя всё в порядке?

Резко открывается дверь. Она в джинсах и свитере. Свет, который горит позади неё, сияет в её волосах, точно в распущенном шёлке.

— Не могли бы вы оставить меня в покое? — говорит она. — Не могли бы вы просто оставить меня в покое?!

Она захлопывает дверь.

К утру буря утихла. Перед колонной автобусов с актёрами и техниками съёмочной группы, в гору взбирается жёлтая машина со стеклянной кабиной, которую ведёт парень в прорезиненном костюме и шапке с наушниками. Машина очищает дорогу от снега, разбрасывая его по обочинам. Джуиту приятно смотреть на это монотонное зрелище. Съёжившись, он сидит рядом с Ритой и держит в руках книгу в мягкой обложке, где заложил пальцем страницу. За ночь «Альфа-Ромео» Кимберли была буквально погребена под снегом, так что сегодня Кимберли едет вместе со всеми в автобусе. Теснее от этого не стало. Для этого она слишком худа. Джуит старается не смотреть на неё.

АПРЕЛЬ

Под темными гималайскими кедрами Джуит помогает Сьюзан подняться в дом по старым цементным ступеням. Они идут медленно. Она сильно похудела, и ей хватает сил только для того, чтобы наступать здоровой ногой. Со стороны больной ноги её поддерживает Джуит. Она чувствует себя больной и слабой, он чувствует себя старым. Каждые несколько ступеней они останавливаются, чтобы отдохнуть. Ей всегда становится хуже на шестой и последний день месячного курса лечения. Сегодня как раз последний день курса. Оба они уже свыклись с тем, что с каждым днём лечения тень болезни всё больше сгущается.

Когда они возвращаются из Медицинского центра, Джуит везёт её по пустынным окраинным улицам, потому что им всегда, хотя бы один раз, приходится останавливаться. Сьюзан открывает дверь и её рвёт в придорожную канаву. Да, это неприятно, некультурно, нечистоплотно, но Сьюзан ни за что не желает пользоваться пластмассовым контейнером с крышкой, который он специально держит в машине. (Она, кстати, настаивает на том, чтобы они всегда брали её машину — ту самую, к ветровому стеклу которой прикреплены игрушечные копии собак Ламберта). Ей не по себе от одной мысли, что Джуиту придётся опорожнять и отмывать этот контейнер. Стоит ему только об этом заговорить, она грозится нанять сиделку. И спор на этом заканчивается.

День солнечный, но прохладный. Подпорная стенка, о которую они опираются, поднимаясь бок о бок, она — перехватывая дыхание, он — поддерживая её, тоже холодная. Внутренняя сторона стенки густо поросла порыжевшим мхом. Ступени устланы толстым слоем хвойных игл. Из-за этого подниматься труднее. Но он нарочно не подметает ступени. Он боится, что однажды не сможет удержать её, и она упадёт. Иглы смягчат удар. Важно, чтобы она не порезалась. Если начнётся кровотечение, остановить его будет непросто. Если вообще возможно. Лекарства, которые вводят ей капельно в течение долгих пяти часов, рано или поздно сводят на нет свёртываемость крови, если этого уже не произошло. Важно не внести никакой инфекции. Каждую неделю её организм всё больше и больше теряет способность бороться с инфекцией.

Опасность возрастает в те дни, когда только-только кончился курс лечения. Обычная простуда может быстро перейти в воспаление лёгких, вот почему этой холодной весной он заставляет её кутаться. На ней вязаная шапочка, которая на момент покупки была голубой, но с годами выцвела и стала тошнотворного болотного цвета. В отверстиях, проеденных в шапке молью, проглядывает бледная безволосая кожа Сьюзан. Все её волосы — нежные седые волосы пожилой женщины — выпали. Она не хотела, чтобы он покупал ей новую шапочку. Вопреки возражениям с её стороны, он носил её грязную скомканную одежду в сухую чистку и в прачечную: ему даже нравилось сидеть на шатком пластмассовом оранжевом стуле, который был нагрет зимним солнцем, в комнате с белыми стенами и читать под звуки, доносящиеся из стиральных машин. Вся её одежда — старая, выцветшая и облезлая. Однако, она ни за что бы не согласилась поехать с ним в магазин купить новую.

— Пустая трата денег, — говорит она. — Я умираю, ты не забыл?

И вновь они вместе взбираются вверх по лестнице. Его рука крепко обхватывает её, помогая ей подниматься, она переступает и тяжело дышит. Из груди её вырываются какие-то слабые, жалкие звуки. Память переносит его на пятьдесят лет назад. Она переболела полиомиелитом. Три дня в неделю она должна была ездить в больницу, чтобы попытаться немного восстановить силу парализованной ноги. Ранним утром отец отвозил её в больницу на машине — «модели А». Он относил её на руках вниз по этой нескончаемо длинной лестнице. Самой ей было трудно преодолеть ступени, волоча ногу в металлической подпорке. Джуит смотрит им вслед — отец несёт Сьюзан, его широкие плечи приподняты. Они удаляются вниз по лестнице, и исчезают за тёмными ветвями деревьев. Джуит подбежал к матери, которая одевается, собираясь в школу. Он плачет, прыгает около неё и умоляет отпустить его в больницу вместе со Сьюзан.

— Беспечное любопытство, — сказала мать, — вещь недостойная культурного человека. Ты должен подавить в себе это.

Она наклонилась, чтобы поспешно причесать короткие волосы перед зеркалом.

— Начни прямо сейчас.

— Но это не беспечное любопытство, — сказал он. — Я хочу помочь ей.

— Софистика, — сказала мать, надевая маленькую, плотно сидящую коричневую фетровую шляпку, — ещё менее достойная вещь.

Она проскользнула мимо него, открыла шкаф и сняла с вешалки светлый жакет, который шёл к её юбке и шляпе. На ней была бледно-жёлтая шёлковая блузка с бантом на шее. К тому, что учителям приходится одеваться безвкусно, восьмилетний Оливер уже относился, как к правилу. Элис Джуит была исключением из этого правила. Она всегда одевалась привлекательно, даже в те нищенские дни Великой Депрессии, когда им пришлось продать «додж» отца, чтобы расплатиться за лечение Сьюзан. Поэтому Элис уже не была за рулём своей симпатичной «Модели А». На юристов средств тоже ни у кого не хватало, поэтому отец Джуита по вечерам обивал пороги в поисках желающих застраховать жизнь на небольшую суму денег.

— Заниматься софистикой, — сказала она Джуиту, — значит придумывать благовидные оправдания неблаговидным целям.

С откидной дубовой парты в гостиной комнате она взяла стопку школьных тетрадей, которые проверяла допоздна накануне, и положила в свой аккуратный портфель. Она недовольно посмотрела на золотые ручные часики. — Магдалина снова опаздывает. — Она поцеловала Джуита в макушку и поспешила к двери. — Если она появится до того, как ты уйдешь в школу, скажи ей, что в пятницу она может не приходить. Пусть придёт на следующей неделе во вторник.

Она вышла за дверь, и каблуки её застучали по веранде.

— Её деньги лежат в горшке для печенья.

И она была такова. Стройная и живая, словно девочка, она заспешила по длинной лестнице вниз, чтобы успеть к приходу автобуса.

— У меня благовидные цели, — успел крикнуть ей Джуит до того, как захлопнуть дверь.

Он дотронулся до макушки, куда она поцеловала его, и поднёс пальцы к носу, чтобы почувствовать запах духов, который всегда оставался после её поцелуев. Он делал это не задумываясь, по привычке. Он был сердит на неё. Это не было беспечное любопытство. Ни мать, ни отец не понимали его. Они были слишком заняты, слишком озабочены. Отважными улыбками Сьюзан смогла скрыть от них, каково ей было на самом деле. Джуит знал, каково ей было. Он проводил с ней больше времени, чем родители. У него было время на то, чтобы уделять ей внимание.

Сьюзан всё продолжали и продолжали лечить. Она устала от этого и озлобилась от отчаяния. Нога её едва ли стала действовать лучше. Однажды он заметил, как она плакала. Слёзы её были горькими. Он не сказал ей, что видел. Ей с большим трудом удавалось казаться полной сил и надежды. Он знает, что она плачет, но говорить ей об этом с его стороны было бы жестоко. Однако, он знал, что это ничего не изменит. Он был уверен, что если ему разрешат поехать в больницу вместе с ней, он сможет ей помочь. Его мать и отец не понимали, как тяжело Сьюзан восстанавливать здоровье в одиночестве. Он это понимал. Он думал, что подло оставлять её там одну, когда он может помочь.

Он пошёл на кухню, таща за собой стул по голубому линолеуму, встал на стул и достал с буфетной полки светло-коричневый горшок для печенья. На нём были нарисованы жёлтые калифорнийские маки. Он поставил горшок на полку и поднял крышку. На дне лежал маленький свёрток из вощёной бумаги. Он развернул его. Там было шесть ветхих однодолларовых бумажек Должно быть, он ошибся. Он слез со стула и разложил бумажки на столе. Он не ошибся. Ни одна из купюр не была пятёркой или десяткой. Магдалины была седой, полногрудой и грузной. Когда она переваливалась по дому, её лодыжки выбухали над краями поношенных сандалий. Каждые вторник и пятницу она приходила рано утром и целый день подметала, пылесосила, мыла пол, посуду и окна, наводила глянец на мебель. Кроме того, по вторникам она включала стиральную машину, развешивала выстиранное бельё на верёвке на улице, а когда бельё высыхало, она приносила его в дом, гладила, аккуратно складывала и убирала в шкаф. Оно пахло крахмалом и солнцем. По пятницам она готовила обед. И за всё это ей платили три доллара в день. Он завернул деньги в вощёную бумагу и бросил свёрток на дно горшка. Он закрыл его крышкой, снова забрался на стул, поставил горшок обратно на полку и закрыл дверцу буфета.

Он хотел взять монетки, чтобы доехать до больницы на автобусе. Он никогда ещё не ездил один в автобусе, но знал, где находится больница и знал, где нужно попросить водителя остановиться. Он не мог взять денег Магдалины. Даже если бы убедил себя в том, что только одалживает. Софистика, как сказала бы ему мама. Ты не можешь ничего одолжить, если никогда не сможешь отдать. Он поставил стул на место и вышел из дома через заднее крыльцо, чтобы не встретить на лестнице Магдалину, которая, поднимаясь по ней, всегда тяжело дышит и отдувается. Она отругает его за то, что он опаздывает в школу. Сквозь живую изгородь и неподстриженные ветви деревьев позади дома он пробрался на улицу. Хотел бы он сейчас спуститься с холма на велосипеде. Но велосипеда у него не было. И он отправился в больницу пешком.

Путь предстоял долгий. Он боялся, что придёт слишком поздно, когда занятия Сьюзан уже закончатся, и отец приедет за ней на «модели А» из юридической конторы, чтобы забрать домой. Всякий раз, проходя мимо витрин магазинов, он смотрел на часы, которые висели внутри. Через какое-то время он увидел больницу. Её белое многоэтажное здание возвышалось на холме. В окнах его отражалось солнце. Теперь больница уже не казалась такой далёкой. Ноги его устали, но он заставлял их идти быстрее по незнакомым улицам мимо лачуг за покосившимися заборами. Это был мексиканский квартал. Должно быть, где-то здесь и дом Магдалины. Навстречу ему выбежала собака. Она залаяла, и он, до смерти напуганный, застыл на месте. Собака только понюхала его ботинки и брюки. Она не попыталась его укусить и пропустила его.

Больница была огромной. Он растерялся. Он рассказал о своей сестре и её больной ноге круглолицей женщине в накрахмаленном белом халате. Он поднялся на лифте. Старики с перекошенными лицами и на костылях и дети в инвалидных колясках шли в зал лечебной физкультуры. Он пошёл вслед за ними. Здесь было как в школе, где работала его мать. Правда здесь никто не играл в баскетбол, как в спортзале для старшеклассников, где он как-то раз был с отцом. Здесь были одни калеки.

Большинство из них было в пижамах, ночных рубашках и тапочках. Всех поддерживали санитарки и молодые люди в белых халатах и белых брюках. Откуда-то доносились крики и всплески. Значит, здесь есть и бассейн. Маленький рост мешал ему разглядеть что-либо среди калек. Ясное дело, что Сьюзан лишилась терпения. Одна калеки кругом. Он стал проталкиваться среди людей и искать Сьюзан. Он увидел её в самом конце зала.

Она стояла между двух длинных брусьев из жёлтого дерева. Рукава её свитера были закатаны, и он видел, как на её тонких предплечьях обозначились напряжённые мышцы. Её запястья побледнели от усилия, с которым она держалась за брусья. Лицо её было непроницаемым. Плотный рыжий молодой человек кивал ей веснушчатым лицом, уговаривая постараться ещё. Если она не будет нагружать ногу, та никогда не станет сильной. Она ведь не хочет носить тяжёлую подпорку всегда. Сьюзан на него не смотрела. Она смотрела на свою больную ногу, которая глупо болталась. Такая хрупкая нога не выдержит никакой нагрузки, казалось Джуиту.

Когда она дышала, из груди её вырывались эти слабые, жалкие звуки. Она ранили Джуита в самое сердце. Он рванулся к ней. Она его не заметила. Она пыталась сделать шаг больной ногой. Нога поехала вперёд, Сьюзан пошатнулась, попав в один из брусьев подмышкой. Это напугало её, она вздрогнула. Большая веснушчатая рука молодого человека удержала её от падения. Он улыбнулся ей, она улыбнулась в ответ и стала подниматься. Улыбка была настолько отважной и настолько фальшивой, что в порыве жалости Оливер выкрикнул её имя.

— Ах, Оливер, нет! — Она была поражена.

Она отпустила брусья и плюхнулась на парусиновый мат с большими серыми пуговицами. Джуит подбежал к ней, упал на колени и обнял её. Она хныкала. Он сказал:

— Я пришёл помочь тебе.

Но с опозданием понял, что не помог. Он только сделал её несчастней…

Когда он отпирает входную дверь, звуки прекращаются. Он помогает ей пройти в дом, по коридору и в спальню, которую он вычистил и оклеил свежими обоями. Теперь в спальне стало светлее. Он усаживает её на кровать, на которой сменил простыню, наволочки и покрывало. Он расстёгивает и помогает ей снять старый истрепавшийся кожаный жакет, укладывает её на подушки. Он ставит её маленькие стоптанные ботинки рядом с кроватью. Она смыкает веки.

— Хочешь посмотреть телевизор? — спрашивает он.

Это старый чёрно-белый телевизор. Последние дни у неё нет сил читать, и она проводит время, уставившись на экран. Она качает головой. Он стоит и смотрит на неё. Она выглядит так, словно может умереть прямо сегодня. Но он знает, что беспокоиться не о чем. Если не сегодня вечером, то стало быть уже завтра утром она снова примется за работу, к ней вернётся слабый румянец, и следующие три недели, вплоть до начала нового курса лечения, она постарается быть похожей на прежнюю старую Сьюзан, которая не утратила чувства юмора а, возможно, и надежды на лучшее.

Она начинает мягко посапывать, а он снимает с неё старую голубую вязаную шапочку и принимается изучать её, просовывая кончик пальца в самую большую из проеденных молью дыр. Он вспоминает, когда её покупали. Зимой тридцать второго — тридцать третьего. Для катания на лыжах. К тому времени она уже могла пользоваться ногой настолько, насколько может сейчас. Сначала металлическую подпорку убрали к ней в шкаф, а потом повесили на ржавый гвоздь в гараже. Металл проржавел, подкладки стали серыми, кожаные ремни затвердели и потрескались.

Она изменилась, когда стала обходится без подпорки. Перемена была лишь временной, о чём тогда он пока не знал. Вместо того, чтобы целыми днями лежать в кровати, читая и рисуя, ей хотелось гулять. Конечно же, не одной, нет. С ней должен был гулять Джуит. Позже она пыталась и бегать. Бегала она каким-то сумасшедшим, корявым способом. Она заставляла Джуита делать с ней пробежку вдоль петляющей улицы в сумерках, когда не было машин, а соседи занимались домашними делами. Она бы не стала играть в баскетбол в школьном спортивном зале, боясь, что над нею будут смеяться. Рано утром, по субботам и воскресеньям, она заставляла играть с ней в баскетбол Джуита, когда на улице было безлюдно и тихо. На двери гаража вместо кольца им прибили бездонное ведро. Теперь ведра уже нет, но гвозди всё ещё торчат. Он терпеть не мог баскетбол, никогда не играл в него хорошо. Ему хотелось водить своих картонных актёров по картонной сцене, чтобы никто не мешал, но он играл с ней, играл для того, чтобы её нога стала ещё сильней, играл в то время, когда отец ещё спал — отец, который обожал баскетбол.

Затем на короткое время она увлеклась лыжами. В те дни раз в неделю вечером они ходили в кинотеатр «Фиеста» на Главной улице, все вчетвером. Пара боевиков, киножурнал и мультфильм. Джуит вспоминает лицо.

Фредди Бартоломью на чёрно-белом экране, цветущее и заплаканное. Джоан Кроуфорд выходит из-за бамбуковых занавесок со злорадной усмешкой. Её большие глаза обрамляют тёмные тени. Противная старая Мэри Дресслер кричит на Уоллеса Биэри — под проливным дождём они плывут в буксирной лодке, которую унесло в океан. И маленькие фигурки лыжников — приседая, они скользят по длинному трамплину, взлетают и проносятся над соснами, и за траекторией их полёта, пока не приземлятся, следишь с замиранием сердца. Вот чего ей хотелось — летать.

Но вместо этого она сломала ногу. Сперва она училась кататься, кривовато, но с увлечением и чувством триумфа. Она проносилась вниз по склону, огибая Большую Сосну. Джуиту нравилось смотреть на снег, но не нравился холод Он ёжился от холода и, как бы не вздыхал его отец, предпочитал не кататься подолгу, хотя делал это с естественной грацией, почти никогда не падая. Он предпочитал посидеть в «модели А» с книжкой у обогревателя. Обогреватель был куплен специально для лыжных прогулок. Будь в машине радио, Джуит бы слушал радио. Но тогда в машинах радио ещё не было.

Тем временем Сьюзан подыскала себе карниз для прыжка. Высотой не больше трёх футов. Однако, нога её не была сильна даже для такого прыжка, и кость не выдержала. Она отправилась прыгать тайком, будучи уверена, что отец никогда бы не позволил ей этого. Поэтому некоторое время, испытывая боль, она пролежала в снегу, пока они её не нашли. Кость срасталась плохо. Чтобы вернуть ей прежнее состояние понадобилось три операции. После этого Сьюзан вернулась к своей старой привычке — никогда не вылезать из постели, если только пойти куда-то не было совершенно необходимо.

Джуит роняет шапочку на стул рядом с кроватью и покидает спальню, тихо закрывая за собой дверь. Он мост тарелки, оставшиеся после завтрака — сегодня утром они выехали поздно. Ему тяжело торопить её на предстоящую пытку, поэтому они всегда отправляются поздно. Он хочет приготовить на ужин вкусное блюдо — из тех, что она любит. Он начинает разделывать цыплёнка и нарезать большие, свежие, сочные грибы. Она, конечно, съест всего несколько ломтиков, поэтому он постарается, чтобы эти ломтики ей понравились.

Кроме того, блюдо это будет последним, что он приготовит ей на этой неделе. Он заготовит несколько порций, чтобы она в любой момент могла разморозить и подогреть себе еду, если захочет — впрочем, как правило, ей не хочется. Те порции, что он заготовил на прошлой неделе, как и все остальные, лежали в морозилке нетронутыми. Он уговаривает, в мягкой форме ругает её, добивается обещаний. Но она всё худеет, как бы он не старался. Пять ночей подряд на кушетке в гостиной комнате — это предел. Чтобы переехать сюда, надо разгрузить его старую комнату от перетянутых бечевой мотков пряжи. Но куда их девать? Гараж и так забит ими доверху. Он уже почти переехал сюда, но за все эти дни и ночи, что он провёл здесь, ему так и не удалось заставить её регулярно питаться. Это безнадёжно. Для Билла и одна неделя из четырёх — слишком много. В конце концов, Биллу Сьюзан сестрой не приходится. Ему своих девать некуда.

— Умирает? — говорит Билл. — Все мы когда-нибудь умираем, уж на то воля Божья.

Голый он стоит посреди ванной и смотрит в зеркальце бритвенного прибора. Он откидывает густые чёрные волосы с гладкого чистого лба и зачёсывает назад.

— Вот я умираю, к примеру. Посмотри. — Он наклоняет голову. — Эти дурацкие волосы выпадают горстями.

Он наклоняет голову ниже и стучит себе по темени пальцами:

— Посмотри. Лысина величиной с доллар.

Никакой лысины там нет, но Билл, как обычно, не даёт Джуиту возразить. Билл опять смотрит в зеркало, оттягивает верхнюю губу к носу. Он говорит это Бог знает как, но Джуиту удаётся уловить смысл.

— Чёртовы дёсны отходят от зубов. — Он отпускает губу. — А что потом, знаешь? Зубы начнут выпадать. — Он провёл ладонями по щекам, показав мякоть под нижними веками. — Посмотри на меня. Ты, небось, больше на меня не посмотришь. Не лицо, а костюм за полтинник зелёных. Всё в морщинах.

— Перестань растягивать лицо, — укоряет Джуит по-матерински.

Он обнимает Билла, притягивает к себе и целует край его нежной и смуглой шеи, у кромки волос, всё ещё влажных после душа.

— На костюмах за полтинник зелёных не бывает морщин и пятен. После многих лет носки они выглядят так же ужасно, как в день покупки. Ничто не может им повредить. — Ладонью он проводит по груди Билла и его плоскому, подтянутому животу. — Они весьма жизнестойки.

— Да, но я то не жизнестойкий, — говорит Билл. — Я быстро теряю свою жизнестойкость. Тебе уже и домой приходить не охота.

Он берёт красный гребешок и расчёсывает волосы. — Я становлюсь старым и мерзким.

— Ты не знаешь, что значит быть старым, ты не знаешь, что значит быть мерзким, и ты не знаешь, что значит умирать. — Джуит отпускает его и выходит из ванной. — Пойдём. Я приготовлю тебе замечательный завтрак. Это тебя взбодрит.

Он уходит по коридору. Билл кричит ему вслед:

— Зато я знаю, что тебя не бывает дома.

Всё, что стоит на кухне, покрыто плёнкой пыли. Не то, что в спальне и ванной. Там нет не соринки. Как, впрочем, и во всех остальных местах — вчера вечером он был слишком уставшим, чтобы заметить это. Кроме кухни. Почему те, кого он любит, не в состоянии накормить себя сами? Можно себе представить, как Билл перебивался всё это время — на обед вино с ломтиками сыра дома у своих друзей-интерьерщиков, на первый и второй завтрак — куиче с ирландским кофе на яхтах в Малибу в компании владельцев бутиков из Беверли Хиллз. Билл способен взволновать этих типов своей природной мужественностью. Но чем они способны его взволновать — и насколько просто ему взволновать их?

Джуит наскоро протирает губкой раковину, плиту, обеденный стол, щёткой смахивает пыль с красной обивки стульев. Нет ли других причин, по которым Билл проводит время в компании этих «принцесс», покрытых искусственным загаром, в цветастых рубашках, завязанных выше пупка, с тощими задницами в узких джинсах, с тонкими золотыми цепочками на прокуренных глотках — Джуиту не хочется думать об этом. Билл не ощущает превосходства над ними — в этом Джуит уверен. В их крикливых компаниях Билл всегда выглядел задумчивым и немного растерянным — словно маленький серый воробей в окружении фламинго. Но он продолжает туда ходить. Это огорчает Джуита, но, похоже, нисколько не огорчает Билла. Поэтому Джуит старается обойтись без вопросов и комментариев. Билл работает на интерьерщиков. Этого объяснения достаточно — кроме того, что Биллу нравятся вечеринки.

Он смотрит на наклейку со сроком годности на упаковке мягких итальянских сосисок и отвлекается от своих мыслей. Он вскрывает прозрачную упаковку и принюхивается. Пожалуй, они будут в порядке, если он смоет слой жира. Он бережно споласкивает сосиски в тёплой воде, кладёт их на сковороду, которую ставит на слабый огонь и закрывает крышкой. Помидоры уже слегка размякли. На одном или двух уже появились чёрные точки. Он моет мягкие красные кожурки, срезает чёрные точки и тонко нарезает помидоры. Прежде чем бросить в красный ковш яйца, он тщательно их осматривает. Они выглядят свежими, как в супермаркете. Он отрезает кусочек масла, кладёт на сковороду, и тот начинает таять. Он разбивает яйца. Тут он слышит, как входит на кухню Билл — он пахнет одеколоном и сигаретным дымом.

— Эти процедуры ужасны. Она не может вести машину сама, — говорит Джуит, насыпая кофе в кофеварку. — Но это длится только одну неделю каждого месяца.

— И каждую субботу, — говорит Билл. — И ещё три недели в марте. Этот долбаный фильм про бензопилу.

— Я не предполагал, что съёмки настолько затянутся, — говорит Джуит.

Он идёт к столу, где расположился Билл, вытряхивает сигарету из билловой пачки и прикуривает от билловой зажигалки.

— Они уволили Кимберли Уэллс. Поэтому пришлось взять на её роль новую девочку и всё отснять заново. Я уже объяснял тебе.

— Ты пропустил встречу с арендодателями. Ты пропустил встречу с людьми из городского совета. Вместо этого ты лепил там снеговиков с Ритой Лопес. Бьюсь об заклад, она воткнула морковку не туда, где у снеговиков нос.

— Ты путаешь её с героинями старых фильмов, которых она играла.

Джуит наливает кипяток в кофеварку. Он заглядывает под крышку сковороды. Там всё шипит. Он находит вилку и аккуратно переворачивает сосиски. Они начали поджариваться и пахли свежо и вкусно.

— Секс интересует её не больше, чем девочку у пионерского костра. Тебе не стоит ревновать меня к старой Рите. — Когда вы жили с ней вместе, она не была равнодушна к сексу. Я же знаю. Ты бы не стал жить с человеком, равнодушным к сексу. Не восемь лет, это уж точно.

— Ей больше нравилось драться, — говорит Джуит. — Как бы там ни было, прошло уже двадцать лет, как это закончилось.

И вновь от воспоминания об этом у него слегка кружится голова.

— Билл, мы играли в джин-ромми — прямо как в клубе почтенных горожан. Так целомудренно не ведут себя даже те, кто справляет золотую свадьбу. Мы бы так никогда и не встретились, если бы не нуждались в заработке на этих бездарных съёмках.

— Вы веселились, — хмуро сказал Билл.

— Нам было нужно лишь то, что мы могли себе позволить, поверь мне.

Джуит снимает с латунных крюков две красные кружки, помеченные белыми литерами «О» и «Б». Они появились на Рождество несколько лет назад по инициативе Билла. Как и два красных полотенца с те ми же монограммами. Билл так и не сказал Джуиту, с какой целью он приобрёл эти вещи. Джуит всегда ставил перед Биллом кружку с литерой «О», а сам всегда пользовался полотенцем с литерой «Б». Этим он надеялся вытянуть объяснение из Билла. Но ему ничего не удалось. Сперва это привело Билла в бешенство, затем стало раздражать, но он так ничего и не объяснил. А Джуит продолжал в том же духе, проверяя, верно ли то, что когда-то ему говорил отец — рано или поздно ключ к успеху перестаёт заедать в замке. Джуит ждёт с надеждой и интересом. Он наполняет кружки, размешивает в кружке с литерой «О» сахар с сухим молоком и садится рядом с Биллом.

— Да, это правда, я пропустил встречу с арендодателями, — тушит он сигарету в пепельнице. — Но я заработал на ренту.

— Ты не хочешь смотреть в лицо фактам, — говорит Билл. — Если они превратят наш дом в кондоминиум, рента нам не поможет. Мы должны будем выкупить квартиру. А для того, чтоб заплатить такие деньги, тебе придётся сняться ещё в пятнадцати фильмах про бензопилу.

— Этому факту я и правда не хотел бы смотреть в лицо.

Джуит возвращается к плите, чтобы приготовить яичницу с помидорами, выложить её на тарелки вместе с сосисками.

— А что там с судебным предписанием?

Джуит ставит тарелки на обеденный стол. Он позабыл про салфетки и вилки. Он достаёт всё это. Салфетки, конечно же, красные. Он садится напротив Билла на стул с красной обивкой.

— Ты говорил, арендодатели получили судебное предписание.

Билл разворачивает салфетку и кладёт её себе на колени. На нём старые поношенные брюки, забрызганные лаком и краской. А салфетка торжественная. Он говорит: — Они получат его, если городской совет не поможет. Мы даём им ещё неделю и идём в суд.

Он втыкает вилку в сосиску, и на его выгоревшую красную майку брызгает жир. Эта майка, как и трико — часть его рабочей одежды. Она тоже в следах лака и краски. Рукава майки оторваны — чтобы показать красоту загорелых мускулистых рук Билл как всегда чертыхается и вытирает капли жира салфеткой.

— Если нам попадётся плохой судья, нам придётся греть тротуары задницами. — Он кладёт ломтик сосиски в рот и разжёвывает. — Это уже не кино, приятель. Это реальность.

Билл теряет большую часть своего обаяния, когда называет его «приятель». Интересно, думает Джуит, как Билл представляет себе те дни, которые Джуит проводит со Сьюзан. Он и не спрашивает. Реальность, в которой живёшь ты сам, всегда реальнее той, в которой живут другие. Попытка познакомить чужих людей с чужою реальностью — не в этом ли задача театра? Да и не только театра — литературы, живописи, музыки, танца. Билл далеко не бесчувственный. Иногда он выходит из театра переменившимся. Он мало читает, но Джуит знает, какие книги способны его изменить. Сидя за завтраком, Джуит думает, что Билл просто поглощён поведенческим опытом своей молодости, когда ему в одиночку приходилось сражаться с толпой людей, мыслящих точно так же. Люди подчас одержимы подобным опрометчивым опытом и не замечают вокруг ничего другого. Рискуя тем, что его вновь обзовут «приятелем», Джуит задаёт пробный вопрос:

— Так ли уж плохо, что нас вышвырнут из этой квартиры? Ведь это всего лишь квартира. Мы можем найти другую.

Билл попёрхивается, поспешно допивает свой кофе, проглатывает его, вытирает губы салфеткой и недоумённо смотрит на Джуита поверх салфетки, словно не может поверить своим ушам.

— Ты это серьёзно?

— А ты полагаешь, тут есть что-то принципиальное? — спрашивает Джуит.

— Принципиальное? Ты разве не знаешь, что она для меня значит? Думаешь, для меня это «всего лишь квартира»?

Он кладёт салфетку на стол. Билл выглядит уязвлённым и растерянным.

— Ты так к ней относишься?

Джуит в замешательстве.

— А что в ней особенного? Да, наша мебель, которую ты отреставрировал. Но ведь мы можем взять её с собой, куда бы мы не отправились.

— О, господи!

Билл, кажется, готов заплакать. Отворачиваясь, он качает головой в скорбном негодовании, встаёт со стула и идёт в другой конец кухни с красными кружками в руках. Он споласкивает их в раковине и снова наливает в них кофе. Теперь Джуиту достаётся кружка с литерой «О». Билл не садится рядом. Он стоит и держит свою кружку с литерой «Б», изучая Джуита взглядом. Джуит старается внешне казаться спокойным.

— Ты правда не знаешь, да? У тебя есть дом — есть до сих пор, там живёт твоя сестра. Там ты родился и вырос. Там за тобой смотрели родители, они кормили тебя и отправляли в одну и ту же школу. У тебя есть дом.

Джуит кивает.

— Да. Хорошо. И что же?

— Эта квартира — мой первый дом. Другого у меня не было. Ты когда-нибудь думал об этом? Это единственное место, где я за всю свою жизнь прожил дольше полугода. Это единственное место, где я жил с тем, с кем хотел, с тем, кого я люблю, с тем, кто любит меня.

Его глаза наполнили слёзы. Он берёт пачку, вытряхивает сигарету, закуривает.

— Это единственное место, где я был счастлив.

Его губы и голос начинают дрожать. Чтобы не заплакать, он кричит на Джуита:

— Ты теперь понял, холодный кретин?! Это не просто какая-то там квартира. Это мой дом, Оливер. Мой дом! — Он не может с собой совладать и начинает плакать.

Джуит встаёт, подходит к нему, обнимает. Билл тоже обнимает его. Джуит гладит его по спине.

— Не плачь. Я не знал. Билли, я не холодный кретин. Я теперь понимаю. Пожалуйста, не плачь. Я понимаю.

Билл неловко целует его в губы.

— Прости, что я так сказал. — Он кашляет, подходит к своему стулу, садится, вытирает лицо салфеткой. — Я не хотел на тебя кричать. Но я больше не хочу бродяжничать, переезжать с места на место. Я уже пережил это, Оливер.

Он грустно склоняется над своей кружкой, курит, хлюпает носом и вытирает его салфеткой.

— Трейлер, набитый шестью детьми. Ты хоть знаешь, как пахнет в старом и грязном трейлере, где полдюжины детей мочатся в пелёнки, а ты не можешь открыть окно, потому что идёт дождь? Ты когда-нибудь ел холодную кашу из банки, которую твоя старуха спёрла в супермаркете, когда все отвернулись? Холодная каша на завтрак, обед и ужин. А ты попробуй. Увидишь, чего ты лишился. Ты когда-нибудь пробовал прижиться в школе, где никто из ребят тебя раньше не видел, а твои единственные кроссовки почти разваливаются? Он подъезжал на машине к чужим домам, я и одна из моих сестёр говорили, что мы потерялись, просили пустить нас в туалет, а пока он отвлекал разговорами добрую леди, мы искали, где лежат её деньги и крали маленькие вещицы, которые могли унести в карманах, а потом заложить. А летом он побирался на «пикапе» по разным городам. Он возил в кузове вёдра с асфальтом, лестницы, кисти с длинными рукоятками, брал часть денег вперёд за кровельные работы, и только его и видели. У него было двадцать таких трюков. Нам ещё повезло, что половину времени он проводил в тюрьме. Долан Хэйкок. Отец года. Дерьмо! — Забудь об этом, — говорит Джуит. Конечно, он уже не раз это слышал. Правда, последний раз это было давно. Он беспокоится, что это всё ещё тяготит Билла. — Это в прошлом. Теперь у тебя всё хорошо.

— Было хорошо. — Билл мрачно растирает окурок в пепельнице, мрачно глотает кофе. — Всё идёт ни к чёрту, одно к другому. Мы теряем квартиру. У тебя умирает сестра. Ты не бываешь дома.

— С этим надо смириться. Так будет не всегда.

Билл скептически хмыкнул.

— Я теряю форму.

— Ты не теряешь форму, — говорит Джуит. — Билл, тебе тридцать два года. Ты очень молод. Это смешно. И я дома.

Я стараюсь не проводить в других местах ни одной лишней минуты.

— Тебе и без меня хорошо живётся, — бормочет Билл.

— Мне жаль, что ты чувствуешь себя покинутым, — говорит Джуит. — Пожалуйста, потерпи какое-то время, ладно? И перестань выдумывать. Ты прекрасен. Я люблю тебя.

Билл вздыхает и выпрямляется.

— Мне нужно идти на работу. — Он плавно выходит из-за стола. — Как она? Не думай, что мне всё равно. Я сейчас думаю только о том, что мы можем потерять этот дом. Здесь у нас были счастливые дни. В каждой комнате. Я не хочу, чтобы всё это осталось в прошлом. В другом доме мы уже никогда не будем такими, как прежде.

— Ты сумасшедший. — Джуит смеётся, чтобы не выдать раздражения. — Мы будем такими, как прежде, везде, куда бы мы не уехали. Может быть, нам и не придётся никуда уезжать. Ты же борешься за наш дом. А вдруг ты победишь? Почему бы и нет.

— Потому что побеждают обычно деньги, — говорит Билл. — Особенно, когда имеешь дело с чиновниками. А у нас нет таких денег.

Он берёт со стола пачку сигарет с зажигалкой и суёт их в карман брюк.

— Если бы они у нас были, мы бы не снимали квартиру. Он рассеянно целует Джуита в губы и уходит.

— У неё всё хорошо, — говорит Джуит в пустоту. — Насколько от неё можно ждать.

Они сидят на длинной застеклённой террасе у Скиппера. Под потолком провисают струны с сигнальными флажками. Все эти некогда красные, зелёные и голубые флажки стали серыми, выгорев на солнце. Деревянные стулья за низкими квадратными столами расшатаны, скатерти заштопаны. Джуит и Билл лениво пьют кофе и бренди и курят сигары. Больше они нигде не курят сигар. Запивая сухим шабли крабовый салат и бутерброды с мясом лиманды, обжаренной в масле с зёрнами сезама, они наблюдали за на огненно-красным шаром заходящего солнца. Теперь солнце уже утонуло в океане. Где-то вдалеке, превращаясь в дымку, длинные ряды облаков переливаются оттенками пламени. В небе над головой — зеленоватый блеск, который скоро угаснет.

Джуит прислоняется лбом к стеклу. Под окнами, у подножья обрывистого берега, на котором стоит старый деревянный ресторан, по кромке воды и на скалах, вдающихся в море, скачут на длинных ножках мелкие пляжные птицы. Сверху на них падает свет огней ресторана, однако они, похоже, не замечают. Сейчас нет ни чаек, ни бакланов, ни шумных морских глупышей. Даже если свет укорачивает птицам ночной сон, он даёт им дополнительное время на поиски пищи. Он не знает, где они спят. Интересно, где. Он оборачивается сказать Биллу, чтобы тот взглянул на птиц, но тут между его лицом и лицом Билла возникает чья-то рука. Дружеский голос произносит:

— Оливер Джуит, вот это да!

Джуит поднимает глаза и задумывается. Ещё никто не просил у него автографа в ресторане. И никто не попросит — во всяком случае, по его расчётам. К чему им это? Кто этот лысый человек, у которого двойной подбородок и мешки под глазами? На нём светло-голубой костюм и тёмно-синяя рубашке оксфордского покроя, натянувшаяся на округлом животе. Красное сияние, исходящее со стороны моря, придаёт его лицу искусственный румянец, однако в улыбке его нет ничего искусственного. Это восторженная улыбка. Джуит неловко поднимается, неуверенно жмёт протянутую руку. Внешне он, должно быть, так же спокоен, как и внутри, потому что человек говорит:

— Ты ведь не узнаёшь меня? Я — Фред Хайнц.

— Боже праведный! — Джуит смеётся, крепко обнимает его и хлопает по спине. — Откуда ты взялся, чёрт возьми!

— Из Иллинойса. Я управляю там телестанцией. Был в Лос-Анджелесе на съезде. Сегодня лечу домой.

Он оборачивается и зовёт: «Джоани!», и к ним подходит приземистая седовласая матрона провинциального вида в бежевой вязаной кофте. Ворс кофты подмят от долгого сидения в самолёте. Дама жмёт ему руку и улыбается аккуратным рядом вставных зубов.

— Джоан, моя жена? — произносит Хайнц так, словно просит Джуита подтвердить определение, которое он только что дал этой женщине. — Оливер Джуит.

У неё влажная ладонь.

— Фред всегда так волнуется, когда видит вас по телевизору. Он всегда говорит, что на вас стоит посмотреть.

— А потом ей приходится в пятьсот первый раз слушать всё про Нью-Йорк, — говорит Хайнц.

Он говорит это невинным, добродушным, шутливым тоном, но Джуит знает, что он лжёт. Возможно, Джоани слышала о том, как по бесконечным лестничным пролётам они поднимались в комнату с разбитыми окнами, где почти никогда не топили, где россыпи тараканов тут же сбегались по дну ванны к стоку, когда в ванной комнате зажигали свет. Слышала о горячей засаленной тарелке на подоконнике, о сардинах и крекерах, о том, что им закрыли кредит в каждом продуктовом магазине в окружности мили, о том, как они работали официантами за одну бесплатную порцию еды в день, о том, как в счёт неуплаты за квартиру была изъята пишущая машинка Хайнца. Возможно, она слышала и о том, как Джуиту приходилось подбивать картоном подошвы своих ботинок, прохудившихся, пока он ходил от продюсера к продюсеру, о неудачных прослушиваниях, на которые Джуит приходил в одежде, взятой в долг у других актёров. О том, как маленькая театральная труппа, которая размещалась в заброшенной церкви, поставила пьесу Хайнца, но так и не заплатила ему. Но она никогда не слышала и вряд ли услышит, как двое мальчиков, одному — двадцать два, а другому — двадцать один, согревали друг друга зимою под одеялами, утешали друг друга после дневных неудач и разбитых надежд — о том, как они смеялись, сжимая друг друга в объятьях, в постели.

Эти воспоминания ворвались к нему внезапно и ошеломили его. С тех пор прошло тридцать пять лет. Едва ли когда-нибудь вспоминал об этих событиях. И сейчас он вдруг вспомнил о них так ярко, как будто они происходили вчера. Только Хайнц изменился — стал оплывшим, седым и степенным. Где же теперь этот худенький паренёк с очаровательной улыбкой и густыми пегими волосами, которые он то и дело зачёсывал рукою назад, когда, склонившись над своей ужасной пишущей машинкой с бледной дырявой лентой, стучал по клавишам четырьмя пальцами, а жёлтые страницы вываливались на стол? Джуит пытается найти на этом дряблом лице следы того дикого одержимого честолюбия. Но найти их не может.

Джоан Хайнц что-то говорила в этот момент, и Джуит помигал и слегка встряхнул головой, чтобы услышать её.

— Наверное, это было так отвратительно, — рассмеялась она. Смех прозвучал как-то искусственно. — Не понимаю, как об этом можно вспоминать с ностальгией?

— Мы были так молоды, — говорит Джуит. — Это казалось нам приключением.

— Конечно, — говорит Хайнц. — Плохое не так уж важно. Мы хотели стать знаменитыми. Все гении должны для начала поголодать.

— Укрепить характер, — уточняет Джуит.

Просто поголодать для Хайнца теперь пустое слово. Судя по его виду, голодать ему не приходилось давно. Интересно, нравится ли Хайнцу управлять телестанцией в Иллинойсе? Наверное, это лучше, чем сниматься в фильмах про бензопилу? Он не стал спрашивать. Вместо этого он посмотрел на Билла, который встал со своего места.

— Билл Хэйкок, Джоан Хайнц, Фред Хайнц.

Хайнц жмёт руку Билла. Джуит замечает, как меняется весёлое выражение лица Хайнца. Оно становится печальным и жалким. Взгляд, которым Хайнц осматривает Билла, говорит Джуиту, что тот, несмотря ни на что, был голоден долгое время.

— Вы тоже актёр? — спрашивает Джоан Хайнц Билла.

Билл качает головой и говорит Хайнцу:

— Как вам удалось стать управляющим телестанцией?

— Начал репортёром, а потом повезло, — отвечает Хайнц.

— Пожалуйста, не думайте, что мы много смотрим телевизор, — говорит Джуиту Джоан Хайнц. — Но Фред всегда узнает, когда вас будут показывать, и делает из этого переполох. Телевизор — это дурная привычка, наркотик, пустая трата времени. Показывают такие непристойности, что диву даёшься, как можно на этом зарабатывать деньги.

Хайнц багровеет.

— Деньги — это приятно. Не говори им, что это неприятно.

— Больше не пишешь пьес? — спрашивает Джуит.

— Деньги — это, конечно, приятно, но… — начинает Джоан.

— Может быть, я буду писать, когда выйду на пенсию, — говорит Хайнц. — Я работаю целый день. После восьми меня уже не хватает ни на что. Говорят, некоторые пишут после обеда — это не про меня.

— Он отключается после двойного мартини, — говорит Джоан, не обращаясь ни к кому конкретно.

Она всматривается куда-то в главный зал и хватает Хайнца за руку.

— Смотри, там хотят занять наш столик.

Она поднимает руку, зовёт официанта и поспешно уходит. Хайнц хмурится. Не потому, что она ушла. Потому что нарисовала картину его жизни. Он не пытается оправдаться. С отвращением к себе он выплёскивает продолжение наружу.

— Потом я просыпаюсь, снова выпиваю двойной мартини, чтобы заснуть — по крайней мере, до трёх ночи. Время, когда — помнишь, у Фицджеральда — пробуждается тёмная сторона души. — Он строит гримасу. — Что произошло? Ты всё ещё играешь. Как получилось, что я не пишу?

— Потому что у тебя есть здравый смысл, — отвечает Джуит.

— К чёрту здравый смысл. У тебя всё получилось. Может, и у меня могло получиться. Может, я слишком быстро забросил. Теперь уже не поймёшь.

— Забудь. У меня ничего не получилось, Фред. Никогда не получалось и не получится. Каждый раз убеждаться в этом — штука не из приятных, поверь мне. Никакого удовлетворения. Если я найду способ, чтобы уйти из кино, я им воспользуюсь. Ты был умнее меня. Деньги — это приятно. Перестань пить. Гуляй перед обедом, гуляй перед сном. И перестань жалеть.

Хайнц качает головой и пожимает плечами.

— Бывает ли кто-нибудь удовлетворён этой жизнью?

— Те, кто слишком этого хочет — нет, — говорит Джуит.

— Ты идёшь или нет? — Джоан вернулась. Она возбуждена. — Все столы заняты, люди уже выстраиваются в очереди. Мне ужасно неловко сидеть там одной, когда они так глазеют.

— Да, верно. Пойдём. — Хайнц натужно улыбается. — Это было здорово.

Он жмёт руку Джуиту, жмёт руку Биллу.

— Рад был познакомиться с вами, Хэйкок.

Джоан тянет его за рукав. Он второпях достаёт из бумажника визитную карточку и протягивает Джуиту.

— Не будем терять друг друга из виду, — говорит он. — Ты ведь, наверное, иногда летаешь в Нью-Йорк по делам. Позвони мне, если остановишься у О’Хара.

Джоан утягивает его за собой.

— Съездим в город, пропустим по рюмке, — на ходу говорит он.

— Обязательно, — отвечает Джуит и снова садится.

Билл уже сидел. Он наклоняет голову к Джуиту.

— Вы были любовниками. Интересно, что ты сейчас чувствуешь? Прошло столько времени. Это было в сороковых, наверное?

— В декабре сорок седьмого. Он заболел воспалением лёгких. За ним приехал отец и забрал домой в Рокфор. — Джуит опускает визитку в карман и пробует кофе.

— Это было за год до моего рождения, — говорит Билл. — Что ты чувствуешь? Мне трудно представить.

Кофе был еле тёплым. Джуит ищет глазами официанта.

— Он весил сто тридцать фунтов. Копна волос. Когда родители присылали деньги — его родители — в парикмахерскую шёл я. Я должен был выглядеть аккуратно, потому что ходил на прослушивания. Но стрижки не помогли.

Наконец в сторону Джуита смотрит официант, сутулый парень средних лет, сын устрашающей португалки, и Джуит приподнимает чашку кофе и пустую стопку из-под бренди. Официант кивает.

— Когда Фред уехал, у меня отросли длинные волосы. Я уже не мог оплачивать комнату. По очереди я переспал со всеми остальными друзьями, а когда исчерпал их возможности, стал спать с первыми встречными мальчиками, мужчинами, лишь бы не ночевать на улице. Иногда я завтракал, иногда нет.

Официант приносит полный кофейник и две стопки бренди. Он наполняет чашки и уносит пустые стопки. Джуит продолжает:

— Когда удавалось позавтракать, я знал, что это до конца дня. Обычно я болтался в публичной библиотеке с бездельниками и проститутками — другими бездельниками и проститутками. Когда я стал слишком грязным, слишком потрёпанным и голодным, я сунул гордость в карман и нанялся уборщиком в маленький театр. Я подметал, мыл полы, чистил туалеты, рисовал афиши, наводил прожекторы, брался за всё, что мог. За это мне позволяли ночевать в театре. У меня были карманные деньги. Однажды какой-то актёр то ли заболел, то ли напился, и мне дали его роль. Тут мне повезло. Меня заметили и наняли играть в летних шекспировских постановках. Из-за волос. В те дни все мужчины стриглись коротко. Нью-Йорк сэкономил на парике. В сороковых парики стоили недёшево.

— Не из-за волос, — устало говорит Билл. — Почему ты всегда себя принижаешь?

Он размешивает сахар с сухим молоком в своей чашке.

— Ты так и не ответил на мой вопрос. Что ты почувствовал — когда снова его увидел?

Джуит пожал плечами.

— Грусть, что ещё? — Он улыбнулся себе. — Я дал ему прозвище — Озорник из Слоновой Кости. Это цитата, откуда не знаю. Тогда он был таким же мягким и нежным, как слоновая кость.

Джуит встряхивает головой.

— Стройным. Обнимать его было одно удовольствие. Теперь он как мешок сала. А озорства в нём не больше, чем в слизне. Грусть, только грусть, Билл. Время никого не щадит.

— Ты тоже изменился? — спросил Билл.

Джуит слабо и холодно усмехнулся.

— Я считал себя прекрасным, замечательным и талантливым. Я думал, наступит день, когда весь мир пожалеет о том, как он ко мне относился.

Сигара, которую он оставил в пепельнице, потухла. Он стряхивает пепел столовым ножом и закуривает снова.

— Я не умер от жалости к себе только благодаря Фреду. Он то и дело смешил меня. Он был мастер на шутовские выходки. Однажды ночью к нам в постель забралась крыса. Она решила отгрызть нам пятки. Огромная, как кошка. Фред назвал её Праматерью Всех Крысей. Он побежал за ней в ванную и расквасил ей голову. Из нас двоих это мог сделать только Фред — я бы не смог никого убить. Он сказал, что если мы не устроим достойных похорон Праматери Всех Крысей, за нами придут все пятьсот тысяч её детей, внуков и правнуков. Он вспомнил о том, как я рассказывал ему про игрушечный театр, который вырезал дома. Он велел мне вырезать из картона костюм и шапочку для крысы. Под гроб мы приспособили обувную коробку. Потом мы сели на паром в Стэйтен-Айленд, спустили коробку с крысой на воду, а Фред декламировал: «Закат и вечерние звёзды, подайте один только знак…» Это было трогательно.

— Господи, — задумчиво говорит Билл. Он думает о чём-то другом. Тут он смотрит на Джуита. — Ты никогда не говорил мне, что хочешь бросить играть. Ты сказал ему это, чтобы он не очень расстраивался за свою никчёмную жизнь, которую так дёшево разменял?

Сейчас Джуиту следует сказать Биллу «да» и переменить тему. Билл беспокоится, что они теряют квартиру, что он теряет форму. Предполагался счастливый вечер. Но Джуит и сам забеспокоился. Хайнц выглядит таким старым. Жизнь ускользает из рук. Поэтому он продолжает:

— Не он разменял, а я. Я никогда не говорил тебе, чтобы не расстраивать. И чтобы ты не начинал спорить. Споры ничего не изменят. Помнишь фильм «Выбор Гобсона»? Ту сцену, когда толстая мама и дочь с твёрдым характером решила расстроить свадьбу Джона Миллса с девушкой из ночлежки. Женщины визжат друг на друга, а Миллс стоит на улице. В кадре его лицо. Оно неподвижно, он даже не моргает. Но в душе у него что-то происходит, и он заставляет тебя это почувствовать. Это — настоящая игра. Я не могу так сыграть, Билл. Точно так же, я не могу спуститься сейчас вниз по скалам, раздеться и поплыть на Гавайи. — Билл пытается перебить его, но Джуит не позволяет. — Я больше не могу притворяться, что я — актёр. Я чувствую себя глупым лгуном. Мне нужен выход. Я должен найти себе дело, занимаясь которым, я смог бы себя уважать. Хотя уже слишком поздно.

— Ты что пьян, что ли? — говорит Билл.

Но Джуит увлечённо продолжает:

— Помнишь, дома, я говорил тебе о пекарне — моя первая работа, Джой Пфеффер, война? Пекарня теперь продаётся. Я бы хотел купить её. Из меня бы вышел неплохой пекарь. Ну, ты ведь знаешь.

— Ты перестанешь говорить глупости? — спрашивает Билл.

— Это честная и полезная работа, — говорит Джуит. — Как твоя. Ты делаешь своими руками то, что на самом деле нужно людям.

— Пекари толстеют. — Билл отодвигает стопку с бренди. — Из-за людей, которые заказывают свадебные торты, а потом раздумывают жениться. — Он тушит сигару и откидывается на спинку стула. — Пойдём. Тебе надо проспаться. Завтра ты будешь в здравом уме.

— Я не шучу, — говорит Джуит.

Но Билл ушёл оплачивать счёт. По пути к выходу, они проходят сквозь зал, где над облаком сигаретного дыма, работает цветной телевизор. Идёт предвыборная кампания. Речь произносит морщинистый кандидат в президенты с кривоватой усмешкой и подкрашенными волосами. Его слов не слышно из-за шума посетителей. Билл говорит:

— Это твой старый приятель.

Тридцать лет назад Джуит снимался в двух фильмах вместе с кандидатом в президенты.

— Если он победит, — говорит Билл, — он может найти тебе работу в Вашингтоне.

— Он слишком благопристоен, не забывай, — говорит Джуит. — А я неблагопристоен.

У машины, которую они запарковали возле скалы, ОН говорит:

— Мы могли бы жить над пекарней.

— Заткнись ты с этой пекарней, прошу тебя, — говорит Билл.

МАЙ

Раньше над городом всегда царила тишина. Даже здесь, у магазинов на Главной улице, звуки были как бы приглушены. Здесь тоже росли старые задумчивые деревья. И хотя деревья поглощали шум машин, скрадывали крики детей на школьных дворах и звуки воскресного гимна возле церквей, не они создали эту тишину. Её создал санаторий.

Ещё до начала Первой Мировой сюда из Айовы приехал умирать один доктор. Однако, через какое-то время ему стало лучше, по крайней мере, не хуже. Решив, что его здоровье поправили сухой воздух, возвышенная местность и умеренные температуры, он построил на здешних холмах несколько шатких коттеджей с глубокими свесами крыш для больных туберкулёзом. Видимо, он был прав, потому что вокруг санатория вырос город. Однако, почти все горожане были больны и к веселью не расположены, поэтому как-то само собой получилось, что атмосфера города напоминала больничную. Вот почему здесь была тишина.

Тишина эта вошла в привычку. Даже когда туберкулёз перестал быть причиной существования города, а санаторий превратился в дом отдыха для состоятельных стариков, она всё равно сохранялась. Горожане всё так же следили за громкостью своих голосов, ходили на цыпочках и, сидя за рулём, никогда не сигналили. Молчаливый уговор соблюдать тишину замедлил и всё движение в городе. В спешке, лихачестве и суете люди могли позабыть о том, что нельзя издавать шумов. Дурачества вызывают у людей смех — ещё одну разновидность шума. Поэтому даже самые молодые горожане учились вести себя разумно, чему, однако, не особенно радовались.

Сейчас в городе шумно, и Джуита это забавляет. Это не просто гудки машин. По городу проезжают грузовики неимоверных размеров. В старые времена им запрещалось тут ездить. В тени деревьев на мотоциклах в сияющих на солнце шлемах стремительно несутся домой студенты нового государственного колледжа. По тротуарам мимо витрин магазинов разгуливают компании детей и подростков. Молодые люди смеются, кричат, прыгают, толкаются и, запрокидывая головы, пьют некрепкие напитки из ярких банок. Они поедают тако, гамбургеры, пиццу, картошку-фри. На улице? Да, это уже совсем не тот старый Пердидос. Все передвигаются оживлённо, даже крохотные старушки с толстыми отдувающимися собачонками.

Театр утратил свой былой блеск и шарм. Броский неоновый росчерк «Фиеста» крепится на панно из зигзагообразных полос над рядом сверкающих стеклянных дверей. Сразу за театром находится аптека, где ему посчастливилось найти место, чтобы запарковать машину. Он опускает десять центов в новенький счётчик-крепыш, а затем оставляет рецепт для Сьюзан на белом аптечном прилавке, который находится позади рядов грабель, тяпок, совков и садовых шлангов, кастрюль, сковородок, тостеров, плюшевых игрушек, трёхколёсных велосипедов. Подбор препаратов займёт какое-то время. Джуит выходит на улицу, чтобы прогуляться по тротуару, тесному от прохожих.

Рядом находится магазин Грэя. Там он любил просматривать новые книги. Деньги, чтобы купить хотя бы одну из них, бывали у него редко, но мистер Грэй всегда доброжелательно улыбался ему. Здесь ему разрешалось открыть любую из книг. Не то что в публичной библиотеке — мисс Уолтон, дама с квадратной челюстью и солдатской выправкой, следила там за ним в оба. Если она полагала, что он ещё слишком юн, чтобы читать выбранную им книгу, она тотчас маршировала к нему, вынимала книгу из его рук, звучно захлопывала и ставила обратно на полку. Она настолько стремилась сохранить его юное мировоззрение незапятнанным, что даже как-то раз оттолкнула его от полки. Её корсет был твёрд как кираса. Он вспоминает одну из книг, которую ему запрещали читать — «Молодой Джозеф» Томаса Манна — тот эпизод, когда мальчик снимает с себя разноцветную одежду и голым танцует под лунным светом. Тогда в летней тишине библиотеки во время прочтения этого у Джуита сильно забилось сердце. Должно быть, мисс Уолтон знала о нём то, чего он сам о себе не знал. Он вспомнил, как от волнения у него пересохло в горле, когда он пытался найти этот эпизод снова, но так и не нашёл. Она не дала ему времени.

Джуит заглядывает в дверь магазина Грэя. Внутри ослепительно светло. В старые времена стены здесь были обиты деревом, полки и столы были деревянными. Было светло от одних только новых книжных обложек. Здесь было по-домашнему уютно. Под ногами были мягкие ковры. Сейчас деревянной отделки нет. На полу виниловое покрытие. Сейчас за прилавком стоит девушка студенческого возрасте в толстовке с жёлтыми и красными полосами и узких джинсах. Её волосы похожи на шерсть спаниеля. Она сверяет названия книг со списком. Ничто в ней не напоминало ему мистера Грэя. Тот носил шотландские свитера, твидовые жакеты, фланелевые брюки и опойковые мокасины. С испугом и огорчением, Джуит запоздало осознаёт, что мистер Грэй, наверное, был гомосексуалистом.

Он разочарованно улыбнулся. Почему он никогда не подозревал Грэя? Потому ли, что в отличие от молодого пастора Унгара, несчастного измученного Ле Клера, Грэй всегда держал при себе свои ухоженные нежные руки? Они часто разговаривали. О чём? Джуит припоминает только один разговор. Грэй деликатно поправил, когда мальчик неправильно произнёс имя Микеланджело. Джуит видит перед собой его забавную улыбку и слышит, как он произносит по слогам «ми — кель — анд — жело». В этот момент Грэй вызвал в нём большую симпатию. Что если…? Он останавливает себя. Он не был готов к Грэю так же, как и ко всем остальным мужчинам. Он входит в прохладное помещение магазина и спрашивает девушку: — А что стало с мистером Грэем?

Девушка в больших круглых очках. Стёкла с янтарным оттенком сверху кажутся дымчатыми. Она недоумённо моргает.

— С мистером Грэем?

— Именем которого называется магазин, — уточняет он.

— О, — отвечает она и пожимает плечами. — Здесь нет мистера Грэя.

— Обычно он всегда был, — говорит он.

— Надо полагать, да. — Она вынимает с полки новую пачку книг. — Я здесь не очень давно.

Она поправляет очки, которые съехали у неё с носа, и ставит галочку в списке.

— Точнее, совсем недавно, — поправляет она себя.

Джуит осматривается, нет ли здесь кого-нибудь постарше, но больше за сияющими прилавками никого не было. В конце концов, ему необязательно задавать свой вопрос. Он знает, что стало с мистером Грэем. Либо он превратился в сгорбленного, морщинистого и малоподвижного восьмидесятипятилетнего старика, которого раздражает, что буквы сливаются перед его глазами, когда он пытается читать, сидя в каком-нибудь доме престарелых — либо он лежит в могиле. Если бы магазин изменился не столь сильно, Джуиту было бы сложнее с этим смириться, и он попытался бы найти мистера Грэя. Но он выходит из магазина на яркое весеннее солнце, мимо проносятся дети на роликовых коньках, кругом шум, запах и блеск лобовых стёкол транспорта — и он выходит, пытаясь найти себя.

В квартале отсюда, через дорогу, его ждёт пекарня Пфеффера. Это заставляет его на минуту замедлить шаг. Сердце его бьётся чаще. Что это? Что он чувствует? Он приятно взволнован и, в то же время, испуган. Перспектива приобрести пекарню и заново начать жизнь приятно волнует его. Но бросить известное ради неизвестного — это его пугает. Есть и ещё какое-то чувство, которое удивляет его — это чувство вины. Пятидесятисемилетний неудачник, он знает — хотя это может ему всего лишь казаться, что пекарня возместит ему неудачи и станет прощением и оправданием его попусту растраченной жизни.

Но как же быть с маленьким хрупким шестилетним Джуитом с большими, влажными и мечтательными глазами, одетым в шуршащий шёлк, нарумяненным и напудренным, который печально танцует в пустом доме, словно призрак девочки, которая никогда не родится? Как быть с двенадцатилетним Джуитом, который корпит за письменным столом, зажав кончик языка в углу рта, и сосредоточенно чертит по линейке и вырезает из картона и цветной бумаги макеты тех новых постановок, о которых он прочитал в «Бёрнс Мэнтл»? Как быть с шестнадцатилетним Джуитом в чарующем свете рампы на пыльной сцене в аудитории старших классов, где его окружают незнакомые локти, ладони и бёдра? С двадцатилетним Джуитом на Бродвее, настолько испуганным и возбуждённым, что перед каждым выходом на сцену его рвало? Как быть с молодым ослепительным Джуитом — чьё щедро покрытое гримом лицо кажется большим и нечеловечески прекрасным в темноте зала, где пахнет кукурузными хлопьями?

Джуит-старик с трудом переводит дыхание на кухне в три часа ночи. К его лицу, обливающемуся потом, прилипла мука. Таким будет следующий кадр? Голый, голодный мальчик, затерянный где-то в прошлом, лежит на кровати в обшарпанном многоквартирном доме для постояльцев в Верхнем Вестсайде. Кровать скрипит всякий раз, как он поворачивается на ней. Он утыкается лицом в постель и плачет. В полдень на солнечном тротуаре холмистого города в трёх тысячах миль от Вестсайда, у седого мужчины, в которого превратился тот мальчик, на глаза наворачиваются слёзы. Вся жизнерадостная улица, беззаботная расцветка одежды прохожих и вспышки солнца на лобовых стёклах проезжающих мимо машин сливаются в единое разноцветное пятно. Он вытирает глаза.

— Сэр, с вами всё в порядке?

Из жёлтого мотоцикла с коляской, который остановился поблизости, вылезают парень и девушка. Парень без рубашки. Его гладкая кожа медового цвета. Девушка в коротеньких жёлтых шортах. Они снимают шлемы. У обоих белокурые волосы, которые кажутся абсолютно белыми. — Сэр? Мы можем вам помочь? — Они взволнованно смотрят на него голубыми глазами.

Он слегка встряхивает головой, проглатывает слюну, чтобы голос звучал обычно.

— Спасибо, у меня всё в порядке.

Он мог бы пожать им руки, как Старый Мореход Свадебному Гостю*, и рассказать длинную, странную сказку о нарисованном человеке на нарисованной сцене. Вместо этого он говорит:

— Мне что-то попало в глаз. Но сейчас уже всё прошло.

Он улыбается.

— Вы очень добры, — говорит он. — Я ценю ваше…

Но они уже возвращаются к мотоциклу.

— Ты его тоже видел, — говорит девушка парню громким, пренебрежительным шёпотом. — На прошлой неделе показывали «Дело Рокфора». В него стреляют, и он падает в бассейн. Он играл богатого антиквара, который занимался контрабандой наркотиков.

Не Эдипа, подумал Джуит. Не Гамлета. Не Ричарда Второго.

О нём одно скажу в надгробном слове,

Он был король по доблести, по крови.

Король — а не актёр, гибель которого изображают каскадёры — крича, раскидывая руки, падая в бассейны, скатываясь вниз по мраморным лестницам или вываливаясь в море с террас фешенебельных вилл в бесчисленных повторах «Барнаби Джонса», «ФБР», «Улиц Сан-Франциско». В печальных историях подобных актёров пафоса немного. Скольких же мерзавцев-антикваров, обходительных и упадочных, он сыграл? И скольких ещё сыграет? Он делает глубокий вдох, расправляет плечи, идёт к перекрёстку и переходит его на зелёный свет.

Чего же теперь он не видит в окне пекарни? Должно быть, красно-бело-голубой листовки Национальной Республиканской Армии с изображением сурового орла с перекрещенными молниями в когтях? Листовки о всеобщей воинской повинности, выгоревшей и с обтрёпанными краями? Здесь он таких листовок видеть не мог. Он видел их в Нью-Йорке, в окнах похожих магазинов, с золотой звездой, означавшей, что в семье погиб юноша, такой же, как маленький пацифист Джой, застигнутый пулемётной очередью в орудийной башне подбитого В-17 где-то в Италии. Нет. Теперь в окне пекарни нет этого веера маленьких выгоревших на солнце американских флажков — тех, что его отец прикреплял на капоте «модели А» каждый раз на Четвёртое Июля. Пфефферы Четвёртого Июля не дожидались. Флажки всегда были среди белых и шоколадных тортов, среди подносов с хрустящими пирожными и детских фигурок из имбирного хлеба.

Зачем нужны были эти флажки до Джуита дошло слишком поздно. Это воспоминание болезненно для него. Он пытается избавиться от него. Он рад, что флажков больше нет. Это в шестидесятых молодёжь начала нашивать себе звёздно-полосатые флаги на задние карманы протёршихся джинсов. Уже никогда эти флаги не будут значить того, что они означали для Урсулы и Германа Пфефферов, для отца и матери Джуита, эти маленькие трёхцветные лоскутки, развевавшиеся на капотах машин, когда люди выезжали на пикники в Бруксайдский парк в тридцатых. Что они значили в то время, думает он — когда страна испытывала спад, и никто не понимал, почему все голодны и безработны вопреки ожиданиям? И о чём, чёрт возьми, он думает? Он пожимает плечами и входит в пекарню.

— Привет, мистер Джуит, — говорит молодой Джой Пфеффер.

Молодой Джо Пфеффер, конечно же, далеко не молод. Ему, по подсчётам Джуита, тридцать семь. Отец зачал его в девятнадцать и погиб ещё до его рождения. Его матерью была Фрэнсис Ласк. Именно её сияющую улыбку Джуит видит сейчас за прилавком у кассового аппарата. Молодой Джо совсем не похож на своего отца, который был невысокого роста, курносым, голубоглазым и русоволосым. Молодой Джо высок, нос у него прямой и длинный, волосы чёрные, а на подбородке ямочка. В школе Фрэнсис Ласк славилась своей ямочкой на подбородке. И, конечно, сияющей улыбкой. Джуит не знает, что стало с Фрэнсис Ласк.

Молодой Джо передаёт через прилавок три белых бумажных пакета с красной надписью «Пфеффер». Девушка в голубой жакетке и бело-голубых туфлях. Жакетка и туфли словно подскакивают на ней. Она кладёт шелестящие пакеты в проволочную корзинку, прицепленную к коляске, в которой дремлет малыш, выкатывает коляску вместе с покупками на улицу. Ни обувь, ни коляска не дают её торопится, но вся она, тем не менее, словно подскакивает, даже стоя на месте. Её груди подпрыгивают под расстёгнутой голубой жакеткой, и голова ребёнка, который вовсе и не думает просыпаться, подпрыгивает им в такт. Молодой Джо провожает взглядом девушку и ребёнка, пока те не скрываются из виду.

— Всё ещё хотите стать пекарем, мистер Джуит?

— Я хотел бы серьёзно поговорить с вами об этом, — говорит Джуит. — У вас найдётся для меня пять минут? Я угощу вас чашкой кофе.

Молодой Джо оглядывает жизнерадостное жёлто-белое помещение. Над прилавком наклонилась высокая седая дама. Она сосредоточенно рассматривает вереницу птифуров. Сейчас она единственный покупатель. Хлопает дверь, и за прилавком появляется мальчик в белом колпаке и переднике. Он принёс с кухни поднос со сдобными плюшками. Он невысокого роста. У него голубые глаза, курносый нос и русые волосы. Молодой Джо отодвигает стеклянную перегородку, и мальчик ставит поднос внутрь, в витрину рядом с прилавком. Плюшки усыпаны сахаром, а лицо мальчика покрыто каплями пота. Молодой Джо говорит ему:

— Это мистер Джуит. Он знал твоего дедушку.

Мальчик вытирает руку о передник и протягивает её Джуиту через прилавок Он говорит, что рад познакомиться с Джуитом, но при этом не улыбается, что выдаёт его схожесть с погибшим Джоем, который по натуре был грустным мальчиком. Новый грустный мальчик спрашивает:

— Вы вместе воевали на Второй Мировой войне?

— Мы вместе учились в школе, — говорит Джуит.

Словно со стороны, он слышит, как отмечает схожесть мальчика с его дедушкой и спрашивает, не зовут ли мальчика Джо Пфеффер Третий. В ответ он слышит, что мальчика зовут Питер-Пол, а затем слышит, как Молодой Джо велит Питеру-Полу побыть за прилавком, пока они с мистером Джуитом выпьют по чашке кофе. Джуит оказывается на жёлтом деревянном стуле со спинкой за одним из трёх маленьких круглых столиков, что стоят в переднем углу пекарни. Он пьёт кофе из бумажного стакана в жёлтом пластмассовом подстаканнике. Он берёт плюшку с бумажной тарелки и ест её. Молодой Джо тоже ест плюшку и Джуит случайно ловит себя на мысли, что Джо, вероятно, делает это нечасто — иначе он бы не был таким худым. Каким-то образом Джуиту удаётся задавать вопросы о бизнесе, о возможностях, о количестве товара, о ценах, надбавках, прибылях, о расходах, о времени, которое занимает работа, и времени, которое занимает продажа. Но он говорит и слушает так, словно находится во сне. Словно всё происходящее нереально. Вопрос, который ему задал мальчик, отбросил его на много лет в прошлое. Теперь реальностью стало прошлое, прочее — лишь сон.

Джой вёл хлебный фургон по прямой узкой улице. Высокие эвкалипты по краям улицы, казалось, росли из своих теней. За шершавыми стволами этих деревьев простиралась пустующая равнина фермерских земель. Вдалеке под Деревьями дремала россыпь белёсых хижин. Слева под грубым коричневым покрывалом в холодных лучах зимнего солнца дремали горы. Было воскресенье, и старый фургон, поднимаясь в гору на колёсах с деревянными спицами, гремел своими порожними полками, но всё ещё хранил запах свежевыпеченного хлеба, корицы и шоколада. Джой оснастил этот старый фургон новым радио, купленным в «Пепбойз», магазине для автомобилистов. Толстый, лысый и раздражительный старый Герман бранил его за это с грубым немецким акцентом, которого никогда старался не допускать. Но фургон водил Джой. Поэтому, когда он сказал, что истратил собственные деньги, отец неохотно смирился. Поэтому теперь кабину наполняла классическая музыка, которая лилась из чёрного радио, висевшего под приборным щитком в клубке проводов, как муха в паутине.

Джуит слушал музыку, но кроме того он смотрел на Джоя, который сегодня выглядел совсем не таким Джоем, какого привык видеть Джуит. Он был в костюме и галстуке. Как, впрочем, и Джуит, но Джуит гордился своей внешностью и старался всегда, как и его мать, одеваться красиво. Джою одежда была безразлична — кроме тех случаев, когда он гулял с Фрэнсис Ласк. Старые джинсы, верёвочные галстуки, фланелевые рубашки, какие-то неаккуратные, иногда рваные, даже не всегда чистые — Джоя они вполне устраивали. Он никогда не задумывался о том, что он красив. О том, что он красив, знал Джуит, но Джуит никогда ему этого не высказывал. Джой бы просто насмеялся над ним. Однако в этот полдень Джуит едва удержался от того, чтобы это высказать.

— Насмотрелся? — спросил Джой.

Джуит отвернулся.

— Правда всё прошло хорошо?

Он говорил о том, как они читали вслух выдержки из Библии под высокими, серыми, стрельчатыми арками в большом бетонном здании церкви в Кордове. Они читали вслух, а хор певчих в тёмно-красных одеждах исполнял рождественскую кантату. Сидя этим ясным утром в пекарне, Джуит потягивает свой кофе, беседует со взрослым сыном Джоя, слышит где-то на заднем плане голос подросшего внука Джоя, звуки кассового аппарата и не может взять в толк, почему изо всех молодых актёров в округе для выступления вместе с хором выбрали именно их — его и Джоя. Он вспомнил, как они соврали священнику, чтобы уйти, как только закончатся их роли, и послушать в фургоне выступление оркестра Нью-Йоркской Филармонии. Это была идея Джоя. Джою не хватало хорошей музыки. В те дни никому ничего не хватало.

— У тебя хорошо получилось, — сказал Джой. — У тебя всегда хорошо получается.

— Ничуть не лучше, чем у тебя, — сказал Джуит.

— Если б я перевирал каждое слово, ты бы сказал то же самое.

Проницательность Джоя путала Джуита. Нередко ему казалось, что Джой вообще не замечает его — что он где-то далеко, когда их голые тела находятся рядом. Даже в такие минуты ему иногда казалось, что Джой находится на расстоянии от него, думает о чём-то другом, о чём-то таком, что не входит в кругозор Джуита. А джуитов кругозор был узким. Когда по радио передавали спектакли, он слушал как актёры произносят свои реплики. В магазинах грамзаписей его интересовали такие пластинки, как, например, «Макбет» с участием Мориса Эванса и Джудит Андерсон. Сейчас все его старые пластинки уже до того заслушаны, что звуковые помехи подчас заглушают голоса актёров. Он читал газеты, читал отцовские журналы «Тайм», но там его интересовали только обзоры спектаклей и фильмов. В магазине Грэя он уже не листал книги бесцельно — он шёл туда, твёрдо зная, что ему нужно: пьесы, книги, в которых написано о том, как играть, как пользоваться гримом, как имитировать иностранный акцент. Книжные полки в его комнате ломились от детских рассказов, поэзии, книг об искусстве, романов. Ходить в школу, убирать комнату и постель, стирать и гладить, подметать кедровые иглы на лестнице, мыть машину, подстригать плющ, полоть сорняки — всего, что не связано с декорациями, освещением, смехом, аплодисментами, он терпеть не мог.

Кроме Джоя. Но что если Джою точно так же не нравилось играть — в тёмном гимнастическом зале, где звуки эхом отдавались от стен, в серой затхлой радиостудии в церкви Св. Варнавы — что тогда? Мальчики не были похожи. Джой забывал о музыке, когда по радио передавали сокращённые заокеанские репортажи Г. В. Кальтенборна или мрачные песни Эдварда Р. Марроу из бомбардируемого Лондона. Читая газеты и журналы, Джой с тревогой следил за тем, как войска Гитлера продвигаются по Европе — танки, ревущие самолёты, колонны солдат в стальных касках и длинных шинелях. Джуит видел всё это в «Фиесте», в чёрно-белых киножурналах, в кадрах с пробегающими по экрану полосками. Его они обеспокоили, но он не понимал, почему они просто не идут из головы у Джоя. Ведь Европа в восьми тысячах миль от них.

Фургон гремел, скрипели колёсные спицы, шумел мотор. Сквозь шум, Джой сказал:

— Можешь не говорить мне ничего такого. У тебя всё получается лучше, чем у меня. Ну и ладно. Зачем извиняться за то, что ты лучше?

— Опять ты за своё, — говорит Джуит. — Это всё твои чёртовы уроки по психологии.

Он несдержанно засмеялся.

— Почему, когда ты меня хвалишь, это нормально, а когда я… — Подожди. Слушай.

Джой оторвал руки от шишковатого руля и на секунду поднял их вверх, как плохой парень, взятый на мушку, в вестерне. Правда, на лице Джоя отражалось лишь удивление. Он снова схватился за руль, иначе фургон мог бы врезаться в эвкалипты, но продолжал вести кое-как. Он чуть пригнулся, и его лицо напряглось. Он сосредоточенно вслушивался в то, что объявляли по радио. Джуит удивился, куда это подевалась музыка. По радио говорили: «…блок новостей. А сейчас вернёмся к воскресному выступлению симфонического оркестра Нью-Йоркской Филармании». На середине этой фразы музыка заиграла снова.

Джуит засмеялся.

— Ты слышал? Он сказал «филармании»!

Джой выключил радио. Он уставился на Джуита. Он был бледен и, казалось, зол.

— Какая разница, как он сказал? Кому это важно? Господи, ты слышал, что он сказал?

— Он сказал «филармании», — сказал Джуит.

— Он сказал, что японцы разбомбили Перл-Харбор.

Джуит поморгал.

— А что это — Перл-Харбор?

Джой откинул голову назад, издав возмущённый стон. Фургон снова отклонился, теперь уже влево. Джой вовремя вывернул руль. Сзади им просигналила чья-то машина.

— Чёрт возьми, это на Гавайях, — сказал Джой. — Это наша военно-морская база. Кораблики, Оливер. Понял? Вроде тех, с которыми ты в ванной играешь.

Джуит усмехнулся.

— Я играю там не с корабликами.

Джой посмотрел на него с отвращением.

— Это не смешно, Оливер. Ты ведёшь себя, как дебил. Знаешь, что это значит? Это значит, что мы будем воевать. Америка будет воевать на этой проклятой войне.

Он уже был не просто бледен. Казалось, он слегка позеленел. Он вырулил фургон на обочину. Под колёсами раздался сухой треск опавших листьев. Мотор фургона замер. Джой кое-как, чуть не падая, выбрался из фургона, пробежал несколько шагов, и его начало рвать. Джуит застыл на месте. Он не мог этого понять. Казалось, день был таким прекрасным. Он тупо выбрался из кабины и подошёл к Джою. Он не знал, что делать. Он дотронулся до вздрагивающих плеч Джоя. Джой неистово тряхнул головой, и его вырвало ещё. Потом он отбрёл от Джуита в сторону, вытирая рот тылом кисти. Он прислонился к толстому шероховатому стволу дерева, обхватил лицо руками. Джуит наблюдал за ним. Он не мог понять, что происходило с Джоем. Потом он услышал. Джой плакал. Джуит подошёл к нему и несмело погладил его по спине.

— Не плачь, Джой, — сказал он. — Не плачь.

Джой обернулся к нему. Лицо его было заплакано, из носа текло, а на подбородке желтела рвота.

— Я не пойду туда, Оливер. Я не пойду.

— Но мы подписались, — сказал Джуит. — Помнишь? Прошлым летом.

Он достал из кармана аккуратно сложенный носовой платок, развернул его и вытер лицо Джоя. От него пахло рвотой, но Джуиту было всё равно. Это была возможность проявить нежность к Джою — Джой, правда, терпеть этого не мог. Но в этот раз Джой не отвергал нежности. Сердце Джуита переполняли разные чувства. Он был ошеломлён словами Джоя и сказал:

— Они заставили нас подписаться. Они заставят нас пойти. — Только не меня, — упрямо сказал Джой. — Я не собираюсь никого убивать. Да, они творят зло. Но лично мне они ничего не сделали.

Он взял из рук Джуита носовой платок. Он вертел его в руках, стараясь найти чистое место. Он запачкал свой галстук.

— Смотри, во что я превратил мой новый костюм.

Он вытер свой пиджак Держась за Джуита, чтобы не упасть, он вытер свои ботинки. Он протянул ему платок обратно.

— Спасибо.

Джуит слабо усмехнулся.

— Что мне теперь с ним делать? — Он скорчил гримасу. — Выбрось его.

Джой пожал плечами и выронил платок. Он пошёл обратно к фургону. Шёл он, словно старик, ссутулясь и волоча ноги. В молчании он завёл мотор, вырулил фургон обратно на дорогу, длинную узкую полосу асфальта, и повёл его домой. Джуит прервал тишину.

— Что ты собираешься делать? Сядешь в тюрьму, как Ганди?

В представлении Джуита Ганди был маленьким смешным тощим старикашкой в больших очках и огромной детской пелёнке. Но для Джоя он был Богом. У Джоя была фотография Ганди. Он вырвал её из журнала «Лайф» и приклеил в спальне над пекарней. На фотографии Ганди сидел в грязи на выжженной солнцем земле где-то в Индии и вращал колесо смешной маленькой швейной машинки. Джой часто цитировал Ганди Джуиту. Но Джуит помнил только, что Ганди называл швейную машинку единственной доброй машиной, что очень часто его сажали в тюрьму, где он отказывался от еды, пока его не отпускали на свободу, и что однажды он сел на рельсы перед идущим поездом. И, конечно же, что он был против насилия. Джуит сказал:

— Может, я и дебил, как ты говоришь, но я хорошо помню, почему прошлым летом мы пошли и стали на учёт. Если ты не делаешь того, что они говорят, они сажают тебя в тюрьму. Это закон. Если, конечно, ты не отказываешься по политическим или религиозным убеждениям. Есть они у тебя?

Ты можешь сказать, что веришь в Бога. Я в него не верю. — Тогда тебе надо бежать. Куда ты отправишься?

— Никуда. Я скажу им, что я голубой.

Теперь Джуит уставился на него.

— Ты не можешь!

— Почему это? Ведь это правда, разве нет? — Джой издал хриплый и несчастный смешок. — Голубых в армию не берут.

— Но все узнают. Твои родители…

Джой помотал головой.

— Это незаконно. Они не имеют права сообщать родителям. Никто не будет знать. Кроме тебя. — Он нахмурился. — Что с тобой? Чего ты споришь? Хочешь, чтобы я пошёл убивать людей?

— Мне придётся пойти, — холодно сказал Джуит.

— Ты можешь сказать им тоже самое.

На перекрёстке, свободном от машин, как и во всякое другое воскресенье, Джой приостановил фургон, а затем повернул на дорогу, ведущую к подножью.

— Останься со мной. — Он посмотрел Джуиту в глаза. — Я не хочу, чтобы ты уходил.

Впервые Джой говорил с Джуитом в таком духе, и Джуита это тронуло. Глаза его наполнили слёзы, и он отвернулся. Только страх смерти заставил Джоя признать, что Джуит ему небезразличен. Почему это случилось только сейчас, когда уже слишком поздно?

— Я не могу этого сделать, — сказал Джуит.

Теперь он стоит вместе с Молодым Джоем на кухне в пекарне. Кажется, что кухня стала меньше, чем была тогда, счастливым летом сорок первого, меньше, но просторнее и гораздо ярче. Не изменились только горячий воздух и вкусные запахи. Когда он работал здесь вместе с Джоем, длинные столы, на которых тесто заливали в формы, были оцинкованными. Дверцы духовки были тёмными. В них были вставлены небольшие толстые двойные стёкла, края которых стали бурыми от жара, шедшего изнутри. Полки, на которых остывал хлеб, были деревянными, а их подпорки — эмалированными.

Теперь всё из нержавеющей стали. Рядом с духовкой ряды разноцветных кнопок, с помощью которых можно регулировать температуру и время выпечки. Мигают электронные табло с красными цифрами. Пищат сигнальные устройства. Молодому Джою не приходится так забивать себе голову, как приходилось ворчливому Герману — что, в какой духовке и когда испечётся. Не нужно помнить рецептов. Сколько нужно муки, дрожжей, сахара, молока, ванили и сахарной пудры рассчитывает компьютер. Если бы Джуит мог сейчас что-нибудь чувствовать, он бы ощутил разочарование. Он же мечтал делать что-то своими рукам, не так ли? Однако на этот счёт он не испытывал особенных чувств. Ему не давали покоя те чувства, которые он испытывал сорок лет назад.

Пердидос помешался на войне. Случались затемнения. По ночам толстые бизнесмены в касках обходили своих соседей и распекали домохозяев, которые забыли зашторить окна. Японцы могли оказаться здесь в любую минуту. Звучали сирены, и дети в школьных коридорах репетировали, как надо себя вести во время бомбардировки. Прошли слухи, что зенитная батарея на крыше одного из домов в Лос-Анджелесе засекла японский самолёт, попавший в луч прожектора, открыла огонь, но мишень улизнула. Кто-то говорил, что в канале Каталины видели японскую подводную лодку. Все вывешивали флаги. Однажды ночью всех жизнерадостных смуглолицых японцев, которые торговали на ярмарке фруктами и овощами, депортировали из города в гетто, ограждённое колючей проволокой. Туда же отправили пятерых его тихонь-одноклассников с японскими именами. Трижды за ночь на экране «Фиесты» Кейт Смит исполняла «Боже, храни Америку».

По Деодар-стрит эхом разносились окрики домохозяек и стук молотков, которыми дети отбивали на тротуарах консервные банки. Танкам и кораблям была нужна сталь. Огороды, которые горожане разводили во внутренних двориках, смывало зимними дождями. Все готовились к тому, что вскоре не будет хватать ни еды, ни одежды, ни бензина, ни покрышек. Отец Джуита был избран в комиссию по нормированию продовольствия. Ребята, одетые в новую униформу, которая им была велика, ребята, с которыми Джуит был едва ли знаком, здоровались с ним на улице, улыбались и прощались. Приземистый краснолицый офицер, который проводил «уроки выживания» в старших классах, сел однажды утром за одну парту с Джуитом и устроил ему головомойку. Никто не знал, почему. Музыкальный ящик в закусочной напротив школы играл «Белые скалы Дувра» и «Лицо Фюрера». Джимми Стюарт вступил в авиационные войска. И Кларк Гейбл. Отец Джуита повесил в столовой карту Тихого океана и всякий раз, когда во время ужина передавали последние известия, вскакивал из-за стола, чтобы найти на ней острова, о которых раньше никто не слышал.

В феврале Джуиту пришла повестка. Было дождливо и холодно. На минуту Джуиту показалось, что его мать была готова заплакать, но она не заплакала. Это ведь непатриотично. Сьюзан сказала: «Тебе снова придётся переодеваться — ну что ж, тебе всегда это нравилось». На рассвете отец отвёз его в Кордову, где Джуит, понурый и жалкий, остался ждать автобуса в тёмном закоулке. Когда большой красный автобус затормозил у остановки, он поднялся по скользким железным ступеням, опустил десять центов в стеклянный ящик, и втиснулся в толпу промокших пассажиров, которые держались за поручни кресел и ремни, свисающие с потолка. Вздрагивая вместе со всеми, когда тяжело нагруженный автобус трясся на неровных участках дороги, Джуит вновь и вновь уверял себя в том, что не сможет этого сделать. Если бы повестка пришла сперва Джою, и если бы Джой сделал это первым, Джуит бы чувствовал себя увереннее.

Но он боялся. И, кроме того, стыдился. Щёки его так и горели от стыда. Но нечего было стыдиться. Признавшись, что он голубой, Джуит не солгал бы. И, конечно, он никого не хотел убивать. Какие-то заокеанские политики, маньяки, развязали войну — массовое убийство. Разве можно оправдывать этим то, что теперь убийцей станет он сам? Не этого ли он должен стыдиться? Но то были аргументы Джоя. И в то утро они казались Джуиту слабыми. Хорошо говорить правду, но как быть с тем, почему ты её говоришь? Большая часть его одноклассников ушла на фронт безо всяких вопросов, и скоро уйдут остальные. Ежедневно по всему миру гибли сотни людей. И никто из них этого не хотел, не так ли? Может ли он спасти их? Как? Автобус проезжал мимо зелёных холмов. Джуит закрыл глаза. Он не мог собраться с мыслями. Ему хотелось лежать в тёплой постели и обнимать голое тело Джоя, больше ничего. Он не хотел умирать и не хотел, чтобы умер Джой. Похоже, об этих вещах не принято спрашивать. А никто его и не спросит. Он должен смириться. Он не сможет этого сделать.

Сборный пункт размещался над гаражами в огромной и пустой комнате с грязными окнами, грязным деревянным полом и рядом откидных стульев. Там было несколько дверей, за которыми находились столь же пустые комнаты поменьше. Джуит увидел, что там за длинными грязными столами сидели усталые небритые мужчины в несвежих белых халатах. Они выглядели так, будто сидели там денно и нощно. В главной комнате находилась толпа голых мужчин, растерянных и испуганных. Люди в строгом военном обмундировании выстраивали эту толпу в нестройные очереди. Каждый голый новобранец прикрывал пах листком бумаги, который выдавали при входе. В комнате не топили. Комнату обогревали тела. Не прошло и нескольких минут, как Джуит и те, кто приехал сюда вместе с ним, очутились на сломанных откидных стульях, и офицер с видом мопса, который стоял у пыльного флага, прочёл им короткую насыщенную матом лекцию о порядке прохождения призыва. Джуит едва разбирал, что он говорит. Его сердце колотилось так сильно, что оглушало его. После этого он тоже разделся и тупо встал в очередь. Стоял сильный запах немытых тел.

Как и остальные, Джуит помочился в маленькую бутылку, а заодно себе на ноги и на грязный, пропитанный чужой мочой пол. Он встал у стола и обнажил головку члена перед врачом, который говорил таким изнурённым голосом, что, казалось, сейчас заснёт. Далее Джуит и все остальные, кто стоял в очереди, должны были нагнуться и раздвинуть ягодицы перед следующим врачом, который нёс своё бремя, разумеется, не менее безучастно, чем врач, проверявший члены. Джуит подумал, что с него уже и так достаточно этой армии. Настало время сказать. Он попытался заговорить с молодым врачом, который приложил к его груди холодный стетоскоп и недоверчиво посмотрел в глаза Джуиту. Медсестра с щербатым лицом обернула руку Джуита манжетой, накачала грушу, посмотрела на стрелку тонометра, затем в глаза Джуиту, а затем снова на стрелку. Она тоже недоверчиво нахмурилась.

— Ты что-нибудь принимал? — спросил врач.

— Принимал? — спросил Джуит. — Вы о чём?

— О наркотиках. Некоторые, чтобы откосить, напичкивают себя разной дрянью. — Врач что-то нацарапал в бумаге Джуита. — Твоё сердце делает сто миль в час. С таким давлением, как у тебя, в пятьдесят умирают, не сходя с места.

— Мне не пятьдесят, — сказал Джуит. — Я волнуюсь.

Медсестра сняла манжету. Джуит потёр себе руку. Врач посмотрел ему в глаза так, что Джуит заволновался ещё больше и уставился в пол.

— Простите, пожалуйста, как бы мне поговорить с…

Но врач уже сунул ему в руки бумагу, похлопал по плечу и стал осматривать следующего. Ему надо послушать ещё пятьсот сердец.

Джуит снова оказался в большой комнате. Теперь он стоял за мужчиной, тело которого пересекали длинные послеоперационные рубцы цвета свечного воска. Низкорослая женщина в офицерской форме показывала тем, кто стоял в очереди с Джуитом, следующий кабинет. У неё были крепкие ноги, бульдожья челюсть, грубый повелительный голос и нездоровый блеск в глазах. Джуит подумал, что обратиться надо именно к ней. «Не спрашивай их, — резко говорил ему Джой. — Просто скажи им». С горечью Джуит подумал о том, какой Джой умный. Но тут он сказал этой женщине: «Мне нужно поговорить с психиатром».

В комнате перед кабинетом психиатра — деревянной коробке размерами шесть на девять футов — стояло пять жёстких стульев. Два стула были заняты. Те, кто сидел на них, смотрели прямо перед собой в никуда. Один был чернокожий мальчик, похожий на карлика. Его голова всё время дёргалась в сторону и назад. Рядом с ним сидел пухлый мальчик с синдромом Дауна. Короткими пальцами он рассеянно поигрывал своим членом под бумагой. Джуит устыдился своего ладного тела и отличного здоровья. Ему здесь было не место. Эти мальчики больны по-настоящему. Зачем их вообще заставили сюда прийти и пройти через всё это? Это нелепо и жестоко. На сборный пункт вызвали всех ущербных, даже глухих и слепых — их этим утром он тоже здесь видел. Входит ли он в их число? Ущербен ли он? Он уже собирался встать со стула и уйти из комнаты ожидания. Но Джой сказал: «Останься здесь со мной». Глядя ему в глаза, Джой сказал: «Я не хочу, чтобы ты уходил».

Психиатр сидел, откинувшись на спинку скрипящего и перекошенного дубового стула и вертел своей нежной рукой маленький красный резиновый молоточек. Это был хилый маленький человечек с пучком рыжих волос на голове. За его спиной было окно без занавесок. Снаружи по грязному оконному стеклу стекали струйки дождя. Психиатр спросил, встречался ли Джуит когда-нибудь с девушками. Речь психиатра была женоподобной и изобиловала шипящими звуками. Джуит настроил и свою речь на этот лад. Нет, он никогда не встречался с девушками. Ему нравятся классическая музыка, фильмы, живопись, балет и театр. Кем он хочет стать? Актёром. Почему же он думает, что не сможет служить в армии? Ну, столько голых мужских тел вокруг — это такой соблазн! Правда, голые тела, которые он видел сегодня, вызвали в нём лишь жалость и отвращение. Но об этом он не сказал психиатру. Он упомянул о Давиде Микеланджело. Сейчас он играл роль, и впервые за всё то время, прошедшее с тех пор как он проснулся этим дождливым холодным утром и пришёл сюда, он чувствовал облегчение. Он, можно сказать, приятно проводил время. Он даже не задумался над тем, хорошо ли это. Всё, о чём он думал — это как хорошо он справляется со своей ролью.

В тесной комнатке, где в ожидании толпился народ, стучали пишущие машинки и хранились документы, Джуиту выдали бумагу, проштампованную красной печатью с какими-то расплывчатыми символами внутри. Джуит не смог разобрать, что это было.

— Что это значит? — спросил он усталого офицера.

— Это значит, — офицер уже протягивал руку за документами следующего, — что ты можешь забирать свою одежду и идти домой, парень. Армия в тебе не нуждается.

Джуит застыл на месте. Он должен всё объяснить. Всё это ложь. Он не имел в виду ничего такого. У него всё в порядке. Никакой он не голубой. Он пойдёт служить. Он отчаянно хотел пойти вместе с остальными. Ему не нужна одежда, ему нужна униформа. Он не хочет никаких штампов на своих документах. Он открыл рот. Во рту у него пересохло. Он сглотнул.

— Послушайте, — выговорил он.

— Проходи быстрей, куколка, — сказал офицер. — Убирайся отсюда.

Джуит и Молодой Джо стоят в серой тени дерева на тротуаре напротив пекарни.

— Сто пятьдесят тысяч долларов, — говорит Молодой Джо. — Всё оборудование новое, куплено всего год назад. Если бы бабушка не умерла, я бы не стал ничего обновлять. А теперь цена всех пугает. Но в общем это разумная цена. Пекарня удобно расположена. Покупателей достаточно.

— Конечно, — говорит Джуит. — Я могу уплатить в рассрочку?

— О, боюсь, мне нужны наличные. Я хочу купить ранчо к северу от города. Им нужны наличные.

Джуит слегка улыбается и грустно качает головой. — У меня нет столько наличными, Джо. Я даже не смогу столько заработать. Если только мне не улыбнётся удача.

Молодой Джо вздыхает.

— Вы работали здесь с моим отцом. Мне бы хотелось, чтобы именно вы стали новым владельцем. — Он смотрит на проезжающие мимо машины. — Но мне и правда нужны наличные.

— Пожалуйста, — говорит Джуит, — не продавайте её, не предупредив меня, хорошо? Знаете, жизнь актёра — это лотерея. Может, мне повезёт.

Сам он в это не верит, но не хочет расставаться с мечтой о пекарне. В эту грустную солнечную минуту ему кажется, что всё, чем он владеет — мечты.

— Обещайте мне, — говорит он.

— Конечно, мистер Джуит, конечно.

Молодой Джо пожимает ему руку. Джуит думает, что Молодой Джо не принимает его всерьёз, но как это изменить, он не знает. Молодой Джо говорит: — Спасибо, что зашли.

И возвращается в магазин, который уже переполнен покупателями. За кассой стоит девочка. Она младше Питера-Пола. Она похожа на Фрэнсис Ласк.

В белом бумажном пакете Джуит несёт лекарства для Сьюзан, а в белом целлофановом — свежий хлеб из пекарни Пфеффера. Он отпирает машину. Время, отмеренное его машине счётчиком на стоянке, давно истекло, однако штрафного билета за дворником нет. Это его радует. Он бросает пакеты на сидение, нагибается, чтобы сесть в машину, и чувствует, как жарко внутри. Солнце палит во всю. Оно сильно нагрело крышу машины. Он снимает пиджак, бросает его на заднее сидение, садится внутрь и быстро заводит мотор, чтобы заработал кондиционер. Он ждёт, пока из дефлекторов польётся холодный воздух, и смотрит в зеркало заднего видения. Куколка? Нет, его лицо никогда не было женоподобным. Офицер казался доброжелательным, пока не произнёс это слово. Зато Джуит ушёл с лёгким сердцем. Он наблюдает за уличным движением в зеркало заднего видения. Поток машин иссякает, он разворачивается и едет на Деодар-стрит. Он смотрит на часы. Он приготовит Сьюзан ленч с опозданием. Из-за этого он собой недоволен. Как и его отец, он считал, что принимать пищу нужно всегда вовремя.

Отец поднимался к нему по длинным пыльным лестничным пролётам. Подниматься наверх было трудно, а кроме того он был зол — поэтому тяжело дышал. Маленький театр так и назывался — «Чердак». Это была большая комната на верхнем этаже многоэтажного здания, в котором располагались конторы, в конце Маунтин-стрит в Кордове. В этом театре играли молодые актёры, которых упорно не принимали на работу в знаменитые «Подмостки Кордовы». Пол, стены, потолок чердака и даже слуховые окна — всё было выкрашено чёрной краской. Стёкла входных дверей на лестничной клетке тоже были чёрными. Они репетировали триллер, историю красивого юноши, который женился на одиноких богатых вдовах и убивал их ради денег. Это была первая большая роль Джуита вне школьных стен. Освещение было тусклым, зловещим. Когда отец Джуита открыл двери, в помещение ворвался яркий свет, на фоне которого вошедший выглядел тёмной фигурой. Но Джуит, конечно, знал, кому она принадлежала.

— Это мой отец, — сказал Джуит.

Он встал с резной софы, на которой сидела актриса средних лет с чашкой так называемого чая. Из мрачного освещения сцены он вышел на светлый прямоугольник, который тянулся по полу от входной двери.

— Что случилось? — спросил он.

— Я не хочу говорить об этом здесь, — сказал ему отец, переводя дыхание. — Пойдём со мной. Возьми куртку. Идёт дождь. Ты уже сюда не вернёшься.

Он посмотрел в полумрак за спиной Джуита. Вряд ли он что-то разглядел.

— Я забираю Оливера с собой. Это семейное дело, прошу меня извинить.

Его манеры никогда не изменяли ему. Джуит нашёл свою куртку в куче других на полу и вышел на лестничную площадку. Его отец аккуратно закрыл за ними дверь. — Пойдём, — сказал он.

— Да что случилось? — спросил Джуит, надевая куртку.

— Уж больно захудалое место для театра. — Отец Джуита начал спускаться вниз. — А ты всегда рассказывал о ярких огнях.

Он покосился на засиженную мухами лампочку в сорок ватт на потолке. Его голос отдавался эхом в холодных стенах.

— Уж больно мрачная атмосфера. И ты хочешь провести в ней всю жизнь?

— Что-то со Сьюзан? — спросил Джуит. Со Сьюзан всегда что-то случалось.

— Что-то с тобой, — ответил его отец. — Идём же.

Джуит насторожился. Никогда раньше отец ни слова не говорил в пику амбициям сына. Эндрю Джуит был здравомыслящим человеком, но если его сын пожелал стать актёром, а дочь — художницей, пусть это будет на их усмотрение. Он вовсе не относился к этим желаниям холодно. Он доброжелательно прислушивался к их чаяниям и надеждам, гордился их маленькими победами, симпатизировал тому, как они преодолевали трудности. Правда, в последний раз это было давно. В силу обязанностей, которые возложило на него военное положение, он мало времени уделял семье. К этим обязанностям он относился серьёзно. Из-за того, что он совмещал юридическую практику с этой работой, у него оставалось не так много времени даже на сон. Он ждал Джуита на нижней ступени лестницы.

— Ты знаешь Гарольда Кокрейна?

Это был настоятель церкви Св. Варнавы, аккуратный и худощавый, с тонкими усиками и в очках без оправы. Он владел агентством по продаже автомобилей и служил заутреннюю молитву по воскресеньям высоким писклявым голосом. Джуит кивнул:

— Конечно.

— Он работает в призывной комиссии, — сказал Эндрю Джуит и стал спускаться по следующему лестничному пролёту.

Джуит похолодел.

— Ты знал об этом? Думаю, ты должен был это знать, — сказал Эндрю Джуит.

— Я не понимаю, — сказал Джуит.

Он остановился на площадке и смотрел, как его отец спускается вниз, останавливается и оборачивается к нему. Джуит спросил:

— О чём ты говоришь?

— Он позвонил мне сегодня, — ответил Эндрю Джуит. — И попросил прийти на призывной пункт. Я пришёл. Он показал мне твою бумагу.

— Нет. — Джуит схватился рукой за липкие деревянные перила. — Он не имел права. Это незаконно.

Эндрю Джуит разочарованно улыбнулся.

— И что же ты предлагаешь? Чтобы я отвёл его в суд и разнёс эту историю по всем газетам? Не думаю. — Он отвернулся. — Он счёл, что обязан сказать мне об этом, как другу.

Теперь он пропал из виду. Он уже спускался по следующему пролёту. Джуит тупо спускался следом.

— Как отец отцу.

Звук шагов прервался. Он ждал. Джуит спустился на третий этаж. Он посмотрел на своего отца.

— Он сделал это и ради тебя, — сказал Эндрю Джуит. — Потому что ты вряд ли осознавал, что делаешь.

— Это не его дело, — сказал Джуит.

— Он не хочет, чтобы ты оказался в тюрьме, — сказал отец. — Лгать, чтобы уклониться от призыва в армию — серьёзное преступление.

Джуит не хотел этого говорить, но ничего другого ему на ум не приходило.

— Я не солгал. Я сказал правду.

— Что ты… — красивое осунувшееся лицо Эндрю Джуита побледнело, дёрнулся левый глаз. Он подбирал слова. — Что ты сексуально ненормален? Это смешно. Разве ты не знаешь, на что похожи люди этого сорта? Тот жалкий Ле Клер, много лет назад? Оливер, я сталкивался с гомосексуалистами — юристам часто приходится иметь с ними дело. Между тобой и ними нет ничего общего. Как ты мог обойтись так со мной и с матерью? И с бедной Сьюзан, которой и без тебя здорово достаётся. Кто вбил тебе в голову этот бред?

Разговор подошёл к опасной черте, которую Джуиту переступать не хотелось.

— Это не бред, — устало сказал он. — Я именно такой и всегда был таким. Я должен был сказать об этом тебе, но я боялся, как ты к этому отнесёшься. И я был прав. Видишь, как ты отнёсся? Ты меня презираешь.

— Я презираю ложь и презираю то, из-за чего ты солгал. Ты должен был сказать мне о том, что боишься. Я бы тебя понял. Каждый мужчина может иногда испугаться. Я бы не стал тебя винить. Мы бы поговорили, и ты бы не поступил так отвратительно. — Он посмотрел наверх, мимо Джуита. — Кто-то оттуда сверху подал тебе такую идею? Какой-нибудь ублюдок вроде Ле Клера, да? Театры полны таких. Что ж, ты сюда больше никогда не вернёшься.

Его голос и взгляд были суровыми. Глаз продолжал дёргаться.

— Ты меня понял? Никогда. — Он резко отвернулся и вновь стал спускаться. — Игра на сцене для тебя закончена. Ты должен увидеть реальную жизнь.

Он дошёл до площадки и снова исчез из виду, но его голос продолжал оглашать лестничную клетку. — Ты думаешь, это кому-то нравится? Ты думаешь, кому-то нужна эта страшная война?

Было поздно. Движение на Маунтин-стрит почти прекратилось. Светофоры сигналили в никуда то красным, то зелёным, то жёлтым — сигналы были словно голоса людей, которые разговаривают сами с собой. Моросил дождь. В канавах журчала сточная вода. Джуит плёлся по лужам на тротуаре вслед за отцом, подняв ворот куртки и сунув руки в карманы. Он думал, почему отец запарковал машину так далеко. Но это не имело значения. Наверное, отец сначала проехал мимо нужного дома. Должно быть, он злился куда больше, чем с виду. Он всегда умел себя сдерживать. Этому его научили залы суда. Он открыл дверь Джуиту, а когда тот сел, захлопнул её. По дороге домой он сказал:

— Гарольд Кокрейн согласился собрать призывную комиссию на совещание по поводу глупости, которую ты совершил вчера утром. Завтра в семь утра. Это занятые и ответственные люди. Они пожертвуют своим временем. Поэтому ты должен встать, вымыться, одеться и быть готовым к шести тридцати. Мы проведём эту позорную процедуру и вернём тебе доброе имя. Ясно?

Джуит поворачивает на Деодар-стрит и удивляется. Напротив гаража, где он обычно паркует машину, встал фургон. Под крышей кузова он видит двухметрового негра. Загорелые юнцы выносят из гаража огромный продолговатый тюк, завёрнутый в коричневую бумагу и перетянутый бечевой. Негр принимает тюк и укладывает в кузов. Это гобелен Сьюзан. Подъехав ближе, Джуит видит, что в кузове скопилось уже много таких тюков. Он отыскивает свободное место на улице, паркует машину, берёт пиджак и бумажные пакеты с собой и подходит к грузовику. В воздухе пахнет камфарой. Чтобы пробраться к цементным ступенькам, Джуиту надо обойти боком высокую белую кабину фургона. Ступени надо бы подмести. Он подметёт их сегодня, когда сделает всю работу по дому. Он поднимается по ним вверх, порою слегка поскальзываясь на буром ковре хвойных игл.

В три часа утра он стоял на аллее, где у кирпичной стены пекарни спал хлебный фургон. А у его ног стоял рюкзачок. Моросил дождь, и капли падали ему на лицо. Он смотрел на окно Джоя. Аллея была асфальтирована, но местами попадались островки гравия. Он нагнулся и поднял пригоршню. Если он швырнёт их Джою в окно, тот, может быть, проснётся и выглянет, и Джуит подаст ему знак, чтоб он спустился вниз. Но он боялся попасть не в то окно. Или разбить окно Джоя — тогда он разбудит их всех. Так он стоял в нерешительности под окнами в дождевике и шляпе, которую отец надевал на рыбалку. Вдруг в одном из окон загорелся свет. Вскоре свет загорелся и в окне Джоя. Джуит забыл, что они начинали работу рано. Он ушёл.

Идти было некуда. Он прибрёл на железнодорожную станцию. Голубой линолеум был усеян окурками, которые подметал сухой шваброй негр. На стульях с треснувшими голубыми подушками и блестящими металлическими подлокотниками спали пьянчужки. Джуит запихнул свой рюкзачок в камеру хранения, положил ключ в карман и присел на один из стульев. Безразличным взглядом он смотрел на автоматы для продажи сигарет и напитков, на волнистые отражения люминесцентных ламп в заляпанных стёклах автоматов, пока не уснул. Когда он проснулся, окоченевший и снулый, он посмотрел на часы и понял, что может успеть, если поспешит. Всю дорогу до самого конца аллеи он пробежал трусцой и тут же увидел Джоя, который выруливает фургон на дорогу. Он замахал ему рукой.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Джой. — Ты весь промок. Залезай. Что случилось?

Джуит рассказал.

— Они не сохранят это в тайне, Джой. Всё это ложь. Ты не должен этого делать.

— Я втянул тебя в это, — ответил Джой. — Каким же дерьмом я буду, если не сделаю так же?

— Теперь это бесполезно, — сказал Джуит. — Мы не сможем быть вместе. Я должен бежать отсюда. Когда откроется банк, я возьму свои сбережения, сяду на автобус и уеду.

— Мы будем вместе, — сказал Джой. — Скажи мне, куда ты едешь. Когда я это сделаю, я приеду к тебе.

Джуит загорелся.

— Правда? Вот здорово. Я еду в Нью-Йорк. Я напишу тебе адрес.

— А кто у тебя в Нью-Йорке?

— Никого. Но если хочешь стать актёром, надо ехать туда.

На полпути по ступенькам он встречает тучного мужчину в дорогом тёмно-синем вельветовом костюме, щеголеватого, гладко выбритого, с чёрными как смоль волосами. Тот ослепляет Джуита улыбкой — рядом белых красивых зубов. Джуиту не нравится его жёлтая шёлковая рубашка и розовый галстук. Воротничок рубашки расстёгнут, а узел на галстуке слишком велик. Мужчина останавливается и протягивает рябую руку.

— Вы, — говорит он, — наверное, брат Сьюзан. Я — Арми Акмазян, её коммерческий агент, и очень этим горжусь.

Он говорит с лирическим оттенком. Джуит жмёт его руку, которая оказывается влажной.

— Сьюзан ждала вас. Она хотела, чтобы мы вместе позавтракали. Но, — смотрит он на ручные часы, циферблат которых врезан в большую золотую монету, — у меня встреча в Музее Округа. Ужасно жаль.

Его агатовые глаза оглядели Джуита сверху донизу с искренней теплотой.

— Мне бы очень хотелось поболтать с вами. Уверен, у нас много общего.

— Может быть, в другой раз, — говорит Джуит. — Что происходит?

Он кивнул головой на фургон:

— Похоже, вы забираете всё. Я думал, вы не ведёте активной торговли.

— Да, я реализую изделия с перерывами, — говорит Акмазян. — Но я думаю, настало время полной ретроспективной выставки. А как вы полагаете? Это должно поддержать Сьюзан морально. Мы составляем замечательный каталог. Он уже скоро выйдет.

— Прекрасно, — говорит Джуит. — Для неё это будет сюрпризом?

— О, нет. Мы обсуждали это ещё в декабре. Когда она стала — стала нехорошо себя чувствовать. — Взгляд его становится удручённым. — Какое горе. Какая потеря.

— Ну, пока ещё не потеря, — говорит Джуит. — Бывают и улучшения.

Он удивляется своим словам. Он говорит о том, чего хочет, но на что трудно рассчитывать. Ему захотелось противоречить елейности Акмазяна.

— К ней возвращаются волосы.

— Да.

Джуит мог думать об Акмазяне, всё что угодно, но похоже, этот человек-палитра честно и бескорыстно обрадовался сказанному.

— И она от этого счастлива. В ней нет ни капли тщеславия. Она счастлива, что возвращаются волосы. — Он снова сверкнул часами-дублоном. — Я должен бежать.

На прощанье он жмёт руку Джуиту и легко спускается по ступенькам. В самом низу, почти скрытый от глаз тяжёлыми ветвями кедров с новой зелёной хвоей, он останавливается и оборачивается.

— Мои люди вас не побеспокоят. В доме они уже всё сделали. Когда они закончат, они запрут гараж.

— Спасибо, — отзывается Джуит и взбирается к дому.

Войдя внутрь, он ощущает, что в доме образовалась какая-то новая пустота. Звук старинных часов отдаётся в стенах более гулко. Дверь в спальню его родителей открыта. Он заглянул внутрь. Спальня была завалена свёрнутыми гобеленами. Среди этих тюков, обёрнутых пожелтевшей газетной бумагой, мебель выглядит застывшей, заброшенной. Он открывает дверь своей комнаты. Он разглядывает свою кровать, на которой нет ничего, кроме матраса, шкаф для одежды, мутное покрытое пылью зеркало в двери шкафа, стул и пустой письменный стол. Постер, который висит на стене, пугает его — на нём кадры из фильма «Окаменевший лес»: Бетт Дэвис, с короткой стрижкой, понурая; небритый Хамфри Богарт с пулемётом в руках; белокурый умирающий Лесли Говард в мятом твидовом костюме с чужого плеча. Джуит давно позабыл об этом постере и о том, как он любил этот фильм с умирающим Лесли Говардом. Всякий раз, когда фильм показывали в «Фиесте», Джуит его смотрел. В последний раз он потащил с собой Джоя. Джой вышел из зала грустным. Должно быть, он увидел в фильме больше, чем смог увидеть Джуит.

Как только Джуит нашел себе комнату в Манхэттене, он написал Джою на адрес пекарни. Ответа не было. Затишье тянулось неделю, месяц, следующий месяц. Джуит разменял часть своих убывающих сбережений по двадцать пять центов, попытался позвонить, однако было военное время, и телефонные линии, которые соединяют отдалённые концы страны, были перегружены. Он пытался звонить три раза, а потом перестал. Джой приедет, как только сможет. Но он не приехал. Пришло письмо. Жарким августом. С какой-то военной авиабазы в Техасе.

«Скоро я отправляюсь за океан. Не знаю, будет ли у меня ещё время написать. Я стану пулемётчиком. Извини, но я не смог сделать того же, что и ты, чтобы не причинять боль родителям. Ты же знаешь, какие они патриоты. Помнишь флажки в окне пекарни? Это всё из-за немецкой фамилии и немецкого акцента. Они ненавидят Гитлера, потому что из-за него плохо думают обо всех немцах. Они хотят, чтобы все знали, как они любят Америку. Если бы я не пошёл в армию, это убило бы их…

Ни слова о Ганди. Зато есть про Фрэнсис Ласк.

— Мы поженились, когда меня отпустили на первую побывку. Оливер, всё что было у нас с тобой — это детские игры. Это не бывает надолго. Взрослые мужчины не живут вместе, если, конечно, это настоящие мужчины…». Там было продолжение, но Джуит не стал читать. Он разорвал письмо и спустил обрывки в унитаз. Сперва он был очень расстроен, стоял в туалете и плакал. Потом он почувствовал одиночество. Он подошёл к окну, выглянул. В этих зданиях, на этих улицах его никто не знал, и он никому не был нужен. Это пугало его. Он закрыл окна, запер их на задвижки, опустил треснувшие жалюзи. Он запер дверь и закрыл её на засов. Он залез под кровать, где никто бы его не нашёл, свернулся на боку, поджал колени и зажмурил глаза. Но он всё ещё слышал, как ревёт чужой город, и это пугало его. Он пошёл в ванную и вернулся к кровати с полотенцем. Полотенцем он обернул себе голову, чтобы закрыть уши, и снова залез под кровать. Так он хотел пролежать пока не умрёт.

Он холодно усмехается над самим собой в молодости и закрывает дверь своей комнаты.

Он тихонько стучит в дверь комнаты Сьюзан. Она откликается, и он входит. Она лежит на кровати. Она бледна. Он говорит:

— Совсем измучили тебя, правда? Прости, мне следовало быть дома. Но ты не предупредила меня.

— Арми полон блестящих идей, — отвечает она, — о которых на следующий день забывает.

— Что ж, я чертовски рад, — говорит Джуит.

Она поворачивает голову, её новые седые волосы мягко шуршат по подушке. Она смотрит на экран старого чёрно-белого телевизора, на котором беззвучно движутся неясные фигуры.

— Будет неплохо, если я до этого доживу.

— Перестань, — говорит Джуит. — Ты чувствуешь себя лучше, ты это знаешь. Акмазян так и не дождался ленча, да?

Она оборачивается и смотрит на него виновато. — Он любит хорошо поесть. Он оценил бы, как ты готовишь, не то что я.

— Его здоровью не повредит, если он пропустит пару приёмов пищи, не то что твоему, — отвечает Джуит.

Он показал ей маленький белый пакет.

— Я купил тебе лекарства.

— Спасибо. Что у тебя с пекарней?

Джуит рассказал ей.

— Я всё ещё надеюсь. Желающих купить её будет, очевидно, немного. А что произошло с Фрэнсис Ласк? У меня так и чесался язык спросить Молодого Джо. Почему я не видел её в пекарне?

Мгновение Сьюзан смотрит на него озадаченно, но потом вспоминает.

— Ах да, ты ведь был в Нью-Йорке. Ты об этом не знал. Когда пришло извещение о смерти Джоя, она собрала вещи и уехала. До этого она жила вместе с его родителями в квартире над пекарней. Она так и не вернулась. Никто не знал, куда она уехала. Никто, даже её собственные родители. Пока не прошло какое-то время. Старики-Пфефферы вырастили Молодого Джо. В те дни это был большой скандал. Но мама не удивилась. Она говорила, что в школе Фрэнсис считали ненадёжной. Она рассказывала, как ребята за глаза потешались над Джоем. Он так гордился, что она — его девушка. Она была очень симпатичной, правда? Но, конечно, она вовсе не была его девушкой. Она была чьей угодно. Ты знал об этом? Ведь вы с Джоем были хорошими друзьями, правда?

ИЮНЬ

Вместе с Ричи Коуэном они совершают поход по каньону к югу от Пердидоса. В этот раз они забрались так высоко, как никогда раньше не забирались. Моросит серый дождь. Они сели в укрытии под большими соснами, чтобы перекусить, и наблюдают, как туман клубится рваными белыми облаками внизу, в глубине каньона, облекая собой остроконечные вершины скал и верхушки сосен. Они голодны. Они достают бутерброды с толстыми ломтиками окорока, которые дала им в дорогу мать Ричи. Хлеб пропитался кетчупом. Они пожирают бутерброды. Наполняют металлические кружки горячим кофе. Из термоса струится пар. У кружек есть откидные ручки. Джуит забыл их откинуть и обжёг пальцы о горячий металл. Есть и немного сладостей. Они аккуратно складывают салфетки с пятнами кетчупа, фантики от конфет и фольгу в пакеты, которые кладут обратно в рюкзаки. Они выпили горячего кофе, воздух холоден, и теперь хотят помочиться. Они мочатся на стволы сосен. Моча пенится вокруг их ботинок, испаряясь на холоде. Джуит протягивает руку и берёт в ладонь член Ричи. Ричи улыбается и берёт в ладонь член Джуита. «Я умираю», — говорит он. Он лежит ничком на мёртвой траве футбольного поля позади школы. Худые высокие мальчики в футбольной форме, которая им слишком велика, тяжело дыша, обступают его и глупо на него смотрят. Над ним наклоняется тренер. Его тонике рыжие волосы шевелит вечерний ноябрьский бриз. Он дуст со стороны трибун — пустых, потому что это всего лишь тренировка. Тренер переворачивает Ричи и прислоняет ухо к его груди, чтобы выслушать сердце. Ричи лежит слишком тихо и неподвижно. Джуит говорит мальчику, который стоит рядом и тоже тяжело дышит: «Это всего лишь тренировка». Он сидит рядом с Ричи в здании музыкальной школы, на последней скамье в классе пения. Это большая комната с дощатыми стенами. Окна открыли. Сквозь кружевную листву джакаранд проглядывает кусочек неба. Миссис Касл в старом чёрном платье и янтарных бусах дирижирует пухлыми руками. Голоса ребят в гармонии устремляются к дощатому потолку: «Бабье ле-ето…». Джуит чувствует, как пальцы Ричи Коуэна нежно теребят и поглаживают его шею. Джуит не знает, что будет дальше. Но его тело знает. У него эрекция. Он надеется, что миссис Касл не попросит его встать и исполнить песню в одиночку, как она иногда любит делать. Всё ещё стоя на коленях, тренер выпрямляется. «Ради Бога, не стойте так Позовите врача». Мальчики из футбольной команды что-то шепчут, бормочут и, наконец, бегут в сторону школьных зданий, в окнах которых отражается закат. Джуит смотрит на небо. Над чередой старых тёмных деревьев, что растут за трибунами по краям поля, летят три чёрных вороны. Тренер трясёт Джуита за плечи. «Ты кто? — кричит он. — Проснись!»

Джуит просыпается. Билл в своих рабочих штанах наклонился на Джуитом и трясёт его за плечи.

— Просыпайся, — говорит он. — Что это значит?

Он трясёт перед лицом Джуита квадратным белым конвертом с квадратной белой открыткой внутри. Джуит закрывает глаза, стонет, переворачивается на другой бок, натягивает одеяло себе на голову.

— Почему ты так рано встал? — бормочет он.

— Сегодня мусорный день? Вчера я забыл об этом. Я услышал, как подъехал мусоровоз, побежал вниз с помойными пакетами и нашёл это. — Он садится на край кровати и стаскивает одеяло с головы Джуита. — Ты хотел это выбросить? Да ты хоть знаешь, что это такое? Здесь приглашение на банкет к тому парню, который может стать следующим президентом.

Джуит издаёт непонятный звук, перекатывается на дальний конец кровати, поднимает с пола подушки. Он укладывает их в изголовье, переворачивается и прислоняется к ним спиной. Он проводит рукой по лицу.

— Оно персональное. Он написал тебе от руки, — говорит Билл. — Он назвал тебя Оливер.

Джуит пожимает плечами и тянется к сигаретам, лежащим на тумбе.

— Оливер, Ширли — всё это не имеет значения, Билл.

— Имеет! — кричит Билл. — «Надеюсь увидеть тебя снова после стольких лет. Рон». Он подписался Рон. Боже мой! Он всё ещё тебя помнит.

— Не будь наивным. — Джуит закуривает две сигареты и даёт одну Биллу. Тот выглядит несчастным. — Я не слышал никакого мусоровоза.

— Он приехал и уехал. Я чуть было не опоздал. Они забрали всё.

— Не всё, — говорит Джуит. — Они забыли вот это.

— Да что с тобой? Это будет отличная вечеринка. Там будет столько шишек. Там будет телевидение. И всем раздадут фотографии.

Джуит берёт с тумбы пепельницу и ставит сё на постель.

— Давай, что ли, выпьем кофе. Ты хочешь?

Билл встаёт.

— Ты мало бываешь в свете. Вот почему ты не можешь получить побольше работы. Если тебя заметят на такой вечеринке, от этого будет очень большая польза.

Оливер фыркает.

— Где это будет? В Сенчури-Плаза, да? Билл, там соберётся тысяча человек.

— Но не у всех будут персональные приглашения, которые написаны от руки. — Билл эксцентрично обводит рукой постеры на стене. — Оливер, он тебя помнит. Он твой друг, чёрт возьми.

— Кто-то составил ему список трёхгрошовых актёров, вместе с которыми он когда-либо играл. Адрес они нашли в каталоге Гильдии. Когда-то он был председателем Гильдии Актёров. Он вовсе не хочет меня видеть. Он хочет, чтобы я за него проголосовал. Только и всего. — Джуит протягивает руку. — Отдай мне эту бумажку.

Билл делает шаг назад, прижимая приглашение к своей груди.

— Оливер, мы уже сто лет не были на приличной вечеринке. Помнишь, последний раз это было, когда ты играл в «Моей прекрасной леди» в Оранжевом округе, в театре-ресторане? Мне так нравились эти вечеринки с актёрами. Тебе больше не хочется никакого веселья?

— Я тебе покажу веселье, — и Джуит с развратным смешком бросается в сторону Билла. Пепельница падает на пол.

Билл отступает.

— Нет, не такого.

Он неуклюже нагибается и подхватывает пепельницу. Окурки, оставшиеся в ней с прошлой ночи, усыпали весь ковёр. Он собирает их, кладёт в пепельницу, ставит её на место под лампу. Он поднимается, размазывая пепел по ковру босой ногой.

— Почему ты больше не играешь в театрах-ресторанах? Они тебя спросят.

Джуит строит гримасу.

— Люди не созданы для того, чтобы есть и смотреть на сцену одновременно. К тому же, это довольно трудная работа.

Он снова прислоняется к подушкам и расправляет одеяла.

— Не хочешь заниматься любовью, тогда давай хотя бы кофе попьём. Пожалуйста.

— Оливер. — Билл выглядит расстроенным. — Я. Хочу. Пойти. На Эту. Вечеринку. Если тебе не всё равно, что я хочу, ты наберёшь этот номер и скажешь, что придёшь.

— И Старый Добрый Рон собственной персоной поднимет трубку, — говорит Джуит.

Билл манерно разворачивается и удаляется на кухню. Женоподобные ужимки ему не к лицу. Джуиту хочется, чтобы Билл их больше не повторял. Он откидывает одеяло, становится босиком на ковер, тушит сигарету и идет в ванную. Он выключает душ, оборачивается и видит Билла, который стоит в дверях ванной. В руках у него кружка с литерой «О». Джуит берёт полотенце с литерой «Б» и говорит:

— Ты ведь уже недавно встречался с чиновниками. Они тоже своего рода политики.

Он вытирает волосы полотенцем, шорох которого слегка смазывает слова.

— Ты же знаешь, каково это. Наверное, компания арендодателей тоже устраивает прекрасные вечеринки.

Он вытирает плечи, грудь, на которой у него слегка завиваются волосы.

— Ты бы пошёл, если бы они тебя пригласили?

— Перестань, — фыркает Билл. — Политика здесь не при чём. К тому же, ты в ней не разбираешься.

Джуит перекидывает полотенце через голову и вытирает спину.

— Чтобы не хотеть себе смерти, в политике разбираться не надо. Придурковатый сукин сын думает, что это его новый фильм, что ружья — реквизит, пули — холостые патроны, а бомбы — пиротехническое хозяйство. Он верит в Хороших Парней и Плохих Парней. Он втянет нас в войну.

Джуит ставит левую ногу на крышку унитаза, вытирает стопу, лотом точно так же вытирает и правую. — Я не хочу воодушевлять его.

— Господи, но это же просто вечеринка.

Билл ставит кружку на край ванной.

— Думаешь, все, кто придёт, будут за него голосовать? Чёрт возьми, да они просто придут посмеяться, послушать музыку, выпить, просто во всё это окунуться.

— Это их дело.

Джуит включает фен. За звуком фена он не расслышал, что Билл ответил, если ответил вообще. Волосы высыхают, и он выключает фен, причесывается, обходит Билла, чтобы снять домашний халат с крючка на двери ванной.

— Как бы там ни было, по субботам я ухаживаю за Сьюзан. Он одевает халат и туго затягивает пояс.

— Ты знаешь.

— Ради такого ступая ты мог бы один раз съездить к ней в пятницу, — говорит Билл.

Джуит берёт кружку с кофе и выходит из ванной. Билл поспешно идёт за ним.

— Сьюзан, Сьюзан. Подумай хотя бы один раз обо мне.

— Я всё время думаю о тебе. — Джуит достаёт из холодильника четыре яйца, масло и прозрачную упаковку бекона. — Как обычно.

— Ты же сам говоришь. — возражает Билл, — что там будет тысяча людей. Никто не станет тебя ругать за его политические взгляды. Тебя вообще никто в такой толпе не заметит. — Но я буду замечать себя сам.

Джуит видит на плите кружку Билла, наполненную кофе. Он переставляет её на обеденный стол.

— Билл, я не могу пойти на этот банкет. Ты иди, если хочешь. Возьми приглашение и скажи им, что ты — это я. Швейцару это без разницы.

— Идти одному? Чёрт побери, да я везде теперь один. Ты нигде со мной не бываешь. Я не хочу идти один. Я хочу пойти с тобой. Ты же знаменитость.

Джуит отделяет друг от друга холодные жирные полоски бекона. Они отлепляются друг от друга весьма неохотно. Так и хотят остаться похожими на нелепое кружево. Он смотрит на Билла и бросает ему с улыбкой: — А ты очень красив, когда злишься.

Билл кричит не своим голосом и швыряет в него кружкой с кофе. Она пролетает в ярде от головы Джуита, расплескивая кофе по всей кухне, и приземляется невредимой в углу. Билл сорвался. Строгим голосом он выкрикивает из спальни: «На меня можешь не накрывать». Он снова появляется в дверях кухни, надевая свою старую хлопчатобумажную рабочую шотландку — в зелёную, жёлтую и коричневую полоску.

Мне не нужен твой завтрак. Не хочешь быть со мной? Ладно, я тоже не хочу быть с тобой. — Голос его дрожит, в глазах блестят слёзы. — Не хочу тебя ни видеть, ни слышать.

На этот раз он забывает манерно развернуться. Он шагает прочь.

Я иду на работу, — кричит он из гостиной, и хлопает входной дверью.

— У тебя сегодня выходной, — говорит Джуит в пустоту.

Он открывает шкафчик для щёток. Он завален всяким хозяйственным хламом. Джуит вдыхает терпко пахнущие частицы моющего порошка. Он отвязывает с крючка голубую губку на длинной рукоятке.

— Магазин сегодня закрыт. — Он вытирает пролитый кофе, споласкивает губку в раковине и убирает её. Он досадует на себя за то, что не порвал и не сжёг это приглашение. На самом деле он едва ли обратил внимание на этот конверт. Он морщит лоб и качает головой. Он даже не выкинул приглашение, а просто выронил его из пальцев. Последнее время он нередко бывает таким безразличным и безучастным. Просто в последнее время ему приходиться волноваться по поводу более важных вещей. Отчасти это из-за Сьюзан — его удручает её болезнь и его беспомощность — ведь он не может остановить того, что происходит с сестрой. Но безразличие возникло ещё раньше — когда он обнаружил, что стареет, что годы всё прибавляются и прибавляются, но сумма остаётся равной нулю.

Он кладёт два яйца обратно в холодильник и готовит себе одному, чего делать не любит, потому что чувствует себя бесполезным. Он не создан для того, чтобы жить для себя одного и ради себя одного. Но уж нет, больше ему не хочется никакого веселья — по крайней мере такого, которое имел в виду Билл. И теперь, когда он стоит на кухне, освещённой утренним солнцем, от этой правды у него мурашки по коже. Те вещи, которые говорит ему Билл при вспышках гнева, он уже с некоторых пор говорит всерьёз. Чтобы Билл продолжал чувствовать себя счастливым, Джуит должен превратиться в домохозяйку. Это, казалось бы, замечательно, однако последнее время ему всё чаще и чаще приходится притворяться перед Биллом. Прошлым летом Джуиту не хотелось ехать в Орегон на шекспировский фестиваль. Берег и океан, мимо которых они проезжали, были прекрасны. Однако спектакли казались ему однообразными, избитыми и объезженными. Прошлой зимой ему казалось, что те балеты, оперы и симфонические концерты, на которые они ходили, он смотрел и слушал множество раз. С Биллом он этим не поделился. Да и незачем было делиться. Тебе больше не хочется никакого веселья?

Он ставит поднос с тарелкой и кружкой кофе на обеденный стол и усмехается глупости Билла. Он чувствовал вину перед Биллом за то время, которое ему приходится проводить не с ним, а у Сьюзан. Крайности, на которые он из-за этого шёл, чтобы развлечь Билла, были нелепы и бесполезны. Ты нигде со мной не бываешь. Он садится за стол и безрадостно ест. За исключением тех недель, когда Сьюзан проходила курсы химиотерапии, Джуит проводил выходные с Биллом — сегодня они хотели отправиться в «Куин Мэри Тур» — в «Мир Океана», на Ноттс Берри Фарм, в Диснейленд. Но ни дельфины, что плещутся в лазорево-голубых бассейнах, ни механические гиппопотамы, что разевают пасть, когда на них натыкаются отдыхающие в лодках на манер африканской пироги, ни инсценированные перестрелки ковбоев не отвечали потребностям Билла. Во время «Юниверсал Студиоз Тур» Билл то и дело заговаривал с незнакомцами в широкополых шляпах, тёмных очках и бермудах и возбуждённо рассказывал им о том, что Джуит однажды снимался здесь в фильме. Незнакомцы из Миссури и Японии, Голландии и Айдахо откликались на эти рассказы утомлёнными улыбками, так словно Билл был безобидным психом или умственно отсталым. Джуита от этого передёргивало, и позже он ругал Билла. Напрасно. Ведь это был единственный день из тех скучных будней, на протяжении которых Билл так мечтал повеселиться.

Печально покачав головой, Джуит тушит сигарету в маленькой красной кухонной пепельнице, встаёт со стула, относит тарелку, кружку и вилку в раковину, моет их, вытирает и убирает в буфет. Сейчас он в может играть ни в театрах-ресторанах, ни в обычных театральных постановках — сейчас, когда Сьюзан так в нём нуждается. Ему сейчас подойдут лишь короткие телевизионные роли. Но эти роли не предполагают каких-либо вечеринок. А Биллу нужны вечеринки. Если жалкое упоение тем, что он близкий друг Джуита и об этом все знают — всё, что ему нужно от вечеринок, то пусть будет так. Джуит чистит сковороды и вешает их на крюки над плитой. Их медные днища сияют. Он обрызгал поверхность плиты, дверцы буфета и холодильника моющим средством и насухо вытер их бумажными полотенцами. Он ведь с первой минуты знал, что Билл находит в актёрах особый шарм. Может быть, он и любит Джуита ещё по какой-то причине. Но он никогда не говорил о ней. Джуит сомневается в этом. И сомневается в том, что это имеет значение. Он выбрасывает использованные бумажные полотенца и ставит баллончик с моющим средством на тёмную нижнюю полку.

Он убирает постель. Хорошо, что Билл вёл себя сегодня не так ужасно, как это бывает обычно. Когда они только стали жить вместе, он приводил домой каких-то незнакомцев из магазинов, где он работал, из закусочных, где он завтракал только гамбургерами, из супермаркетов, где он что-то покупал — приводил для того, чтобы доказать им, как перед Богом, что он на самом деле живёт с Оливером Джуитом, актёром. Я же говорил, именно он снимался в рекламе «Лонжин»? Джуит чувствовал себя экспонатом из зоопарка. Он пытался это прекратить, но удалось лишь слегка приостановить. Это возобновилось, стоило ему трижды удачно выступить в передаче «Вся семья в одном лице» в роли фригидной тётушки-самой-надменности, элегантной и дорогостоящей. Каждый божий вечер Билл устраивал пирушки по этому поводу. Джин и вермут лились рекой. Квартира кишела проворной и разновозрастной молодёжью, галдевшей как свора петухов. Билл был счастлив. А Джуит несчастен. Он взял за правило уходить из дома в половине пятого и не возвращаться, пока не стемнеет.

— Ты делаешь так, чтобы я выглядел дураком, — говорил Билл.

— Лучше уж ты, чем я, — отвечал Джуит.

Но лучше не становилось. С его стороны это было эгоистично. Это причиняло боль Биллу, а у него не было права причинять ему боль. Ведь Билл доставлял ему слишком много счастья и слишком мало боли. Да и вообще никакой боли. Время от времени раздражение, может быть, неудобство — не более. В остальном Билл был упорно и даже глупо покладист. В том месте на бежевом ковре, где красивые загорелые ноги Билла растёрли пепел, осталось серое пятно. Джуит выкатывает пылесос, разматывает красные петли шнура, которые крепятся к корпусу блестящими клеммами, нагибается, чтобы включить шнур в розетку и проводит несколько раз щёткой по серому пятну. Он хмурится. Ты же знаменитость. Он никакая не знаменитость, но, как бы он ни старался, Билл это не усваивал. Наилучший выход для Билла — расстаться с Джуитом до того, как с Джуитом расстанутся фильмы, телевидение и рекламные ролики. Расстаться с ним до того, как единственной ролью, которую Джуит смог бы сыграть, станет роль умирающего в инвалидной коляске отца в «Ночи Игауны» на сцене какого-нибудь мелкого уличного голливудского театра. Выход наилучший, но надежда на это слабая.

Джуит молит Бога, чтобы она так и оставалась слабой. Он знает, что рано или поздно потеряет Сьюзан. Если он потеряет и Билла, то с чем же останется? Боюсь, мне нужны наличные. Пекарня — это мечта. Как-нибудь в субботу он заглянет туда, и Молодой Джой скажет, что пекарня уже продана. Нет, Билл — это всё, что у него есть на самом деле. На самом ли деле? С его-то стариковскими представлениями о веселье? Полдня он будет проводить на кухне, помешивая и переворачивая изысканные блюда на сковородках. Будет есть их вместе с Биллом. При свечах, да простит нас Господь. Запивать хорошим вином. В полутьме будет тихо звучать Моцарт. А на десерт они выпьют гоголь-моголь в высоком стакане. Яблоки с тёртым сыром. Кофе и бренди. А после они, сидя в глубоких креслах, будут беззаботно болтать про завтра и про вчера, а может быть Джуит будет читать вслух — Биллу нравится, как звучит голос Джуита. Или смотреть по телевизору чёрно-белое кино. И рано ложиться спать. Пройдёт ни один десяток лет, прежде чем Биллу захочется или придётся к этому привыкнуть. Но есть ли у Джуита эти десятки лет? А есть ли у него, как он думал недавно, годы?

Пятно исчезло. Он проходится пылесосом по комнате и взгляд его останавливается на собственном отражении в зеркале трюмо «Генерал Грант». Он смотрит в зеркало, и щётка пылесоса слабо подёргивается в его руке, словно котёнок или щенок, пока он не нажимает ногой на кнопку выключателя. То, что он видит, пугает и озадачивает его. Он не выглядит стариком. Он выглядит гораздо моложе своих лет, и кажется, что линия его губ, вопреки его теперешним мыслям, должна произнести сейчас что-нибудь гениальное. Взгляд его кажется очарованным. Куда же девался тот образ, что он вынашивал в мыслях — трясущийся, беззубый старик, с хрупкими костями и сухой кожей, шаркая, еле плетётся за красивым мужчиной, который вполовину младше его, издавая жалкие, писклявые звуки? Что-то из Конгрива, Уичерли, Отуэя. А то и хуже, если бывает хуже. Глядя в зеркало, он понимает, что просто мысленно играл роль. Но почему? А ты красив, как всегда. Так сказала Сьюзан. Высок, строен и подтянут. Оливер Прекрасный. Рита Лопес сказала: «Ты с каждым годом выглядишь всё лучше и лучше». Они правы. Так почему же он чувствует себя, как Панталоне? Что с ним происходит? Он сходит с ума?

Он выключает пылесос из сети, сворачивает петли шнура, закрепляет их клеммами и закатывает пылесос в шкаф с одеждой, что стоит в гостиной. Ему хочется ещё чашку кофе. Он идёт на кухню и зажигает горелку под кофейником. Он возвращается в спальню и одевается. Старые джинсы. Водолазка. Сандалии. На улице уже тепло, и если день будет таким же, как вчера, к полудню станет довольно жарко. Он заглядывает в корзинку с грязным бельём в ванной — плетёную корзинку, которую Билл выкрасил пульверизатором в красный цвет. Грязных маек, трусов и носков пока ещё маловато, чтобы нести их в прачечную. Пожалуй, он поразмыслит над ужином и отправится в супермаркет. Пожалуй, сегодня он приготовит Биллу его любимое блюдо — кажется, это спидини из телятины. Да, точно. Потому что Джуит всё-таки не пойдёт на этот банкет.

Звонит телефон. Он мчится нa кухню, выключает газ под кофейником и хватает со стены трубку. Он всегда мчится, когда звонит телефон, и всегда хватает трубку. Как все актёры. Должно быть, на другом конце провода ему даст о себе знать большая передышка? Должно быть, это роль, которая сделает его звездой на вечные времена и принесёт миллион долларов? Ему лучше знать. Как бы там ни было, но всякий телефонный звонок заставляет его сердце биться чаще. Оно и сейчас забилось. Оно — настоящий идиот. Он выдыхает в трубку «алло».

— Мистер Джуит? Оливер? Надеюсь, вы меня помните. Это Мэвис Маквиртер.

Он вспоминает её, неуклюжую и громоздкую, в дорогой изящной одежде, немного навеселе и более чем немного униженную, когда той тёмной, далёкой зимой, Оливер удивил своим появлением в квартире её и Долана. По телефону голос её звучал пышно и столь же элегантно, как голос Маргарэт Дюмон.

— Так мы и не позавтракали вместе, как вы обещали.

— Я не забыл, — солгал Джуит. — Моя сестра заболела. Она живёт в другом городе. Большую часть времени я провожу с ней. Пожалуйста, не обижайтесь.

— Не буду, если мы позавтракаем сегодня, — говорит она. — Это очень важно. Мне очень нужен совет.

— В какой пьесе вы сейчас заняты?

— О, это не о театре. Это личное. Мне очень неловко вас беспокоить, но вы, пожалуй, единственный, к кому я бы могла обратиться.

— Позвольте мне угадать, — говорит Джуит. — Это связано с Доланом? Что он вам сделал?

— Я не хотела бы говорить об этом по телефону.

Джуит смотрит на часы.

— Не будем дожидаться второго завтрака. Приезжайте ко мне. Если вы голодны, я приготовлю вам что-нибудь лёгкое.

— Я слишком расстроена, чтобы есть, — говорит она. — Но я приеду. Минут через двадцать.

Однако, Джуиту кажется, что эта женщина сможет есть в любых обстоятельствах, поэтому он занялся приготовлениями. Включая «кровавые Мэри». И он оказывается прав. Сегодня на ней синяя рубашка, синяя блузка в белую крапинку, маленькая красная косынка, повязанная под двойным подбородком, красная губная помада, красный маникюр, красные полумесяцы на голубых туфлях. Высокий бокал с красным напитком она осушает довольно быстро. По поводу яиц-пашот, свежего бекона и горячих сдобных булок, политых сырным соусом, она восклицает: — Это божественно. Вам следует открыть ресторан.

О Долане она заговорила лишь после того, как разделалась с последним кусочком еды, оставила большую часть губной помады на сигарете и краешке чашки кофе и вновь аккуратно обновила помаду.

— Хотелось бы верить, что я не права, но я сомневаюсь, что не права. Взломщики не бывают столь мелочными. Пропал только один перстень, с большим квадратным изумрудом.

Она бросила помаду и зеркальце в свою огромную сумку через плечо.

— В любом случае, мы в Сандоваль Эстейтс очень хорошо защищены от воров. Все виды сигнализации, охрана, камеры слежения.

— Вам нужен не я, — говорит Джуит. — Вам нужна полиция.

Он ставит её тарелку в мойку, снова снимает со стены телефонную трубку и протягивает ей.

— Позвоните им. Прямо сейчас. Он этого вполне заслуживает.

— Но если я не права?

Испугавшись его предложения, она мотает головой и встаёт со стула, чтобы быть от телефонной трубки подальше.

— Наверное, я где-нибудь обронила его и не заметила. Может быть, он его и не брал. Представьте, как он обидится. Я этого не вынесу.

— Тогда спросите его.

Джуит вешает трубку обратно и начинает мыть сковороды под струёй горячей воды.

— Он гнусный лжец. Брал он его или нет, вы поймёте, когда он улыбнётся.

— О, я не могу. Поэтому я вам и позвонила. Я не могу сама обвинить его. Я думала, что вы бы… вы ведь его знаете. Мне показалось, тогда вы держали его на расстоянии с таким… достоинством. Я знаю, у меня нет никакого права просить вас, но если бы вы…

— Вы давали ему деньги, не правда ли? — спрашивает Джуит. — Будьте откровенны. Всякий раз он просил у вас денег, да? Не бойтесь, вы меня этим не удивите.

— Вот почему я и не могу этого понять. — Она стала плакать. Джуит вытирает сковороду.

— Сколько же вы ему дали?

Она пожимает массивными плечами.

— Сотню там, сотню здесь. Ну и, конечно, за спиртное и за обеды платила я. И за мотели.

Она смотрит на пустой стакан со следами томатного сока и ломтиком лимона.

— Не могли бы вы налить мне ещё стаканчик?

— Если за рулём буду я.

Джуит вешает на крюк сковородку и смотрит на неё, слегка вздёрнув брови. Она нервно кивает, снова взгромождается на стул и роется в сумке в поисках сигарет. Он берёт со стола стаканы, споласкивает их и наливает ей новую порцию.

— Как я понимаю, этот перстень с большим изумрудом стоит куда больше, чем сотня здесь, сотня там, да и кто знает?

Он ставит перед нею стакан, в котором постукивают кубики льда, и она с жадностью принимается за напиток.

— Он стоит много тысяч, — говорит она. — Куда мы поедем.

— Разыщем Долана и отберём у него закладную. Если она всё ещё у него. Вы не хотите его наказывать. Вы просто хотите вернуть перстень, да?

— Он не хотел причинить мне вреда.

Чиркнув раз десять кремнем свой зажигалки, инкрустированной камнями, она наконец-то извлекает из неё пламя и закуривает сигарету.

— Он бы не взял его, если бы знал, что я не смогу окупить потерю.

— Не рассчитывайте на это, — говорит Джуит. — Молитесь, чтобы закладная всё ещё была у него. Когда это случилось? — Пропажу я обнаружила этим утром — правда, я не всегда носила его. Я не могла поверить своим глазам. Я обыскала весь пол и все антресоли. Видели бы вы, как я весь ковёр на четвереньках исползала. Ковёр у меня с высоким ворсом. И никакого толку. Тогда я вам и позвонила. — Она еле-еле улыбнулась, косо и разочарованно. — Хорошо, что Долан такой невежда. Берёт что побольше, а не то, что ценнее.

Джуит вытирает и вешает на крюк вторую сковороду.

— Он и за этим вернётся. Рано или поздно он добудет и это всеми правдами и неправдами. Если только вы не потрясёте его хорошенько. Он — плохое лекарство, Мэвис.

— С ним весело. — С задумчивым выражением она стирает красной салфеткой следы томатного сока со своего подбородка. — Мы так много смеёмся. И он очень хорош в постели.

— Великий Боже, — говорит Джуит. — Пойдёмте. Попробуем заполучить закладную. У вас есть чековая книжка?

Чековая книжка была у неё с собой. Он выехал на своей машине из подземного гаража и сказал ей, чтобы она запарковала свой «Экскалибур» на обочине слева. Они поехали на шоссе, ведущее в Сан-Диего, в Вэлли. Солнце обжигало крышу машины. Когда он отыскал улицу, то на мгновение испугался, не перепутал ли он её с какой-то другой. Хэйкоки часто меняли жилище. Он ничего не слышал о них с тех пор, как Долан ограбил Грэмпа и Грэн, а было это несколько месяцев назад. Это одна из тех улиц Вэлли, что напоминала ему тридцатые — грязная дорога без тротуаров, покосившиеся покорёженные заборы, ржавые проволочные изгороди. По краям улицы растут искривлённые и всклоченные перечные деревья, а во дворах — апельсиновые, лимонные деревья и ореховые кусты. Дома похожи на убогие коробки, те, что постарше — деревянные, те, что помладше — им теперь по сорок, по пятьдесят лет — покрыты жёлтой, зелёной или розовой выгоревшей на солнце штукатуркой. Кое-где во дворах есть газоны, местами шипят оросительные системы, где-то вьётся плющ, иногда попадаются выжженные солнцем цветочные клумбы. В иных дворах нет совсем ничего — только утоптанная земля. Где-то пробегает потрёпанная собака, где-то клюют крошки цыплята, а где-то утки переваливаются с ноги на ногу. В иных дворах видны корпуса старых автомобилей, посаженные на пни эвкалиптов. От пней по сухой траве расползаются запутанные длинные корни. То здесь, то там запаркованы трейлеры с опущенными жалюзи в окнах. Они ожидают хозяев, впитывая жару. Как ни странно, подъезд к дому Хэйкоков не больно запружен транспортом. Джуит запаковал машину. Мимо них медленно проходит лошадь, на которой сидят подростки в ковбойских шляпах, грязных джинсах и грязных ботинках. Лошадь попадает то в полосы света, то в тени деревьев. Слышен цокот больших копыт и скрип кожи. Когда подростки на лошади их минуют, Джуит выбирается из машины. Жара стоит невыносимая. Мэвис Маквиртер вынимает из сумки солнцезащитные очки и тоже выходит из машины, правда, не столь охотно. Она захлопывает дверь и стоит, уставившись на окрестности. Возможно, ей кажется, что это всего лишь дурной сон.

— Берегитесь свинцового корня, — говорит ей Джуит. — Его шипы могут порвать вам одежду.

Свинцовый корень уже перемахнул через забор, который, наверное, в скором времени рухнет. Сквозь плотную, пушистую, серо-зелёную листву, проглядывают выгоревшие на солнце голубые цветы. Живую изгородь за оградой из проволочной сетки, похоже, подстригали недавно. Надо же, и щеколда не отвалилась. Джуит толкает калитку и придерживает её, чтобы Мэвис Маквиртер прошла, но она отстраняется.

— А что если его жена дома? — молвила она слабым голосом. Джуит качает головой.

— В отличие от Долана, она работает.

— Почему бы мне не подождать в машине? — Мэвис отворачивается и наклоняется к двери машины.

— Я хочу, чтобы вы посмотрели на лицо Долана.

Она оглядывает улицу.

— Его машины здесь нет. — Она делает несколько шагов по обочине. На ней толстый слой сухих листьев перечного дерева. Листья свернулись в трубочки. Они хрустят под красивыми туфлями Мэвис. Она заглядывает за дом. — Гаража я не вижу.

— Кто-нибудь там обязательно будет, — говорит Джуит. — Хэйкоки — народ многочисленный. Сделайте одолжение. Я думаю, вам следует знать о Долане больше, чем то, что с ним вы много смеётесь и что он очень хорош в постели.

Он направляется вперёд по треснувшим цементным плиткам. Трава, которая проросла через трещины, так высока, что тропинка едва видна. Входная дверь на крыльце блестит лаковым покрытием, которое растрескалось и напоминает чешую. Сбоку от двери звонок. Он нажимает кнопку, но никакого звука внутри не слышит. Он слышит музыку.

— И что он вор, — добавляет он, чувствуя, как она стоит в двух шагах позади у ступенек с явной неохотой входить и нервничает.

Он стучит в дверь. Музыка звучит громко. Собака, которая обыкновенно лает на всех и вся, не залаяла. Джуит поворачивает дверную ручку, открывает дверь и заглядывает внутрь.

Вся мебель стоит у стен. Если здесь когда-нибудь и был коврик, то сейчас он отсутствовал. Пол покрывают прямоугольные виниловые пластины. На тронутой ржавчиной металлической подставке стоит телевизор, который оклеен местами отслоившейся и поцарапанной плёнкой под дерево. По телевизору идёт пугающе красивый цветной фильм. Джуит знает, что это за фильм. «Нижинский». В сегодняшней программе этого фильма нет. Если бы сегодня он шёл, Джуит плюнул бы и на «Куин Мэри Тур», и на Мэвис Маквиртер с её перстнем, потому остался бы дома, чтобы его посмотреть. На полке под телевизором он видит ящик, в котором узнаёт видеомагнитофон из рекламного ролика. Всё это он успел охватить взглядом одномоментно.

Но не в этом главная достопримечательность. Вместе с танцором на экране посреди комнаты танцует шестнадцатилетний мальчик. Его абсолютно голое тело покрывает лишь скользкая плёночка пота. Его загар, губы и профиль такие же, как у Билла. Ни тени дурного настроения, но та же дурацкая потливость и тот же здоровый юмор, которые были у Билла десять лет назад. Волосы до плеч, длинные густые ресницы и пустые глаза, устремлённые в никуда. Как у экспонатов на полках в чучельной лавке. Мальчик ростом повыше Билла, но высоким его не назовёшь. Он движется с такой грацией, которая Биллу и не снилась. Дверь открыта, и музыка звучит просто оглушительно.

— Эй! — кричит Джуит. — Лэрри! Можно нам войти?

Бросив испуганный взгляд через плечо, мальчик стремительно выбегает из комнаты. Телевизор продолжает работать. На экране под музыку танцует прекрасный молодой человек. Джуит подходит, садится на корточки, на мгновение застывает, а затем нажимает на кнопку. Комната наполняется благословенной тишиной, экран становится серым, а затем чёрным. На экране остаётся лишь плёнка пыли, на которой остался след. Видно, что по ней проводили руками.

— Одну минуту, мистер Джуит, — эхом доносится откуда-то голос Лэрри. — Будьте там.

Слышится плеск воды. Джуит встаёт. Мэвис Маквиртер всё ещё стоит за порогом. Чтобы чем-нибудь занять руки она закуривает сигарету. Лэрри возвращается в комнату. На нём джинсы и чистая майка. На шее висит полотенце. С волос капает вода. Он смущённо улыбается. Его улыбка красивее, чем у Билла — ровные белоснежные зубы без промежутков.

— Простите, что не сразу услышал вас. — Он поднимает с пола обтягивающие шорты и суёт их под подушку на стуле.

— Мне следовало сперва позвонить, — говорит Джуит, — но я хотел сделать сюрприз твоему отцу. Он дома?

— Дома никого. Просто рай. Первый раз пользуюсь один этим видиком. Я устроился на работу к «Полковнику Сандерсу», но сегодня позвонил им и сказал, что болею.

— Значит, это новая вещь? — спрашивает Джуит. — Извини. Он делает знак Мэвис Маквиртер, и она неуверенно поднимается по ступенькам.

— Мэвис Маквиртер — Лэрри Хэйкок.

Они жмут друг другу руки. Лэрри смущён, но улыбается лучше, чем удалось ей. Её улыбка натужна. Джуит дотрагивается до видеомагнитофона сандалией. — Откуда он взялся?

— Долан купил. Несколько дней назад. И дал нам карманных денег, чтобы мы купили себе каких-нибудь фильмов. Только Ньютон купил самокат. Долан сказал, что выиграл деньги в «Доджер».

— Ты ему поверил?

— Вот жопа, — фыркает Лэрри.

— Извините, — говорит он Мэвис.

— Где он?

— На «Волшебных горках». Он взял туда всех, кроме меня и собаки. Мать на работе. А откуда он взял эти деньги? Вы приехали из-за этих денег, да?

— У миссис Маквиртер пропал перстень, — говорит Джуит.

— Вы дружите с Доланом? — удивлённо спрашивает Лэрри.

Из-под изящного парика Мэвис стекают тонкие струйки пота. Они бегут ручейками по толстому слою её косметики.

— Должно быть, он поднял его, — она плетётся к выходу, чтобы стряхнуть пепел, — положил себе в карман и забыл. Она возвращается с неубедительной улыбкой.

— Я так часто роняю вещи.

— Да, а он так часто их подбирает.

Лэрри смотрит на новый видеомагнитофон.

— Я так и думал, что это какой-нибудь перстень.

Джуит говорит:

— Я обыщу его карманы, хорошо? Или, может быть, ты?

Мгновение Лэрри кажется сбитым с толку, но потом лицо его проясняется.

— Нет ли там закладной квитанции, да?

— Наверное, он решил, — то ли ради мальчика, то ли ради того, чтобы поддержать собственные иллюзии, Мэвис Маквиртер пытается обелить Долана, — что будет разумно сохранить перстень в надёжном месте, пока не представится возможность вернуть его мне.

Лэрри смотрит на неё с жалостью.

— Я сейчас, — говорит он и выходит из комнаты, вытирая волосы полотенцем.

Теперь на видеомагнитофон уставилась Мэвис.

— Вы видите? — оборачивается она от Джуита со слезами на глазах. — Он добрый, разумный и щедрый. В конце концов, он ведь мог истратить эти деньги на себя и ничего не сказать своей семье.

— Не беспокойтесь — большую часть денег он истратил на себя, — говорит Джуит. — Подарки пошли на то, чтобы поднять авторитет у домашних. Как вам известно, наверное, авторитета ему не хватает. Все они знают, что он такое. Когда же вы, наконец, это поймёте?

— Всё это догадки, — возражает она и выкидывает окурок во двор. — Проблема в том, что я слишком много пью и иногда отключаюсь. И никому неизвестно, что я могла сделать с этим перстнем.

Из дальнего конца дома доносятся какие-то оживлённые звуки вперемежку с возбуждённым собачьим лаем.

Джуит говорит:

— Насколько я знаю Долана, он, должно быть, внёс самую минимальную сумму за этот видеомагнитофон, и через девяносто дней продавец явится сюда, чтобы забрать покупку обратно.

Мэвис говорит:

— Лучше бы я сюда не приходила.

И Лэрри вбегает в комнату. В руке у него закладная. Упоённый своим триумфом, он держит её высоко над головой, а у его ног взвизгивает собака. Это большая, лохматая псина с длинной шерстью карамельного цвета. Собака радостно наскакивает на Джуита, и тот слегка отстраняется, а когда Лэрри вручает закладную Мэвис, собака наскакивает на неё.

— Перестань, — мягко говорит она, — перестань.

Лэрри оттаскивает собаку в коридор, её лапы сперва упираются в пол, потом скользят по нему. Лэрри закрывает за нею дверь. Она лает и царапает дверь. Мэвис смотрит на закладную поверх тёмных очков. Её выписали всего четыре дня назад. Джуит заглядывает ей через плечо. Она оборачивается, встречает взгляд Джуита и отводит глаза.

— Ломбард Шонфельда, — говорит она и опускает закладную в сумку. — Кажется, это на следующей остановке? На Вудмэн.

Подходя к двери и спускаясь по ступенькам, она, слегка оборачиваясь, говорит театральным жизнерадостным голосом:

— Лэрри, спасибо, дорогой. Пока. Была рада с тобой познакомиться.

— Да, — говорит Лэрри. — Пока.

Джуит говорит ему:

— Ни слова об этом Долану, ладно? Пусть она сама ему скажет. — А она скажет?

Лэрри с сомнением смотрит ей вслед, пока она удаляется по цементным плиткам, поросшим травой.

— Не беспокойтесь, — говорит он Джуиту. — Вы бы видели, из какого кармана я это достал. Там были пустые спичечные коробки, пустые пачки от сигарет, старые чеки из баров и старые ставки со скачек. Зачем она ему? Перстень? Ему бы только лёгких баксов срубить.

— Правильно, — улыбается Джуит. — Продолжай смотреть фильм.

Мальчик заливается краской, однако, не успевает он и двери закрыть, а музыка, в которой Джуит узнаёт «Полдень Фавна», уже звучит. Щеколда стучит о дверь у него за спиной. Они сидят в машине и ждут, пока кондиционер не разбавит жаркий воздух. Мэвис тяжело дышит, вытирает вспотевшее лицо несколькими платками, а затем заунывно МОЛВИТ:

— Пожалуйста, давайте поищем место, где можно выпить.

И они отыскали, где можно выпить. Мэвис, конечно, заказала себе две порции. Вход в таверну был выложен камнем, внутри их ждали прохладный воздух, тень, чёрный деревянный стол и чёрные стулья, обитые кожей. Перстень они отыскали в просторном и светлом помещении ломбарда. Электрогитары и серебряные подносы, подаренные на свадьбу, сияли на полках почти как новые. Это кладбище утраченных надежд, казалось, излучало надежду. Куда только подевались тусклое подвальное освещение, пыльный беспорядок, мрачные решётки и небритые толстяки — всё, что в молодости он видел в Нью-Йорке? Возвращение перстня стоило Мэвис тысячу долларов, однако, перстень снова при ней. Надолго ли? Джуиту не хочется думать об этом.

В вестибюле жилого дома в Мар Виста, лучезарном от декоративного папоротника, Джуит смотрит на часы. Десять минут третьего. Интересно, было ли отсюда когда-нибудь видно море? В почтовом ящике лежит письмо, адресованное Биллу из конторы городского совета. Джуит вскрывает письмо трясущимися руками. Только бы в нём были хорошие новости, которые обрадуют Билла. Ему страшно подумать, что новости будут плохими — последнее, что рассказывал Билл о своих встречах с арендодателями, предвещало новости именно этого сорта. Если верить Биллу, конечно. Он читает. И улыбается. На переоборудование дома под кондоминиумы наложен трёхмесячный мораторий. Теперь новостей надо ждать в октябре. Он вкладывает письмо обратно в конверт, сворачивает конверт, засовывает его в карман брюк и вновь оборачивается к стеклянным входным дверям. Возможно, Билл смилостивится над тем, кто принёс хорошие новости. Возможно, Билл забудет о проклятом банкете. Джуит не станет звонить в магазин. Он отвезёт туда письмо. Он надеется, что Билл обнимет его.

В западном Лос-Анджелесе не так жарко, как в Вэлли. Но хотя тенты и деревья с широкими листьями придают этим кварталам бульвара Робертсона тенистый, прохладный вид, жара здесь стоит не меньшая. По тротуарам в тени навесов идут стройные женщины в босоножках на высокой платформе, коротких блузках и мини-юбках — писк моды восьмидесятого. Даже они выглядят прохладно. Короткие надписи на позолоченных пластинках в витринах, сами витрины, изысканная старинная мебель, восточные ковры, длинные ряды изделий внутри магазинов, сверкающие на солнце бюсты расколотых греческих статуй, трещины на средневековой резьбе по дереву и картины, потускневшие от времени — всё выглядит прохладно. Вообразить, что, глядя на эти вещи, кто-либо вспотел, столь же невозможно, как и представить, что кто-либо решился купить одну из этих вещей, хотя бы и вспотел. Все обочины заполонили «корнихи», «мерседес-бенцы» и «альфа-ромео». Негде запарковать машину.

Джуит паркует «тойоту» на ближней улочке, в аллее, где верхушки деревьев возвышаются над бетонными стенами, среди которых цветут красные бугенвиллеи. Старенькая машина Билла стоит напротив ворот из красного дерева. В мебельных магазинах — а они конкурируют между собой за услуги Билла — Билл зарабатывает достаточно. Однако он так же привязан к своей старушке-машине, как и к квартире. Он любит веселье, но не перемены. Рядом с машиной Билла стоит новенький жёлтый спортивный автомобиль. Джуит едет дальше и паркует машину в аллее, напротив зелёной решётки, за которой стоят мусорные баки. Он возвращается к воротам из красного дерева, поднимает деревянную задвижку, однако дверь подаётся вперёд сама — не полностью, на несколько дюймов. Он открывает её и оказывается во внутреннем дворике, который вымощен терракотовым паркетом. На полу стоят ящики из красного дерева, в которых цветут растения. К балкам из красного дерева подвешены плетёные сетки, выполненные техникой макраме, с глиняными горшками, где тоже цветут растения. В прошлый раз здесь не было всего этого. Может быть, он перепутал магазин? Может быть, это дом престарелых? Но нет. Билл здесь.

Джуит видит его сквозь поникшие листья и красные щетинистые цветы бутылочного дерева. Он застывает на месте. Билл сидит в кресле из необработанного красного дерева. Это такое кресло, в котором сидят на веранде или на улице. На его подушках вышиты синие и зелёные цветы. Колени Билла раздвинуты. На нём его рабочие штаны в пятнах краски. Между его коленями, к нему лицом, сидит юноша в жёлтой майке и жёлтых спортивных штанах на тесёмке. У него белокурые, очень светлые волосы. Его голова скрывает промежность Билла. Медленно его голова опускается и поднимается. Снаружи слышен шум машин, которые проносятся по бульвару. Шум громок, но Джуит готов поклясться, что сквозь этот шум он слышит, как постанывает юноша. Чуть наклонив свою голову, Билл смотрит на юношу с улыбкой. Его руки гладят светлые волосы мальчика. Джуита он не видит.

Джуит дотрагивается до кармана брюк, где лежит свёрнутое письмо. Он вынимает письмо, смотрит на него невидящим взглядом, кладёт обратно. Отдавать письмо он не собирается. Что же он собирается делать? Он чувствует себя так, словно ему с силой ударили в грудь. Ему надо сесть. А лучше лечь. Лечь так, как лежал Ричи Коуэн, на сухой траве футбольного поля. Ничком, неподвижно, чтобы ни видеть, ни слышать, ни думать, ни чувствовать, не навсегда — ведь это всего лишь тренировка — на какое-то время. Ясно одно: Билл не собирается его обнимать. Он медленно поворачивает голову, как если бы нарушил тишину скрипом, поверни он голову быстро. Он смотрит на приоткрытые ворота, на ржаво-красный паркет, усыпанный мелкими листьями и лепестками красных цветов бутылочного дерева. Украдкой он прикидывает высоту, на которой в плетёных сетках висят горшки с традесканцией, над ним и по левую руку. Он осторожно отступает назад и осторожно закрывает за собою ворота. Тренировка? Тренировка чего? Он возвращается к машине, и спину ему жжёт солнце.

Он проталкивает вперёд блестящую проволочную коляску между рядов в супермаркете. Он не видит красочных упаковок и баночек Он видит длинную тёмную полосу, след от пота, который стекает по спине и пропитывает жёлтую майку белокурого мальчика. Он встряхивает головой, прогоняя видение. Ему не удаётся найти полиэтиленовую упаковку, где телятина была бы нарезана тонкими ломтиками. Он вызывает звонком мясника, чтобы тот сделал тонкую нарезку специально для него. В овощной секции он находит петрушку в прозрачной упаковке, испанский лук и чеснок в тонкой хрупкой кожурке. Есть ли дома сухие листы розмарина? Он берёт баночку в секции пряностей. Он вспоминает о румынском сыре и катит коляску обратно к гастрономической секции. Вновь возвращается в овощную за укропом и грибами. Солнечный свет, прерываемый тенями, которые отбрасывают горшки с традесканцией, отражается на голых плечах белокурого мальчика. В постели, тёмной холодной ночью, Джуит спрашивает — Бу Керриган? Кажется, так? Билл пожимает плечами. У него всё в порядке. На телевидении такие как он косяками ходят. Джуит кладёт в коляску рис и панировочные сухари. Билл улыбается мальчику и ласкает его. Я даже не думаю, что он гей. Джуит бросает в коляску пачку сигарет. В винном отделе Джуита окружают ряды бутылок, которые отбрасывают мутные блики, точно витражи в окнах какого-нибудь гедонического собора. Он выбирает дорогую бутылку калифорнийского белого полусухого и направляется к кассам. Джуит занимает очередь за человеком, у которого огромный живот и сутулые плечи. Ветхие джинсы висят на нём как мешок, сквозь дырки в грязных холщовых голубых гетрах проглядывают пятки. В его коляске пачка мороженых завтраков, шесть банок дешевого пива и новая программа телепередач. Билл говорит: «Тебе и без меня хорошо». Джуит закрывает глаза.

Ему хочется, чтобы приготовление любимого блюда Билла продлилось как можно дольше. Дома на кухне он нарезает тонкие ломтики телятины мелкими кубиками, солит и перчит кубики, режет петрушку, укроп, головку чеснока, трёт сыр, смешивает всё это с кубиками телятины, заворачивает их, перетягивает леской. Он насыпает полтарелки панировочных сухарей и кладёт в них телятину. Тарелку он помещает в полиэтиленовый пакет и убирает в холодильник. Пока ещё только без шести четыре, а Билл приедет домой не раньше половины шестого. Он всегда приходит в это время домой. Обедать. Всегда.

Джуит ставит сковороду на огонь, растапливает масло, режет грибы и обжаривает их. Он насыпает в дуршлаг рис и моет его. Когда вода закипает, он помещает дуршлаг над кастрюлей, смешивает рис с обжаренными кусочками грибов, накрывает всё это крышкой. Готовиться это будет долго и медленно. Он моет ножи, тарелки, кастрюли, разделочную доску и кухонный стол. Он протирает кончики пальцев лимонным соком, чтобы избавиться от запаха чеснока, моет руки. Из глубины великолепного старинного секретера он достаёт дорогой джин, который хранится для особых случаев, и готовит на кухне мартини. Он перемешивает кубики льда стеклянным шпателем, а потом извлекает кубики, пока их края не подтаяли. Он закрывает пластмассовый лоток с ячейками для льда и кладёт его в морозильную камеру, а затем острым ножом отрезает витки лимонной кожуры. Их он тоже кладёт в морозилку, в пакете. Он нагибается и заглядывает в духовку, чисто ли там. Там чисто. Он снова смотрит на часы. Двадцать пять минут пятого.

Он работал так долго и сосредоточенно, что даже вспотел. Ему было жарко в Вэлли — ему кажется, что он ездил туда так давно, словно это был сон — жарко было и во внутреннем дворике магазина, и когда он шёл по аллее. Пожалуй, он примет душ. Он раздевается в спальне и замечает, что стёкла на постерах запылились. Уже раздетый, он возвращается на кухню за флаконом моющего средства и бумажными полотенцами. Он аккуратно протирает стёкла. Биллу будет приятно. С флаконом и полотенцами он возвращается на кухню. Он суетится, как невеста перед званым обедом. Он суетится, как идиот. Он ведёт себя так, будто произойдёт что-то особенное, хотя знает, что особенного ничего не предвидится. Он просто испуганный человек, который не знает, что делать.

Принимая душ, он говорит себе, что пойдёт с Биллом в кино. Билл просто помешан на фильмах. Долгое время они вместе ходили на все новые фильмы. Однако потом Джуит долгое время отказывался. Теперь уже не осталось тех, кто знает, как делать фильмы. Их делают любители. Освещение чересчур яркое, звук либо неразличим, либо слишком громок. Редакторским искусством уже никто не владеет. Сюжетные ходы возникают и обрываются так же небрежно, как Джуит выкинул приглашение. Ничему не придаётся значения, потому что зрители, как правило, невнимательны. Они не переставая болтают друг с другом, и вовсе не фильме. Они лишь хрипло посмеиваются либо над самыми интимными, либо над самыми кровавыми кадрами — вот и всё внимание. В такие минуты Джуиту кажется, что у него омрачается рассудок. Он не может поверить, что это происходит наяву. Но Билл и слышать не хочет о его возмущении и отчаянии — поэтому Джуит и перестал ходить с ним в кино. Кроме сегодняшнего вечера. Сегодня он предложит ему пойти. Билл должен остаться довольным и счастливым. Как, впрочем, и от обеда. Господи, он совсем позабыл про десерт! Он выскакивает из душа.

Есть яблоки. Есть сахар и мука, корица и мускатный орех. Счищая кожуру с яблок, он обрезает палец. Руки его трясутся. Он обкатывает ломтики яблок в муке, корице, сахаре и мускатном орехе, растапливает масло на сковородке, высыпает на неё ломтики, нарезает в них ещё масла, перемешивает и ставит всё это в духовку. Пять часов вечера. Через десять минут он пробует яблочные ломтики вилкой. Уже стали мягкими. Он заливает туда тесто, приправляет его корицей и сахаром и закрывает духовку. Неплохо выдержано по времени. Ну что ж, вот и десерт. Ещё двадцать пять минут, и он готов. Надев рукавицу-ухватку, он вынимает сковороду из духовки и ставит её на плиту.

Десерт никто есть не стал. Ни десерт, ни спидини. Мартини со льдом и белое полусухое тоже никто не попробовал. Рис удался на славу. Он стоит на плите под облаком пара. Через какое-то время пар уже не идёт. Джуит берёт вилку и накладывает себе немного риса. В кухне становится темнее. Он пробует раз, другой и откладывает вилку. Он не голоден. Он начинает чувствовать усталость. Он знал, знал в глубине души, в глубине, где хранился его здравый смысл, что вся эта кухонная суматоха ничем не окончится, и Билл не придёт обедать. Не хочешь быть со мной? Ладно, я тоже не хочу быть с тобой. Джуит наливает себе мартини и идёт со стаканом в гостиную. Там он садится в кресло, закуривает сигарету и наблюдает за тем, как день краснеет и угасает. Он сидит в темноте. Он идёт на кухню и, не включая свет, смотрит в темноту морозильной камеры, куда он поставил лёд. Он снова пробует рис. Но тот остыл и перестал быть аппетитным. Он несёт второй стакан мартини в гостиную. Он садится там, запрокидывает ноги, кругом темнота, которую разбавляют лишь огни уличных фонарей, кругом тишина, которую изредка нарушают проезжающие мимо машины. Он хорошо знает звук машины Билла, но его он не слышит. Так он и засыпает в ожидании этого звука.

Проходит время, и его что-то будит. Мартини уже тёплый. Он ложится в постель. Проходит ещё время, и его опять что-то будит. На этот раз Билл. Он проснулся не от того, что тот включил свет. Билл лёг рядом под одеяло, мягкий, тёплый, знакомый. Но уже не такой, как прежде, не совсем такой. А точнее совсем не такой. Прежним он не будет уже никогда. Джуит говорит:

— Твой несказанный отец украл перстень у той громоздкой дамы, с которой он был здесь зимой.

— Которая ездит на пижонской машине?

— Мы вернули его, — отвечает Джуит. — Это было не сложно. — В смысле, ты его вернул.

Билл поворачивается к нему, притягивает его к себе и целует в губы. На его губах вкус соуса барбекю. — Ты такой замечательный. Иногда ты выводишь меня из себя, но ты замечательный. Я не хочу никого, кроме тебя. Мне казалось, что я хочу. Этим утром я думал, что мы расстанемся. Но я не хочу, чтобы мы расставались.

— Дело твоё, — говорит Джуит. — Тебе пришло письмо из городского совета. Арендодатели проиграли. Но временно. Я приезжал в магазин, чтобы показать письмо тебе. Около половины третьего. Я вошёл через заднюю дверь.

Он почувствовал, как Билл замер.

— В следующий раз, когда ты захочешь завести себе другого мужчину, будь добр позвони и предупреди, чтобы я не ждал тебя к обеду.

— Это в первый раз, — говорит Билл.

— Я знаю. Ты улыбался. Надеюсь, ты доказал себе, что пока не становишься старым и некрасивым?

— Этого больше не повторится, — отвечает Билл.

ИЮЛЬ

Джуит выпрыгнул из такси под тёплый июльский дождь. — Ты можешь не выходить. — Он захлопнул дверь машины. — Вещей у меня почти нет. Нести ничего не нужно. Я сейчас.

— Я всё-таки зайду.

Маленький упитанный Зигги Фогель выбрался из машины и сказал шофёру, чтобы тот подождал. Зигги вёл себя так, словно ему наплевать на дождь — а был он в изящно сшитом парадном костюме. Его маленькие ножки осторожно переступили канаву, по которой дождевая вода мчала мусор. Но потом он наступил прямо в воду, которая водопадом стекала по ступенькам у дверей театра. Джуит отпер дверь. Должно быть, Зигги мог позволить себе выкинуть ботинки, если те промокали в дождь — наверное, и костюм тоже. Этот костюм обошёлся Зигги в сумму, гораздо большую той, что удалось заработать Джуиту за свою короткую жизнь.

Джуит переспал с Зигги. Утром они завтракали в гостинице. Французское шампанское подали в серебряном ведёрке со льдом. Салфетки были белоснежными, накрахмаленными. Зигги предложил Джуиту переехать к нему, а потом, когда он закончит дела в Нью-Йорке, полететь с ним на западное побережье и продолжить там совместную жизнь. Роли Джуиту он найдёт. Он не обещал сделать его звездой. Возможно, он боялся, что Джуит не поверит ему, если он станет преувеличивать. Но Джуит и так ему не верил.

Годами испытывая голод — и в поисках еды, и в поисках возможности сыграть — Джуит стал скептиком. Он уже не надеялся, что с ним произойдёт что-то хорошее. Этим утром Зигги говорил много, но Джуита заинтересовало только одно — вместе с Зигги он сможет улететь обратно домой. Пусть роли для него не найдётся, но зато он вернётся в Калифорнию.

Если Зигги хочет какое-то время его кормить — как, например, этим утром или вчера вечером, когда в парке закончился спектакль по пьесе Шекспира — Джуит готов этим пользоваться, сколько позволит время. В постели Зигги усерден и нежен. Зигги считает, что этот высокий и стройный калифорнийский мальчик, у которого широкие плечи и узкие бёдра, не ошибается, думая, что прекрасен, потому что он и вправду прекрасен. Джуит провёл долгое время в холоде и одиночестве, прежде чем услышал это от кого-то другого. Полуприятели и разные незнакомцы, с которыми он спал с тех пор, как расстался с Фредом Хайнцем, не жаловали его комплиментами. Многие из них, и в особенности актёры, сами хотели услышать от него комплименты и даже выпрашивали их у него. Скажи, что я красивый. Все говорят, что у меня красивые глаза. Как по-твоему меня красивые глаза? Взгляни, какие они большие. Ты когда-нибудь видел такие? Зигги говорил ему комплименты. Неважно, были ли они искренними. Благодаря ним Джуит чувствовал себя лучше, чем всё это долгое, долгое время.

Итак, он снова был здесь, где ему неохотно выделили так называемую комнату, в которой размещалось его скромное имущество. Открыв дверь и ощутив подвальный запах, исходивший из тёмной пустоты полуподвального театра, Джуит почувствовал стыд. Он включил тусклый свет. Из темноты выступили неровные ряды откидных стульев, бетонный пол, усыпанный использованными носовыми салфетками и мятыми пачками из-под сигарет. Джуит поспешил мимо рядов, запрыгнул на невысокую сцену, пересёк её в два прыжка и нырнул под пахнущий плесенью занавес в темноту, где отыскал привычную дорогу. Ему не хотелось, чтобы Зигги увидел, как он живёт.

Он потянул за верёвочный выключатель, и в кабинке уборщика включился свет. Здесь стояла раскладушка, на которой лежал его спальный мешок. Этот мешок он выпросил у какого-то парня, который давно вырос из бойскаутского возраста. Джуит поднял его, но выронил. Мешок был грязный, весь в пятнах и дурно вонял. Лохмотья, которые служили ему рубашками, свитерами, носками и нижним бельём, он собрал в кучу, не разбирая грязных и чистых, и сунул в свой рюкзачок. Теперь, смотря новым взглядом, он видел, что его запасные ботинки, которые он считал более или менее приличными, исцарапаны, стоптаны и убоги. Он пнул их ногой, и они отлетели в угол, где какое-то существо издало писк и шмыгнуло прочь. Костюмы, которые он покупал себе, когда играл на Бродвее, были давно проданы, а деньги истрачены на еду. Его единственный пиджак, с кожаными налокотниками, и так был на нём. Этот пиджак забыл в зале какой-то зритель, которому, наверное, не особенно хотелось за ним возвращаться. С полки, где стояли рулоны туалетной бумаги, бутылки с дезинфицирующими средствами, мыльный порошок и щётки-ерши, он достал альбом с журнальными вырезками и альбом в обложке из кожзаменителя, где он хранил фотографии, сделанные им ещё по приезде в Нью-Йорк. Сунув это под мышку, он нагнулся за рюкзачком. Когда он обернулся, то увидел, что рядом стоит Зигги.

— Это здесь ты всё время ночевал?

— Да, здесь мне выделили место для сна. Лучше, чем на скамейке в парке или на паперти. — Таким плохим положение его не было никогда, однако он хотел, чтобы Зигги не презирал, а пожалел его.

Глаза Зигги наполнились слезами.

— Мне так жаль.

Джуит протянул Зигги свои альбомы и дёрнул за верёвочный выключатель. В темноте он дотронулся до Зигги.

— Пойдём, — сказал он.

Когда же они, наконец, дошли до края сцены, он остановился.

— Я должен здесь подмести. Это моя работа. Каждое утро. — Уже нет.

Зигги взял его за руку и вытащил его за дверь. Сияло солнце. Оно превращало капли дождя в блестящие стеклянные бусины. Зигги протянул руку и плотно закрыл дверь.

— Подожди, — сказал Джуит. — Я должен оставить ключ.

Он снова вошёл внутрь и положил ключ на полку билетной кассы. В последний раз он окинул взглядом это место, вышел на улицу и закрыл за собою дверь.

— Чёрт, я должен был оставить записку.

Зигги посмотрел на него с жалостью.

— С благодарностью?

— Они давали мне жить.

— А ты подметал для них каждое утро, — сказал Зигги.

Когда они сели в такси, Зигги выбросил рюкзачок Джуита в открытое окно. Рюкзак стукнулся о мусорный бак, но не попал внутрь. Бак опрокинулся, и всё его содержимое оказалось на мокром тротуаре. Джуит был поражён. Он посмотрел в зеркало заднего видения. Рюкзак одиноко валялся на тротуаре, точно собака, которую бросили, но которая думала, что её любят.

— Там была моя одежда, — сказал он.

— Сейчас мы поедем, — сказал Зигги, — и купим тебе новую. Сам знаешь, она тебе нужна.

В ночь перед вылетом из Нью-Йорка Зигги давал прощальную вечеринку. Зигги был в том же элегантном костюме, и Джуит радовался своей новой одежде, потому что все вокруг были одеты прекрасно. Было много актёров, однако Джуит не знал их имён: он долгое время не мог позволить себе купить билет ни в театр, ни в кино. Некоторые из них играли в шарады. Они называли это «Игрой». «Игра» была очень шумной. Они ползали по полу, кидались из стороны в сторону, выли, вскакивали на мебель. Джуит узнал Полетт Годар, Бурже Мередита и Чарльза Лафтона — все они были киноактёрами.

Имена продюсеров, с которыми он здоровался за руку, были ему знакомы. Многие из них отказывались его принять, когда он приходил к ним в контору. Многие режиссёры выпроводили его, когда он напомнил им об их обещаниях. Те же продюсеры и режиссёры, которые брали его на работу ещё до окончания войны, теперь делали вид, будто рады видеть его, жали ему руку, хлопали по спине.

— Где вы, чёрт возьми, пропадали всё это время? — говорили они. — Слушайте, у меня для вас есть прекрасная роль, позвольте прислать вам сценарий.

Он не стал говорить им, что пропадал там же, где и всегда — поблизости. Он не стал им напоминать, что они никогда не перезванивали ему, никогда не бывали на месте, когда он, договорившись заранее, приходил к ним в контору. Они это знали. Он просто говорил им: — Я еду в Голливуд.

Маленькая леди с огненно-рыжими волосами припёрла его к стене и требовала ответа — где он скрывался всё это время и почему. Она назвала его славным. Он не стал рассказывать ей про кабинку уборщика. Она утверждала, что первой «открыла» его. Он сказал, что «открытие» — дело рук Зигги, и она стала пробиваться сквозь толпу гостей, которые смеялись, ели и пили с подносов, чтобы поспорить с Зигги. Больше Джуит её никогда не видел. Он был возбуждён, пил шампанское бокал за бокалом, пока его не стало тошнить. Он добрался до двери в ванную и только её открыл, как столкнулся со стройным мулатом, который обвил его шею руками и поцеловал. Это произошло так быстро. Мулат мягко рассмеялся, сказал что-то на испанском и сжал гениталии Джуита тёплой рукой. Джуит оттолкнул его, ввалился в ванную, захлопнул за собой дверь. Его вырвало раньше, чем он добрался до унитаза. Он ещё что-то соображал, когда убирал за собой блевотину и шёл шатающейся походкой к себе спальню, расстёгивая одежду.

Ночь была жаркой, и одежда, казалось, душила его. В те годы на изготовление костюма шло много ткани — носить костюм было всё равно, что ходить, укутавшись в штору. Он бросился к постели, но она была занята. Из коридора в комнату проник свет. Джуит до сих пор помнит испуганные лица, но были это мужчина и женщина, две женщины или двое мужчин, он так и не знает. Голос был высоким. Вас когда-нибудь учили стучать? Он подошёл к шезлонгу и повалился на него. «Это моя комната», — пробормотал он, и сон поглотил его, точно акула. Всю дорогу в Лос-Анджелес его мучили головные боли и понос. С тех пор он питает ненависть к туалетам в самолётах.

Вечеринки для Зигги были нормой жизни. Он жил высоко в Голливудских холмах, и к дому его вели петляющие дороги, ограждённые эвкалиптами. Это был дом в колониальном стиле — три этажа и шесть комнат. Ослепительно белые стены, красная черепичная крыша, внутри — белые стены и железные притолоки, стальные чёрные канделябры, двери и лестничные перила с причудливыми орнаментами. Посреди внутреннего дворика, в тени пышных растений, в поросшей мхом раковине плескался фонтан. С этим звуком было легко засыпать. Проезжая вверх по дороге, можно увидеть теннисные корты. С террасы на первом этаже открывался вид на большой, голубой бассейн. По ночам, со стороны моря сверкали огни Лос-Анджелеса.

Жизнь была как на съёмочной площадке. Столь же многолюдной. Знаменитые лица незнакомых людей — в основном незнакомых, просто знаменитые имена — писателей, продюсеров, режиссёров. Зигги представлял Джуита всем этим людям по порядку, однако большинство их не замечало этого. Те же, кто замечал, рано или поздно пытались затащить его в постель, мужчины равно как и женщины. Сперва их внимание и лесть вызывали у него счастливый испуг — они расхваливали его внешность, его манеры, его приятный глубокий голос, его речь. И он соглашался позавтракать с ними до тех пор, пока не понял, что соглашаясь, даёт им повод думать, будто он станет с ними спать. Спать он с ними не собирался, потому что зависел от Зигги.

Зигги вёл непростую жизнь. Гораздо больше внимания он уделял бесчисленному потоку гостей, нежели Джуиту. Всё остальное время, помимо завтраков, ленчей, обедов, коктейлей и вечеринок после спектаклей, он проводил у телефона, улаживая сделки, обсуждая условия контрактов, утверждая или отвергая сценарии, смещая режиссёров, которые пришлись не по нраву звёздам, устраивая путешествия для своих клиентов. Как это ни банально, но Зигги иной раз и вправду лежал в цветастых надувных плавучих конструкциях и с середины бассейна диктовал письма секретарше, сидевшей за столом под зонтиком у края бассейна. Иногда за полночь звонил телефон, и Зигги покидал своё место рядом с Джуитом. Приезжала машина. Зигги часами сидел внизу с каким-нибудь плачущим клиентом, пьяным, больным, уколовшимся или же попросту грустным. Держа его за руки, бормоча тёплые слова.

По утрам он выезжал в контору. Кроме того, он много путешествовал. Иногда он приглашал с собой Джуита, а иногда забывал даже предупредить его о том, что куда-то едет. Джуит мог и сам об этом узнать от секретаря. Или от повара, толстой пожилой мексиканки, которая напоминала ему Магдалину из далёкого детства. Зигги пренебрегал им, но в то же время Зигги нашёл его, он кормил его, одевал и дарил ему нежность, когда находил время. Поэтому Джуит держался подальше от красивых людей, которые хотели с ним спать. Он слушал музыку или радио, сидел в комнате с кинопроектором и смотрел старые фильмы, плавал в бассейне или просто загорал у воды. Читал, впитывал солнце. У Зигги было много друзей, и он позволял им пользоваться бассейном и теннисными кортами, когда им захочется. Если кто-нибудь приходил один в белом и с ракеткой в руках, Джуит играл с гостем в теннис. Если не приходил никто, Джуит брал велосипед Зигги с большими красными колёсами и отправлялся на пляж. Там он смотрел на прибрежных птиц и ел привезённых с собой омаров. Или просто катался — по холмам, каньонам, шоссе.

Эти недели — бесцельные, одинокие — казались ему бесконечными. По ночам, когда Зигги был в отъезде, а огромный пустой дом спал в тишине, Джуита обуревал стыд. Он — мальчик на содержании богатого человека. С ним играют, на него смотрят — больше он ни на что не пригоден. Джуит не спрашивал Зигги о том, делает он хоть что-нибудь, чтобы найти Джуиту обещанные роли. Воспитание не позволяло ему просить больше у человека, чьи дары не оскудевали. Зигги ему ничего не должен. Скоро наступит ноябрь. Ночи стали холодными. Однажды ночью он даже проснулся от холода. Он встал, чтобы найти себе ещё одно одеяло, но вместо этого оделся.

Пришло время уйти. И пришло давно. Он надел на руку часы, сунул кошелёк в карман брюк, сунул мелочь в другой карман, взял сигареты и зажигалку, достал шофёрский костюм из шкафа, доверху набитого его вещами, и вдруг застыл. Шофёрский костюм, одежда в шкафу, одежда на нём. Всё это вещи Зигги. За них платил Зигги. Часы, сигареты и зажигалка. И кошелёк, и деньги, которые там лежат, принадлежали Зигги. Когда у Зигги не было времени сказать ему что-нибудь другое, он всегда спрашивал, достаточно ли у Джуита денег. На что ему было их тратить? Но Зигги не слышал его ответа. Он просто опять давал ему денег. Когда они перестали влезать в кошелёк, Джуит стал рассовывать их по ящикам комода. Сейчас в кошельке было сто долларов. Ещё пятьсот должно лежать в ящиках. Он повесил обратно шофёрский костюм. Если он не покинет этот дом голым, он покинет его вором. Он вернулся в постель.

Шофёром у Зигги служил бывший боксёр, которого звали Мик Клокерти — бугай с распластанным носом, кривыми ушами и рубцами вместо бровей. На нём были чёрные бриджи, краги и белая рубашка с засученными рукавами. Он поливал из шланга и драит губкой коричневый «паккард-бруэм» Зигги. К сорок восьмому «бруэмов» в Голливуде почти не осталось. Машина привлекала всеобщее внимание, поэтому Зигги не продавал её. Джуит сел в машину и стал смотреть, как по её блестящей поверхности стекает вода. Когда Мик скатал шланг и отвёз свою зелёную тележку куда-то прочь, Джуит вышел и закрыл за собою дверь. Мик не обращал на него внимания. Он стал вытирать капли с машины замшевой тряпкой.

Джуит сказал:

— Я мог бы следить за машиной.

Поглядев на него маленькими враждебными глазками, Мик ответил:

— Это моя работа. Ты хочешь отнять у меня работу?

Джуит пожал плечами.

— Просто, я думал, у вас и другая работа есть. Хотел предложить помощь.

Мик продолжал вытирать машину, но уже сухим лоскутом кожи.

— И не надейся, — ответил он.

Джуит и так уже не надеялся.

— Тогда я поеду с вами.

Мик хмыкнул и выжал замшевую тряпку грузными кулаками. Он разложил её сушиться на солнце, чтобы разгладились складки.

— Я не могу тебе мешать.

Сидения в открытой части машины были обиты коричневой кожей. Мик сел в машину, чтобы смахнуть несуществующие пылинки новой замшевой тряпкой. Он протёр коричневую приборную доску. Он нагнулся за губкой. — Я уезжаю сейчас.

Он исчез за маленькой дверцей гаража. Когда он вернулся, то был уже в кепке с металлической кокардой и жакете с поднятым воротом и пуговицами в два ряда. Он натянул перчатки. Джуит сидел спереди. Мик сердито посмотрел не него.

— Ты думаешь, мне охота с тобой сидеть? — спросил он. — Убирайся. Поедешь сзади.

Джуит убрался. Был ясный, солнечный день. Ему хотелось ехать в открытой части машины. Он захлопнул дверь. — Знаете, — сказал он, — Зигги тоже гомосексуалист.

— Он не проститутка.

Мик сел за руль, закрыл дверь и завёл мотор. Джуит ехал сзади.

Они проходили под высокими навесами Юнион Стэйшн. Мик не позволил бы Джуиту помочь нести багаж Зигги. Багажа было слишком много для одного человека, но Мик, тем не менее, нёс всё сам, шагая по светлым прямоугольникам, которые образовал на полу солнечный свет, лившийся сквозь высокие чистые окна. Так они прошли весь этот длинный путь по мраморному полу и вышли на улицу, где в маленьком палисаднике росли оливковые деревья. Зигги семенил рядом, не переставая болтать жизнерадостным голосом. Джуит ощущал бесполезность двух своих рук. Они свисали с плеч, тяжёлые и никчёмные. Казалось, что они свисают до самой земли. Всё его тело казалось ему тяжёлым, никчёмным и бесполезным. Кроме члена, конечно. От него был хоть какой-то толк — по крайней мере, для Зигги. Джуит мрачно наблюдал, как Мик погружает чемоданы в багажник. Его оплывшее лицо взмокло. Когда они ехали в машине, мимо угрюмых серых зданий, он сделал глубокий вздох и сказал Зигги:

— А когда я получу роль в картине?

Зигги посмотрел на него с удивлением.

— Тебе нужна роль в картине?

Джуит почувствовал, что краснеет.

— Разве ты привёз меня сюда не для этого?

— Я привёз тебя сюда для того, чтобы сделать счастливыми двух людей. Я пока что был счастлив. А ты?

— Конечно, но… — этот вопрос взбудоражил его. Он посмотрел на свои сандалии, слегка встряхнул головой и мягко произнёс:

— Нет, я не был счастлив.

— Мне казалось, — ответил Зигги, — что тебе по душе твой нынешний образ жизни. По сравнению с тем, как ты жил в Нью-Йорке.

— Конечно, конечно. — Джуит попытался улыбнуться. — Это так, Зигги, прости меня. Просто, мне стыдно. Я должен сам зарабатывать себе на жизнь. Я чувствую себя, даже не знаю, каким-то паразитом.

Зигги весело покосился на него:

— А разве орхидеи — не паразиты? Но это не портит их красоты. По крайней мере, не в моих глазах.

— Мик назвал меня проституткой.

— A-а, душка Мик. Он, знаешь ли, очень религиозен.

Джуит знал это. Он как-то заглядывал в комнаты Мика над гаражом. Просто из любопытства. От нечего делать. В прихожей, у голой стены, стояла рака с гипсовой фигурой Непорочной Девы в золотисто-голубом одеянии. На стене в скудно обставленной спальне над железной койкой висело распятие, а с абажура лампы свисали чётки.

Зигги сказал:

— Мик хочет стать священником, однако ему этого не позволят, потому что он женился и разводился, и у него есть дети. Поэтому, он не может претендовать на то, что его брак достиг поставленной цели. Церковь предполагает безгрешие, а это не всем доступно. — Он положил ладонь Джуиту на колено. — Забудь о том, что сказал Мик. Он фанатичный аскет.

— Но он нашёл себе весёлого хозяина, — заметил Джуит.

— Много лет назад, когда я ещё не научился быть осторожным, — сказал Зигги, — я вступил в одну грязную сделку на тёмной аллее и не нашёл с людьми общего языка. — Я думал, всё кончится тем, что они убьют меня. Но Мик пришёл мне на помощь. С тех пор он работает у меня. И, надеюсь, так будет и дальше. Он обо мне заботится — даже о моей бессмертной душе.

— Я думал, евреи не верят в бессмертие души.

— Я не знаю, во что они верят, — отрезал Зигги.

Он лгал. Джуит слышал, как Зигги перекидывался еврейскими шутками и фразами на идише с двумя еврейскими клиентами, известными актёрами-комиками. О том, во что они верят, Зигги знал всё. Он был евреем. Однако, ему не нравилось, когда этим словом его называли люди, которые евреями не являлись. Жаль, конечно, что он сейчас об этом упомянул, однако он собирался закончить начатое.

— Я не проститутка, — сказал он. — И не орхидея. Я актёр, Зигги — ты не забыл? Я хочу работать.

Некоторое время Зигги изучал лицо Джуита, затем слегка поцеловал его в губы и снова сел.

— Хорошо. — Он сказал это таким тоном, словно провожал кого-то в последний путь. — Если ты этого хочешь, ты получишь это.

— Хорошо, — говорит Зигги тридцать два года спустя. — Если ты этого хочешь, ты получишь это.

Однако теперь он произносит это слащаво, это уже другой Зигги, пергаментная кожа да кости, лысый семидесятисемилетний старец. Джуиту кажется, что красивые вставные зубы с трудом помещаются во рту Зигги. Теперь лишь две вещи выдают в этом старике прежнего Зигги — исключительно дорогая одежда и ясные, любознательные глаза. Ему не требуются очки, чтобы прочесть контракт, который лежит на бюро. Он делает пометку на контракте тонко золотой шариковой ручкой. Золотая запонка опускается на поверхность письменного стола. Он поднимает брови и дружелюбно смотрит на агента Джута, толстого Морри Блока: — Что-нибудь ещё?

Морри ослабил узел своего галстука и расстегнул пуговицу на воротничке. Он сдвигает тёмные очки на густые кудрявые волосы. Он смотрит на Джуита. Джуит не в силах подумать о чём-то другом. Он ошарашен. Контора Зигги так же пуста и бела, как комнаты Мика Клокерти, если не считать нескольких мексиканских гравюр на жести с изображениями santos — святых. Они висят на стене над головой Зигги. В углу тихо сидит сутулый священник средних лет, которого им пока не представили. По словам Зигги, этот священник препроводил старого Мика к безмятежному и праведному концу. Мик не страдал. С ними были Бог, Иисус и Непорочная Дева. Они облегчили ему боль. Он умер не в одиночестве. Зигги предвидел себе одинокую смерть, и это отрезвило его. Он стал католиком. На случай внезапной смерти при нём всегда находится священник. Интересно, думает Джуит, спрашивает ли Зигги священника, достаточно ли у того денег? Возможно. Всё это довольно странно, однако Джуит оторопел и потерял дар речи вовсе не от этого.

То был телефонный звонок, который раздался сегодня утром, когда Билл уже ушёл на работу. Тот самый звонок, услышать который Джуит уже давно не надеялся. Сперва он заявил Морри, что это розыгрыш. Он не помнил случая, когда бы Морри пошутил таким образом. Зигги Фогель, единственный изо всех продюсеров, позвонил с предложением, чтобы Оливер Джуит, единственный изо всех актёров, сыграл главную роль в «Тимберлендз», одном из самых успешных телесериалов — Джуит не мог воспринять это иначе как розыгрыш.

— Морри, — сказал Джуит, — он меня ненавидит. Он не объявлялся уже сто лет.

Это было февральским утром пятьдесят четвёртого года. На холмы, покрытые вельветом весенней травы, с серебристо-серого неба падал дождь. В то утро Джуит в последний раз вышел из дома в колониальном стиле, чтобы начать новую жизнь с Ритой Лопес, в доме на пляже, в нищете и любви, и больше не слышать от Зигги не единого слова. Когда Джуит услышал, разговор был коротким. Зигги позвонил в тот маленький театр, где работала Рита. Джуит ждал её там. Когда Джуит вернётся к Зигги? Никогда. В таком случае, ему уже никогда не сниматься в фильмах. И связь прервалась. Зазвучали короткие гудки. На стене в служебном помещении театра висели фотографии актёров. Это были засиженные мухами фотокарточки размерами восемь на десять. Обои отслаивались от стен. Джуит так и застыл посреди служебного помещения, пока кто-то не вынул из его руки телефонную трубку и не положил её обратно на аппарат.

Морри сказал:

— Джад Нортон, тот самый старик, который играет отца, умер на съёмочной площадке от сердечного приступа. Это случилось в понедельник. Сценаристы хотят заменить его младшим братом, который приезжает с Уолл стрит, чтобы управлять Тимберлендз. Это классический, образованный, элегантный герой. Твоя копия, Оливер. В этой роли ты будешь выглядеть очень естественно. Твоя роль позволит им ввести интересные сюжетные ходы. Этот сукин сын, Ти Джей, старший брат — ждёт, что управлять империей станет он, так? Но тут появляется его дядя — то есть, ты. Старик наказывает Ти Джея лёжа в могиле, так? Только представь — ты окажешься в ореоле опасности, но всякий раз будешь с умом пускать прахом все интриги Ти Джея. Похоже, это будет самая интересная роль в сериале.

— Морри, ты не должен так громко сморкаться. Это очень вредно для носовых пазух.

— По-твоему, я стал бы шутить?

— Он говорил про деньги? — Когда продюсеры говорят о деньгах, это значит, они говорят серьёзно. — Сколько, Морри?

— Семь тысяч в неделю, — ответил Морри.

У Джуита подкосились колени. Он опёрся о кухонный стол, стараясь не верить ни единому слову.

— Ведь это неплохо, правда? Я же говорил, рано или поздно это должно было случиться. Эй, с тобой всё в порядке? — Не верю я Зигги Фогелю.

Зигги позвонил со своей угрозой всего через несколько дней после той драматической сцены выяснения отношений. Зигги рыдал, просил, умолял и, в конец концов, попытался совершить самоубийство, и совершил бы, если бы не упал в обморок, при виде собственной крови, струйка которой вытекла у него из запястья, когда он стал резать себе вены. Вся эта буря эмоций означала только одно — Зигги Фогель не выносил поражений. Джуит был в его жизни удачным приобретением, элегантным, зависимым, но не более. Однако угрожал он не в шутку. И если бы в скором времени кинематографический бизнес не претерпел изменений, если бы отказ от студийной системы не пробил брешь в былом могуществе Зигги и ему подобных людей, эта угроза воплотилась бы в жизнь. При том навсегда. Однако, сегодня Зигги снова могуществен.

— Может быть, он придумал новый способ, как наказать меня за то, что я ушёл от него. У него было много лет на раздумье, Морри. Он стар. Может, он хочет заклеймить меня перед тем, как отправится на тот свет.

— Ты говоришь, как писатель, — сказал Морри. — Ты знаешь, где находятся «Блэкбёрд Продакшнз»?

Он не стал дожидаться ответа и назвал адрес.

— Я буду тебя там ждать. Если нам что-нибудь не понравится, мы ничего не подпишем. Послушаем, что он скажет. Что в это плохого? Ты же со мной. Я договорюсь на одиннадцать. Господи, Оливер, тебе трудно угодить. Ты ведь столько времени голодал. Ты заслужил эту передышку.

Контракт они подписали. Священник и маленькая аккуратная секретарша в красных бусах и с чёрной шевелюрой, напоминавшей кукурузной поле, поставили подписи как свидетели. Секретарша уходит. Священник остаётся и снова читает контракт. Зигги жмёт руку Джуиту над глянцевой поверхностью письменного стола. Слабое старческое рукопожатие. Он нежно смотрит в глаза Джуиту, и улыбается большими вставными зубами. Это улыбка святого.

— Я причинил тебе много вреда, Оливер. Надеюсь, что возмещу тебе этот вред.

Джуит не знает, что ответить. Он кивает.

— Я накоплю эти деньги. Я хотел бы купить небольшую пекарню. В моём родном городе. Что ты об этом думаешь?

— Если ты этого хочешь, — говорит Зигги.

АВГУСТ

— Вы сами сказали, что цена всех пугает.

Джуит упирается локтями в поверхность жёлтого столика, а утреннее солнце греет ему спину через окно пекарни. В воздухе стоит сильный запах свежего хлеба. Вкус клубничного джема, который он только что съел из маленькой упаковки, смешивается со вкусом кофе, который он пьёт из бумажного стакана с жёлтым пластмассовым подстаканником.

— Честно говоря, сомневаюсь, что вам нужны наличные, Джо. Эта сумма слишком велика, чтобы заплатить её сразу.

Молодой Джо Пфеффер сосредоточенно смотрит куда-то позади Джуита, губы его поджаты, пальцы невозмутимо потягивают кончик длинного носа. Он обрадовался и засмеялся, когда Джуит вошёл к нему с доброй новостью о «Тимберлендз». Он был так доволен и горд, что сжимал и тряс руку Джуита, пока тот сам не ослабил рукопожатие. Джо выпалил хорошие новости девочке, похожей на Фрэнсис Ласк, а та в смятении побежала на кухню рассказать об этом Питеру Полу, который вышел оттуда с мукою на волосах, чтобы выразить Джуиту свои поздравления. Пфефферы очень любили «Тимберлендз» и не пропускали ни одной серии. Этим утром Джуит стал для них Богом. Теперь Джо уже попросту не решался сказать ему «нет». Он вздыхает, с досадой покачивает головой.

— Но хозяева ранчо на севере просят наличными.

— Мы не всегда получаем то, что хотим, — улыбается Джуит. — Поговорите с ними. Посмотрим, согласятся ли они на уплату частями.

Джуит не располагал опытом в бизнесе, однако он часто играл банкиров, предпринимателей, брокеров. Он всегда рассуждал согласно незамысловатой психологии киносценариев. Из внутреннего кармана пиджака он достаёт хрустящую продолговатую сложенную вдвое бумагу и разворачивает её на середине стола перед Джо. Это чек на десять тысяч долларов, выписанный на имя Джозефа Пфеффера Младшего. Джуит слегка опьянён своей расточительностью, однако чеки поступают из кампании регулярно, и пачки денег накапливаются в банке, подобно золотым слиткам. Он слегка придвигает чек к Молодому Джо, и тот смотрит на чек, словно пребывая в гипнозе.

— Это серьёзные деньги, — говорит Джуит. — Если я не выполню своих обязательств, вы возьмёте это себе в качестве неустойки без всяких вопросов, идёт? Но если мы закрываем торг, они станут первым взносом.

Джо с трудом отводит глаза от чека. Он смотрит на Джуита и неловко смещается на своём шатком жёлтом стуле.

— Значит, вы хотите… — произносит он хриплым, едва различимым голосом. Он откашливается. — Значит, вы хотите уплатить мне четвёртую часть общей суммы, а остальное будете ежемесячно погашать за счёт доходов от магазина — я правильно понимаю?

— Выплаты будут обеспечены, — говорит Джуит. — Мы ещё обсудим это с юристами.

Он отодвигает стул и встаёт. Он старается придать своей улыбке выражение полной уверенности в себе и протягивает Джо руку.

— Договорились?

Молодой Джо взволнованно ковыряет в ухе мизинцем и снова смотрит на чек, но брать его не торопится. — Господи, — говорит он самому себе. Наморщив лоб, он смотрит на Джуита. — Я не знаю.

— Кто-нибудь ещё предлагал вам заключить сделку?

— Ну, нет — не то, чтобы. Я хочу сказать, они узнавали цену, но ничего не предлагали.

Он робко улыбается и берёт чек.

— По крайней мере, никто из них не выкладывал на стол деньги.

Он поднимается.

— Думаете, люди с ранчо на севере согласятся?

Бледное лицо Молодого Джо залилось краской.

— Ах, чёрт, — говорит он. — Всё это только слова. Это я хотел получить наличными. Я решил, что мне будет проще получить наличные, если я скажу про ранчо. Конечно, они не против оплаты по частям. Просто, мне не хотелось растягивать уплату на годы. Я хотел устроить всё как можно скорее.

— Табличка «Продаётся» висела у вас в окне с января, — замечает Джуит.

— Да.

Молодой Джо вновь задумчиво смотрит на чек и вздыхает. Затем он с последний раз поднимает глаза, усмехается и говорит:

— Ладно, была не была, — и жмёт руку Джуиту. — Когда вы хотите заняться бумагами?

Джуит развязывает узел на крышке багажника. Он кидает верёвку внутрь и нагибается, чтобы вынуть ящик. Он боялся, что тот окажется слишком тяжёлым. Так оно и есть. Надо было заплатить парню, который укладывал его в багажник. Тогда он поехал бы с Джуитом и помог бы донести ящик. Джуит ставит коробку на подпорную стену в самом начале ступеней, и смотрит на очертания дома, что виднеются за тёмными ветвями гималайских кедров. Подъём предстоит долгий. Он возвращается, чтобы захлопнуть багажник, обхватывает картонный ящик и начинает подниматься вверх по ступенькам. Старые строгие деревья отбрасывают какую-то тень, однако прохладнее от этого не становится. Пройдя десять ступеней, он чувствует, как пот градом стекает по его рёбрам. Устали руки, устали ноги, не хватает дыхания. Он не представляет себе, как преодолеет этот подъём, однако, каким-то образом преодолевает его. У крыльца он не то, чтобы ставит, а скорее бросает этот ящик на землю. Тот издаёт громкий и гулкий звук Ему надо сесть, и он садится на деревянные ступени. Он слышит, как за его спиной отворяется дверь.

— Оливер? Что это?

В горле и во рту у него сухо. Он не может ответить. Он только тяжело дышит. Он слышит, как приближаются её хромые шаги, туп-туп, туп-туп. Он слышит, как она издаёт удивлённый счастливый возглас.

— Боже мой, телевизор! Цветной телевизор! Оливер, как это замечательно. Тебе не следовало.

Она целует его в макушку, как делала их покойная мать.

— Это прекрасно!

В молодые годы она становилась импульсивной и быстрой, когда радовалась чему-то. И вот, как в молодости, она усаживается рядом и обнимает его.

— Ты так добр. Ты так добр ко мне.

— Ты же смотрела «Тимберлендз» в чёрно-белом, — говорит он. — Теперь всё будет цветным.

Она улыбается ему кривыми зубы, глаза её искажены толстыми стёклами очков. Она сияет. Он улыбается ей в ответ. У неё улучшение. Ненасытный кошмар, который курсировал по её сосудам, притих. В эти дни она чувствует себя хорошо, уменьшилась слабость, носовые кровотечения прекратились, синяки на коже рассасываются. Врачи говорили ему, что улучшения длятся не долго, во всяком случае, не в её возрасте. Даже если она и знает об этом сама, то значения не придаёт. Он встаёт на ноги, пока ещё не в силах вновь нагрузить себя тяжестью, но вместе с тем, не желая заставлять её ждать. — Пойдём. Поскорее установим его и подключим.

Она открывает входную дверь, и он, тяжело ступая, заходит в дом. Он едва сдерживает стон — все мышцы его снова начинают болеть под тяжестью громоздкого ящика. Она весело ковыляет следом за ним мимо гостиной и мимо столовой. Там на ткацком станке лежит почти завершённый гобелен. Его тёмные тона, словно, поглощают весь дневной свет. Шатаясь, он проходит по коридору в её комнату, и выпускает тяжёлый ящик из рук на кровать. Руки ломит от боли. Он приятно удивлён тем, что кровать аккуратно застелена. Не потому, что он заставил её. Она сделала это сама, впервые за всё время болезни. Это признак хорошего самочувствия. На старом телевизоре в кульке из фольги, подвязанном голубой ленточкой, он видит масляно-жёлтые цветы бегонии. Она переставляет кулёк на комод. Хорошо, что к ней вновь вернулась живость движений.

Он просовывает пальцы под картонные створки и тянет их вверх.

— Опять эта дама из Общества Защиты Животных?

— По крайней мере, это не ещё одна хризантема, — смеётся Сьюзан.

Джуит то и дело выносил на заднее крыльцо хризантемы, листья которых опали, а цветки превратились в хрупкие коричневые помпоны. Миссис Фэйрчайлд всё время приносит их в отсутствие Джуита, а Сьюзан либо о них забывает, либо ей просто не хватает сил ухаживать за цветами. Джуит уже привык срезать увядшие листья и поливать цветы — а они, даже самые запущенные, иногда возвращаются к жизни новыми тонконогими стебельками, с которых свисают, словно виноградинки, жалкие, тщедушные маленькие цветки.

— Она так добра, что продолжает меня навещать. В конце концов, ведь не я, а Ламберт любил собак.

Джуит отогнул створки крышки. Обёрнутый толстой прозрачной полиэтиленовой оболочкой и обжатый пенопластом, телевизор прочно сидит в ящике. Пенопласт не оставил в ящике места для того, чтобы Джуит мог медленно вынуть телевизор, просунув ладони под него. Он наклоняет картонный ящик, встаёт на колени, чтобы порвать полиэтиленовую оболочку. Он вздыхает, поднимается, переворачивает ящик вверх дном и вытряхивает оттуда неподатливый телевизор. Телевизор, стиснутый скобками пенопласта, вываливается на кровать. Джуит отдирает скобки, отслаивает прозрачную липкую ленту, разворачивает полиэтиленовую обёртку с воздушными пузырьками. Телевизор сияет новизной и пахнет складским помещением.

Сьюзан отключила старый телевизор и убрала его поржавевшую антенну. Джуит поднимает его и выносит по коридору, через кухню, на заднее крыльцо, в компанию печальных хризантем. Он возвращается и видит, что Сьюзан уже размотала шнур от нового телевизора. Со шнуром в руках она подходит к тумбе, на которую Джуит поместил новый телевизор. Она приседает и втыкает штепсель в розетку. Следующие двадцать минут она ворчит на инструкцию, плохо переведённую с японского, и они настраивают цвета. Вскоре красные, синие и зелёные цвета упаковок со стиральными порошками и пакетов с детским питанием, которые рекламируют на канале, начинают выглядеть так же, как в супермаркете.

Сьюзан очарована. Она сидит на краю кровати, уставившись на эти цвета сквозь толстые стёкла своих очков, словно раньше вообще не имела представления о цветах. Плечи её приподняты от радости, ладони зажаты между колен, обтянутых старыми джинсами. Она ослепительно улыбается, словно рождественский младенец. Она смотрит на красивых пышущих здоровьем причёсанных и опрятных подростков, одетых с иголочки. Они заняты какими-то проказами в загородном доме. Дом этот, судя по интерьеру — мечта типового скупердяя среднего достатка. Но это не важно. Важно лишь то, что всё это она теперь видит в цвете. Джуит смотрит на часы и покашливает. Она не слышит. Она заворожена. Он подходит к телевизору и выключает его. Она вздрагивает от удивления.

— Нам надо ехать, — говорит Джуит. — Предварительный показ начинается в три, а ты хотела окинуть всё ещё раз свежим взглядом, пока не запустят людей. Кроме того, нам надо купить тебе одежду.

Она издаёт стон и с недовольной гримасой встаёт с кровати.

— Ты обещала, — говорит он.

Она ковыляет к новому телевизору и гладит его.

Она улыбается Джуиту.

— Я не сделала этого раньше, — говорит она, — поэтому должна это сделать сейчас.

Она перестаёт улыбаться. Она выдвигает ящик комода и вынимает оттуда небольшой коричневый блокнот. — Ты не можешь позволить себе такие подарки. Я выпишу тебе чек.

— Ты забыла, что теперь я звезда. Для нас, звёзд, дарить новые телевизоры — дело привычное.

Он подходит к ней, вынимает из её рук чековую книжку, кладёт обратно в ящик и задвигает его.

— Пойдём, поболтаешь со мной, пока я буду готовить ленч. Она ловит его за руку.

— Нет. Вечно ты делаешь всю кухонную подёнщину за меня. Сегодня мы позавтракаем не дома.

Она определённо чувствует себя лучше, не правда ли? Да у неё просто прекрасное настроение. Она ведь терпеть не может есть на людях.

— Кроме того, я захвачу с собой чек.

Он скептически вздёрнул бровь:

— И ты не попытаешься улизнуть от покупки одежды?

— Разбей моё сердце, — торжественно, как в детстве, взмахнула она рукой, — в надежде, что сгину.

Её одежда выцвела, износилась и изрядно побита молью. Однако, это ещё не всё. Её одежда выглядит смешной и жалкой ещё потому, что велика ей. Она на ней висит. Болезнь превратила её из маленькой упитанной женщины в худосочного ребёнка. Пожилого ребёнка, которого пугают не выдуманные, а реальные страхи, те страхи, которые навсегда привили ей супермаркеты. Она ковыляет подле него мимо возвышающихся холодильников, сияющих плит, кухонных комбайнов в мальчиковую секцию. Она грустно усмехается. — Господи, как мне противны запахи магазинов. Хочется развернуться и бежать без оглядки.

— Courage, mon amie, — цитирует Джуит их любимую детскую сказку «Монастырь и очаг», — le diable est mort.

— Надеюсь, — говорит она и умоляюще на него смотрит. — Ботинки тоже?

— Посмотри на свои. Безусловно, тебе нужны новые. У тебя есть дырки в носках?

Она плюхается на стул в обувной секции. — Ты выкинул всё дырявое, — упрямо сказала она.

Они в секции мальчиковой одежды. Только здесь можно подыскать для неё подходящий размер. И этот подходящий размер оказывается наименьшим. В тёмно-синем костюме с латунными пуговицами, светло-голубой рубашке и маленьких замшевых ботинках она выглядит куда лучше, выглядит не больной и голодной, а скорее подтянутой. Её глаза, увеличенные стёклами очков, блестят, как глаза мальчика. Она смотрит в высокие зеркала почти что довольным взглядом, даже с оттенком самолюбования, свойственного её матери и её брату. Он отходит в сторону, что не обидеть её усмешкой. Пока она расплачивается, он отыскивает ей синий кепи и оплачивает в другой кассе. Возможно, ему придётся уговаривать Сьюзан одеть кепи. Кепи на женщинах выглядят сейчас очень модно, а она не захочет выглядеть модно. Однако, она удивляет его. Она радуется покупке, и то и дело смотрит на своё отражение в зеркале. И пока они едут в машине в направлении Лос-Анджелеса и ленча, она примеряет кепи, придавая ему всё больший и больший наклон.

Сегодня, несмотря на жару, Арми Акмазян надел полосатый костюм из индийского льна. Расстёгнутый воротничок его тёмно-зелёной рубашки и большой узел светло-зелёного галстука намокли от пота и изменили свой цвет. Его гладковыбритые щёки тоже блестят от пота, и он вытирает толстую шею огромным, светло-зелёным платком, на котором уже не осталось сухого места. Он взмок не только из-за жары. Несколько выбились из графика его планы. Всё ещё не привезли каталогов. Остаётся всего лишь час до пресс-конференции, которая состоится перед открытием выставки. Здесь будут не только местные журналисты, многие приедут издалека. А вокруг молодые маляры всё ещё стоят на стремянках и красят высокие стены и перегородки в переднем ряду галереи. Сильно пахнет краской. — Даже не знаю, как извиниться.

Он держит Сьюзан под руку чтобы она не споткнулась о серое испачканное каплями краски брезентовое покрытие, лежащее у них под ногами.

— Я думал, что у нас будет уйма времени. Уйма. Но полагаться на людей уже бесполезно. Они дают тебе слово, и где они? Время для них — пустой звук.

Но стоило лишь взглянуть на другие залы галереи, освещённые люминесцентными лампами, чтобы понять — Акмазян преувеличивает. Он просто возбуждён и взволнован. Прочие залы — само совершенство. В задумчивой тишине на фоне безупречной белизны стен разместились прекрасные, тёмные гобелены Сьюзан. Они словно древние неотвратимые истины. До этого Джуит посетил лишь выставку в галерее Тейт. Обескураживал один их размер, а в таком количестве гобелены просто ошеломили его своей силой. Ему казалось, что он хорошо знает Сьюзан, что нет человека на свете, который был бы ей ближе. Однако, он понимает, что совсем её не знал, по крайней мере, до этой минуты. Эти огромные ворсистые прямоугольники, с узорами, которые таинственно перекрывают друг друга, подобно клубам дыма, извергающегося в день мироздания из земных недр, рассказали ему, как вскоре расскажут и целому миру, историю смертного человека, полную трагизма и храбрости, а порой и дикого хохота — таковы эти неопределённые комковатые багряные полотнища, смысла которых он не понимал до сих пор.

Он лишился дара речи и был потрясён. Слава Богу, Акмазян продолжает говорить, говорить, говорить. Джуит смотрит на Сьюзан, которая создала эти огромные глыбы душевной боли. Он отворачивается, потому что на глаза ему навернулись слёзы. Он наклоняется и читает названия гобеленов на плексигласовых табличках. Акмазяну пришлось потрудиться. Гобелены были взяты не только из коллекции автора — а именно из тёмного и оплетённого паутиною гаража и комнат в доме на Деодар-стрит. Многие прибыли сюда из Дании, Финляндии, Парижа, Берлина, Лондона, Рима, Японии и даже Австралии.

Навряд ли этими гобеленами можно украсить жилые комнаты — нужно быть невосприимчивым к человеческой боли, чтобы в этой комнате жить.

Он оборачивается, чтобы задать вопрос Акмазяну, но того уже и след простыл. Он слышит, как тот присвистывает и хлопает в ладоши, подгоняя маляров. Джуит перестаёт изучать таблички. Он не может смотреть на эти гобелены — не здесь, не наедине с ней. Они упрекают его. Да, он как может старается для неё. Но только теперь, когда эти старания запоздалые и, на самом деле, смехотворно мало для неё значат. Как быть с теми семью годами после смерти Ламберта? Без толку сожалеть, говорит он себе. Это ничего не изменит. Но он сожалеет — и горько. А она выткала своё одиночество на полотнах, и у него не хватает духа смотреть на них. Она наблюдает за ним. Она посередине самого дальнего зала, где стоит длинный стол, заставленный бутылками и стаканами, под самым огромным, самым мрачным и самым неолитическим гобеленом.

— Ну, что ты об этом думаешь? — говорит она издали.

Он старается улыбнуться.

— Это ошеломляет, — говорит он.

Она подходит и наклоняется к нему.

— Нам лучше уйти. Я не хочу, чтобы меня преследовали. Я не хочу, чтобы они фотографировали меня.

— Они могут сделать это случайно, — отвечает он. — Почему бы не покончить с этим сегодня? Иначе они окружат твой дом и попытаются нарушить границы твоих владений.

Он берёт её под руку, чувствует, что под жакетом и рубашкой лишь кожа да кости.

— Я серьёзно. Ты сегодня хорошо выглядишь. Сьюзан, эти гобелены прекрасны. Люди захотят узнать побольше о женщине, которая их создала. Ты больше не можешь скрываться. Это твой звёздный час. Почему бы тебе просто не расслабиться и не радоваться ему?

— Ты бы, конечно, обрадовался.

Они идут по огромным белым комнатам, на стенах которых вывешены её ничтожество и величие. Она ковыляет рядом с ним.

— Позировать фотографам и быть центром внимания — это смысл твоей жизни. — Она задиристо ему улыбается. — Думаю, мне не удастся подкупить тебя, чтобы ты надел платье и парик и сыграл мою роль.

— Бог сразит меня на месте, — говорит он вполне серьёзно. — Ах, чёрт, — говорит она. — Они идут.

Он, безусловно, тоже испытывал свой звёздный час. Его часто фотографируют. Он часто бывает центром внимания. Уже через несколько часов после подписания контракта с Зигги машина пришла в действия. Он не расслабился, а покорился. Он, конечно, не наслаждается этим. Этим наслаждается Билл. Наслаждается лихорадочно. Каждый вечер он возвращается из магазина домой, от него пахнет потом и шеллаком, глаза его блестят, он горит желанием узнать, кто брал у Джуита интервью между съёмками или за ленчем, кто фотографировал его, кто снимал его на видеокамеру и записывал его голос на плёнку, в какой теле-или радиопередаче это будут передавать, в каких газетах или журналах напишут о Джуите. Джуит занят приготовлением обеда, и одновременно он учит текст для завтрашних съёмок, он повторно прокручивает магнитофонную запись с репликами, то и дело заглядывая в текст, который лежит на кухонном столе — Джуит шутит с Биллом, рассказывает ему обо всём, что тот хочет знать. Однако эта игра уже успела его утомить.

— Билл, да какая разница? — говорит он. — Какое это имеет значение?

— О чём ты говоришь?

Как всегда в это время Билл раздевается перед душем на кухне, слушая, как Джуит либо отвечает ему, либо уклоняется от ответов. И сейчас он стоит на кухне. Из его грязной руки свисает рубашка.

— Огромное значение. О тебе хочет знать вся страна. Каждую неделю этот фильм смотрят шестьдесят миллионов. Им плевать на предвыборную кампанию. Им плевать на Иран. Они думают только о «Тимберлендз». Разве это не имеет значения?

Джуит выключает магнитофон.

— Билл, на эту роль могли взять двадцать других актёров. Это не моя личная заслуга. Разве я это чем-нибудь заслужил? Это случайность. Дурацкое слепое везение. Зигги Фогель захотел стать святым.

— Он должен тебе! — кричит Билл.

— Если тебе угодно.

Джуит поднимает крышку над кастрюлей с двойными стенками и помешивает деревянной ложкой голландский соус.

— В любом случае, это не заслуга моего актёрского мастерства. В этом тягучем шоу актёрского мастерства не нужно. — Хорошо, но почему тогда ты собой недоволен?

— Я не то, чтобы недоволен.

Утомлённо, Джуит слегка постукивает ложкой о край кастрюли и откладывает её на квадратный кусок фольги, что лежит на плите. Крышку он оставляет приоткрытой.

— Я просто не хочу себя обманывать. Я — муха, из которой телевидение раздувает слона. Билл, эти шестьдесят миллионов тупиц не увидят меня в «Тимберлендз» ещё целый месяц. Какая же я к чёрту знаменитость?

— Ты получил то, что тебе причиталось.

Билл сбрасывает с себя потрёпанные шорты — обрезанные выше колен джинсы «Ливай’с». Он остаётся в красных плавках. Джуит ощущает прилив похоти. Тело Билла никогда не наскучивает ему.

— Пришло время, и все на тебя обратили внимания, а ведь многие годы не обращали.

— Они боятся, что после смерти Джада Нортона зрителей станет меньше. Поэтому они и используют меня, чтобы переключились зрители. — Джуит усмехается. — Что ж, Бог им в помощь.

Билл смотрит на него с недовольством. Он открывает рот, чтобы произнести следующий аргумент, но вместо этого говорит:

— Я иду в душ. После этого мы можем выпить. Ты выпьешь, и почувствуешь себя лучше.

И вместе с комком одежды он удаляется по коридору.

— Не знаю, почему тебе всегда хочется портить мне настроение.

Джуит знает. Джуит хочет испортить настроение Биллу, потому что в плохом настроении сам. Он ничего не сказал Биллу насчёт пекарни. Это презренная тема. Он до смерти боится того, как к этому отнесётся Билл. У него не хватает духу сказать Биллу правду. Поэтому он и продолжает его изводить. Какое значение имеют детские восторги Билла? Какой от них вред? Возможно, он прав. Возможно, Джуит и заслуживает звания звезды. На сегодняшний день какую звезду не взять, все они были созданы тем же образом, что и Джуит, их раздули, словно слонов из мух, и какое ему до этого дело? Это система. Это не их личное достижение. И всё же, и всё же. Нахмурившись, он перелистывает страницы текста. Он не может побороть разочарования. Не так он представлял себе кульминацию своей карьеры. Он должен быть честен перед собой. Всё это ошибка. Вся его жизнь. Мы получаем то, что заслуживаем. Он заслужил пекарню. Каким-то образом он должен донести это до Билла. Этого разговора не избежать, думает он, и на душе его скребут кошки. Он закрывает текст и начинает мыть спаржу под струйкой холодной воды.

Десять лет назад, когда способности Билла были ещё не признаны, он иногда неделями, а иногда месяцами сидел без работы. Джуит не обращал на это внимания. Он зарабатывал достаточно, чтобы оба они были одеты, накормлены, имели крышу над головой. Он перестал покупать дорогие ликёры, вина и бакалею. Они даже не могли позволить себе лишний раз посмотреть шоу, приехавшее к ним в город, или сходить на новый фильм. Не могли они позволить себе и часто бывать в ресторанах. Билл не скучал по лучшим временам, потому что их у него никогда не было. А лучшие времена Джуита были связаны только с Биллом. Ничему другому он значения не придавал.

Однако Билл беспокоился. Ему не хотелось жить за чужой счёт. За чужой счёт жил Долан. Каким бы ни был Долан, Билл стремился быть ему полной противоположностью. Джуит ценил это здоровое стремление. Однако оно порождало неприятные вопросы. Целыми днями Билл тщетно колесил в поисках работы на машине Джуита — своей у него тогда не было. Он даже хотел съехать с квартиры — ему было стыдно, что он не в состоянии выплачивать половину ренты, не говоря уже о еде. Джуит, конечно, разубеждал его, используя каждую толику чувств и здравого смысла, и тем не менее Билл всё больше и больше разочаровывался в себе и не находил себе от этого места.

Джуит был уверен, что если положение дел Билла не изменится, Билл покинет его. Как-то раз — а было это в субботу — Джуит сам повёз Билла на поиски. Они стали объезжать магазины, торгующие подержанной мебелью. Билл искал предмет мебели, который мог бы отреставрировать за свой счёт, чтобы показать специалистам по интерьеру, на что он способен. Джуиту выше головы хватило тех двух или трёх часов, в течение которых он вдыхал пыль и смахивал паутину с лица руками, пропахшими плесенью. Билл был неутомим. Всякий раз, когда они возвращались к машине, Билл вновь и вновь листал телефонную книгу в поисках других магазинов.

На закате, на улице, где рядами мрачных оконец выстроились склады, в какой-то тёмной подсобной комнате он нашёл то, что искал. Эта вещь стыдливо таилась в углу за рядами дешёвых стульев двадцатых годов, подборкой скатанных в рулоны бамбуковых занавесок и тремя газонокосилками, покрытыми ржавчиной. Эта вещь была наполовину прикрыта мотком побитых молью испанских шалей. Джуит решительно ничего не понял, а Билл обрадовался и загорелся. Он принялся снимать разбирать стулья.

— Откати куда-нибудь эти чёртовы газонокосилки, прошу тебя.

Джуит попытался. Колёса не вращались. Он перенёс на руках сперва одну, потом вторую, а потом третью, загородив проход, который остался позади них. Билл всучил ему моток липких шалей. Джуит положил их на гору грязных скатанных ковров. Никто не пришёл, чтобы помешать им. Есть ли вообще в этом магазине хозяин, подумал Джуит. Билл стирал пыль и грязь со своей находки рукавом пиджака. Бережно, что-то напевая себе под нос. Джуит испугался. — Ты не сможешь ничего с этим сделать.

— Вишнёвое дерево, — сказал Бил. — Чиппендейл. Американский, начала девятнадцатого века. Изящно.

Он встал на колени, пытаясь открыть выдвижные ящики. Когда он взглянул на Джуита, глаза его сияли.

— Это шедевр.

— Это развалина, — сказал Джуит.

Он смотрел на царапины, перекосы, склеенные трещины, вмятины от зубила, белые кольца, оставленные днищем ведра с краской. На коросту столетней грязи. — Какой-то сорвиголова использовал её вместо стремянки. — Оно целое, — поднялся Билл с коленей. — Вот что важно. Давай, помоги мне его сдвинуть.

— Билл, оно безнадёжно, — сказал Джуит.

— И ты?

Билл протиснулся за дубовым столом, таким же как стол из далёких воспоминаний о Деодар-стрит, и схватился за бюро. Он поднатужился, и бюро сдвинулось с места, проскрежетав по цементному полу.

— Я думал, ты в меня веришь.

— Понадобится чудо, — сказал Джуит.

— Я сотворю тебе чудо, — сказал Билл. — Но сперва нам надо его отсюда вытащить.

И они его вытащили. Джуиту это обошлось в двадцать долларов. Биллу это обошлось в несколько недель напряжённой работы, иногда по ночам. Он буквально погряз в ней, но радость не покидала его. Он обрабатывал старую развалину бережно и аккуратно. Он вымачивал и медленно выравнивал покоробленную древесину, постепенно прикладывая всё большую и большую силу. Грязь на поверхностях, растрескавшийся клей на штифтах, выступы и неровности постепенно исчезли. Своим благоговейным усердием Билл превзошёл бы любого археолога. Чтобы избавиться от вмятин и выступов, он отслоил старый лак и отшлифовал дерево песком. Гостиная превратилась в столярную мастерскую. Квартира пропахла выводителем краски, горячим клеем и льняным маслом. Бывали минуты, когда Джуит уже и думать не мог об этом проекте. Он сомневался, что это когда-нибудь кончится. Но вот наступил тот день, когда антикварное бюро наконец-то было готово. Оно стояло на грязных истёртых стопках газетной бумаги, сияющее, гладкое, совершенное — точь-в-точь, как в тот самый день, когда его привезли в запряжённой лошадьми повозке из мебельного магазина Томаса Сеймура в восемьсот одиннадцатом году — Билл даже проследил происхождение вещи.

Билл сфотографировал бюро до начала, во время и по окончании работы. Теперь фотографии служили доказательством его мастерства. Так он нашёл себе работу. Джуит смирился. Он вовсе не был уверен в том, что слова этого цыганского паренька, двадцати двух лет от роду, не были дешёвой бравадой. И всё же, он сотворил Джуиту это чудо. Ему предложили за бюро бешеные деньги. Однако он ни за что не расстался бы с ним. Для него это бюро всегда означало и означает что-то особенное. Теперь оно стоит у них гостиной. В элегантных выдвижных ящиках лежат театральные программы, альбомы с вырезками из газет и журналов, контрамарки и фотографии, журналы о кино — всё, что когда-либо было напечатано об Оливере Джуите, и не только с того времени, как они стали вместе жить, но и от более ранних лет. Билл неустанно обчищал книжные магазины, большие и малые. Он мог провести целый час, сидя в позе лотоса и листая жёлтые страницы. Он освоил все премудрости системы микрофильмов в отделах периодики. Будь у него образование, он стал бы замечательным исследователем. Однако он был сорокой-воровкой, мышкой-норушкой, не коллекционером, а накопителем. Даже если фильм или серию фильма с Джуитом показывали уже несколько раз, даже если канал не берёт антенна, даже если показывали в недоступное для просмотра время, телепрограмма, в которой об этом написано, кладётся в выдвижной ящик.

— Но пишут всегда одинаково, — говорит Джуит.

— Зато даты разные, — отвечает Билл.

Было время, когда Джуит не возражал, чтобы Билл смотрел эти бесконечные повторы, было время, когда Джуиту казалось, что и самому ему смотреть нравится. На самом же деле это портило ему настроение на несколько дней вперёд. В конце концов, он стал под любым предлогом уходить из дому, когда по телевизору должны были показать то, что пополнило бы злосчастные залежи в старом бюро. Билл огорчался.

— Но сегодня покажут твоих «Старски и Хатча».

— Ты уже смотрел это, Билл. Раз пять или десять, наверное. — Четыре раза, — говорил Билл.

— Но этого вполне хватит. Ты же не думаешь, что сегодня я сыграю там лучше.

— А лучше сыграть и нельзя. Поэтому, я не перестаю смотреть. Мне хочется ещё раз увидеть твоё лицо, когда ты пробуешь на вкус героин, а это оказывается сахар.

Джуит надевает пиджак.

— Я схожу на Фестиваль Богарта. На выставку ню. Он берёт ключи и направляется к двери.

— Смотри сам своих «Старски и Хатча».

— Я терпеть не могу смотреть в одиночку. Если б я хотел смотреть телевизор один, я бы и жил один. Когда тебя нет, я его просто выключаю.

— Ну ладно. Я пошёл.

— Джуит тянет за руку двери.

— Чёрт. Ну ладно. Я иду с тобой.

Эта сцена повторялась из года в год. И повторяется до сих пор, время от времени. Джуит опасается, что грядёт нечто худшее. Долгое время он с досадой наблюдает за тем, как дешевеют видеомагнитофоны. В один прекрасный день Билл проснётся и поймёт, что теперь он может собрать не просто бумагу, где что-то напечатано о старых фрагментах и фильмах, где снялся Джуит, но сами фрагменты и фильмы. Именно поэтому Джуит ни словом не обмолвился про видеомагнитофон в доме Хэйкоков — о том жарком полдне, когда Лэрри танцевал перед экраном один в пустом доме в Вэлли. Он с ужасом думал о том, как наступит день, когда в семье Хэйкоков произойдёт какая-нибудь ужасная трагедия, и Билл, не в силах закрыть на неё глаза, поедет туда. Если магазин не востребовал его обратно и если Долан не продал или не заложил видеомагнитофон, Билл увидит его и поймёт, что не надо быть очень богатым, чтобы иметь такой же. Он, конечно же, будет просматривать вновь и вновь все эти бессмысленные кадры, где Джуит произносит бессмысленные слова. Он будет хранить эти плёнки в темноте и тишине ящиков старого бюро, и сможет достать их оттуда в любую минуту, когда захочет, даже когда сам Джуит будет лежать в темноте и тишине, от которых его никто и ничто не спасёт — даже Билл, который желает смотреть телевизор только в его компании.

Джуит кладёт тонкие ломтики спаржи на сковороду, где налито с полдюйма воды, бросает туда мелкие обрезки масла, закрывает сковороду и ставит на слабый огонь. У обеденного стола стоит Билл, в белой облегающей майке и чистых голубых с годами выцветших джинсах, которые сидят на нём точно вторая кожа. Он ждёт свой мартини. Джуит наливает ему стопку мартини, смазывает краешек стопки лимонной кожурой, бросает кожуру в стопку и протягивает её Биллу. Он наливает мартини себе, ставит лоток со льдом в морозильную камеру, пробует мартини. Вкус мартини уносит его от мыслей о пребывании в вечной темноте и тишине. Он заглядывает под крышку и видит, что голландский соус не кипит. Он следует за Биллом в гостиную.

Он ставит пластинку с сонатой Брамса для фортепиано, вздыхает, садится в кресло, закидывает ноги на туалетный столик и закуривает сигарету. Билл стоит у двери рядом с изящным швейным столиком Шератон, куда Джуит ежедневно кладёт почту. Билл безучастно просматривает белые конверты и идёт к своему креслу со свежей телевизионной программой в коричневой обёртке в руках. Джуит никогда не открывает программы.

Билл садится, вскрывает обёртку, роняет её на ковёр и листает страницы. Он хмурится, морщится, моргает, громко говорит: «Что?», захлопывает программу и смотрит на обложку. Он улыбается. Он смеётся. Он смотрит на Джуита.

— Ах ты, гад ползучий. Ну-ка смотри сюда.

Он хлопает маленькой толстой книжицей по колену.

— Ты на обложке программы.

Он выпрыгивает из кресла с криком «уау!» и начинает носиться по комнате, размахивая программой над головой, словно трофейным скальпом. Он останавливается. Глаза его блестят.

— Ты не сказал мне! Ты знал, но ты не сказал ни слова! Смотри. — Затаив дыхание, Билл суёт программу Джуиту в руки. — Смотри. Это ты.

— С Элен Ван Сикль и Арчи Уэйкменом, — уточняет Джуит — Они на первом плане. А я на заднем. Никому неизвестный актёр.

— Прочти, что же ты?

Билл сел на ручку джуитова кресла и пробежал дрожащим пальцем по заголовку.

— Видишь, что тут написано? «Новый хозяин «Тимберлендз». Актёр Оливер Джуит».

— Джуит хмыкает, а Билл начинает быстро листать страницы, так быстро, что чуть не рвёт их.

— Вот, — говорит он. — Видишь? Твои фотографии. Только твои, цветные. И весь этот текст. Три страницы. Всё про Оливера Джуита. Смотри-ка, тебя фотографировали здесь. Ты стоишь на кухне.

— «Тётушка стряпает вкусно суфле», — говорит Джуит.

— Ты прекратишь это или нет? — Билл шлёпает его по макушке программой. — Господи, это же здорово. Да тебе небось целый день телефон обрывали?

— Был один звонок, может два, — говорит Джуит.

Их было девятнадцать, некоторых голосов он не слышал уже много лет, некоторые имена едва вспомнил. Когда-то они не желали знаться с безработным актёром, стоявшим в очереди. Но со звездой пообщаться желают все. Надо бы сменить номер телефона и не помещать его в каталог.

— Твой мартини уже тёплый.

Билл возвращается в своё кресло, пробует мартини, начинает читать статью, затем смотрит на Джуита. — Надо бы устроить вечеринку, тебе не кажется?

— Как насчёт воскресенья?

Ему кажется, что церковь Св. Варнавы стала меньше и непригляднее. Улицу расширили, и теперь ступеньки упираются в мостовую. На узком отрезке, оставшемся от газона, одуванчики давно облетели, а стебли молочая в тени замшелого фундамента высохли. Как и большинство старых городских зданий, церковь покрыта гонтом. Кровля обесцветилась от погоды. Поблекли позолоченные буквы на тёмной табличке. Имя настоятеля ему незнакомо. Он открывает правую створку тяжёлых дверей. Он вспоминает запах, которым пахнет внутри — сладкий, строгий и восковой. Здесь церковь, словно говорит ему запах, здесь церковь. Он пробуждает в нём не воспоминания, а только чувства. Он даже не может определить какие, однако они сильны. Он придерживает дверь, Билл входит внутрь, в вестибюль. Он закрывает дверь. Освещение тусклое. Вестибюль не изменился. Над головой в деревянной короткой башенке висит колокол. Верёвка колокола крепится к центру потолка. На длинном дубовом столе лежат стопки молитвенников. Джуит вспоминает, что раньше в обложках молитвенников были металлические включения, выкрашенные чёрной эмалью. Теперь все обложки пластмассовые. Сами молитвенники стали ярче. Он вспоминает, что раньше напротив входа над этим столом висел стенд с довольно плохой цветной печатью. Теперь его нет. Там висит распятие.

— Католическая? — спрашивает Билл.

— Епископальная, — отвечает Джуит.

Он толкает низкие дверцы в начале центрального прохода и вдруг понимает, из чего состоит этот запах. Это запах увядших цветов и свечей. Женщины в джинсах раскладывают цветы на алтаре. Головы их покрыты платками. Цветы, которыми они ещё не воспользовались, стоят в пластмассовых вёдрах на алтарных ступеньках. Женщины переговариваются, смеются. Смех этот гулко разносится среди пустых скамей. Они слышат, как звякнули двери, когда вошли Джуит и Билл, прерываются, оборачиваются и пару секунд смотрят на них. Одна из них спрашивает: — Чем вам помочь?

— Мы просто смотрим, — говорит Джуит; — спасибо.

Их одежда пугает его. Его мать никогда бы не пришла в церковь в брюках. И все они в длинных рубашках.

— Моя мать была членом Алтарной Общины, — говорит он Биллу.

Бил проводит ладонью по спинке скамьи. Он недовольно хмурится.

— Как они могут так обращаться с этой замечательной древесиной? Бьюсь об заклад, её не полировали лет десять. А в последний раз, — наклоняется он и смотрит, — её даже не шлифовали песком.

Джуит идёт вперёд по проходу, под высокими потолками, мимо окон с витражами. То туг, то там не хватает кусочков цветного стекла. Их заменили картоном, который скверно раскрасил дождь. Он всегда любовался этими витражами. Ни одна городская церковь не могла такими похвастаться. Их выложил известный художник из Австрии. Когда-то Джуит помнил его имя. Сейчас он уже не помнит.

Сейчас ему приходит на память, какую грусть он испытывал на похоронах Ричи Коуэна. В той маленькой евангелистской церкви с дешёвым убранством оконные стёкла даже не были похожи на стёкла, скорее на ржавые жестяные пластинки. Он вспоминает, что церковь ту построили только-только. Вокруг неё была глина. Прихожане расселись по откидным стульям. Органа там не было, его заменяло расстроенное пианино. Гимны напоминали регтайм. Священник был в мятом городском костюме. Ричи к этому, должно быть, привык, однако он заслуживал лучшего. Он не мог оторвать глаз от этих безобразных оконных стёкол. В церкви было очень холодно. В жизни Ричи, этой короткой жизни, даже церкви красивой не было. Он говорит Биллу:

— Когда мне было тринадцать или четырнадцать я прислуживал у алтаря.

— А как это? — нервно усмехается Билл, глядя на ковровую дорожку, вытершуюся до основания. — Ах, да. Ты подаёшь священнику разные штуки и всё время становишься на колени.

— И зажигаешь свечи, — говорит Джуит, — и ещё вынимаешь свечи из огромного канделябра — овала на длинной палке. Сперва я так нервничал, что это отнимало у меня уйму времени. Прихожане кашляли, ожидая, когда же я, наконец, закончу, и они смогут уйти. Однажды, я чуть не выпустил канделябру из рук.

— Ты был в длинных одеждах, — говорит Билл, — и выглядел как ангел, да?

— Мне так казалось, — говорит Джуит. — У них в корзинах всегда было много этой одежды, выстиранной и отглаженной. Каждый раз я старался выбрать себе одеяние, где шнурки подлиннее. И я никогда не опаздывал. Первая служба начиналась в семь утра, но даже если шёл дождь, я всегда приезжал вовремя. Я ехал на велосипеде, промокал до нитки, но приезжал.

— Наверное, прихожан было много, да? — усмехается Билл, усмешка исчезает с его лица, и он слегка наклоняет голову. — Зачем мы сюда приехали?

— Я показываю тебе моё детство, — говорит Джуит. — Пойдём. Там ещё кое-что.

Он идёт широкими шагами вдоль по проходу, не желая, чтобы Билл спрашивал, зачем он показывает ему своё детство. Он немного стыдился своей уловки. Он пытался задеть сентиментальные струнки Билла. Билл в хорошем настроении. Он был в восторге от вечеринки, которую они устроили в воскресенье. Хитрый Джуит предвидел это. Он обзвонил всех знаменитостей, и особенно просил Арчи Уэйкмена прийти вместе со своей матерью — в тридцатых-сороковых она была звездой бродвейского мюзикла. Рядом с такими звёздами нынешние актёры кажутся лампочками в пятнадцать ватт. Таким образом, Билл мог представить своим друзьям-интерьерщикам не только его, Джуита, но и легендарную Мэйми Уэйкмен. По крайней мере, в этот раз у них не возникло мысли о том, что они сами себе королевы. Они были вежливы и услужливы. Не издали ни единого визга. Они сидели у её ног и мурлыкали, выражая своё восхищение, пока она оставляла губную помаду на краешке бокала с шампанским. Эта была лучшая из всех вечеринок, но которых побывал Билл. Так он сам сказал Джуиту, и Джуит подумал, что это искренне. Он надеялся этим надолго удержать Билла. Он надеется, что он удержит его навсегда. Он открывает дверцы в начале прохода и оборачивается.

— Когда ты будешь меня хоронить, — говорит он, — пусть отпевание устроят здесь, хорошо? И попроси падре, чтобы он читал по старому молитвеннику, а не по новому. В старом такой красивый язык.

Билл выглядит ошарашенным, и Джуит поспешно улыбается. Лицо Билла проясняется. Билл входит вслед за Джуитом в вестибюль и говорит голосом усталого комика:

— С чего мне тебя хоронить. Ты ещё дышишь. Хе-хе.

— Хе-хе, — говорит Джуит, и широко отворяет дверь.

В глаза бьёт солнечный свет, на улице, видимо, уже жарко. Дверь дома для прихожан под гонтовым свесом заперта на замок.

— Что там внутри? — спрашивает Билл, стоя у начала ступенек и щурясь от солнца. — Ах, да, радиостанция, правильно.

Джуит медленно спускается вниз по ступенькам. — Здесь, вместе с Джоем Пфеффером, мы пытались петь как Орсон Уэллс и Вестбрук Ван Вуррис.

Он идёт к машине.

— Вестбрук Ван кто?

— «Марш, — зычным голосом произносит Джуит, — Времени!»

Они проходят мимо автостоянки у супермаркета. Там стоит полная женщина в мини-юбке, выгружает из проволочной коляски пакеты и передаёт кому-то в окно громоздкого фургона, где сидит сторож Она испуганно оборачивается и улыбается. У неё седые волосы. Билл бессмысленно посмотрел в её сторону.

— Неужели знаменитый диктор? — шутит Джуит, слабо надеясь на то, что его поймут.

Грустно качая головой, Билл садится в машину. Джуит вздыхает и едет по улицам, пытаясь отыскать свою начальную школу, но никак не может её найти. Улицы эти он помнит. Конечно, помнит. Сотни раз он ходил по ним маленьким мальчиком, сотни раз проезжал на велосипеде подростком. С гордостью, поблекшей от времени, он вспоминает, как, будучи шестиклассником, в кожаной кепке и армейском ремне махал знаком «стоп» и переводил младших детей через полосатую пешеходную зебру. Вот здесь. Прямо здесь. У бензоколонки всё ещё растёт перечное дерево. Но школы здесь уже нет. На её месте тянется супермаркет.

— Я не смогу показать тебе место, где я впервые выступал на сцене, — говорит он. — Школу снесли. Я играл Джорджа Вашингтона. Я был в тёмно-фиолетовом сатиновом костюме с кружевным воротником, в панталонах, в ботинках с пряжками. Мать изготовила мне парик из шёлкового чулка, расшитого ангельским волосом — ты, наверное, знаешь, это такая белая ткань с завитками. Ей украшают рождественские ёлки.

Он смотрит на Билла. Тот ничего такого не знает. У него скудный опыт по части рождественских ёлок. — С волокнистым стеклом, — добавляет он. — Голова под париком так чесалась.

— Сколько тебе тогда было? — спрашивает Билл.

— Шесть лет. Это была славная школа.

Он вспоминает коричневые коридоры и запах опилок. Уборщица разбрасывает их по линолеуму, а затем тихо водит по полу щёткой. В классных комнатах пахло мелом, а яркого солнца никогда не было. За окнами была зелень деревьев, которые создавали тень. Кроны отбрасывают сетчатые тени на крыши машин на автостоянке и на витрины супермаркета.

— Я рад, что они не тронули деревья.

— Зелёный свет, — говорит Билл.

Старшая школа стоит на месте. Старшая школа Хуниперо Серра. Он паркует машину поодаль, у забора из проволочной сетки, ограждающего футбольное поле. Ворота открыты. На пыльном пятачке команда Малой Лиги в жёлто-зелёной форме играет с другой командой, в красно-белой форме Джуит проводит Билла по полю. Упругий ковёр травы всё ещё зелен. Он останавливается, смотрит на трибуны, делает несколько шагов вбок.

— Вот здесь, — говорит он. — Прямо здесь, вот на этом месте погиб Ричи Коуэн. Налетел с согнутой головой на другого мальчика и сломал себе шею. Это был грубый футбол. Тренировка.

— Ты рассказывал, — отвечает Билл.

— Я хотел, чтобы ты увидел, — говорит Джуит. — Тренировка должна была кончиться в четыре. Я ждал его. После того, как он принимал душ, он вёл меня к себе домой, и мы вместе мастурбировали. У него не было сестры, и дом в это время пустовал.

— Ты всегда говорил, что тебе больно об этом вспоминать, — говорит Билл.

— Мне это снилось, — говорит Джуит и отворачивается.

Корпус музыкальной школы находится в стороне, за большим тенистым палисадником, где растут старые деревья. Это деревянное здание. Другие корпуса сложены из бледного кирпича. Джуит поднимается на крыльцо. У дверей висит стенд с афишами — о выступлении школьного оркестра и оперетте, которые уже состоялись. Весенний семестр закончился, осенний ещё не начался. На двери висит объявление о наборе в оркестр. Дверь заперта. Джуит спускается с крыльца и ведёт Билла вкруг здания под джакарандами, листья которых похожи на перья. Он смотрит в окна. Класс как обычно пуст. Стулья стоят беспорядочно. На полу коробки с музыкальными инструментами, детское пианино и, веяния нового времени, усилители, громкоговорители и электронный синтезатор в футляре на металлических ножках. Чтобы заглянуть в окно, Билл привстаёт на цыпочки.

— Сейчас угадаю, — говорит он. — Здесь вы пели с Ричи Коуэном в Клубе Весёлых Ребят. Здесь ты впервые подумал о сексе.

— Я хотел, чтобы ты увидел, — снова говорит Джуит.

Широкие пустотелые цементные ступеньки ведут к открытой двери главного корпуса. В коридоре с высокими, солнечными окнами в стальных рамах пахнет краской. Откуда-то изнутри доносится шипение пульверизаторов. У открытых дверей классной комнаты стоит стремянка. Рядом стоят вёдра с краской. Джуит отрывает дверь в аудиторию. Здесь тоже стоит сильный запах краски. Горят люминесцентные лампы. На стенах нарисованы большие и мрачные фигуры монахов в коричневых рясах и фигуры краснокожих индейцев. Это сцены из жития отца Серры. Прочие стены выкрашены в песочный цвет. Он проходит по наклонному коридору и облокачивается на пыльную сцену.

— Мне нужно было ждать два семестра, — говорит он. — На первом году играть не разрешали. Я просто умирал от желания стоять на сцене, в гриме и в огнях рампы. Просто умирал. Старшеклассники ставили какую-то пьесу о британцах, окружённых в индийском форте или что-то в этом роде. На мальчиках были шотландские юбки, береты и пледы. Я сгорал от зависти. Конечно, если бы открыл рот, меня бы тут же засмеяли. У меня был высокий голос, сопрано. Я об этом никогда не задумывался. Учительница риторики восхищалась моим голосом, а когда следующей осенью голос у меня изменился, она была так огорчена, что даже не хотела со мной разговаривать. Как будто в этом была моя вина.

Билл качает головой и смеётся. Он терпелив. Джуиту не хочется испытывать его терпение, и он увозит его из школы. Они едут к подножью гор. В подножье он проезжает по окраинным улицам. На некоторых всё ещё стоят старые невысокие дома, на некоторых — многоквартирного корпуса.

— По этим улицам я развозил газеты. «Курьер Кордовы». По полтора-два часа, каждое утро. Платили всего несколько долларов в неделю, но тогда эти несколько долларов чего-то стоили. Клиенты у отца были, но не все они могли заплатить. В большинстве своём это были фермеры. У нас всегда были молоко и свежие яйца. Один из них платил мёдом и лимонами. Лето тридцать пятого года. С тех пор я не ем ни лимонов и ни мёда.

— Хочешь сказать, что вы бедствовали?

— Только не тебе, Билл, — говорит Джуит. — Только не тебе.

Билл становится мрачным, и Джуит хочет, чтобы он улыбнулся снова.

— Когда я развозил эти чёртовы газеты, я всегда испытывал страхи. Было темно, и все спали, кроме меня. Я воображал себе оборотней, мумий и Франкенштейна, которые прячутся в тени и только и ждут, чтобы на меня напрыгнуть. Тогда не было столько уличных фонарей, зато было больше деревьев. Иногда я настолько пугался, что не мог сдвинуться с места. Я останавливался на перекрёстке под фонарём и ждал, пока не услышу звон бутылок в молочном фургоне. Я был уверен, что кто-нибудь да услышит меня, если вдруг Дракула укутает меня своим плащом.

Билл не улыбнулся.

— Ты так много говоришь, — замечает он. — О чём ты так беспокоишься?

— Я хочу, чтобы тебе здесь понравилось, — отвечает Джуит. — Я хочу, чтобы эти места стали значить для тебя то же, что и для меня. Дай мне ещё несколько минут, хорошо?

Билл ничего не ответил. Даже лицо его ничего не выразило. Джуит стал возвращаться из этих холмов в сторону Главной улицы. План его не срабатывал. Возможно, он и сработал бы, если бы Джуит бережнее лелеял воспоминания. Но он не лелеет их. И Билл это чувствует. Билл знает его. Джуиту ничего не приходит в голову, кроме как начать говорить в открытую. Он слишком долго откладывал этот день, день, когда наконец скажет всю правду, и уже чувствует себя неловко. Машин на Главной улице мало, и они едут медленно. Он рассказывает Биллу о магазине Грэя, о публичной библиотеке и о «Фиесте».

— Однажды моя мать выиграла набор посуды в Ночь Лотереи. Даже не знаю, как. Мы обычно не отмечали Ночь Лотереи. Мать ничего бы не сказала. Мамин счастливый билет оказался у Сьюзан, и она закричала. Мама только смутилась. Она нуждалась в везении меньше других людей — все знали, что у неё есть работа. Работала она учительницей. Она всё равно не стала бы пользоваться этой дешёвой и безвкусной посудой. Она отдала их в церковь на благотворительную распродажу.

Он указывает на магазин, где продаётся кухонная утварь.

— В тридцать втором году здесь была штаб-квартира предвыборной кампании Рузвельта. Мой отец был её председателем. Я раздавал листовки. Но популярности мне это не принесло. Большинство избирателей были республиканцы, пенсионеры, не богатые, но устроенные. Одна старуха сказала, что моего отца следует посадить в тюрьму за то, что он заставил малолетнего сына заниматься коммунистической пропагандой.

Билл улыбается, но только губами. Взгляд его недоверчив. Джуит паркует машину напротив пекарни Пфеффера. Почему, Билл не спрашивает. Он смотрит на сияющую витрину, жизнерадостную вывеску, буханки и кексы. Он двигает челюстью, массируя языком коренной зуб, но Джуит опасается, что хмурится Билл вовсе не от зубной боли. Сердце Джуита колотится, а со лба градом стекает пот. Солнце вошло в зенит. Он волнуется. Трясущимися руками он выключает зажигание. Он открывает дверь и, с трудом узнавая свой голос, говорит Биллу: — Ну вылезай.

Билл смотрит на часы.

— Твоя сестра будет беспокоиться. Я знаю. Здесь вы работали с Джоем Пфеффером летом перед войной. Мне не обязательно её осматривать.

Джуит выходит из машины.

— И всё же тебе лучше посмотреть.

Он закрывает дверь и ступает на озеро, образованное тенью древесной кроны на тротуаре. Он опускает монету в счётчик. Покорившись, Билл вылезает из машины и пробегает несколько шагов к Джуиту, засунув руки в карманы. Джуит берёт его за руку и поворачивается лицом к пекарне.

— Я её покупаю, Билл. Теперь у меня есть деньги, и я её покупаю. Я говорил тебе, что купил бы её, если б мог. Я уже обо всём договорился, и скоро все бумаги будут подписаны. Я заплачу большие деньги. Сделка завершится на следующей неделе.

Билл смотрит на него с разинутым ром.

— Ты не можешь, — говорит он. — А как же квартира? Я думал, когда ты получишь деньги, ты выкупишь квартиру. Я же говорил тебе, что…

И он пускает в ход аргумент. Злость берёт верх над удивлением. Он выдёргивает свою руку из руки Джуита. — Ты спятил? У тебя мозги съехали набекрень!

Он смотрит ему в лицо, ошарашенный и взбешённый.

— Ты хочешь уйти из кино? Сейчас? Ты хочешь уйти из кино и стать долбаным пекарем?

— Чем скорее, тем лучше, — говорит Джуит. — И не смотри на меня, будто тебе разбили сердце. Ты привыкнешь.

СЕНТЯБРЬ

Джуит берёт со стола последнюю хризантему и переносит на кухню. Он закрывает сток на дне раковины резиновой пробкой. Пока раковина наполняется холодной водой, которая течёт тонкой струйкой, Джуит освобождает пластмассовый горшок от фольги. Он выключает кран и ставит горшок в воду, чтобы подпоить корни. На листьях уже появились признаки увядания. Это случилось довольно быстро: миссис Фэйрчайлд приходила всего лишь несколько дней назад. Джуит сминает фольгу, бросает её в мусорное ведро, закрывает дверцу под раковиной, идёт в гостиную.

Его окликает Сьюзан:

— Тебе точно не нужна моя помощь?

Он останавливается, проходит несколько шагов назад, заглядывает в её дверь. Она лежит на кровати в новых синих джинсах и новой клетчатой рубашке. Она смотрит телевизор. На экране двое мужчин — один с бородой, другой без. Они сидят в мягких креслах друг против друга. Размеренно и серьёзным тоном они беседуют о книге, которую написал один из них. Джуит говорит: — Ты хорошо себя вела, поэтому заслужила отдых.

Всё утро они вместе ходили по магазинам, и она то и дело ворчала.

— Серьёзно — ты можешь отдыхать, сколько хочешь. Завтрашний перелёт будет трудным. Там всегда народу битком.

— Я занимаю меньше места, чем ты, — говорит она.

— Рядом с тобой будет Акмазян, — говорит он, — а такие люди, как Акмазян, не помещаются никуда. Сидения в самолётах не созданы для гиппопотамов.

— Со мной всё будет в порядке, — говорит она. — Я вон по какому поводу беспокоюсь.

Она кивает на экран.

— Представь, как я буду выглядеть в этом кресле. Мои ноги не достанут до пола.

— Он будет брать у тебя интервью? — Джуит бросил взгляд на экран.

— Я смотрю, чтобы понять, насколько он помогает своим гостям отвечать. Мне кажется, я двух слов связать не смогу.

Мгновение она оба глядят на экран и прислушиваются. Она спрашивает:

— Интересно, а видно ли что-нибудь с такой высоты?

— Если только нет облаков, — говорит он. — Мне это нравится — смотреть на страну с большой высоты. Это меняет твою перспективу. Человек ничтожен. Он едва ли является точкой на огромной планете. Особенно это ощущается ночью. Маленький пучок света в огромной и чёрной пустоте — вот, что такое человек. Тоскливое зрелище.

— Обратно я, возможно, полечу ночью, — говорит она. — В твоих устах это звучит так романтично.

— Это отрезвляет, — говорит он, возвращается в гостиную.

На диване свалены в кучу упаковки вещей, которые они сегодня купили. Там же лежат два новых коричневых чемодана из кожзаменителя. Он отрывает ярлычки с ценой и пакетики с ключами от чемоданов, открывает первый чемодан, кладёт его на стол, вскрывает упаковки и достаёт из них новую одежду. Он сортирует её в том порядке, который кажется ему наиболее разумным. На дно он кладёт верхнюю одежду, брюки, жакеты, свитера, ботинки рассовывает по углам, кладёт рубашки, на них — нижнее бельё и носки, а сверху — пижаму и ночную рубашку. В той же последовательности он укладывает второй чемодан. Он вспоминает, что в сентябре в Нью-Йорке обычно стоит жара, хотя иногда и бывает дождливо, поэтому он не упаковывает её макинтош и холщовую кепку, а кладёт их на чемоданы, которые поставил у входной двери.

В самолёте на ней будет та же одежда, в которой она сейчас. На случай, если будет холодно, у неё будут с собой ветровка и свитер — он вспоминает обратный полёт из Лондона, когда в самолёте что-то случилось с системой обогрева: в тридцати тысячах футов над уровнем моря холодно, как на Северном Полюсе. Она подстрижена. Расчёска, зубная щётка и тому подобные вещи лежат в небольшом ранце, который она будет держать на борту при себе. Он принёс ей Толстую книжку в мягком переплёте — пусть читает в дороге. За билеты можно не беспокоиться — это задача Акмазяна. Джуиту нужно лишь вовремя доставить её в аэропорт. Этого достаточно. Когда наступает пора вставать, она ведёт себя как маленький мальчик Кровать всегда была её седьмым небом. Она всё так же не любит её покидать. Он, наверное, будет плохо спать, волнуясь о том, чтобы они вовремя выехали. Отсюда до аэропорта — не ближний свет.

Однако, плохой сон ему не в новинку. Последнее время по ночам он часто просыпается в тёмной спальне в квартире в Мар Виста. Он тянется к Биллу, которого рядом нет. Он знает, что Билл его бросил. Но когда сознание его спит, подсознание об этом не знает, не принимая перемены. Привычку, которая складывалась десять лет, сломать не так просто. Он стоит в гостиной на Деодар-стрит и слышит, как где-то рядом медленно тикают старые часы, а в другой комнате — телевизор мурлычет разными голосами. Он пожимает плечами и пытается улыбнуться. Может быть, здесь он будет спать крепче. В этот раз он будет не на тесной софе, как все эти недели, когда он каждое утро возил Сьюзан в Медицинский центр на лечение. Он будет спать на своей старой детской кровати, где всегда спал только один.

Пока грузчики Акмазяна не увезли их в своём фургоне, великолепные гобелены Сьюзан, завёрнутые в газеты, лежали в его комнате. Потом закончился курс химиотерапии, поэтому ему не было надобности оставаться здесь ночевать. До сегодняшнего утра он и не думал проверять состояние своей кровати. Матрас пахнет плесенью. Он вытащил его на крутой и поросший травой задний дворик проветриться на солнце. Когда они вернулись из магазина, он перевернул его на другую сторону. Теперь он лежит в тени акации. Джуит снова вытаскивает матрас на солнце. Он смотрит на небо. Пожалуй, ещё одного часа солнечного тепла будет достаточно.

Сьюзан уснула. Он выключает телевизор и возвращается в гостиную. В течение этого часа он сидит в большом кожаном кресле. Обновлённая красная обивка кресла крепится латунными шляпками декоративных гвоздей. Когда-то это было кресло его отца, затем Ламберта, затем оно стало ничьим. Он читает текст своей роли. Это шестая серия, где в деревянной забегаловке его злобный племянник.

Ти Джей сговаривается с двумя приезжими лесорубами — это небритые молодые люди с вороватыми глазами и пивными бутылками в руках. В машине лежит у них фуляр с винтовкой. Ти Джей предлагает им пять тысяч долларов. Они должны убить его дядю и придать этому видимость несчастного случая. Их подслушивает толстый владелец забегаловки. Он бросает монеты в телефонный аппарат, который висит на стене, пытаясь дозвониться Джуиту в просторные конторские помещения Тимберлендз, что находятся в городе в новой стеклянной башне. Он хочет предупредить его, но… Издав утомлённый презрительный стон, Джуит отодвигает текст прочь. На заднем крыльце он находит метлу, совок и пульверизатор с чистящим средством. Он убирает свою комнату. Он втаскивает матрас обратно в дом, находит одеяла и простыни, застилает постель.

Он рад, что сегодня у него опять появилась возможность приготовить ужин на двоих. Последние дни он часто пропускал ужин. Стоял на кухне со стаканом мартини в руке, пытаясь заставить себя заняться приготовлением еды, однако потом забывал об этом. Ему это слишком неприятно. Он попробовал есть не дома, однако почувствовал себя одиноко. Он стал терять вес. Он определил это без весов — теперь на нём виснет одежда, теперь он пользуется другим отверстием на ремне. Он радостно точит старый большой кухонный нож. Отрезает им ломтики от толстого куска мяса. Моет и нарезает грибы. Он приготовит бефстроганов. Сьюзан очень нравится это блюдо. К тому же, оно калорийно. Он радуется. Сегодня он воспользуется ещё одним доводом, чтобы убедить Сьюзан поесть — в самолётах еда очень скудная. Она очень старается. Он тоже старается, однако мало что зависит от этого. Он скучает по ней даже тогда, когда она сидит напротив за кухонным столом. Теперь, когда её болезнь несколько отступила, они видятся только раз в неделю. Но каждый вечер они говорят по телефону, и ему всякий раз приятно сознавать, что она здесь, всё ещё здесь. Он не одинок в этом мире. Недели, в течение которых она и её работы обретут признание в Нью-Йорке, покажутся ему долгими. Хорошо ещё, что он работает.

Он очень устал и спит очень крепко, и будит его она. На мгновение он почувствовал себя в прошлом. Со стены на него печально взирает Лесли Говард. Джуиту снова шестнадцать. Он не обращает внимания на то, что волосы Сьюзан седые, а лицо всё в морщинах. Она его сестра. Он дома. Но что-то не так. До него, наконец, доходит, и он резко встаёт. — Что случилось? — спрашивает он, и тут понимает, что идёт восьмидесятый год, что ему пятьдесят восемь лет, что надо успеть на самолёт. — Сколько времени?

Он откидывает прочь одеяло и вскакивает с постели. Сердце его стучит. Он стряхивает с себя сонную пелену, протирая глаза.

— Только начало седьмого. Я так и не смогла уснуть. Я боялась, что могу проспать, поэтому не стала пить снотворное. — Ты выспишься в самолёте. — Он протягивает руку к халату. — Не могла бы ты заварить кофе?

Он продевает руки в рукава, ступнями ищет на полу тапки, просовывает в них ноги. Он затягивает пояс халата и отправляется в душ.

— Я недолго.

У аэровокзала он помогает её выйти из машины. При ней только ранец, макинтош, кепка и книжка в мягком переплёте. Он ставит её поклажу на обочину. Автостоянки аэропорта забиты. Машину ему придётся парковать далеко отсюда, и ему не хочется, чтобы ей пришлось ковылять весь этот путь обратно.

— Подожди меня здесь на скамейке, — бросает он на ходу.

Машина, которая едет за ними, отчаянно сигналит, и он покидает Сьюзан. В толпе улетающих и только что прилетевших, среди носильщиков, латиноамериканцев и негров, среди груд багажа и нагруженных багажом кареток, Сьюзан выглядит немного растерянной.

Когда он возвращается, рядом с ней стоит Акмазян. Через локоть его перекинуто серое пальто с каракулевым воротником. На голове серая фетровая шляпа с неровными краями, тёмный костюм, белая рубашка, туго завязанный галстук В этой одежде он совершенно узнаваем. В разговоре он краток, сдержан и деловит, каким Джуит его ещё ни разу не видел. Они отыскали место в зале ожидания. Между рядами стульев по плотному ковру с криками носятся дети. У стен выстроились молодые люди с заплечными сумками. Они пьют некрепкие напитки из баночек. Большие группы японцев поедают пластмассовыми ложками лапшу из пластмассовых упаковок, громоздкие немцы громко заказывают билеты у кассовых окон. Сьюзан идёт в туалет. Задыхаясь, Акмазян сообщает Джуиту:

— Сьюзан не должна знать, но я ужасно боюсь перелёта. Просто ужасно.

Произнося это, он вращает толстой шей, бросая взгляды то туда, то сюда.

— Ага, вот и бар. Мне нужно выпить.

— Сейчас восемь утра, — говорит Джуит.

Акмазян хлопает Джуита по руке и поднимает своё грузное тело с узкого стула.

— Не будьте таким придирой. Выпьем шампанского. Я пойду закажу. Присоединяйтесь ко мне, когда Сьюзан вернётся. Шампанское на завтрак — как раз то, что надо.

И он удаляется, потесняя стайки взволнованных путешественников, словно кит, проплывающий среди мелкой рыбёшки.

Джуит встаёт. Он волнуется за Сьюзан. Он замечает её вдалеке. Сквозь толстые стёкла очков она осматривается вокруг. Она выглядит растерянной и испуганной. Он идёт ей на помощь.

— Благодаря тебе Акмазян стал процветающим бизнесменом, — говорит он, провожая её обратно на их места. — Он боится полёта, ему нужно выпить, и он решил взять шампанского. Он хочет, чтобы мы составили ему компанию. Приятно, когда твой агент хочет поделиться своим богатством с тобой — и это твои же деньги.

— Если бы не он, эти штуки так и лежали бы в гараже, в твоей комнате, в маминой комнате.

Сьюзан прихрамывает рядом с Джуитом, который ведёт её под руку. Но люди всё равно на неё натыкаются, возможно, потому, что она маленького роста. На аэровокзалах внимание людей всегда приковано лишь к тому, что находится от них в отдалении, под ноги они себе никогда не смотрят.

— Арми далеко не единственный богатый человек. Почему это не случилось двадцать лет назад?

— Я рад, что это происходит сейчас, — говорит Джуит.

Они стоят в окружении кубических стеклянных витрин магазина с подарками. Он останавливается.

— Бар находится там, прямо.

Он показывает ей на почти что пустую комнату, где стоит тёмная деревянная мебель.

— Иди к нему. Я буду через минуту.

Однако прошло больше минуты. Акмазян выбрал столик у стеклянной стены, откуда можно было наблюдать, как огромные гладкие авиалайнеры стоят в ожидании или катятся вдоль залитых солнцем взлётных полос. Стол стоит в тени. Он просто не хочет напоминать себе о предстоящем полёте. Он сидит спиною к пейзажу. Он выпил довольно много шампанского. Для Джуита осталось едва ли больше стакана. Он ставит вещи Сьюзан рядом с пустым стулом и на него. Он поднимает стакан, и они улыбаются. — За крупный успех в Нью-Йорке.

Акмазян жизнерадостно мурлыкает здравицу и залпом опустошает стакан. Сьюзан делает маленький глоток, должно быть, думает Джуит, первый. Она смотрит на него с любопытством:

— Где ты был?

Из внутреннего кармана своего пиджака он достаёт серебряную медаль на цепочке. Он расцепляет застёжку, вещает медаль на шею Сьюзан и запирает застёжку. Она берёт её и разглядывает подслеповатыми, чуть скошенными глазами.

— Это Святой Христофор, — говорит Джуит. — Я хочу, чтобы ты благополучно добралась, а потом вернулась целой и невредимой.

Она смотрит на него, сжимая медаль в пальцах. Её морщинистые щёки заливаются краской. Трудно сказать, слезятся её глаза или нет. За очками не разглядеть. Она натужно улыбается и пытается пошутить:

— Я помню, как ты любил поязвить над моими католическими абракадабрами.

— В Святом Христофоре нет ничего католического, — возражает Джуит. — Увы, католики выбросили его на свалку.

Акмазян вышел из-за стола и теперь возвращается с новой бутылкой шампанского. Из горлышка бутылки струится газ. Он наполняет стакан Джуита, доливает в стакан Сьюзан, наполняет свой и садится. Он наклоняется, чтобы посмотреть на медаль, отпускает её, вновь садится на место и холодно спрашивает Джуита: — А как же я? Лишняя трата денег?

— А вы будете Сьюзан живым Святым Христофором, — говорит Джуит. — Надеюсь, вы будете следить там за ней и привезёте домой в целости и сохранности.

Акмазян хмыкает, угрюмо глотает шампанское. Он отворачивается от Сьюзан и Джуита. Несколько секунд он смотрит в сторону уязвлённым взглядом и хранит молчание обиженного ребёнка. Затем лицо его проясняется, он машет рукой и говорит с отходчивой и самозабвенной улыбкой: — Не обращайте внимания. В крайнем случае, воспользуюсь ковром-самолётом. Иначе какой же я, к чёртовой бабушке, армянин.

С этими словами он плескает ещё шампанского в свой бокал.

Сьюзан нет уже вторую субботу, и ему очень одиноко. Как жаль, что в «Тимберлендз» не предвидится выездных съёмок. Тогда бы он и по субботам работал. Увы, сейчас для выездных съёмок уже не сезон. Слава Богу, что последнее время по будням он работает с семи утра до одиннадцати вечера, в этих островках ослепительно яркого света под огромными высокими и мрачными сводами студий. От усталости, накопившейся за неделю, он проспал сегодня всё утро. Но впереди ещё столько пустого времени. Без Сьюзан. Без Билла. Он сидит в постели, пьёт кофе, курит, шарит глазами по газете, не воспринимая ни строчки. По радио передают какие-то старые мелодии. Он не слышит. Так называемая развлекательная рубрика газеты выпадает у него из рук Он уставился в стену. Какое-то мгновение он ничего не видит. Затем перед глазами появляются постеры.

Он откидывает прочь одеяло. Страницы газеты сваливаются на пол. Он надевает трусы, джинсы и снимает постеры. Невесомые сами по себе, они кажутся тяжёлыми из-за рамок и стёкол, в которые их облёк Билл. Тяжело дыша и слегка кряхтя, он, один за другим, переносит их в гостиную. Ступни чувствуют под собою мягкий и прохладный ковёр. Он ставит постеры лицом к стене, поближе к двери, насколько позволяет мебель. Возвратясь в спальню, он надевает шлёпанцы и замечает, что на стене, там, где висели постеры, остались белые прямоугольники. Как давно они красили стены? Он покрасит их завтра. Это займёт всё воскресенье.

Он выставляет постеры на галерею. День стоит пасмурный. На небе низкий серый потолок облаков. Кажется, что на юге облака почти чёрные. Большие гибкие листья растений во внутреннем дворике кажутся неистово зелёными. Бассейном никто не пользуется. Влажный воздух обжигает его непокрытую кожу. Он надевает плотный пуловер цвета овечьей шерсти и, один за другим, выносит постеры на улицу. Из тёмного подземелья под домом он выруливает «тойоту», паркует её на обочине, выкрашенной в красный цвет, и складывает постеры лицом вниз в багажник. Они не помещаются. Но лишь немного. На ветру они развеваться не будут. Он на это надеется. Он привязывает к ним крышку багажника той самой облезлой бечёвкой, которой привязывал телевизор, подаренный Сьюзан. Он снова смотрит на небо. Будет ли дождь? Да какая разница.

Ему удаётся найти лишь две картонных коробки, да те не особенно велики. Он идёт с ними в гостиную, открывает ящики великолепного бюро и вываливает из них все альбомы с газетными вырезками, все журналы и все фотографии в картонные коробки. Он ставит одну коробку на другую, поднимает их и выносит к машине, вываливает на заднее сидение, а затем возвращается за новой порцией груза. И ещё за одной. Оставались ещё какие-то выцветшие контрамарки с гнутыми краешками. Они лежали в конвертах, перехваченных подгнившей резинкой. Когда он запахнулся в ветровку, проверил, на месте ли кошелёк, ключи, сигареты и зажигалка, он берёт контрамарки под мышку, выходит из квартиры, закрывает дверь и дёргает её, убеждаясь, что она заперта. На полпути по галерее, он останавливается. Он не побрился. Впрочем, не больно нужно.

Тучи сгустились. Листья бугенвиллей у кирпичной стены дрожат на порывистом холодном ветру. В воздухе чувствуется запах дождя. Джуит паркуется. Створка деревянных ворот открыта. Она слегка прогибается под действием ветра, постукивает о стену. Ветер покачивает горшки, свисающие с балок в плетёных сетках, колышет ветви бутылочного дерева. Он проходит по красному паркету и делает пару шагов к заднему крыльцу магазина. Он входит и видит Билла. В его пылезащитных очках отражаются отблески люминесцентных ламп. Он стоит у верстака и медленно ведёт шлифовальный прибор по поверхности стола из красного дерева. В мастерской висит мутное облако лаковой пыли. Джуит кашляет. Билл выключает прибор и смотрит на Джуита. Он говорит: — Сегодня я могу заниматься только этим. Больно уж влажный воздух.

Он поморгал и провёл по лицу ладонью, чтобы вытереть осевшую пыль.

— Зачем ты приехал?

— Тебе нужна врачебная маска, — говорит Джуит. — Ты заболеешь раком, если будешь вдыхать эту гадость.

— Я привык.

Билл закуривает сигарету. Вокруг них, в ослепительном свете ламп на рабочем столе, громоздятся тени антикварной мебели. Пахнет заплесневелым плюшем и конским волосом. В мастерской очень тесно. Если Биллу необходимо место, он либо сдвигает старую мебель, либо ставит её в два яруса.

— Это меня не волнует. — Он вынимает из кармана пачку сигарет и протягивает Джуиту. — Закуришь?

Джуит качает головой.

— Зачем я приехал? Видишь ли, когда некоторые говорят «прощай», забирают свою одежду и бритву с зубной щёткой, но оставляют что-то более важное, то думается, что они не вполне уверены в этом шаге и могут вернуться.

— Я забрал всё, — говорит Билл. — Как пекарня?

— У них есть мои деньги, а у меня есть терпение. Ты оставил постеры. Ты оставил бюро, полное журналов и вырезок. Прошло шесть недель. Сегодня я подумал, что книжки по психологии врут, и ты не собираешься возвращаться за ними. Я сам тебе их привёз. Если ты дашь мне ключи от своей машины, я сложу их тебе в машину.

— Не нужно.

Билл выронил сигарету на неровный цементный пол, густо усыпанный стружками и опилками. И окурками. Билл наступил на упавшую сигарету и растёр её по полу так, словно она сделал ему что-то плохое. Он отворачивается к верстаку и проводит рукой по дереву, которое шлифовал. Оно розового цвета. Джуит ревнует к дереву. Билл говорит — Я не собираю журналы про пекарей.

— Ты мог бы продать их, — говорит Джуит. — Многие из них стоят больших денег.

Билл поворачивается к нему и кричит — Мне всё равно! — В глазах его сверкают слёзы. — Я не хочу их видеть. Я не хочу помнить, ясно? Понимаешь ты это? Нет, ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь. Ты так ничего и не понял обо мне и о моей жизни.

Он отворачивается.

— Убирайся отсюда и оставь меня одного.

Джуит говорит тихим голосом:

— Я хочу, чтобы ты вернулся.

— Да, но я не вернусь.

Билл поднимает прибор и включает его. Несколько минут Джуит стоит и смотрит, как он работает в поднимающемся клубе пыли, которая сверкает на солнце. На Билле одна из тех старых хлопчатобумажных рубашек, которые он ни за что бы не выбросил, выцветшая, истончённая после множества стирок, с дырами на локтях. Он засучил рукава. Изгиб его сильных загорелых рук, изгиб его гладкой и сильной шеи, склонившейся над работой, кажутся Джуиту прекрасными. Сердце его стучит чаще. Он тоскует, мечтает. Голос Билла пробуждает его. — Я думаю, ты мог бы уже уйти.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь о непонимании, — говорит Джуит. — Я люблю тебя. Должно это хоть что-нибудь значить.

Шлифовальный прибор противно шуршит и скребёт по столу.

— Мебель, — говорит Джуит. — Она твоя.

Билл выключает прибор, откладывает его, нагибается, чтобы ослабить зажим верстака. Он переворачивает поверхность стола, нагибается и вновь закрепляет зажим. Он выпрямляется, снова берёт прибор, включает его и продолжает работать.

Джуит спрашивает:

— Теперь ты с Бу Керрриганом, да?

— Я ни с кем, — говорит Билл. — Если с людьми сближаешься, они делают тебе больно.

— Может, тебе нужна квартира? Я съеду. Ты говорил, что тебе нравится квартира.

— Так было раньше, — отвечает Билл.

Джуит вздыхает.

— Билл, что в этом хорошего? Ты несчастлив, я несчастлив. В этом нет никакого смысла. Зачем впустую выбрасывать десять лет?

— В этих десяти годах не было смысла, — отвечает Билл. — Видишь, я занят. Это срочная работа.

— Разумеется, срочная, — говорит Джуит и уходит.

Вдоль Берегового шоссе серыми и трепещущими на ветру простынями льёт дождь. На пляже никого. Он кажется стеклянным. Матовые волны, высокие и клокочущие, набегают на матовый берег. На дороге мало машин. Джуит едет быстро. Ему бы следует повернуть, но боль и отчаяние сильнее его здравого смысла. Он морщит лоб. Когда же, наконец, закончатся жилые строения? Когда он был молод, нужды ехать быстро не было, но теперь ему кажется, что зданиям нет и нет конца. Мили пустого пляжа отделяют Санта-Монику от Малибу. Он и не догадывается о том, что уже в Малибу. На мостовой попадаются камни, смытые дождём со скал. Он жмёт на педаль, проезжает между вееров брызг. Здесь дорога просела, и нет водостока. Это уже Зума. Дома и рестораны построены там, где раньше не было ничего.

Он проехал ещё много миль, прежде чем нашёл пустоту. Он едет медленнее и смотрит в ветровое стекло, по которому стекает дождевая вода. Навстречу ему с юга едет грузовик с цистерной. Он проезжает с рёвом, обдавая «тойоту» душем брызг из-под гигантских колёс. Больше на дороге никого нет. Он разворачивается, останавливает «тойоту» на обочине, выключает мотор. За низким полосатым металлическим ограждением он видит спуск к пляжу. Спуск крутой, но невысокий. Он туда спустится. В своё время.

Он закуривает сигарету, сидит и ждёт, пока кончится дождь. Ждать придётся долго. Такой ранней осенью дожди идут очень редко. Пожалуй, это не ураган. Так, жалкий уродец. Он докуривает сигарету, открывает пепельницу на внутренней стороне дверцы машины, выбрасывает окурок и захлопывает пепельницу. Сквозь ручьи, бегущие по окну, он видит как о берег, пенясь, бьются огромные волны, бьются с рёвом. Он чувствует, как от ударов этих волн под машиной трясётся земля. От его дыхания запотевает стекло. Он засыпает.

Его пробуждает солнце. Оно сияет ему в лицо, жжёт его сквозь стекло. Дождь прекратился. Только обрывки облаков остались на небе, которое стало таким голубым, что он даже вздрагивает. Волны прибоя ещё высоки, но за ними голубой и сверкающий океан. На грубых скалах, вдающихся в океан, расправив крылья, загорают бакланы. После сна он чувствует скованность. Он выбирается из машины, и встречный ветер сдувает ему волосы на лицо. Он потягивается, наклоняется вперёд, прислоняется к машине и вынимает первую партию старых журналов.

Сжимая журналы в руках, он щурится в поисках тропинки. Пройдя небольшое расстояние, он находит её. Он неловко переступает через бордюр и, осторожно, потому что тропинка скользкая, спускается к пляжу. Те скалы, что на берегу, очень высоки. Того, что происходит у их подножья, с дороги не видно. Чёрными скалы обычно не бывают. Сейчас они чёрные из-за дождя. Он становится на колени и кладёт журналы. Ветер хлопает обложками тех, что лежат сверху. Он придавливает их камнем и возвращается за остальными.

Наконец, все журналы, все конверты с фотографиями, все контрамарки и все альбомы с газетными вырезками сложены на камни. Джуит еле дышит. Он, по непонятной причине, спешил. Он отдыхает, дрожа от холода на ветру, волосы его треплет ветер. Сунув руки в карманы и вобрав голову в плечи, он смотрит на океан. Он глубоко вдыхает солёный воздух и бредёт по песку, который высыхает отдельными пятнами, обратно. Он взбирается на обочину, развязывает бечёвку на крышке багажника и бросает первый постер на землю.

С трудом он доносит постер вниз по тропинке. Он плохо видит дорогу, ноги, казалось, волочатся сами собой, он почти падает. Руки трясутся. Выйдя на песок, он перехватывает руку и тащит тяжёлый предмет за собой. Он роняет его на скалу рядом с кипой бумаги. Так он отнёс вниз все постеры. Он задумчиво постоял какое-то время, рассматривая их. Он приседает, берёт камень с полоски коричневых водорослей и разбивает все стекла. Он выпускает камень из рук.

Он вынимает зажигалку, снова приседает и пытается поджечь бумажную кипу. Ветер то и дело задувает пламя. Он становится на колени, расстёгивает ветровку, отводит в сторону одну полу и пытается высечь из зажигалки огонь хотя бы в этом ненадёжном укрытии. Пламя появляется, но как только он пытается поднести его к кипе журналов, ветер задувает его. От холода у него течёт из носа. Он вытирает его рукой. Он суёт зажигалку в карман, отрывает половину обложки «Серебряного экрана» пятидесятого года. Он сворачивает обрывок наподобие факела, поджигает краешек и подносит его к кипе бумаги. Бумага эта старая и сухая, поэтому пламя разгорается быстро. Он машет на пламя руками, находит невдалеке деревянную палочку и ворошит ей костёр. Огонь взметнулся вверх. Ветер поднимает обугленные кусочки бумаги и относит их к скалам. Вверх заструился дым.

Он поднимается с колен, притаскивает к костру постер и ставит его у пламени. Тот сразу же загорается, огонь охватывает его молодое лицо, лица других актёров, они становятся коричневыми, чёрными, сморщиваются, растрескиваются на ветру и уносятся прочь. Один за другим, он притаскивает постеры к костру. Становится жарко. Он отступает. Пламя охватывает изящные рамы, которые сделал Билл, пламя сверкает синими и зелёными язычками — это, должно быть, от лака. Джуит чувствует себя вандалом, и это удивляет его. Билл — единственный человек, для которого этот хлам что-нибудь значил. Биллу это больше не нужно. Джуиту это никогда нужно не было. Эти вещи смущали его. Ему бы радоваться, что всё это, наконец, превратилось в тлен. Почему же он не радуется?

Он холодно усмехается и покачивает головой. Ему следует убраться отсюда. Жечь костры на пляже запрещено. Просто, другое место ему в голову не пришло. Он в последний раз ткнул в костёр деревянной палочкой. Ему не долго гореть, если только ветер не раздует снова. Он разворачивается и удаляется по тропинке верх по склону. Он переступает через бордюр и захлопывает багажник Пепла и дыма с дороги никто не увидел. Это разочаровывает его. Господи, здесь же сгорает жизнь человека. Он хочет, чтобы его арестовали. Тогда бы он смог рассказать кому-нибудь, что и зачем делает. Он поворачивает ключи зажигания, снимает тормоз парковки, быстро разворачивает машину на мостовой, всё ещё мокрой от дождя, и уезжает.

Почему всё отнимает такую уйму времени? Он курит, сидя на ступени алюминиевой лестницы. Сгорбленные плечи болят. У лестницы на мокрых газетах стоит ведро с грязной водой. Газеты лежат на ковре, на кровати и на комоде. Он отодвинул зеркало, два стола и две лампы. Футболка и рабочие брюки промокли. Волосы пропахли грязной водой. Он с отвращением смотрит на часы. Когда-то такая работа заняла бы у него час, может быть, два. Сейчас она заняла целое утро. Он хотел красить стены. Теперь от такой перспективы его тошнит.

Тем не менее, он спускается с лестницы, поднимает ведро, выливает и ополаскивает его, вешает на крючок в стенной шкаф. В коричневой луже в раковине он видит губку. Он выжимает её и отбрасывает. Он собирает газеты, сворачивает их так, чтобы они не заняли много места, и кидает их в угол маленькой подсобной комнаты рядом с кухней. Раздеваясь, он смотрит на мокрые стены и потолок. Через какое-то время они высохнут. День жаркий, окна открыты. Он принимает душ. Шея, плечи и кисти его болят. Душ немного облегчил боль, отчасти впитав её.

Он едет в хозяйственный магазин на бульваре Робертсона. Вернувшись, он останавливается на обочине, окрашенной в красный цвет. Он выгружает тяжёлые банки с краской, ролики, кисти, лотки и тряпки, которые купил. У дома, прислонясь к жёлтому бетонному цилиндру с растениями, стоит молодая женщина. У неё длинные русые волосы. Кожа её так бледна, словно никогда и не знала солнца. На скуле большой тёмный синяк На ней лёгкий вязаный свитер с V-образным воротом. У неё тонкая грудь, проглядывают рёбра. Хлопчатобумажные штаны с верёвочным поясом. Ноги словно вырезаны из слоновой кости. Обуты они в ветхие сандалии. На стене с закрытыми глазами сидит маленький ребёнок, прислонясь головкой к маминому плечу. Джуит плохо разбирается в возрастах маленьких. Наверное, ребёнку год или два. Окинув их одним взглядом, он наклоняется, чтобы нагрузить себя малярными принадлежностями, войти в дом, донести их до квартиры, а затем быстро спуститься и поставить машину в гараж, пока его не наградили штрафом. Проволочные ручки банок с краской режут ему ладони. Мешки с тряпками заткнуты подмышками. Только он направляется к двери, как женщина берёт на руки ребёнка и подходит к нему. — Оливер, — говорит она.

Глаза её чем-то ему знакомы, но он не припоминает чем. Наверное, это что-то из его далёкого прошлого. — Простите, — начинает он, — но я должен…

— Я — Дарлин. Девочка Конни. Помните?

— Батюшки мои, — говорит он и ставит на землю злополучные банки с краской и всё остальное.

Он берёт её за руку и улыбается. Он приятно обрадован. Он говорит первое, что приходит ему на ум: — Вы балерина?

— Балерина?

Она уставилась на него, сбитая с толку. Потом она смеётся. Это горький смех.

— Нет, я не балерина. Вы думали, что я стану балериной? — Ребёнок пытается куда-то пойти, но она ловит его, сажает на бедро и снова берёт на руки. — Почему вы так решили? — Тебе так нравилась музыка. Я говорю о том, как ты её слушала, когда была маленькой. Ведь ты танцевала.

Она морщит лоб, словно не видит его, а всматривается куда-то в прошлое.

— Однажды вы брали меня в Голливудский Концертный Зал. Поэтому? Вы хотели, чтобы я стала балериной или вроде того.

— Думаю, что хотел, — говорит он. — А ты не хотела?

— Я хочу этого сейчас, — сказала она и дотронулась до синяка на лице. — Я вышла замуж.

Она качает головой и издаёт смешок:

— Балериной. Почему я об этом не думала? Может быть, потому что вы исчезли.

Он смеётся.

— Ты помнишь то утро? Когда Рита швырнула в меня с лестницы туалетный столик?

— Вас положили в больницу. Я хотела принести вам цветы, но мне бы не разрешили. Вы всегда были так добры ко мне. Я рада, что вы становитесь знаменитостью.

Он смотрит на дом. Он оглядывается по сторонам. — Ты пришла повидать меня?

— Если вы не очень заняты, — говорит она.

В голосе её надежды немного. Она смотрит на банки с краской и пакеты с тряпками.

— Вы будете красить? Я могла бы помочь.

Ребёнок снова спит у неё на плече, держа во рту большой палец. Волосы у него того же цвета, что и у мамы. Но щёки ярко-красные. Она нагибается и поднимает банку с краской.

— Я могу это понести.

— Спасибо, — говорит он. — Вы уверены?

Она не выглядит сильной.

— Я справлюсь.

Она улыбается ему. В нижнем ряду у неё нет двух зубов. Зубы грязные. Пожалуй, она удачно смотрелась бы, стоя на просевшем некрашеном крыльце лачуги арканзасского издольщика, из которой вышла её красивая ширококостная мать. Гены, думает он и проходит вперёд. Она идёт следом, покорно и терпеливо несёт свою ношу. Он оставляет её в квартире, спускается, ставит машину в гараж Вернувшись, он обнаруживает её сидящей на невысоком флорентийском стуле возле дверей. Она подняла свитер и кормит ребёнка грудью. Её лицо трогает лёгкая краска, он смотрит на неё с невольным удивлением. Казалось бы, картина встречается часто, но он так ни разу и не видел её за всю свою жизнь. Это его тронуло. Она говорит: — Это экономит деньги и, к тому же, полезнее.

Джуит оживлённо шагает на кухню. Усталости как не бывало. Он чувствует себя почти превосходно. — Будете ленч?

— Вы не должны меня кормить, — говорит она.

— Как бы там ни было, мне нужно поесть самому, — отзывается он. — Надо подкрепиться перед покраской.

— Хорошо, — откликается она. — Вы очень добры. Вы такой, каким я вас запомнила — приятный, добрый человек.

Джуит печально улыбается сам себе. Если Дарлин судит о людях по своему отцу, мяснику, который весил триста шестьдесят фунтов, Джуит может расценивать её слова как довольно скромный комплимент. Он открывает холодильник и видит там пирог из кокосовых орехов. Он испёк его в прошлый четверг в три часа утра, отказавшись от безуспешных попыток заснуть. Это любимый пирог Билла. Но Билл его есть не станет. Джуит поест немного пирога вместе с этой грустной молодой женщиной. Может быть, малыш тоже скушает кусочек. Джуит надеется, что так оно и будет. Пирог большой. Входит Дарлин. Она садится за обеденный стол и смотрит, как он готовит омлет. Он ставит перед ней кружку с кофе. Это кружка Билла.

— Спасибо, — благодарит она. — Можно я закурю? Я бросила, когда была беременна Гленом. Знаете, если мать курит, дети рождаются больными. И вкус молока становится неприятным. Мне бы одну. Только одну.

Джуит кладёт перед ней пачку сигарет и зажигалку. — Я рад, что ты пришла. Я думал, ты меня забыла.

Она мельком смотрит на него. Затем переводит взгляд на свои тонкие пальцы с обкусанными ногтями, которыми держит сигарету, на узкий язычок пламени.

Она закуривает. Она кладёт зажигалку на стол с мягким стуком. Она говорит грустным голосом:

— Не говорите, что рады меня видеть. — Она вновь дотрагивается до синяка на скуле. — Мне стыдно, когда вы так говорите.

— Стыдно за что? — он морщит лоб, касается её подбородка и приподнимает лицо к свету. — Что с тобой приключилось?

Она издаёт краткий, злобный смешок, и отдёргивает голову в сторону.

— Я говорила вам, что вышла замуж Прошло много времени, прежде чем я решилась. Я боялась мужчин. Вы помните папу? Отто? Как он всё время бил Конни? Как он брал за шкирку своих детей и швырял их об стены?

— Я помню Отто.

Он чувствует запах масла, который исходит из духовки. Он убавляет огонь.

— Я несколько раз пытался поговорить с ним по душам.

Он шинкует помидоры, трёт мягкий жёлтый сыр. — Это не помогло.

— Вы помогли нам, когда взяли нас к себе, — говорит Дарлин.

Джуит взбивает яйца.

— Не приписывай этого мне. Это заслуга Риты.

Он ставит взбитые яйца на рашпер, некоторое время ждёт, а затем посыпает их кусочками помидоров и тёртым сыром.

— Только она его не боялась.

При воспоминании об этом дне его до сих пор пробирает дрожь. Тогда он думал, что его наверняка убьют. Отто вернулся домой с упаковочного завода. Это был день получки. Он пьяно рычал. В случае Отто это была не просто манера говорить. Внизу хлопнула входная дверь. Послышались крики, удары, что-то разбилось. Рита позвонила в полицию. Джуит побежал вниз, стал колотить кулаками в дверь и кричать, чтобы Отто остановился. Раздался последний крик Конни, дверь распахнулась, Отто отшвырнул Джуита в сторону, залез в машину и уехал, изрыгая проклятья, угрозы и матерщину. Джуит едва поднялся с кучи велосипедов, скейтов и ведёрок для игры в куличи.

На кухне всё было вверх дном. Стулья и столы были перевёрнуты. Старый линолеум сверкал от осколков разбитой посуды. На стене, у которой стояла плита, краснел огромный шлепок от соуса для спагетти. Конни лежала в углу, точно кукла, выброшенная на свалку. Она еле слышно стонала, её волосы, передник и платье были залиты кровью. Спустилась Рита. Она нагнулась над ней и велела Джуиту найти детей. Они прятались в спальне в тёмном шкафу, съёжившиеся от страха, они глядели на него широкими заплаканными глазами. Рита приказала всем выйти. Здесь было небезопасно. Отто собирался вернуться. Она помогала огромной стонущей Конни подняться вверх по наружной лестнице, а Джуит вёл детей, онемевших от страха.

Приехали полицейские, пара розовощёких и белокурых юнцов. Глядя на них, с трудом верилось, что револьверы у них в кобурах настоящие. Без особого участия они выслушали то, о чём рассказали Конни, Рита и Джуит, после чего спустились вниз. Один из них стал давать описание Отто по радио из патрульной машины, другой принялся осматривать место преступления. Рита обмыла голову Конни и забинтовала её. Но Конни было трудно дышать. Пока не приехала скорая помощь, полицейские слонялись по аллее вокруг патрульной машины. Когда скорая приняла в качестве груза Конни и в виде довеска Риту, они сказали Джуиту позвонить им, если объявится Отто. И тоже уехали.

Джуит приготовил детям горячего шоколада. Они сидели так тихо, что это его тревожило. Они словно ушли в себя. Глаза их были полны ужаса. Дарлин, худенькая девочка с длинной косой, дрожала. Непостоянно. Это были приступы дрожи. Джуит достал одеяло и укутал её. Он открыл консервные банки с фасолью в соусе чили. Ужин, конечно, никудышный, но, соберись он готовить ещё что-нибудь, на это бы ушло много времени. Он подогрел еду на сильном огне и разлил по тарелкам. Он сел за стол и стал с ними разговаривать — о пляже, о чайках, о волнорезе, о морском глупыше, который недавно залетел в соседский двор. О чём угодно, только не о случившемся. Поели все, кроме Дарлин.

Надо было разобрать всем постели, и он нарочно сказал ей, что понадобится её помощь. Покорно и молча, она ходила за ним по пятам. Они сняли с полок простыни и одеяла. Вместе с ним она наклонилась, чтобы разложить диван. Они развернули пододеяльники, заправили внутрь одеяла, застелили постель, на которой спали Джуит и Рита. Её туловище, руки и ноги пришли в движение за обычной подённой работой. Дети были немытыми. Он наполнил ванну, и вместе с Дарлин они отмывали детей от грязи, на руках вынимали из ванны и вытирали. Ночи на пляже были холодными. Как и той ночью. Он достал свои чистые майки и одел в них детей. С надеждой, что все они, включая Дарлин, уснут, и ни один не проснётся среди ночи с криком, он сел на кухне. В доме воцарилась тишина. Он охранял их покой. Впрочем, охранник из него никудышный. Он не годится в соперники Отто. Отто оторвёт ему голову.

С лестницы донеслись шаги. Сердце его ёкнуло. Он подбежал к двери и закрыл её на крючок. Он захлопнул окна и запер их на задвижки. Сделать это было нелегко, потому что задвижки были покрыты несколькими слоями краски. Сперва складная бамбуковая занавеска, как и положено, опустилась вниз, но стоило ему отпустить шнур, как она стала медленно сворачиваться и подниматься обратно вверх. Клик-клик, клик-клик. Она всё поднималась. Это был громкий звук. Он с силой опустил её вниз, и она упала к его ногам. Она свисала из его рук как спущенный жёлтый парус. Он бросил её на пол. Тот, кто поднимался по лестнице, был уже у двери.

— Оливер?

Это была Рита. Он чуть не упал от облегчения. Он откинул крючок, открыл дверь и впустил её. Она осмотрела его с ног до головы.

— Всё в порядке? Ты выглядишь ужасно.

— Всё хорошо, — сказал он. — Как там Конни?

— Он сломал ей три ребра. Она будет жить. Они оставили её там до утра, может быть она останется там и завтра.

Рита взглянула на пустой кухонный стол. Он вымыл тарелки и кружки и убрал их. Рита опустилась на стул, на котором до этого сидел он.

— Уф-ф! Мне будто съездили ниже пояса. Ты не хочешь выпить? Я не прочь выпить.

Джуит поставил на стол бутылку дешёвого виски. Он полил на дно лотка со льдом тёплой водой, вынул кубики льда и положил их в стаканы. Стаканы были из разных наборов. В те дни у них не было одинаковой посуды, да и ни одной одинаковой пары вещей тоже не было. Он налил виски, разбавил водой и перенёс стаканы на стол.

А что у неё с головой. Она была вся в крови.

— Просто порез, ни перелома, ни сотрясения. Они зашили его.

Он выпила и стала рыться в поисках сигарет в мятой сумке, которая лежала на столе.

— Как дети?

Он рассказал ей о детях.

— И где мы будем спать? — спросила она.

Он протянул руку за сигаретой.

— Об этом я не подумал, — отвечал он.

И тут послышался шум машины Отто. Дырявый глушитель и старые клапаны.

— О, господи, — вскочил Джуит.

Рита взглянула на часы.

— Уже за полночь. И он всё ещё в сознании.

Она тоже поднялась со своего места.

— Может быть, он просто войдёт и выйдет? — посмотрела она на Джуита, но тот понял, что она слабо верит своим словам.

— Может быть.

Джуит посмотрел на складную занавеску с грязными петлями, которая валялась в углу. Он выключил свет. Кухню освещал только огонёк ритиной сигареты. Они стояли, прислушиваясь. Услышали, как он вошёл на крыльцо первого этажа, открыл дверь и захлопнул её. Подождали. Ждать пришлось недолго. Отто издал рык. Дверь снова хлопнула. Ботинки зашаркали по грязному асфальту. Лестницу сотрясли шаги. Ноги Отто запинались и спотыкались, и от его тяжести, казалось, трясся весь дом.

— Звони в полицию, — сказал Джуит. — Они сказали позвонить им, когда он вернётся.

— Джуит! — прорычал Отто в безмолвную темноту. — Где моя жена? Где мои дети? Джуит?

Джуит услышал, как в другой комнате набирают номер. Это был нежный звук, а с лестницы донёсся громкий. Он упал? Джуит отошёл в дальний угол тёмной комнаты, откуда можно было заглянуть в окно издали. Отто упал, но уже поднимался. Теперь его огромная тень заслонила собой тусклый свет, который проникал в окно из аллеи. Сердце Джуита снова ёкнуло. Отто размахивал ружьём. Он отошёл от окна и стал стучать в дверь. — Джуит? Мне нужна моя жена. Мне нужны мои дети.

Джуит подумал, что сейчас настало время солгать. Он открыл рот, но не издал ни единого звука. Отто стучал в дверь прикладом.

— Открывай. Я знаю, ты здесь. Я видел, как ты выключил свет. — Он пнул дверь ногой. — Мне нужны жена и дети. Ты не имеешь права.

— Тебе лучше уйти, — крикнул Джуит. — Полиция уже едет.

Он почувствовал, как к нему подошла Рита. Она сжала его руку. Джуит крикнул.

— Тебе лучше уехать из города. Конни в больнице. Сегодня ты чуть не убил её.

— Если бы ты не крутился вокруг неё, — сказал Отто и обрушился на дверь всей своей тушей, — я бы не стал её бить. Она ничего не понимает. Она была в порядке, пока ты здесь не появился. Киноактёр, мать твою! Киноактёр.

Что-то очень громко ударилось в дверь. Джуит подумал, что Отто, наверное, отступил на пару ступеней вниз и ударил по двери с разбега ботинком.

— Отдай мою жену, — дико взвыл он. — Отдай моих детей.

— Утром, — ответил Джуит.

— У меня есть ружьё, — крикнул Отто. — Я убью тебя, красавчик Я разнесу твою жопу в клочья по всей Санта-Монике.

Тут он увидел окно. Джуит до сих пор вспоминает об этом с ужасом. Жирная рука Отто просунулась внутрь и стала шарить в поисках крючка и дверной ручки. Джуит не мог сдвинуться с места. С места сдвинулась Рита. Она взяла кухонную табуретку и, пробежав несколько шагов, обрушила её на руку Отто. Из окна в неё брызнуло что-то влажное и чёрное. Кровь из артерии. Руку Отто проткнул кусок разбитого стекла, который остался в раме. Рана была глубокой. Отто изрыгнул яростный и испуганный вопль. Его тени в окне больше не было. Раздалось бряцанье — это ружьё падало по ступенькам. Они услышали удары и скрип на лестнице — Отто пытался догнать ружьё. Он схватился за шаткие перила, его ноги скользили по ступенькам.

— На помощь! — выкрикнул он в темноту. — На помощь!

Они стояли на тёмной кухне. Рита посмотрела на Джуита, держа в руке сломанную табуретку.

— Он не вернётся, — сказала она. — Жирный сукин сын. Джуит подошёл к окну и посмотрел наружу.

— Он может умереть от потери крови.

— Ну и пусть.

Рита бросила на пол обломок табуретки, прошла несколько шагов и включила свет.

— Кому какое дело?

Сквозь хныканье и крики о помощи, которые издавал Отто, Джуит расслышал слабый звук полицейской сирены, доносившийся откуда-то издалека. Он отпер и открыл дверь.

— Что ты делаешь?

— Думаю, лучше забрать ружьё, — сказал Джуит. — Он может убить полицейских.

Он вышел и, пригнувшись, поглядел на ступеньки. Ружьё лежало на земле. Он сбежал за ним вниз. Отто сидел у лестницы и сжимал свою руку. Джуит услышал, как на поросший травою асфальт капает его кровь.

— Ёбаная сука убила меня, — сказал Отто.

Джуит поднялся наверх с ружьём.

Теперь, в ярко освещённой кухне в Мар Виста, двадцать с лишним лет спустя, Джуит спрашивает:

— Как там Конни?

— Снова родила, — отвечает Дарлин, коротко усмехаясь. — Она очень долго охотилась за этим евангелистом. Он не обращал на неё никакого внимания. Она совершала безумные вещи, пробиралась в его автобус — с ним ездит несколько человек, и у него свой автобус, как у цирка или рок-группы. Он требовал, чтобы на неё наложили домашний арест. Однажды, он даже засадил её в тюрьму, когда она пробралась к нему в мотель после вечерней службы или как они это там называют, и забралась к нему в постель. Мне то и дело звонили из захолустных городков, чтобы я приехала забрать домой свою мать.

Она кладёт сигарету в красную пепельницу и встаёт со стула.

— Я посмотрю, как там Глен.

Когда она вернулась, перед ней на обеденном столе уже лежали красная салфетка и вилка, а когда она села, Джуит подал ей золотисто-коричневый горячий омлет. Он любит, чтобы пища радовала глаз, и ему приятно это от неё слышать. Он наполняет её кружку кофе, садится напротив и есть свой омлет. Он отламывает вилкой кусочек и смеётся.

— А знаете, что случилось потом? Он женился на ней! Джуит тоже засмеялся.

— Замечательно, — говорит он.

Несколько минут они едят молча. Но тут он замечает, что она на него смотрит. Он поворачивается к ней. Взгляд её серьёзен. На лбу собралось несколько тонких морщинок.

— Вы сказали, это заслуга Риты. Но у неё на то была причина. У неё с Конни была любовь. Тогда я не понимала этого, но поняла позже. Было много зацепок. Очень много. Да и потом, от детей особенно не таятся.

— Особенно Рита, — говорит Джуит. — Она никогда ничего не скрывала.

— Но у вас не было такой причины, — говорит Дарлин. — Вы были добры к нам просто потому, что вы добрый.

Джуит улыбается ей и качает головой.

— Я был добр потому, что любил Риту. Я мог позволить всё, чего бы она ни пожелала. Даже если она пожелала Конни, да поможет мне Бог, да поможет он всем нам.

Дарлин поднимает свою кружку и отпивает из неё, не отводя глаз от лица Джуита. Она смотрит на него задумчивым взглядом.

— Но её четверо немытых сопливых детей? Зачем вам всё это было нужно? Она же спала с Конни.

Джуит продолжает есть.

— Где твой муж?

— Ему не нужен даже один маленький сопливый ребёнок. Вы бы видели, как он переменился. Я не хотела выходить замуж, потому что боялась, как бы мой муж не оказался таким же, как Отто. А Дэниэл был таким нежным и таким сладким.

Она чуть наклоняет голову и слегка вздёргивает бровь.

— Он показался мне таким же, как вы. Наверное, мужчина, которого я ждала и искала, чем-то похож на вас.

— Но когда родился ребёнок, он стал вас бить, — говорит Джуит. — В конце концов, он превратился в Отто.

— Вы угадали, — мрачно отвечает она. — Но я всё равно к нему возвращалась, потому что после этого он был таким разбитым и так сожалел. Но, мне кажется, он просто не может с собою справиться. Я ведь должна вернуться, не правда ли? Куда мне ещё идти? Я пыталась податься к Конни, но её муж то и дело лезет ко мне под юбку. Тоже мне проповедник! Я не могла сказать Конни. Я всё равно не смогла бы жить с ними. Она больше не разговаривает. Она цитирует Библию.

— А что ты делала до того, как встретила Дэниэла?

— Работала официанткой. Но теперь я должна заботиться о Глене. Я слишком рано бросила школу. Даже не знаю, что мне делать. Из-за этого мне не платят и половины того, на что можно хоть как-то прожить, — она холодно усмехается. — Надо было стать балериной.

— Верно, — Джуит предлагает ей пачку. — Ещё сигарету?

Он смотрит, как она вынимает её, вынимает свою, даёт прикурить ей и закуривает сам. Он потягивает кофе. — Куда же ты пошла, когда бросила Дэниэла?

— В убежище для избитых жён. Но там нельзя остаться навсегда. Там не так много комнат. Новые всё прибывают и прибывают. А кроме того, мне не нравится то, что я начинаю там думать. Я начинаю думать, что всегда была права — каждый мужчина похож на Отто. Каждый, кто мне попадался.

Он закашливается от дыма.

— Кроме вас.

— Ты сказала, что тебе стыдно. За что?

— О, чёрт.

Она отворачивается, оглядывается на кухне, пожимает плечами.

— Я прочитала, что вы будете сниматься в «Тимберлендз». Это значит, вы станете богатым. Я пришла просить у вас денег. — Она стряхивает пепел. — Когда вы сказали, что ряды мне, мне стало стыдно. Вы кормили, одевали меня, давали мне приют, когда я была маленькой. Как мне теперь отблагодарить вас? — Ты не должна никого за это благодарить. Ты была ребёнком. Это были твои права. Ты же знаешь.

Издав какой-то звук, она потушила сигарету, встала со стула и побежала в гостиную. Джуит смотрит ей вслед и кладёт вилку на стол. Малыш бешено кричит. Джуит идёт по коридору. Ребёнок снова у неё на руках. Он хнычет. Она открывает дверь и бросает Джуиту улыбку. — Не беспокойтесь за нас. Помощь несовершеннолетним, приюты для детей работающих матерей, благотворительные пайки. Есть разные службы. Не пропадём.

— Позвольте мне вам помочь, — говорит Джуит.

Она качает головой.

— Это будет нечестно. — Она перестаёт улыбаться. — Я не могу просить. Только не у вас. Зачем? Заполню бланки и стану в очередь.

Она подходит к нему На глазах у неё слёзы. Она смотрит на него серьёзными глазами и кладёт руку ему на грудь.

— Берегите себя, — говорит она. — Каждый пытается быть лучше другого, а вы такой добрый, такой податливый.

Она встаёт на цыпочки и слегка целует его. Её губы солоны от слёз. И, подхватив ребёнка, она выбегает из комнаты прочь и захлопывает дверь.

— Там ещё есть пирог из кокосового ореха, — сообщает он тишине.

ОКТЯБРЬ

Окно пекарни жизнерадостно сияет в унылых осенних сумерках. Среди яркого света и блеска стеклянных витрин покупатели выглядят счастливыми. Джуит паркует машину на свободном пятачке в квартале от пекарни, напротив магазинов, где внутри свет уже погасили, и сквозь кроны деревьев видны только яркие вывески. Он не планировал останавливаться у пекарни. Он старается не думать о том, как медленно течёт время. Передача имущества из рук в руки — всегда дело долгое. Это известно всем. Здание старое. Что-то упущено в документах на передачу собственности, что-то оформлено неточно, что-то требует обсуждения. Но всё образуется. Ничего страшного. Однако ему не терпится выяснить, не узнал ли Молодой Джо ещё что-нибудь, что пока не известно ему. Молодой Джо уехал на север и несколько недель ведёт торг с владельцами ранчо, которое хочет приобрести. Однако, проезжая мимо пекарни сегодня, Джуит увидел его в окне за прилавком. Раз Джуит в городе, лишний раз пожать руки не помешает.

— Привет! — Не успел Джуит ступить на порог, а Молодой Джо уже окликает его. — Мистер Джуит.

Он на секунду отвлёкся от пакета с буханкой хлеба, чтобы помахать Джуиту рукой.

— Сегодня у вас бенефис.

Он берёт деньги у женщины средних лет. На ней джинсовый костюм, и, судя по всему, она только что сделала себе химическую завивку. Она искоса смотрит на Джуита и рассеянно улыбается. Кассовый аппарат пищит и стрекочет. Молодой Джой даёт женщине сдачу и жмёт руку Джуиту.

— Вы не могли бы остаться и посмотреть их вместе с нами?

— Я бы с удовольствием, — говорит Джуит.

Питер-Пол и девочка, похожая на Фрэнсис Ласк заняты с покупателями, но бросают ему взволнованные улыбки. Он машет им рукой.

— Боюсь, я пообещал моей сестре тоже самое.

Он видит, как грустнеют их лица, и ему хочется пригласить их всех на Деодар-стрит. Но он не станет. В компании чужих людей Сьюзан не получит удовольствия от фильма. Её будут смущать нога, кривые зубы и очки с толстыми стёклами.

— Она одинока.

— Да, конечно, конечно.

Дама с химической завивкой стоит неподвижно. Молодой Джо протягивает ей пакет и говорит ей спасибо. — Однако нам хочется как-нибудь отметить ваш бенефис. Может быть, сначала поужинаем? — Он смотрит на часы. — Время ещё есть. Выберем какое-нибудь фантастическое местечко. Например, «Ше-Пари» в Кордове? Шампанское?

— Соглашайтесь, мистер Джуит, — усмехается Питер-Пол. — Давайте, давайте.

Всё-таки, он не похож на своего дедушку. Джой никогда бы не стал так шалить.

Джуит качает головой.

— Я обещал приготовить ужин моей сестре. В машине полно всякой всячины.

Джо упаковывает пирог с лимоном и меренгой и протягивает коробку розовощёкому старику в бейсболке с надписью «Доджерс».

— Берите сестру с собой.

— Она не поедет. У неё больная нога, и она стесняется, — говорит Джуит. — Послушайте, мне ужасно жаль. Если бы я знал наперёд, мы могли бы это запланировать.

— Надо было вам позвонить.

Молодой Джо оборачивает верёвкой коробку с надписью «Пфеффер». Он делает узел и обрезает верёвку. — Пока я был в отъезде, накопилось столько бухгалтерской писанины. Знаете, этот дурацкий компьютер вовсе не экономит время. Я уже потерял счёт дням. Послушайте, — он отдаёт старику в кепке «Доджерс» сдачу, вручает ему коробку с пирогом и называет его мистер Ласорда — видимо, это шутка, которая нравится им обоим, — надо непременно обдумать, как нам это дело отметить.

— Ничего нового от юристов?

Молодой Джой вздыхает и пожимает плечами.

— Когда узнаем, тогда и узнаем — вот всё, что я понял с их слов. Что ж, торопиться не будем, верно?

Покупатели у кассы уже толпятся. Стрелки настенных часов показывают без пяти семь. Молодой Джо занят. Он украдкой говорит Джуиту:

— Я прошу прощения. Не могли бы вы подождать пять минут?

— Да я, пожалуй, пойду, — говорит Джуит.

Он оглядывается на Питера-Пола и девочку, похожую на Фрэнсис Ласк, но они тоже заняты за прилавком и уже не замечают его.

— Ну, что ж, всем доброй ночи, — прощается с ними он и выходит на прохладную вечернюю улицу. Они отзываются ему вслед: «Счастливо вам. Доброй ночи». Хорошо, что они не знают выражения «сломайте ногу». Оно всегда напоминало ему о несчастном случае во время катания на лыжах, который положил конец всем надеждам Сьюзан. Его глазам часто представлялась картина, как она, скорчившись, лежит на снегу, там, где они нашли её после столь долгих поисков. Она не звала на помощь. Ей было слишком стыдно. Ей не хотелось, чтобы её нашли. Ей хотелось, чтобы ночь спрятала её от посторонних глаз. И чтобы она там и умерла — в холоде и темноте.

Теперь она добродушно и радостно открывает ему дубовую дверь и берёт у него из рук один из пакетов, с которыми он так долго поднимался по тёмным ступенькам к крыльцу, откуда ему приветливо светил знакомый огонёк.

— По-моему, это несправедливо, — говорит она, ковыляя мимо дедушкиных часов, дверей гостиной и пустого станка на кухню. — Блистательной знаменитости приходится тащить продуктовые сумки в день своего бенефиса.

Она ставит свой пакет на буфет рядом с раковиной.

— Элизабет Фэйрчайлд. Мой брат, Оливер.

За карточным столом, на котором стоит чайник, чашки с блюдцами, чайные ложки и тарелка с остатками пирожных, сидит угловатая женщина. На ней синие джинсы и полинявшая от множества стирок синяя водолазка. Она выгибается и крепко жмёт Джуиту руку своей большой и сильной рукой. Её седые волосы расчёсаны посередине и заколоты по бокам. На водолазке видны следы кошачьих лап. Зубы у неё лошадиные, но улыбка искренняя.

— Я хотела уйти. Этот вечер для вас двоих особенный. Посторонние не нужны.

— Я не отпущу её. — Сьюзан открывает пакеты с продуктами. — Надо же вам было когда-нибудь встретиться. Вы мои лучшие друзья.

— Вы приносите замечательные цветы, — говорит Джуит. — Они мне очень нравятся. Они хорошо действуют на Сьюзан.

— Когда на душе паршиво, — говорит Элизабет Фэйрчайлд, — всегда хочется, чтобы кто-нибудь принёс что-нибудь зажигательное.

На спинке её стула висит военный жакет с защитным рисунком. Она накидывает его себе на плечи и застёгивается.

— Теперь, Сьюзан, я уже точно пойду.

И она широкими шагами направляется к кухонной двери, Карманы её жакета отвисают, и в них что-то позвякивает. Цепи для собак?

— Наслаждайся компанией этого красивого мужчины.

Она усмехается и выразительно подмигивает Джуиту.

— Тебе может позавидовать любая женщина, — краснеет она.

— Останься и поешь с нами, — говорит Сьюзан. — Взгляни на все эти вкусности. Он всегда так много приносит.

Она смотрит на горку, которую вывалила на буфет. Джуит кивает.

— Кроме того, — Сьюзан переводит взгляд на долговязую женщину, — если ты вернёшься к своим лошадям, собакам и кошкам, то забудешь включить телевизор.

— Это невозможно. Мой муж помешан на «Тимберлендз». Если он узнает, что сегодня я познакомилась с вами, он поперхнётся своими пищевыми добавками.

Элизабет Фэйрчайлд ускакала по коридору. Её голос слышится из гостиной:

— Мои поздравления, Оливер. Я очень рада за вас.

— Спасибо, — откликается он, слышит как за нею захлопывается дверь, чувствует, как она за нею захлопывается, чувствует, как от этого затрясся весь дом. И снова он с беспокойством думает о термитах, прогнивших балках, о том, какой дом старый. Нельзя допустить, чтобы дом рухнул. Последнее время он часто думает о том, чтобы обратно переехать сюда жить. Он плохо переносит одиночество в квартире в Мар Виста, где рядом уже нет Билла. Он мог бы снять комнату над пекарней. Но он не станет говорить о своём желании переехать в дом со Сьюзан — не сегодня. Может быть, никогда. Вдруг она согласится из вежливости, а позже это обернётся ошибкой? Ему не хочется испытывать судьбу в отношениях со Сьюзан. Если он причинит ей боль снова, то не вынесет этого.

— Мартини? — спрашивает он.

Сьюзан мыла чайный сервиз под сильной струёй горячей воды. Её жизнь в Нью-Йорке была насыщенной. Она убавила в весе, но стала смелее. В дорогих манхэттенских ресторанах она сделала для себя открытие, что мартини подстёгивает аппетит. Джуит давно говорил ей об этом, но без толку. Теперь, она охотно кивает ему.

— С удовольствием. На свете нет ничего постылее чая. — Она гремит чистыми чашками и блюдцами, убирает их в буфет. — Я предложила ей стопочку белого вина. Она так на меня посмотрела, будто я предлагаю ей прыгнуть в преисподнюю. Она думает, если животные не пьют вина, значит оно ядовито.

— Я рад, что она не осталась на ужин, — говорит Джуит. — Наверное, она вегетарианка.

Сьюзан смеётся и хлопает в ладоши.

— Никогда об этом не думала, но уверена, что ты прав.

Она смотрит на упаковки с мясом и овощами, притрагивается к ним то с одной, то с другой стороны.

— Могу ли я помочь тебе с ужином? Может, мне заняться фасолью?

Он вынимает из холодильника бутылки джина и вермута и смотрит на неё. Как приятно видеть её в хорошей форме и как больно осознавать, что это продлится недолго. Он прячет голову за дверью холодильника, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы.

— Неплохая мысль, — говорит он, высвобождая кубики льда из ячеек лотка.

Первая серия «Тимберлендз» с его участием оказалась хуже, чем он ожидал — впрочем, ожидать лучшего было трудно. Он уже привык к приевшимся ситуациям, которыми пичкают все сценарии, к объезженным диалогам, к механическим жестам, к манере игры, когда нужно либо равнодушно мямлить, либо биться в истерике с выпученными глазами. Видя, как он сам на полном серьёзе произносит эти напыщенные реплики, он невольно вздрагивает. Однако не стоит досадовать на то, чего нельзя изменить. Это по-детски. С незапамятных времён театр выживал на третьесортных постановках. Актёр, который отказывается играть что-либо, кроме Софокла, Шекспира, Ибсена, Чехова, Шоу, Беккета или Пинтера, вынужден голодать.

И Элен Ван Сикль, и Арчи Уэйкмен, и другие актёры из «Тимберлендз», и сценаристы, и режиссёры, и продюсеры — все они относились к происходящему с таким же пренебрежением. Однако пренебрежение это перемежалось у них с нездоровым весельем. Джуит себе этого позволить не мог. Он относился к роли Дади Юлиуса так, как если бы эта роль была приличной. Сознавая, что талант его себя изживает, он не хотел его предавать, равно как и Бога, который наделил его этим талантом. Он делал всё, что мог. Чтобы улучшить самочувствие, он смотрит на Сьюзан. Она лежит на кровати, в комнате, полной радужных теней. Закинув руки за голову и опершись на подушки, она бессовестно поглощена фильмом. Она замечает его взгляд. — Ты здесь такой сухой и занудный! — смеётся она.

— Каждый собственник должен уметь обманывать, — говорит Джуит. — Советую тебе отнестись к Дяде Юлиусу скептически.

— Тише.

Уставившись на экран, она морщит лоб и поднимает руку.

— Он снова начался.

Она складывает руки крест-накрест и потирает ими плечи. На лице её испуганно-восторженное выражение. Он помнит это её выражение с самого детства, когда долгими дождливыми вечерами он читал ей Эдгара Алана По, придавая своему голосу такой устрашающий оттенок, что порою им сам побаивался его. Какими бы долгими те вечера не казались, они слишком быстро заканчивались, думает он, вспоминая об этом теперь. Сидя на жёстком стуле возле кровати, Джуит задаёт себе вопрос, закончится ли когда-нибудь этот вечер. Украдкой он смотрит на часы и еле слышно с недовольством вздыхает. Но тут фильм заканчивается, Джуит вскакивает на ноги и выключает телевизор.

— Потрясающе! — восклицает Сьюзан. — Ты был великолепен.

Он качает головой и грустно смеётся.

— Спасибо на добром слове. Я играл ничуть не лучше других. Такова вся моя жизнь. Ну ничего. Из меня выйдет неплохой пекарь.

— Ерунда. Ты сыграл очень живо. Я поверила в каждое твоё слово и в каждый твой жест.

Она задумчиво на него смотрит.

— Ты был совершенно не похож на себя. Как тебе это удалось? Быть таким холодным, высокомерным?

Он играет бровями.

— Должно быть, это моё настоящее лицо.

Она возмущённо фыркает и кидает в него подушку. Он ловит её.

— Как на счёт бренди на сон грядущий?

— А можно мне горячего шоколада?

Он смеётся.

— Радость моя.

Он вспоминает, как впервые готовил его на кухне. На этой кухне. Для неё. У матери горячий шоколад всегда получался недостаточно сладким. Он всегда добавлял больше сахара и опускал в чашку алтей. «Гедонизм», — заявляла Элис Джуит. Без шуток. Однако она никогда не останавливала его, если он брался готовить. Если готовили другие, она могла отдохнуть. Она не любила готовить, и это никогда не выходило у неё хорошо. Джуит говорит: — Но у меня нет алтея.

— Вот чёрт, — отвечает Сьюзан. — Что ж, — она слезает с кровати и идёт включать новости, — смиримся с этой маленькой неприятностью.

Он достаёт с полки коробку какао, вынимает из холодильника красно-белый пакет молока, наливает молоко в глубокую алюминиевую тарелку, которую помнит с детства. Из кухни он слышит голос Президента. Он льётся проникновенной траурной музыкой, голос самодовольного актёра, который играет новую роль. Джуит слышит злобное скандирование молодёжи, осаждающей перехваченные цепями ворота американского посольства в Тегеране. На плите возникает кольцо голубого пламени. Он ставит на слабый огонь кастрюлю с молоком и насыпает шоколадный порошок в кружки.

Он наливает себе бренди. И беспокоится. Увы, на экране он в точности соответствовал отзыву, который услышал от Сьюзан. Он помешивает молоко, хмурится, вспоминает взволнованный отзыв в утреннем номере «Таймс». «Для сериала, который до этого отличался лишь беззастенчивой вульгарностью, его игра пугающе интеллектуальна и тонко прочувствована». Его работу охарактеризовали так, словно он не имеет никакого отношения к «Тимберлендз». А он никогда и не думал иметь к ним какое-то отношение. Он пытался играть так же грубо, как и остальные актёры. Но у него так не получилось. Увы, это может положить конец его съёмкам в «Тимберлендз», а ведь тогда затея с пекарней окажется далеко за пределами осуществимого.

Над поверхностью молока занимается пар. Судьба продолжает шутить с ним — раньше он никогда не играл достаточно хорошо, чтобы выделяться. Теперь, когда посредственность — единственное, что от него требуют, он выделяется. Но это не смешно. По краям молока появляются пузырьки. Он снимает кастрюлю с огня и выключает горелку. Он наливает молоко в одну из кружек, размешивает шоколадный порошок. И слышит голоса. Голоса живые, это уже не телевизор. На крыльце слышатся шаги. Сдвинув брови, он ставит кастрюлю на плиту и выходит в коридор.

— К нам кто-то идёт, — говорит Сьюзан.

— Слышу, — говорит Джуит. — Кто бы это мог быть?

Разумеется, это Молодой Джо Пфеффер, Питер-Пол и девочка, похожая на Фрэнсис Ласк. Вечер похолодал, поэтому они пришли в куртках. Щёки Питера-Пола раскраснелись, как у младенца с рождественской открытки. У девочки и тщедушного Джо покраснели носы.

— Вы были великолепны, — смущённо усмехается Молодой Джо.

В руках у него большая круглая коробка.

— Великолепны, — с такой же смущённой усмешкой вторят ему ребята.

— Мы придумали, как отметить, — говорит Молодой Джо.

— Мы принесли вам торт, — говорит девочка.

Питер-Пол поднимает тяжёлую зелёную бутылку. Тусклый свет крылечного фонаря заиграл на ней огоньком. — И шампанское, — говорит он.

Джуит, наконец-то, приходит в себя от удивления. — Проходите, — говорит он.

Он обеспокоен, тем как к гостям отнесётся Сьюзан. Следом за ним гуськом они входят в гостиную, не видавшую вечеринок уже многие годы. Он зовёт Сьюзан:

— Это Пфефферы. Из пекарни. Они в праздничном настроении. Составишь ли ты нам компанию?

Он принимает из рук Джо Пфеффера круглую коробку, в которой находится торт. Отодвигает ногой обёрнутый фольгою горшочек с цветком, только что принесённый Элизабет Фэйрчайлд, и ставит коробку на чайный столик. К своему удивлению, он слышит из коридора приближающиеся шаги Сьюзан. Клак-клак. Клак-клак. Она появляется в прямоугольном дверном проёме. Позади неё открыты застеклённые двери в столовую, где стоит ткацкий станок. Она улыбается. В толстых стёклах её очков появляются отблески лампы, и её лицо становится похожей на фонарь из тыквы для Дня Всех Святых. — Привет!

В её голосе чувствуется приобретённый в Нью-Йорке шарм знаменитости. И каждый гость чувствует, что она обращает своё тёплое приветствие к нему лично. Он восхищается ей.

— Так приятно, что вы пришли. Не правда ли, серия была превосходна?

— Просто превосходна, — говорят они хором, снимая куртки.

— У нас есть торт, — говорит Джуит. — И шампанское.

Он подходит к ней и целует её в щёку.

— Я сейчас принесу бокалы, блюдца и ложки.

— А можно я открою шампанское? — говорит Питер-Пол.

— Можно, но только на крыльце, — говорит ему Молодой Джо. — Чтобы пробка не попала никому в глаз.

Вся посуда была из разных сервизов. Он достаёт несколько блюдец с обколовшимися краями и несколько бокалов, усыпанных крошками тёртого сыра. (Что, интересно, Сьюзан делала с этими винными бокалами?) Джуит чувствует, как со сторону входной двери в дом врывается поток холодного воздуха. С улицы донёсся громкий хлопок, и все засмеялись от удивления. Он достаёт нож и вилки и, прижимая всё это к своей груди, возвращается в гостиную комнату. Не успел он войти, как услышал восторженный возглас Сьюзан.

— Оливер, иди посмотри!

Он выходит из столовой. Она стоит рядом с Питером-Полом, который так прижимает к себе бутылку, словно кто-то хочет её отнять, и лучезарно улыбается Джуиту, как будто это — её седьмой день рождения. Она довольна и сияет от радости. Она указывает на торт.

— Погляди, что испекли эти милые люди. Правда, славно?

Нагруженный стопкой фарфора, стекла и столового серебра, он подходит и смотрит. Круглый обильно украшенный торт, двадцати сантиметров высотой. Края обрамлены соснами, верхушки которых покрыты инеем. У подножья заснеженных гор среди возвышающихся сосен стоит особняк из «Тимберлендз». Надпись над ним гласит «Нашему любимому тимберлендцу». А внизу выведено «Сломайте ногу!» Он не видит выражения своего лица, но, кажется, оно их разочаровывает.

Тихим, встревоженным голосом, девочка, похожая на Фрэнсис Ласк, говорит:

— Это говорят актёрам на бенефисе, да? «Сломайте ногу»? — Именно так.

Джуит дарит ей самую тёплую улыбку. Ей, и всем остальным.

— Огромное вам спасибо. Это так замечательно, — стаканы и блюдца скользят и звенят у него в руках. — Кто-нибудь, ради Бога, возьмите, пока это всё не упало.

В кресле Джуита сидит Билл. Его подбородок покоится на груди, ноги на туалетном столике, рука на телефоне. Он спит. На коленях лежит открытый журнал. В темноте большой комнаты светится экран телевизора. Звук очень тихий. Джуит стоит на пороге спиною к холодной ночи и смотрит. В какой-то миг он почувствовал, что вот-вот заплачет от счастья. Но потом тихонько смеётся, качает головой и закрывает дверь.

На жёлтом конверте «Вестерн Юнион» Билл записал имена и номера телефонов. На конверте стоит стакан, в котором тает кусочек льда. Джуит поднимает стакан и определяет запах. Конечно же, скотч. Он ставит стакан на откидную крышку секретера, кладёт туда новый кусочек льда, наливает скотча и ставит стакан рядом с Биллом. К руке, лежащей на телефоне, он прислоняет холодное донышко стакана. Билл просыпается. Он смотрит на Джуита. Лицо его освещает тусклый свет лампы.

— Ну, здравствуй, — говорит он.

Он смотрит на часы.

— Я посмотрел, — он зевает, потягивается, встаёт с кресла, усмехается, обнимает Джуита, целует его. — Ты был великолепен. Ты знаешь об этом? Все остальные были такими куцыми. Ты видел статью в «Таймс»? Они тоже так думают.

Он делает шаг назад, берёт Джуита за плечи, изучает его, сияет от радости.

— Как твои дела? Всё хорошо? Ты выглядишь усталым.

— Я не чувствую, что устал, — говорит Джуит. — Не сейчас.

Он даёт Биллу в руки его стакан, нагибается, поднимает жёлтый конверт, читает имена, записанные карандашом.

— Ты отвечал на звонки?

— Все они тебя поздравляли, — говорит Билл. — Где ты был? У Сьюзан?

Большинство имён ему знакомо. Самое приятное — Рита Лопес. С улыбкой он думает, что позвонит ей завтра утром. Но он знает, что не позвонит. Телеграмма от Зигги Фогеля. «Я ЗНАЛ, ЧТО БЫЛ ПРАВ. ТЫ ОКАЗАЛСЯ САМЫМ ЛУЧШИМ АКТЁРОМ НА ЭТИХ СЪЁМКАХ. ВПЕРЕДИ ЕЩЁ ДОЛГАЯ РАБОТА. БОГ ТЕБЕ В ПОМОЩЬ». Джуит сворачивает телеграмму и кладёт обратно в конверт. — У Сьюзан, — отвечает он и снова отходит в тень, чтобы налить себе бренди. — Ты читал о ней статью в «Ньюсуик»? Там напечатали прекрасные репродукции её работ. — Теперь она, наверное, миллионерша. Когда же она наймёт себе повара, уборщицу и шофёра?

Билл пересел в своё кресло и включил над собою лампу.

— Когда она даст тебе передышку?

Джуит возвращается и со вздохом садится в своё кресло.

— У меня была передышка, когда она летала в Нью-Йорк. Но я не был в восторге. Моя жизнь всё это время была пустой.

Он улыбается и поднимает стакан за здоровье Билла.

— Я рад, что ты вернулся.

— Я попытался жить без тебя, — говорит Билл. — Это всё равно, что жизнь без руки или без ноги.

Он закуривает сигарету и придвигает пачку Джуиту. Тот выпускает её из рук. Пачка падает на пол. Прежде чем он успевает поднять её, Билл становится на колени, поднимает её и протягивает ему. Он стоит на коленях и смотрит, как Джуит закуривает. В тусклом свете лампы он выглядит таким же, как в день их знакомства. Взгляд его полон нежности.

— Я люблю тебя, — говорит он.

Джуит мог бы сказать: «Ты любишь Дядю Юлиуса. Ты любишь мою фотографию в «Таймс». Ты любишь звонки и поздравления от знаменитостей». Но он не может сказать подобных вещей. Вместо этого, он улыбается и взъерошивает Биллу волосы.

— Ах, Билли, — говорит он. — Ты разбил мне сердце.

Глаза Билла сверкают от слёз. Он целует Джуиту руку.

— Ты сделал мне больно.

Со слабым дрожащим вздохом он выпускает его руку, встаёт на ноги и падает в своё кресло.

— Ты всё ещё хочешь купить эту чёртову пекарню. Да? Знаешь, в совете проголосовали против кондоминиумов. Мы можем жить в нашей квартире, как прежде.

— Если ты хочешь, — говорит Джуит. — Но отсюда далеко до пекарни. Каждое утро мне придётся проезжать по множеству дорог. На бензин будет уходить куча денег. Думаю, мы могли бы купить тебе магазин в Пердидосе. Тебя это устроит?

Билл откладывает сигарету. Он потягивается и зевает. Он усмехается. Джуит знает, что означает такая усмешка. Ошибки тут быть не может.

— Знаешь, чего я хочу?

Джуит смотрит ему в глаза и тихонько прыскает со смеху. Он отставляет стакан с бренди, откладывает сигарету и выключает лампу. Он встаёт, выключает телевизор, обнимает Билла и поднимает его из кресла. Билл сжимает его в объятиях. Их губы сливаются в бесконечно долгом и ненасытном поцелуе. По тёмному коридору они идут в спальню.

Утром Джуит приносит Биллу кофе и будит его. Билл берёт свою кружку с литерой «О». Он сонно улыбается, гладкий, загорелый, обнажённый, прекрасный. Но тут он хмурится.

— Ты выкрасил комнату. А где постеры?

Голый Джуит возвращается в постель и целует Билла в плечо.

— Ты не хотел забирать их, помнишь?

Билл застывает. Он напрочь забывает о кружке. Она чуть наклоняется. Струйка кофе стекает по его руке и капает на простыню.

— Куда ты их дел?

— У тебя льётся кофе.

Джуит берёт из его рук кружку и ставит на тумбу возле кровати. Он идёт в ванную и отрывает немного туалетной бумаги. Когда он возвращается, Билла в постели нет. Джуит догадывается, где Билл: из гостиной доносится грохот пустых ящиков бюро. Билл открывает их и захлопывает. Билл возвращается с пустым ящиком в руке. На Билле лица нет. На гладком краешке ящика играет утренний свет. Билл говорит:

— В бюро пусто. Что ты со всем этим сделал?

— Всё, что там лежало — это не я, Билл.

Джуит бросает комок туалетной бумаги, которой он промокал кофе, в пепельницу. Тут он садится на свою половину кровати, внезапно чувствуя себя усталым и слабым.

— Я — сижу перед тобой.

Билл ничего не говорит, а только смотрит несчастными глазами. Джуит тихо говорит ему:

— Я всё это сжёг, Билли. В тот день, когда я приезжал к тебе в магазин. Я отвёз всё это на пляж и сжёг.

Из пекарни он приносит домой запах дрожжей и ванили. С самого рассвета Питер-Пол шаг за шагом показывал и объяснял Джуиту, как работать, и одновременно работал сам в светлой и жаркой кухне пекарни. У актёров большая часть дня занята ожиданием. Пекарю иной раз не хватает времени на сон. Спина его болит, ноги ломит, руки, словно, отсохли. Автоматы не контролируют всего полностью — ничего похожего.

На нём были белый передник и белый накрахмаленный колпак. Наверное, запахи дрожжей и ванили исходят не от волос и одежды, а просто остались у него в носу и во рту. Он был уверен в одном. Той ночью у Скиппера Билл ошибался. Джуит не растолстеет от поедания невостребованных свадебных пирогов. Он сомневается, что ещё когда-нибудь съест пирог, тем более ванильный. А как на счёт хлеба? Он усмехается. Пожалуй, он войдёт в историю самым худым пекарем.

Он заехал в подземную автостоянку в под домом в Мар Виста. Уже темнеет, но уличные фонари ещё не горят. Потолок стоянки поделён пополам рядом люминесцентных ламп. Он ставит машину за красной линией под надписью ДЖУИТ-ХЭЙКОК. Он выключает мотор и тупо смотрит на имена. Теперь уже нет смысла менять вывеску. Как только сделка с пекарней завершится, Джуит в любом случае уедет отсюда.

Он выбирается из машины, запирает её, и выходит наружу. Дневной свет меркнет, а с моря, которого из Мар Виста не видно, постоянно дует холодный ветер. Он поднимается по бетонным ступенькам к стеклянным дверям вестибюля. Его касаются большие, плоские и холодные листья растений. Он хочет выпить и принять душ. Он едва ли что-нибудь ел за весь день, однако, после того, как он помогал готовить эти груды буханок, батонов, кексов, тортов, пирогов, пирожных и круассанов, ему уже не хочется есть.

Да и верно ли сказать «помогал»? Вряд ли. Большую часть времени он просто мешался под ногами. Питер-Пол не сказал ему ничего подобного. Он был погружён в работу, не улыбался, но не грубил. Джуит ожидал, что его будет обучать Молодой Джо. Похож Питер-Пол на дедушку или нет — это ещё неизвестно. В какие-то минуты, из памяти Джуита исчезали сорок лет, и Питер-Пол становился Джоем, а Джуит молодым Оливером, тоскующим и влюблённым. Хорошо, что это прошло. Он вставил ключ в замок застеклённой двери и услышал своё имя. Он недовольно вздыхает и оборачивается.

На другой стороне улицы стоит Лэрри Хэйкок и машет ему.

— Мистер Джуит! Подождите!

Лэрри ждёт, пока мимо проносится череда автомобилей, затем перебегает дорогу. В коротких шортах и жёлтой майке он выглядит привлекательным, но холодным. Его длинные волосы развеваются на ветру. Он шагает через ступеньку. Он тяжело дышит и откидывает пальцами упавшие на лицо волосы.

— Там мама. — Лэрри указывает через дорогу.

Из ржаво-красного «Валианта» шестидесятых годов выходит Шерри Ли. Она в тёмных очках, слаксах, в коротком пальто на искусственном меху и в туфлях на высоких каблуках.

— Маме нужно с вами поговорить, — произносит Лэрри.

Джуит смотрит на его обнажённые сильные загорелые руки.

— Холодно, правда?

— Здесь всегда несколько холоднее, чем в ваших краях, — говорит Джуит. — Это морской ветер.

Он строго смотрит на Лэрри.

— Что случилось? Что-нибудь с Биллом?

— Нет, — Лэрри удивлённо наклоняет голову. — Вы бы узнали раньше. Как бы мы об этом узнали? — Он моргает пустыми карими глазами.

Движение прекратилось. Высокие каблуки Шерри Ли застучали по мостовой. Клик-клик-клик. Её мускулистых икр не видно под слаксами, но Джуит их живо представил себе. Она идёт быстро. Она поднимается по ступенькам. — Мистер Джуит, пожалуйста, помогите мне. — Голос её всё такой же хриплый. — Этот сукин сын — он всё-таки это сделал.

— Шерри Ли, — говорит Джуит. — Мы с Биллом уже не живём вместе. Мы с вами больше не в родственной связи.

Она даже пошатнулась от удивления. Лэрри хватает её за локоть, чтобы они не рухнула со ступенек.

— Эй, мам, — говорит он. — Ты в порядке?

— Вы хотите сказать, — сдвинула она тёмные очки на лоб, — что выгнали моего Билли, как только стали богатым и знаменитым? Это после того, как он столько времени путался с вами и платил по счетам, когда вам не давали ролей?

Она смотрит на него маленькими ввалившимися глазами и злобно хлопает длинными чёрными накладными ресницами.

— И вы не хотите помочь его матери, когда она попала в самую страшную переделку в своей жизни?

Легенды о жертвах, которые приносил Билл, чтобы накормить и приютить Джуита, остались ещё с тех давних пор, когда Билл общался с Шерри Ли и компанией. На самом деле, Билл говорил своей матери только о том, что Джуит его не содержит. Мысль о том, что её милый Билли живёт как мальчик на содержании у какого-то голубого актёра, приводила её в ужас. Билл уверял её, что работает и оплачивает все счета поровну с Джуитом. Джуит уже ни раз слышал, как звучат факты в толковании Шерри Ли. Подобное толкование фактов она придумала не нарочно для этой встречи, однако нынешнему положению вещей оно ещё хоть как-то могло подойти.

— Входите, — устало произносит Джуит и открывает перед ними тяжёлые застеклённые двери. Он держит двери, и они входят, укрываясь от холодного ветра. Когда они оказываются в квартире, Джуит говорит:

— Я не выгонял Била. Он ушёл сам. Он устал от меня. Я слишком стар для него.

Он не упомянул о пекарне.

Шерри ли вряд ли хватило бы терпения это осмыслить. В квартире тепло и приятно. Он помогает Шерри Ли снять пальто.

— Хотите немного кофе?

Она никогда не была в этой квартире. Снимая с головы платок, она оценивает её взглядом.

— Кофе, пожалуй, подойдёт, — брюзгливо отвечает она. — Лэрри, пойди и приготовь мне кофе.

— Может, вам лучше немного выпить? — Джуит смотрит вслед Лэрри, который отправляется на поиски кухни. — Сам я собирался выпить. У меня был длинный и трудный день.

Шерри Ли медленно делает круг по комнате, задумчиво барабаня очень длинными ногтями с красным маникюром по красивой старинной мебели.

— Не знаю, что нашло на этого мальчика.

Скорее она говорит это сама себе, нежели собеседнику.

Я уверена, что не оставила бы здесь этих вещей. В «Плэйбое» написано, что голубые живут лучше других людей. Но потому, что они живут только для себя. — Она плюхается на диван и кладёт платок в сумку. — Спасибо, никакой выпивки. За всех нас пьёт Долан.

Она вынимает из сумки одноразовую пластмассовую зажигалку, достаёт сигарету, закуривает, бросает зажигалку обратно и смотрит на Джуита сквозь дым. — Мы ждали вас целый час. В программе на неделю я прочитала, что актёры рано уходят на работу. Я решила, что они и приходят рано.

— У нас много сверхурочной работы, — говорит Джуит.

— На телестудиях работают парикмахеры, — говорит она. — Не могли бы найти мне работу на студии? Тогда Долан, наконец, перестанет ломать моё оборудование. Студии охраняются. Я где-то читала, что посторонних внутрь не пускают.

Джуит прислушивается к шумам, которые доносятся с кухни. Лэрри не спрашивает его, где что лежит. Судя по этим шумам, он всё делает правильно. Джуит подходит к бару и наливает себе скотч.

— Боюсь, среди студийных парикмахеров у меня нет знакомых, которые могли бы помочь. — Он садится в своё кресло и закидывает ноги на туалетный столик. — Что в этот раз натворил Долан?

— Квалификации у меня достаточно, — продолжает она, — если вы волнуетесь из-за этого. Косметологом я работаю с шестнадцати. Список рекомендаций у меня такой же длинный, как ваша рука.

— Я уточню, ради вас, — солгал Джуит.

— Теперь расскажите, какие у вас проблемы. Вы проделали такой долгий путь.

— Ну, не спешите так, — говорит она раздражённо. — Сначала я должна объяснить.

Она ждёт, что он скажет. Он молчит. Ему выгодно, чтобы она испытывала неудобство. Она смущена — потому и агрессивна. Она недовольно смотрит мимо него и кричит:

— Лэрри, мы будем пить кофе или не будем?

— Пока не готов.

Голос его доносится не из кухни. Он осматривает квартиру. Джуит удивлён, но не беспокоится. Лэрри не похож на Долана. У Лэрри есть работа. Он не собирается ничего красть. Остаётся неясным, в чём причина его любопытства. Однако Джуит уверен, что если он спросит об этом мальчика, тот скажет ему правду. Джуит слышит, как кеды Лэрри шагают по коридору.

— Мистер Джуит, вы не против, если я схожу в туалет.

Как сочтёшь нужным, — улыбается Джуит.

Он потягивает скотч, закуривает сигарету и говорит Шерри Ли:

— Я слушаю.

— Hу…

Она кладёт ногу на ногу и тут же меняет ноги, вертит в пальцах сигарету, стряхивая её над пепельницей, что стоит на краю дивана. Её сумка лежит на бедре. Она перекладывает её на другое бедро, словно это она источник её неудобства.

— Я долгое время копила деньги. Чтобы купить собственный салон.

Джуит смотрит на неё. Он вспоминает, и она, видимо, догадывается, что он вспоминает те бесчисленные звонки, сперва Биллу, а потом Джуиту, с просьбами дать ей денег, чтобы выручить из беды её или Долана или Грэмпа и Грэн или замужнюю дочь или родного сына или больного ребёнка. Он вспоминает бесчисленные чеки, которые он ей выписывал.

— Долгое время?

— Это было непросто, — продолжает она. — Я растила детей. Я держала это в тайне от Долана, иначе он прикарманил бы эти деньги. Это заняло годы.

Глаза гуляют где угодно, только не смотрят на Джуита. Она переминается от нетерпения.

— Семь или восемь лет.

— Вы держали это в тайне и от меня, — говорит Джуит.

— Как бы там ни было, — торопливо продолжает она, — у меня появился шанс выкупить «Мсье Версаль», салон, где я работаю.

Она произнесла название «Мосье Вурсель».

— В Таузенд Оукс. Я добилась равноправного партнёрства. Знаете, почему? Потому что меня не хотят потерять. Ко мне приходит столько клиентов, сколько нет ни у одного мастера. Они приезжают из Лагуны и Санта-Барбары. И все в один голос спрашивают: «Шерри Ли, почему бы вам не работать в каком-нибудь салоне поближе?»

Джуит вздыхает.

— Шерри Ли, что натворил Долан?

— Ну, мне надо было подписать кое-какие бумаги. А это значит — юристы и власти округа и всё такое. Ко мне стали приходить письма. А когда они приходят, меня дома нет. Я могла бы доверить это Лэрри, но он ходит в школу и на работу. Долан, понятное дело, все эти конверты вскрывал. Вы же знаете, если ему что-нибудь нужно внутри — неважно, где, и неважно, что это чужое — он всегда до этого добирается. Вы прекрасно знаете, какой он.

— Он узнал, что вы выкупили половину имущества, — говорит Джуит. — Наверное, он нашёл способ извлечь из этого что-нибудь для себя. Это так?

Из коридора доносится слабый звон и звук шагов Лэрри. Он несёт деревянный поднос. На нём стоит стеклянный кофейник, кружки, красная сахарница, картонная упаковка с сухим молоком. На подносе лежат ложки — это они издают звон. Лэрри ставит поднос на кофейный столик, садится рядом с матерью, наклоняется и наливает кофе в кружки. Над кофе клубится пар. Он подносит матери кружку с литерой «Б». Она отмахивается.

— Дай мне сначала закурить, — отрезает она. — Я возьму это, когда захочу.

Она достаёт из сумки сигарету и зажигалку. В углу её накрашенных губ подрагивает сигарета. Она говорит Джуиту: — Во-первых, заведение застраховано. На все случаи жизни — пожар, наводнение, грабёж, что угодно. И он об этом узнал.

— Боже мой, — говорит Джуит. — Неужели он устроил пожар?

Она качает головой.

— На пожаре бы он не смог поживиться.

От дыма она прищуривает один глаз. Дым обволакивает её похожую на улей причёску. Он не помнит, какого цвета были прошлый раз её волосы. Теперь они чёрные с синеватым оттенком. Лицо её от этого моложе не выглядит. Оно похоже на лезвие топора.

— Нет, он вытащил у меня ключи, приехал туда ночью и украл все фены и стулья. Стулья были привинчены к полу, а он отвинтил болты.

Она кладёт сигарету на пепельницу, берёт красную кружку и, громко хлюпая, отпивает кофе.

Лэрри положил себе столько сухого молока, что кофе стал белым. Он говорит:

— Он берётся за работу, если только она, нечестная.

— Он твой отец, — строго говорит Шерри Ли. — Я не желаю слышать от тебя подобных вещей о твоём отце.

— Извините, — говорит Лэрри и криво улыбается Джуиту. — Всё оборудование новое, — говорит Джуиту Шерри Ли. — Купленное два месяца назад. Стоит бешеных денег. И раковины новые. Думаю, он не взял их только потому, что боялся намочить руки.

Лэрри смеётся, а Джуит подавляет улыбку. Ему это начинает нравиться. Он отпивает немного скотча. — Откуда вы узнали, что это Долан? Мало ли в Таузэнд Оукс местных воров?

— Да, нас взламывали и раньше.

Шерри Ли берёт сигарету и, после глубокой затяжки, кладёт её обратно на пепельницу. Из ноздрей у неё струится дым.

— Он знал об этом, потому что я, как дура, рассказала ему, когда это случилось. Знала бы я, что Долан Хэйкок и с этого что-нибудь поимеет. Ему нельзя доверять ничего, даже информацию.

Она снова хлюпает кофе, вздыхает и мрачно говорит:

— Я знаю, что это был он, потому что он сам мне об этом сказал.

Джуит испуганно выпрямился в кресле.

— Вы шутите.

— Он говорит, что раз это застраховано, то пропажа делу не повредит. Он где-то всё это спрятал, а через какое-то время спилит серийные номера и продаст. — Она жалобно усмехается. — Он сказал, что отдаст мне половину выручки. Вы представляете?

— Заявите в полицию, — говорит Джуит.

— Ага!? И в «Мсье Версаль» всё узнают. Долан Хэйкок мой законный муж Он открыл дверь моим ключом. Они подумают, что я соучастница. А это уже страховая махинация. Меня могут и в тюрьму засадить. Я могу потерять все деньги, которые копила годами.

— Вам следовало развестись с ним. — Джуит еле сдерживает смех. — Я говорил это вам тысячу раз.

— И я никогда не слушала. Я полная дура!

Она вскакивает с дивана и начинает ходить взад вперёд по гостиной, взбешённо куря.

— Если бы я его не любила так сильно!

Пепел падает на ковёр.

— Если бы он не увивался за мной, как змея. — Она останавливается у бара, в котором ждут бутылки и стаканы. — Наверное, мне всё-таки нужно выпить. Это худший день в моей жизни.

— Я могу сесть за руль, — охотно говорит Лэрри.

— Не раньше, чем получишь права, — говорит Шерри Ли. — Мне только твоих неприятностей не хватает.

Выпить она, конечно, желает «Том Коллинз». Джут относит бутылку на кухню, где лежат лимоны, апельсины, сахар и консервированные вишни. Она и Лэрри идут за ним следом и смотрят, как он готовит коктейль. Он извлекает кубики льда из лотка, толчёт их в ступке, вынимает из нижнего ящика буфета сосуд для взбалтывания коктейлей, который уже редко где употребляют, вынимает его из пыльной пластмассовой упаковки и взбалтывает смесь джина, лимонного сока, сахара и льда. Он нарезает апельсин, бросает кубики льда в высокий стакан, наливает туда смесь, бросает ломтик апельсина, вишенку, наполняет стакан содовой и протягивает ей. Она говорит:

— Вы так профессионально это делаете. Вы могли бы работать барменом.

— Это всё мои скромные знакомства, — говорит он.

Он даёт Лэрри две половинки апельсина, и Лэрри становится над раковиной и высасывает из них мякоть. Джуит прислоняется к буфету.

— Я всё ещё не понимаю, чем я могу вам помочь, Шерри Ли.

— Вы могли бы найти то место, где он это всё спрятал.

Джуит уставился на неё.

— И как, по-вашему, я смогу это сделать? Я знаю только одно место, где он бывал. Но у Скиппера ему вряд ли позволят хранить награбленное добро.

— Это где-то на пляже, — говорит Шерри Ли. — Он много рассказывал об этом месте. Но это дальше всего от нашего дома.

Джуит смотрит, как Лэрри ополаскивает подбородок и рот водой из-под крана. Кожура апельсина лежит в раковине. Интересно, говорил ли он своей матери о Мэвис Маквиртер? Он протягивает Лэрри посудное полотенце в красную полоску и возвращается в гостиную вместе со своим бокалом. Шерри Ли подходит к большому окну и смотрит в него, позванивая льдом. Он садится на стул и спрашивает:

— А что если я каким-то чудом найду эти вещи? Что тогда?

— Не только Долан способен на фокусы. Я тоже не без мозгов. Просто у меня нет образования. Я слишком рано забеременела. А сейчас смотришь телевизор, каждая школьница — беременная. Тогда всё было иначе. Мне пришлось бросить школу. — Она фыркает, встряхивает головой, возвращается на диван и роется в сумочке в поисках новой сигареты.

— Перевезёте их. Куда-нибудь в другое место. Потом…

Джуит попёрхивается виски и кашляет.

— Потом позвоните в полицию Таузэнд Оукс и скажете, где они могут найти оборудование из салона «Мсье Версаль». Они приедут, заберут его, и дело сделано. Конечно, когда вы им позвоните, — дым струится у неё из ноздрей, — то имени своего не назовёте.

— Ещё нужно стереть отпечатки пальцев Долана, — входит Лэрри. Он обрызгал водой свою майку.

Шерри Ли говорит ему:

— Я только хотела сказать. Не думай, что ты умнее своей матери.

— Я отказываюсь, — говорит Джуит.

— Вы не хотите мне помочь? — восклицает она.

— Я не собираюсь покрывать Долана, — говорит Джуит. — Видишь? — говорит Лэрри. — Я же сказал тебе.

— Выдайте его полиции, Шерри Ли, — говорит Джуит. — Расскажите им то, что сказали мне. Расскажите об этом своему партнёру. Никто не станет вас обвинять. И, может, на этот раз вы навсегда от него избавитесь.

— Я не могу, — говорит она и начинает плакать.

Сандоваль Эстэйтс находятся на искусственной площадке, расчищенной бульдозерами в горах Санта-Моника с видом на Тихий Океан. Группу особняков окружает высокий и впечатляюще прочный железный забор. Газоны и клумбы совсем новые. Поэтому и деревья по большей части высокие. Их привезли сюда и посадили художественными рядами — в основном это тонкие эвкалипты с кружевными кронами. Ветер с моря раскачивает их стройные розовые стволы и колышет листву, показывая её серебристую изнанку. Дома выстроены из кедра и стекла. Джуит останавливает «тойоту» перед закрытыми створками железных ворот, которые стоят между двумя каменными столбами. С вращающегося кресла поднимается молодой верзила в тёмных очках и с кобурой на бедре. Он подходит и останавливается у машины.

— Вы к кому? — спрашивает он.

— Меня ждёт Мэвис Маквиртер, — говорит Джуит.

— Она не оставляла распоряжений, — отвечает охранник.

— Позвоните ей, будьте добры, — говорит Джуит. — Скажите, что я здесь. Меня зовут Джуит, Оливер Джуит.

Охранник приседает на слоновьих ножищах, кладёт руки на колени и пристально смотрит в машину. — Вы актёр, да? «Тимберлендз». — Он щёлкает пальцами, смеётся и кивает головой, удовлетворённый своей догадкой. — Конечно, это вы. Я вас узнал.

Сквозь лобовое стекло Джуит неотрывно смотрит на телефонный аппарат, который висит у ворот.

— Пожалуйста, позвоните Мэвис Маквиртер. Сделайте мне одолжение.

— О, конечно, — счастливым голосом произносит охранник. — Конечно, сэр.

Но прежде чем поднять трубку с рычага, он оборачивается И говорит:

— Вы здорово ставите этого Ти Джея на место, не так ли? — Делаю всё возможное, — усмехается Джуит.

Охранник смеётся и нажимает на кнопки телефона. Пока он говорит, он беззастенчиво улыбается Джуиту. Он вешает трубку, вставляет ключ в отверстие под аппаратом, и ворота медленно открываются. Охранник указывает Джуиту путь.

— Это дом номер двадцать один, — говорит он, пока «тойота» проезжает по безупречному настилу из гравия. — Первый дом слева во втором ряду. Можете запарковать машину на улице, мистер Джуит.

Мэвис Маквиртер открывает дверь. На ней длинное платье, ниспадающее свободными складками и расшитое люрексом. Воротничок платья приподнят. Этот воротничок и большой золотой медальон на толстой золотой цепочке придают ей определённое сходство с каким-нибудь правителем чужеземной планеты из серии «Звёздных войн». Её парик недавно выстиран и уложен — теперь голубой оттенок в нём преобладает.

— Оливер! — она раскидывает руки, и рукава её платья заколыхались. — Какая приятная неожиданность!

— Простите, что приехал без приглашения.

— Не говорите ерунды. Я очарована. Заходите, заходите.

Дом выглядит прилично. В главной комнате высокие потолки, высокие притолоки, высокие прямоугольные окна, напоминающие вертикальные грани фонарей. Мебель викторианская — подлинники либо удачные копии. Мебель изобилует резьбой и стёганым плюшем. Когда-то она говорила о ковре с высоким ворсом. Видимо, не об этих. Здесь под ногами расстилаются тёмные персидские ковры. Акмазян оценил бы их. Есть и полоски свободного пола — это паркет на штифтах.

— Выпьем! — восклицает Мэвис, как будто не думала об этом с той самой минуты, когда встала с постели. — Садитесь. Располагайтесь поудобнее. Как вам нравится мой маленький пёстрый остров?

— Ещё как. — Джуит делает два шага к обеденному столу. Он смотрит в высокое узкое окно на голубой океан, мерцающий на солнце. На горизонте виднеется траулер. — Вы случайно не виделись с Доланом Хэйкоком? Недавно?

Она не слышит его.

— Как насчёт мартини?

— Отлично, спасибо, — откликается он.

Он заходит на кухню. Никакого беспорядка. Всё лежит на своих местах. Посередине стоит плита под большим медным вентиляционным навесом. Между двумя парами горелок находится рашпер. Духовка и жаровня встроены в стены. Дверцы сделаны из чёрного стекла. Множество разделочных досок. Двойные раковины. Солнечный свет, большое глубокое украшенное цветами окно с видом на океан. Он проходит в гостиную мимо обеденного стола. Появляется Мэвис. В огромных руках, уснащённых драгоценными камнями, она приносит мартини. Он никогда не видел такие огромные бокалы для мартини. Он принимает свой стакан с кивком и улыбкой. — У вас прекрасная кухня. Я вам завидую.

— Не правда ли, славная?

Она вздыхает, садится, и вельветиновые излишества колыхаются на её платье. Она источает сильный аромат дорогих духов.

— Я не заслуживаю такой кухни. Её заслуживаете вы. Вы готовите просто как ангел. Я себя этим особенно не утруждаю.

— Готовить себе одному нет никакого удовольствия. Джуит садится и пробует мартини.

— Великолепно. — Спасибо.

Она поднимает стакан и произносит тост.

— За продолжение вашего блестящего успеха. — Она отпивает и смотрит на него серьёзным взглядом. — Знаете, вы слишком хороши для этого шоу. Прочие актёры не воспринимают его всерьёз.

— Это меня и беспокоит. Меня никто не предупредил. Режиссёр или ещё кто-нибудь должны были мне сказать. — Лицо его проясняется. — Но беспокоиться без толку. Уже поздно.

— О, драгоценный Оливер! — протянула она к нему руку. — Я не хотела вас расстраивать. Вы прекрасно играете. Вот всё, что я хотела сказать.

— Спасибо. Так вы случайно не виделись с Доланом Хэйкоком?

Она настороженно смотрит на него и настороженно спрашивает:

— А что?

— Я советовал вам порвать с ним.

Она наклоняется и сдвигает крышечку со шкатулки, оправленной серебром.

— А разве я с ним не порвала? — Она достаёт сигарету и придвигает шкатулку ему. — Сигарету?

Он достаёт сигарету себе, закрывает шкатулку крышкой, берёт со стола зажигалку, оправленную мрамором, и наклоняется к ней, чтобы дать ей закурить. Затем закуривает сам, кладёт зажигалку и садится на место.

— Вы не сказали «нет», — говорит он. — Когда вы с ним виделись? Позавчера?

Мэвис делает продолжительный глоток из огромного бокала.

— Я просто хотела узнать, почему вы спрашиваете.

— Потому что он искал место, где спрятать оборудование, украденное из салона красоты. Друзей у него немного — я думаю, вы поймёте почему, если будете объективны. Наверное, он позвонил вам и спросил, не может ли он сложить это всё на время в вашем гараже рядом с «Экскалибуром». Это так?

— Это несчастное оборудование, — говорит она. — Ему удалось купить его по дешёвке. Оно не пробудет здесь долго. Он заберёт его, как только найдёт покупателя.

— Он так вам сказал? И вы поверили?

— Оно выглядит абсолютно новым, — стала обороняться она.

— Это оборудование из местечка Таузэнд Оукс, из салона красоты «Мсье Версаль». Его жена выкупила половину имущества. Он проник туда с помощью её ключей.

Ей не нравится то, что она слышит, но она ничего не отвечает. Она допивает мартини и встаёт. Она выглядит огромной, старой, толстой разочарованной женщиной. Какой и является. Безо всякого интереса она протягивает руку к его бокалу. Он слегка улыбается ей, покачивает головой. — Спасибо, я допью его через некоторое время.

Она проходит по прекрасным коврам и паркету. Ничего не выражающим голосом она спрашивает: — Что же нам делать?

Он следует за ней. Бар находится в алькове позади деревянной лестницы, ведущей на чердак. Сверху на бутылки льётся дневной свет. Она смешивает джин и вермут в невысоком кувшине из шведского хрусталя, тщательно отмеряет долю оливкового рассола и помешивает кубики льда стеклянной палочкой.

— Надо позвонить в полицию, — говорит он, — и сообщить, где находятся эти вещи.

— Если сюда приедет полиция, это никому не понравится, — говорит она. — Я больше никогда не позволю Долану сюда приезжать. Мы всегда встречаемся в ресторанах. Всегда ездим в мотели. Я очень рассердилась, когда он появился здесь на машине, взятой напрокат. Конечно, она выглядела гораздо лучше, чем его прежняя развалина. Но многим соседям водитель показался очень странным. Я хочу сказать, — она наливает смесь из кувшина себе в бокал, где подпрыгивает оливка, — Долан привлекателен в житейском, не в сексуальном плане, если вы меня понимаете. Он не из тех, кто подошёл бы на роль первого парня в сельском клубе.

Она уныло улыбается Джуиту.

— А разве вы не можете сказать им, что это был просто посыльный?

Она смотрит Джуиту в глаза.

— Я не стану этого делать.

— Нет, конечно же, нет.

Однако он удивлён. Он недооценил Мэвис Маквиртер. Он улыбается себе. В ней, как поют в старых песнях, чувствуется класс.

— Вы могли бы сказать ему, чтобы он забрал эти вещи из гаража. Конечно, мне бы очень не хотелось, чтобы он исчез вместе с краденым, но будет несправедливо, если пострадаете вы.

— Я всегда оказываюсь жертвой, не так ли? Потому что я одинока, стара и сексуально изголодалась.

Она берёт свой бокал.

— Может быть, мы присядем?

Она уходит, и он идёт вслед за ней. Она садится, закуривает, выпивает, раздумывает. Джуит прогуливается по комнате с бокалом в руке. Он рассматривает гравюру, изображающую Гэррика в роле Макбета почти в полный рост: Гэррик был невысокого роста — всего полутора метров с небольшим. Он ходил на высоких каблуках, в шляпах с широкими тульями и смотрел грозным взглядом. Однажды, холодным дождливым утром, будучи в Лондоне на гастролях ужасного мюзикла, Джуит пришёл в Вестминстерское Аббатство, чтобы поклониться могиле Гэррика. Надгробная плита на могиле его очень маленькая. А рядом возвышается могила его рослого друга Сэмюэла Джонсона. Тогда, неизвестно почему, Джуиту на глаза навернулись слёзы. Он стоит, потягивая мартини, и снова смотрит в окно. Вдали от берега качаются на волнах маленькие белые лодки. На их парусах оранжевые и белые полосы. Над ними реют чайки. Мэвис говорит: — Я не позволю ему исчезнуть вместе с этими вещами. — Отлично, — оборачивается Джуит. — Где у вас телефон? — Нет.

Она поднимается с места, слегка покачиваясь от принятого внутрь джина, но полная решимости.

— Вы знаменитость. Ваше имя заметят репортёры. Оно появится в выпуске новостей, в «Вестнике».

Она удаляется с высоко поднятой головой, колыхая своим одеянием.

— Моего имени они не заметят. А если заметят, значит, я это заслужила. Спасибо вам, я позвоню им сама.

— Долан уверен, что это всё из-за вас.

Сегодня на Лэрри светло-зелёная куртка поверх голубой водолазки. Его синие брюки слегка помяты, видимо, они только что побывали в сушилке прачечной. Брюки ему в обтяжку. Они выглядят так, будто он начал их носить, когда уже из них вырос.

— Только вы знали, что он путался с Мэвис Маквиртер. Он говорит, что Мэвис никогда бы не выдала его, если бы неё не давили. Он так злится, что хотел бы убить вас.

Джуит улыбается.

— Говорит. Он слишком много говорит.

— Про перстень Мэвис я и словом ему не обмолвился. Вы сказали, чтоб я молчал, и я молчал.

Лэрри теребит металлическую открывалку пустой баночки из-под какого-то прохладительного напитка, что стоит перед ним. Он смотрит на банку, а не на Джуита. — Я всегда выполняю то, что вы просите, — мягко произносит он и поднимает голову, бросая Джуиту слегка испуганную улыбку.

У Джуита колотится сердце. Они сидят за одним из трёх столиков с Поцарапанной эмалью на покатой розовой бетонной площадке напротив гамбургерной в квартале от студии. На улице напряжённое движение. Машины возвращаются домой. Вокруг их столика собрались голуби. Они клюют упавшие полоски салата и кусочки картошки-фри. Гамбургеры в этой закусочной поджаривают над углями, и Джуит считает их лучшими в городе. А Лэрри, по-видимому, напротив. Он оставил половину гамбургера в засаленной бумажной обёртке в овальной пластмассовой коробочке. Джуит пытается не думать о том, что сказал сейчас мальчик. Он старается думать, что Лэрри пришёл рассказать о событиях в доме Хэйкоков. Но ему до смерти хочется протянуть руку и дотронуться до волос мальчика.

— Шерри Ли, — говорит он, — не стоило брать его на поруки. Она начинает новую жизнь. Ей следовало оставить его в тюрьме и подать на развод.

Мальчик отодвинул остатки своего гамбургера. — Почему «гурман» всегда такой кислый?

— Разве? — засмеялся Джуит. — Ну, может быть.

— Знаете, гамбургеры в «Макдоналдсе» и не такие дорогие, и на вкус сладкие.

— Верно. — Джуит теряет свой здравый смысл. — В следующий раз мы пойдём в «Макдоналдс».

Он и не собирался устраивать никакого следующего раза. Этот ребёнок определённо тревожит его. Он сминает салфетку, встаёт и ставит упаковки на поднос. — Пойдём. Я отвезу тебя домой.

Он идёт к мусорному ящику, выбрасывает туда содержимое упаковок, а затем ставит их рядом с другими на подоконник раздаточной. Лэрри встаёт со своего стула, и Джуит замечает, что мальчик расстроен. Джуит отправляется к тому месту, где оставил машину. Всю дорогу мальчик идёт рядом.

— Я пришёл не за тем, чтобы ехать домой, — говорит он. — Я хочу остаться с вами. А вдруг объявится Долан и попытается вас убить? Он, правда, не в себе.

— Со мной всё будет в порядке. — Джуит открывает дверцу для Лэрри. — Я ценю твою заботу, однако я могу и сам справиться с Доланом. Мне приходилось это делать и раньше.

Мальчик что-то говорит, но шум машин поглощает его слова. Джуит обходит машину, садится за руль и закрывает дверь. Лэрри плюхается на своё сидение и тоже закрывает дверь.

— У него есть пистолет, — говорит он.

Джуит поворачивает ключ зажигания и заводит мотор. Он смотрит в зеркало заднего видения и ждёт, пока пройдут машины. Но вот путь свободен, и Джуит поспешно отъезжает от обочины. Спустя два квартала на светофоре он смотрит на Лэрри.

— Я знаю, ты бы не стал мне врать, — говорит он.

— Стал бы я просто так тащиться сюда на автобусе из самой Вэлли! Вы думаете, зачем я приехал на студию и попросил вас спуститься? У него есть пистолет. Он показывал его Шерри Ли. Я видел.

Зелёный свет. Джуит едет вперёд. Он едет на север к шоссе с односторонним движением.

— Но это не значит, что у него хватит духу им воспользоваться, Лэрри. Он трус и подлец. Ты это знаешь. Он скорее отравит недруга крысомором, чем застрелит.

— Вы не хотите, чтобы я у вас оставался?

— Это не понравится твоей матери. — Он видит дорожный знак с зелёной стрелкой, который указывает на шоссе, и сворачивает на другую полосу. — Она не могла примириться с мыслью, что со мной живёт Билл, а если она узнает, что в моей квартире ночуешь ты, с ней случится припадок.

Он неодобрительно смотрит на мальчика, который недовольно глядит вперёд.

— Ты ведь знаешь про нас с Биллом? Ты же понимаешь, кто мы друг другу?

— Это уже в прошлом, — говорит Лэрри. — Вы сами это сказали. Куда вы едете?

Джуит выруливает «тойоту» на шоссе с односторонним движением. Лэрри протягивает руку, как будто хочет вывернуть руль в другую сторону.

— Я не хочу ехать домой. Я хочу остаться с вами. Неужели не понимаете?

Джуит нарочно не хочет понимать.

— Ты хочешь защитить меня от Долана? Я ценю это. — Он улыбается мальчику мельком, потому что должен направить машину в поток транспорта, едущего в сторону Вэлли. — Но это необязательно. Долан охотится за женщинами, а не за мужчинами.

Лэрри не отвечает. Он откидывается на спинку сидения и обхватывает себя руками, как если бы куртка и так не грела его. Джуит глядит на него. Лэрри чуть не плачет. Джуит включает обогреватель. Лэрри говорит:

— Я не стал бы вам врать. Долан на самом деле размахивал пистолетом и говорил, что убьёт вас. Но я в это не верю. Я тоже хорошо его знаю. Вы правы на счёт него. Поэтому я вам не вру. Но…

Он выпрямляется и проводит рукою по волосам. Кажется, что смущение его достигло агонии.

— Я приехал к вам не поэтому. Не только поэтому.

— Поговорим о чём-нибудь другом, — предлагает Джуит.

— Я не поэтому хочу остаться у вас, — говорит Лэрри. — Слушайте, неужели я должен это говорить?

Он кладёт руку Джуиту на ногу и смотрит ему в глаза, изгибаясь на тесном сидении. — Я хочу стать вам как Билл.

Джуит переводит взгляд от движения на Лэрри, стараясь, чтобы улыбка его вышла как можно более доброй. — Я гожусь тебе в дедушки.

Впереди в гору поднимается восемнадцатиколёсный грузовик. Движение замедлилось. Джуит жмёт на педаль тормоза.

— Я польщён. Ты красивый мальчик, и ты мне нравишься, но это плохо. Если ты этого не понимаешь, то я понимаю.

Лэрри заплакал.

— Нет в этом ничего плохого. Просто, есть такие люди. Все нормальные люди уже давно не считают, что это плохо. Так думают только фанатики. Мракобесные дураки.

— Согласен.

Грузовик наконец-то заехал на гору, и все остальные машины увеличили скорость. Джуит нажимает на педаль газа. Он гладит Лэрри по ноге и быстро убирает руку.

Это плохо тем, что я пожилой человек, — увеличивает он скорость, — а ты молодой мальчик, и мы очень скоро друг от друга устанем. Ты пока знаешь слишком мало, а я слишком много.

— Я бы очень хотел знать то, что знаете вы, — говорит Лэрри. — Я хочу учиться. Я хочу побольше узнать про книги, музыку, театр и балет и про всё такое.

Джуит выключает обогреватель и открывает окно. Движение становится прежним. Ветер бьётся ему в лицо. Он пахнет выхлопными газами, но зато несёт прохладу.

— Об этом можно прочитать в книгах. В школе. Я тебе для этого не нужен.

— Вы нужны мне для кое-чего другого, — говорит Лэрри.

— Найди себе кого-нибудь помоложе, — говорит Джуит.

— Я уже находил. Но это ничего не значит. Ну, перепихнулся я с кем-то в машине и что? Ни тебе до них никакого дела, ни им до тебя. Меня тошнит от этого.

Сердце Джуита бьёт, словно молот о наковальню. Ему не хватает воздуха.

— Лэрри, пожалуйста, перестань, ладно? Это несправедливо. Есть вещи, которые ничего не значат. Пойми, если я сейчас соглашусь, я совершу серьёзное преступление. А это значит немало.

Лэрри уставился на него.

— Ну, так валяйте! — говорит он с презрительным смешком.

— Ни ты, ни я это преступлением не считаем, — говорит Джуит. — Но есть закон.

Он произносит это точь-в-точь как его отец.

— Никто не узнает. Вы думаете, я сразу же побегу и всё расскажу Шерри Ли?

— Она и без тебя всё поймёт. Она далеко не глупа, Лэрри. Если она узнает, что ты проводишь время со мной, она догадается, как и зачем. И будут неприятности.

— Да. Вот дерьмо. Я так и думал. — Лэрри задумался. — Я дурак. Я совсем не подумал об этом. Знаете, я посмотрел вашу квартиру. Господи, я хочу там жить вместе с вами. Книги, пластинки, кассеты.

Он закусил губу, уставившись в лобовое стекло.

— Я мечтаю об этом. Я мечтал о вас с того самого дня, как вы застукали меня дома. Знаете, я не просто танцевал.

— Я догадался, что ты делал, — говорит Джуит.

— Я буду жить дома, буду ходить в школу, буду работать в «Полковнике Сандерсе», но можно я иногда буду приходить к вам?

— Я скоро перееду, — говорит Джуит. — В свой родной город. Он отсюда далеко.

— Хреново, — поник Лэрри.

— По какой дороге мне будет лучше вернуться? — спрашивает Джуит.

Лэрри отвечает ему с горечью в голосе.

НОЯБРЬ

С тех пор, как Джуит последний раз был в этих местах, стволы эвкалиптов стали толще и выше. Тогда снизу дом ещё можно было разглядеть — его высокие белые стены одиноко сверкали на солнце. Теперь деревья слишком высоки, а их кроны слишком густы. И дом уже не одинок. Сейчас, вдоль извилистых дорог, восходящих по этим холмам, то там, то здесь видны коробки домов, которые, возвышаясь на стальных сваях, глядят стеклянными глазами на нижележащий город. Теперь пространства у стендов с почтовыми ящиками заставлены спортивными машинами и трейлерами, новыми и дорогими. В тени машин на земле, усыпанной красными и коричневыми листьями, спят ирландские сеттеры и бассет-хаунды. Дорогу перебегает кошка. Когда-то здесь водились и белки, и перепела, и опоссумы с розовыми мордочками. По ночам выли койоты.

Въезжая во владения Зигги, он сначала думал, что здесь всё осталось по-прежнему. Растительность подстрижена и ухожена. Однако площадки теннисных кортов проросли сорняками, а зелёные сетки местами выцвели, прогнив от дождей. Воды в бассейне нет. По углам накопились опавшие листья. Он паркует машину у дома, возле гаража, где солнечный свет казался ему когда-то восхитительно чистым, словно растворённым в белизне окружающих стен. Теперь он поблек. Однако, сейчас уже почти зима. Двери гаража заперты. Стоит ли там до сих пор коричневый «паккард-бруэм»? Или, может быть, после смерти Мика, Зигги продал его? Нынешние боссы киноиндустрии водят машины сами, независимо от размера своего состояния. Интересно, водит ли Зигги машину сам? Джуит себе этого представить не может. Ах, нет. Он забыл о священнике.

Священник открывает ему дверь. Не ту боковую, которую Джуит считал своим персональным входом, когда здесь жил. Парадную — на стальных петлях и со стальною щеколдой, которая привинчена к двери грубыми металлическими болтами. Это тяжёлая и широкая дверь с аркообразным верхом. Священник встречает его торжественной улыбкой и лёгким кивком. Клочок его седой шевелюры по-прежнему выглядит немытым и непричесанным. Он жмёт Джуиту руку, и тот обращает внимание на грязь под ногтями священника. Теперь, однако, сутана на нём нарядная — не та мешковатая на коленях, поношенная и заплесневелая, что была раньше, когда Джуит видел священника в конторе Зигги. Терпению обновлённого и почти что святого Зигги, всё-таки, есть пределы. Зигги никогда не выносил неопрятной одежды. Однако он, видимо, пока не нашёл тактичного способа попросить своего духовника помыться.

— Он ждёт вас. — Священник говорит шёпотом. Он мягко закрывает парадную дверь. Округлая прихожая тоже шепчет. «С-с, с-с», — отдаётся эхом. — Наверху. — «У-у, у-у».

Вверх по спирали поднимается лестница со стальными перилами. Джуит ступает на лестницу, и священник мягко берёт его за локоть.

— Постарайтесь скрыть удивление. — «Ие, ие». — Он очень болен, болезнь истощила его, а ведь вы знаете, как он дорожит своим внешним видом. — «Ом-м, ом-м». — Он сам хотел к вам приехать. Он сказал, что это было бы правильнее всего. Но бедная душа так слаба. Мне пришлось бы нести его к машине. — «Не, не». — Как младенца. — «Нца, нца».

Джуит встревожился.

— Что с ним?

— Рак поджелудочной железы. Это не больно.

Священник позаботился и об этом. Неужели, силой молитвы?

— Не больно, — говорит Джуит. — Просто смертельно, да?

— Да.

Губы священника вытягиваются в скорбную линию. Он кивает.

Джуиту не хочется подниматься наверх. И зачем Зигги его сюда вызвал, сердится он. Чёрт возьми, но по телефону его голос звучал отменно. Правда, он не говорил много. Это важно, он будет признателен, если Джуит приедет. Вот и всё. Джуит решил, что это какие-то деловые вопросы и позвонил в контору Морри, чтобы тот съездил вместе с ним. Но Морри в Австралии. Вот так всегда. Это не деловые вопросы. Это прощание, не так ли? Несколько месяцев он пытался морально подготовиться к смерти Сьюзан, но ему этого так и не удалось. И вот теперь это. Зачем? Зигги и он остались друг другу чужими. Со времени подписания контракта в июле они даже не разговаривали. Зигги никогда не отличался сентиментальностью. Постойте-постойте. Не совсем так. В тот день он был сентиментален. Смотрел словно сквозь пелену. Это из-за религии. И страха смерти. Сейчас Джуиту хочется покинуть этот дом так же, как он сделал это в пятьдесят четвёртом. Но он не может. Он поднимается вверх по лестнице вслед за священником.

Зигги лежит в постели, под спину его подложено несколько подушек. На покрывале в беспорядке лежат сценарии и документы. Зигги похож на мумию, сморщенную, высушенную веками, обтянутую жёлто-коричневым пергаментом кожи. Его запавшие глаза блестят, точно у животного, которое оглядывается на погоню. Он улыбается Джуиту, и вставные зубы его кажутся ещё более искусственными и огромными, чем прежде. Рука, которую жмёт Джуит, напоминает клешню.

— Не удивляйся так. Видел бы ты меня, когда я болел. — Он смеётся.

Джуит стоит, безмолвно уставившись на бумаги.

— Видишь? — говорит Зигги. — Я снова работаю.

— Вижу.

Джуит кивает и пытается улыбнуться. Священник подставляет к кровати мексиканский стул, на обивке которого вышита трава. Джуит садится. Ножки стула слишком короткие. Стул скрипит.

— Это прекрасно, — произносит он без тени надежды в голосе.

Зигги постукивает пальцами по газете.

— Актёр в Белом Доме! Не слышал ничего более сумасбродного.

Шутки у постелей больных принимаются благосклонно. Джуит придумывает, как бы пошутить.

— Было бы куда сумасброднее, попади туда агент по рекламе.

Зигги снова смеётся. Зрелище это неприятное. Он упирается в кровать скрюченными клешнями.

— Послушай, — выдыхает он сквозь смех. — Если бы он был моим клиентом, я бы дал ему хорошие деньги, деньги, которые платят звёздам. С такими деньгами ему бы и сиять расхотелось.

Он смеётся, смеётся и снова смеётся.

Из вежливости Джуит усмехается. Но он знает Зигги. Веселье — это только прелюдия.

— Ты плохо себя чувствуешь и ты занят. Я не хочу отнимать у тебя время. Для чего ты хотел меня видеть?

— «Попади туда агент по рекламе»! — снова смеётся Зигги. — Очень неплохо сказано. Восхитительно.

— «С такими деньгами ему бы и сиять расхотелось», — говорит Джуит. — Тоже неплохо сказано.

Он ждёт. С недоверием.

— Ему, президенту, и расхотелось сиять. Куда уж лучше.

Тут он замечает, что его весёлость вышла из-под контроля. Он выпрямляет своё осунувшееся лицо, чтобы не дать развиться очередному приступу смеха. То, что он хочет сказать, но откладывает, должно быть, серьёзно. Джуит не поддерживает его смеха. И Зиги, наконец, отрезвляется. — Я хотел передать тебе текст, — морща лоб, он шелестит бумагами на подносе. — Текст следующего твоего эпизода. — Зачем? — холодеет Джуит. — Тексты выдаёт Тоби Голд.

Зигги находит текст и протягивает его Джуиту. — Я хочу, чтобы ты сперва прочитал его.

И он наблюдает за Джуитом, который принимает из его рук красную папку с таким выражением лица, словно это письмо-бомба.

— Это конец Дяди Юлиуса. Извини.

Джуит уставился на него. Он не знает, что и сказать. Он просматривает страницы текста, но не читает.

— Рейтинг падает, — говорит Зигги. — Много писем с плохими отзывами. Он не нравится зрителям. Но это совсем не та антипатия, которую они питают к Ти Джею. С Ти Джеем всё просто. Они шипят на мерзавца и наслаждаются собой. Но дело в том, что Ти Джею никто не верит. А Дяде Юлиусу верят. Он слишком реален, и в этом нет ничего смешного.

— Меня никто не предупреждал, — говорит Джуит.

— Предупредили меня. Сценаристы, Шумахер. Они пришли ко мне и сказали, что ты выбиваешься из общего русла. Я сказал им, что надо подождать. Зрители всё ещё скучают по старику Джаду. Я сказал, что они привыкнут к тебе. Полюбят тебя. Захотят носить майку с твоим лицом.

Зигги вздыхает, и его голова падает на подушки, а глаза закрываются. Он, словно, умер. Слабым и сонным голосом онпроизносит:

— Но они не хотят. Рейтинг не врёт. А я не могу получать доллары с центами.

На мгновение он открывает глаза и улыбается.

— Ты меня простишь? — словно, умоляет он. — Я пытался.

— Мне нечего прощать. — Джуит поднимается на ноги. — Я и сам чувствовал себя не в своей тарелке. Просто я старался сыграть как можно лучше. Ты предоставил мне возможность, и я тебе благодарен. Это было по-настоящему щедро.

Зигги не слышит. Он спит и посапывает.

— Не беспокойтесь об этом, — говорит Молодой Джо.

В этот послеполуденный час туманно и холодно. Джо сидит на недавно окрашенной, но старой и покосившейся карусели в небольшом парке в квартале от пекарни. Он в куртке с капюшоном. Когда-то Джуит и Джой запускали здесь воздушных змеев. Или сидели рядом на шатких скамейках, наблюдая, как ребятня играет в бейсбол. Он вспоминает биту, перетянутую липкой лентой, размером с малолетнего игрока, и пухлый серый мяч с отслоившейся обшивкой. Джуиту было скучно, а Джою смешно — Джуит редко видел, как Джой смеётся. Это было приятное зрелище, поэтому он сидел рядом и не жаловался.

— Вы и так внесли очень большую сумму.

Молодой Джо ставит ногу на вытершийся асфальт и отталкивается ей от земли. Он поднимает ногу, и карусель медленно описывает круг. Когда она останавливается, он снова отталкивается ногой от асфальта. — Вы рисковали. Почему вы должны рисковать один? Забудьте про обеспечение ежемесячных выплат. Процентов будет достаточно. Дела в магазине всегда шли очень неплохо. Волноваться не о чем.

— Это очень щедро, — говорит Джуит.

Джо проезжает полный круг и слезает с карусели. — Мне жаль, что вам не повезло. Похоже, в вашем бизнесе наперёд ничего не знаешь.

Из тумана на детскую горку опускается чайка. Джо качает головой.

— Мы все считаем, что вы произвели настоящую сенсацию.

Спустя неделю после заупокойной службы по Ричи Коуэну в той нищей церкви, Джуит отправился в поход в одиночку. Далеко за горами было небольшое озеро. На его берегу стояли четыре хижины для туристов и ветхая лодочная станция. Это местечко окружали высокие сосны, а вела к нему объездная дорога, поэтому там никто особенно не бывал. Эндрю Джуит брал его с собой два или три раза в двадцатых годах, когда Джуит был ребёнком. Он учил его плавать — «в чистой воде безо всяких там химикатов» — учил грести, учил ловить рыбу. Рыбы в этом маленьком озерце было великое множество. Джуит научился рыбачить, однако ему всегда было больно смотреть, как окровавленная рыба задыхается на дне лодки. Позже он привёл на озеро Ричи — не для рыбалки.

Хижины были пусты. Беззубый сухопарый старик, присматривавший за хижинами и лодками, был дружелюбен, но при этом себе на уме. Ту единственную ночь, когда они были вместе, Джуит и Ричи провели на раскладушке в дощатой хижине. Вольные курить сколько им вздумается, они накурились до лёгкой одури. К днищу бутылки красного, которую они принесли с собой, прилипли листья. Весь день они катались вдоль берегов озера на одной из тех четырёх прохудившихся лодок, что были на станции. Озеро извивалось. В самом дальнем его конце, откуда не было видно хижин, они разделись, залезли в воду, поплавали и побарахтались на отмелях, возбудились и вылезли на берег, чтобы излить сладкое томление, лёжа под высокими соснами в мозаичных отблесках солнца. Они лежали нагишом на голой земле, и большие чёрные муравьи то и дело кусали их. Когда уже в сумерках они вернулись обратно, старый лодочник неодобрительно усмехнулся съестному, которое они принесли с собою в консервных банках. Он накормил их свежей рыбой, которую только что поймал и пожарил на углях у себя лачуге. Она была бесподобно вкусной.

Джуит вернулся туда потому, что встревожился — он почему-то ничего не чувствовал по поводу Ричи. Он не плакал, когда тот погиб. За все те часы, что он проводил в школе и дома, он едва ли думал о Ричи. Это было неправильно и бездушно, и он решил, что с ним происходит что-то ужасное. Случилась трагедия. Он потерял человека, которого любил, потерял навсегда, но относился к этому, лишь как к холодному факту. Плохо уже одно то, что он голубой. Но не испытывать никаких чувств — это уж слишком. По ночам он пытался заставить себя заплакать. Но глаза оставались сухими. В отчаянии, он поделился с отцом. Не об отношениях с Ричи. О своём беспокойстве.

— Ричи был моим лучшим другом. Что со мной происходит?

— Может быть, тебе это только казалось, — сказал отец. — Иногда в юности мы не понимаем того, что чувствуем.

Поэтому он снова решил пойти в поход к озеру, ведь там они провели с Ричи лучшие минуты в их жизни. Снова была поздняя осень, хижины снова пустовали, снова он будет спать на той же самой раскладушке, курить и пить красное вино у старой керосиновой лампы. На следующий день он возьмёт ту же самую лодку — или другую, такую же прохудившуюся. Один, он проплыл на лодке вдоль берегов озера. Он нашёл ту самую поросшую камышом заводь. Этим ранним утром воду у берега покрывала тонкая корочка льда. В тот день они видели здесь ондатру, которая неподвижно сидела на горке пожухлых камышей и смотрела на них. Он вспомнил, как в этой заводи Ричи глубоко окунул руку в воду и тут же отдёрнул, испугавшись рыбы, которая пощекотала ему пальцы.

Наконец, он приплыл туда, где они купались. Дрожа от холода — в тот день такого холода не было — Джуит разделся и погрузился в ледяную воду. Он проплыл вокруг лодки, выполз на берег, лёг под соснами, закрыл глаза и стал безрадостно мастурбировать, представляя, будто рядом с ним лежит голый Ричи, будто это ричина рука сжимает его член, а своей рукой он сжимает член Ричи.

Он снова залез в воду и забрался в лодку, чуть не перевернув её. Он не догадался захватить полотенце. Он натянул одежду на мокрое тело. Он грёб и мечтал о солнце, которое светило им в тот день. Но небо, напротив, всё мрачнело. Он чихнул. Из носа у него потекло. Он этого даже не заметил. Он ждал, когда же наконец почувствует горе, когда на глаза навернутся слёзы. Но этого не произошло.

Он перестал грести на середине озера. Он сидел в лодке, съёжившись и дрожа. По его шее стекали вниз холодные капли воды. Он до сих пор не знает, как это произошло. Наверное, он заснул. Когда же он очнулся, оказалось, что вёсел в его руках уже нет. Вёсла уплыли туда, откуда их было не достать. Шёл дождь. Стоял туман. Над тёмной водой дул зловещий холодный ветер, покрывая озеро рябью. Лодка плыла сама по себе. Сначала он просто сидел и плыл вместе с ней. Однако, вода на дне лодки стала уже по щиколотку. И хотя озеро небольшое, до берега оказалось дальше, чем он смог бы осилить вплавь в такой холодной воде. Он стал звать на помощь. И прошло много времени, прежде чем его услышал старик.

На ум то и дело приходят слова о том, что он плывёт по течению. Вот почему ему всё это вспомнилось. Начиная с августа, он почти ежедневно, по десять-двенадцать часов в сутки, работал на съёмочных площадках, этих маленьких неподвижных мирках, где Бог никогда не отделял тьмы от света. Он учил тексты и порою очень большие. Каждый день он рано утром отправлялся на студию, откуда приезжал поздно вечером. Были и выездные съёмки — вместе со всеми он вылетал в Орегон, на лесозаготовительное угодье. По субботам он выполнял работу по дому для Сьюзан — готовил, стирал, убирал. По воскресеньям он ездил на нелепые экскурсии в надежде развлечь Билла. Теперь всё это прекратилось. Он продолжает навещать Сьюзан, однако теперь она справляется с домашними делами сама. Билл кочует с вечеринки на вечеринку — многие звонили и говорили ему об этом. Джуит сидит без работы. Морри за границей. Долг за пекарню ещё не погашен. Джуит плывёт по течению. И подплывает к опасности.

Он кладёт телефонную трубку. В голове его звучит голос Мэвис Маквиртер: «Одинока, стара и сексуально изголодалась». С недовольной гримасой он поднимается со своего кресла. Только что он сидел и смотрел местные новости за стаканом виски. Последние дни он слишком много пьёт. В одних носках он подходит к телевизору и выключает его. Он глядит на телефон, берёт стакан и допивает виски, идёт искать ботинки. Теперь по ночам всё холоднее и холоднее. Он надевает шофёрскую куртку и шофёрскую кепку с наушниками. Он спускается в подземную автостоянку, вынимает из куртки шофёрские перчатки и надевает их. Он едет-на юг к Венеции, а затем на восток к ярмарке Мар Виста. Прежде чем запарковать «тойоту» он осматривается и видит Лэрри, который стоит у таксофонов на ярко освещённом углу здания. На нём всё та же зелёная куртка. Он стоит, засунув руки в карманы джинсов. Между его ног на тротуаре стоит сумка с эмблемой авиакомпании. Джуит подъезжает прямо к Лэрри, наклоняется и открывает дверь. Лэрри косится по сторонам, улыбается, берёт свою сумку, бросает её на заднее сидение, а сам садится рядом с водителем и захлопывает дверь. Он сияет от возбуждения.

— Я придумал, куда нам пойти, — говорит он.

Огибая пустые продуктовые коляски, Джуит медленно едет между рядами машин, ожидающих возвращения хозяев, которые отовариваются на ярмарке.

— Что у тебя в сумке?

— Баскетбольная форма. Носки, кроссовки, бандана.

Ожидая, пока проедут машины, Джуит удивлённо смотрит на Лэрри.

— Ты хочешь, чтобы я посмотрел, как ты играешь в баскетбол?

— Ё-моё, не умею я играть в баскетбол. — Он кладёт руку на колено Джуиту. — Я могу сделать вам бандану, если хотите.

Джуит мягко, но решительно перекладывает руку мальчика обратно.

— Как всё просто, — говорит он.

Поток машин иссякает. Он поворачивает к Венеции, на восток, но не в сторону дома.

— Это прикрытие, да? Шерри Ли, Долан и маленькие Хэйкоки думают, что сейчас ты играешь в баскетбол в школе. Ты так им сказал, да?

— Я терпеть не могу врать, — говорит Лэрри. — Долан всегда врёт. А я не хочу быть, как Долан.

— Не хочешь, значит не будешь.

— Это не в школе. Если бы они что-нибудь заподозрили, то могли бы легко проверить. Хотя с чего бы им? Пусть беспокоятся за Ньютона и прочую компанию. Я никогда не создавал им проблем. Но чтобы они не смогли проверить, я стал играть в церковной команде. Они и близко к церкви не сунутся. Ну, Долан, конечно, может, если захочет поживиться какой-нибудь утварью. Но Шерри Ли никогда. Её старики были верующими. Когда ей было тринадцать, она забеременела, родители заставили Долана жениться на ней, выгнали её из дому и больше на порог не пускали. Куда мы едем?

— В «Макдональдс», — говорит Джуит. — Поесть сладких гамбургеров, которые ты так любишь.

Он смотрит на мальчика. Тот очень удивлён.

— А потом, когда ты наешься, я отвезу тебя в церковь. Через некоторое время.

Он поднимается по длинным ступенькам дома на Деодар-стрит. Зимой деревья темнеют. Их хвоя становится тёмной и хрупкой. Плющ, который стелется по земле, весь усыпан коричневой хвоей, а на ступеньках лежат хвойные подушки. Небо сегодня ясное, и голубизна его холодна. Нет никаких предвестников дождя, однако через день-два дождь пойдёт обязательно. Поэтому он должен подмести ступеньки и очистить от хвои водостоки. Он улыбается себе. Он вспоминает Пруста. Прошлое всегда захватывает нас врасплох. Он хмурится. На крыльце лежит газета, принесённая утром. Он поднимает её, нажимает на кнопку звонка, дёргает дверь за ручку. Но дверь не поддаётся. Она заперта.

Ключ у него остался с тех пор, когда Сьюзан была очень больна. Он отпирает и открывает дверь, входит в тёмную прихожую. Тишину нарушает только тиканье древних часов.

— Сьюзан? — окликает он, но в доме пусто.

Если дом пуст, он всегда даёт тебе это понять. По крайней мере, этот дом всегда давал понять Джуиту, пусто в нём или нет. Он вспомнил, как в детстве всякий раз испытывал странное возбуждение, когда приходил домой, и там никого не было. В этом было и что-то печальное. Позже, когда он стал подростком, пустой дом бередил в нём скрытую сексуальность.

— Сьюзан?

Он закрывает дверь, проходит через столовую, где стоит пустой ткацкий станок, а затем по коридору проходит в её комнату. Постель не заправлена. Покрывала валяются на полу. Простыней нет. Куда делись подушки? Она стала менять бельё, но остановилась на середине. И почему она уехала из дома так рано? Она всегда была неизменной утренней соней. Он заходит на кухню. Здесь не так чисто, как было при нём, но далеко не неряшливо. Болезнь изменила её. Когда пришло улучшение, домашняя работа, которую она раньше называла бесполезной подёнщиной, стала доставлять ей удовольствие. На плите стоит старый кофейник, голубой в белую крапинку. Он пуст. Нет ни использованных чайных пакетиков, ни кружек, ни пустых тарелок из-под каши. Нет и следов масла на сковородке. В буфете и холодильнике еды достаточно. Он всегда за этим следил. Ей незачем идти за покупками.

— Сьюзан?

Он заглядывает в свою комнату и комнату родителей. Никого. Он выходит и спускается вниз по лестнице к гаражу. На просевших дверях висит ржавый амбарный замок. У него есть ключ. Он отпирает замок, открывает одну из створок. Машина на месте. Он морщит лоб. Он закрывает двери и снова запирает их на замок. Он стоит на месте, чешет голову. Она не стала бы никуда выходить. Что, чёрт возьми, происходит? Может, она заболела? Он снова поднимается вверх по ступенькам. Он виделся с ней всего несколько дней назад. Ей всегда нравилось смотреть «Тимберлендз» вместе с ним. Не была ли она бледнее обычного? Возможно. Да нет, совершенно точно. Ведь прошлый раз она позволила ему подать ей ужин в постель. Он пробегает по всему дому, в котором царит зловещая тишина, распахивает двери заднего крыльца и осматривает крутой склон заднего дворика.

Кругом рослые сорняки и неподстриженные ветви деревьев. Здесь её тоже нет. Она не стала бы сюда выходить. Летом, когда они были детьми, мама настаивала, чтобы Сьюзан выходила сюда полежать на солнце в коляске старого фаэтона с оборками из красного дерева. Элис Джуит была уверена в том, что солнце обладает целебными свойствами. Сьюзан упрашивала врача сказать матери, что всё это чепуха, однако добилась от него лишь уклончивого ответа — солнечные ванны не принесут ей вреда, но, быть может, принесут какую-то пользу. Чтобы Сьюзан не было грустно, Джуит выходил сюда вместе с ней, читал ей, играл с нею в шахматы, шашки, в ромми, разгадывал вместе с нею головоломки. Она ни за что бы не вышла сюда добровольно — даже сегодня, пятьдесят лет спустя. Джуит закрывает дверь на крыльцо.

Он снова отправляется в комнату Сьюзан, где у кровати стоит телефон, но сворачивает в туалет. Ванна полна воды, в которой замочены её простыня и наволочки. Они запачканы кровью, окрасившей воду в розовый цвет. Минуту он стоит неподвижно и смотрит, не в силах взять в толк. Последнее время творятся страшные вещи. Почти каждый вечер по телевизору сообщают о гибели пожилых одиноких женщин, которых задушили, застрелили или зарезали. Он подбегает к комоду в её комнате и выдвигает ящик, где она хранит деньги, чеки и документы. Ничего не тронуто. Почти двести долларов наличными. Он задвигает ящик обратно. Мельком он видит в зеркале своё лицо — это лицо испуганного старика. Он усмехается. Никакому убийце не придёт в голову замочить в ванне запачканное кровью бельё. Он подходит к телефону.

На полу возле тумбы лежит телефонный справочник. Он открыт и запачкан кровью. Он протягивает руку к аппарату и видит блокнот. Верхний листок в крови. На нём карандашом выведены корявые цифры. Почему она не позвонила ему? Да, слишком далеко ехать. Кому же она позвонила? Он поднимает трубку, на которой остались следы высохшей крови и набирает номер, нацарапанный на блокноте. Слышатся долгие гудки. «Это кровотечение», — думает он. Снова обострилась проклятая лейкемия. По крайней мере, ему ответили на другом конце провода. Одним словом. Это гнусавый усталый женский голос.

— Скорая медицинская помощь.

Зимой небо над Сан-Фернандо Вэлли кажется огромным, холодным и глянцево-чёрным. Джуит проезжает по широким бульварам, отбрасывающим в небо отблески света. Он ищет высокие вращающиеся барабаны в красно-белую полосу. Эта эмблема магазинов, торгующих кентуккийскими цыплятами табака. Ему улыбается старый Полковник Сандерс. Джуит паркует машину, выходит, запирает её, заходит в светлое и полное зеркал помещение магазина. Он смотрит на множество похожих друг на друга молодых людей в красно-белом. Они стоят за прилавками, которые заставлены пирожками и бумажными упаковками с капустным салатом. Он всматривается вглубь кухонь, сверкающих нержавеющей сталью. Другие молодые люди в красно-белом то появляются, то исчезают из вида. Они приносят заказы. Он повторяет поиски трижды.

Стыдясь своего подозрительного поведения, он становится в очередь к третьему прилавку. В парне, который принимает заказы от посетителей, повторяет их в микрофон для работников кухни, пробивает общую сумму на кассовом аппарате, берёт деньги, выдаёт сдачу и отдаёт посетителям наполненные подносы с механическими улыбками и спасибо, Джуит узнаёт Лэрри. Очередь длинная. У Джуита ещё есть время передумать. Ему следует развернуться и уехать. Он совершает ошибку. Но он не развернётся и не уедет, не так ли? Сьюзан умирает. Жизнь безнадёжно коротка. Он одинок и голоден. Ему нужна копия Билла. Но нет. Если бы Лэрри не сделал первого шага, Джуит бы сюда не приехал. Он бы смирился с одиночеством, подавил бы свой голод. Он уже достаточно стар. Потребность в сексе уже не та. Но Лэрри сделал шаг первым. И вот, Джуит здесь.

Когда Джуит оказывается у прилавка, Лэрри сосредоточенно смотрит на табло кассового аппарата. Он отрывает чек и оборачивается в сторону кухни, выкрикивая какой-то вопрос. Ему отвечают, и он вновь оборачивается к прилавку лицом. В руках у него поднос, наполненный полосатыми упаковками. Он ставит его рядом с кассовым аппаратом. Он вкладывает чек в самую верхнюю упаковку, оборачивается снова, замечает Джуита и улыбается. Это всего лишь полуулыбка, потому что Лэрри сильно удивлён. — Как вы тут оказались?

— Когда ты освободишься? — говорит Джуит.

— В десять, но…

Лэрри поднимает глаза на часы с красно-белым циферблатом, что висят между стендами, на которых указаны цены. Джуит тоже смотрит на часы. Около девяти. Лэрри ставит на поднос с упаковками полосатые пластмассовые стаканы. Кубики льда что-то шепчут под пластмассовыми крышечками.

— Но вы же сказали…

— Я подожду тебя, — говорит Джуит.

Джуит ждёт. Стоянка узкая, парковочных мест немного, однако он никуда не выезжает. Он наблюдает, как входят и выходят посетители, входят с пустыми руками, а выходят с готовым ужином. Эти люди не похожи на тех, что ходят в «Полковник Сандерс» в Мар Виста: здесь только белые представители среднего класса. Он зевает. Смотрит на часы. Дремлет. Долгий дождливый вечер. Из дальнего конца коридора в доме на Деодар-стрит на голого шестнадцатилетнего Джуита, который направляется в ванную, смотрит молодой Унгар. Струя воды шумно бьёт по дну ванны. Взгляд пастора знаком ему, и это его пугает. Он открывает глаза. Господи, какого чёрта он здесь делает? Он поворачивает ключ зажигания и заводит мотор. Но не снимает тормоз парковки, не жмёт на стартовую педаль. Он знает, что делает. Ему это не нравится, но он знает. Он выключает мотор.

Надо бы не уснуть. Но он опять клюёт носом. Мужчина в голубом свитере, широких фланелевых брюках и опойковых ботинках плотно закрывает двери гримёрной. Это Ле Клер. Он бледен, но улыбается. Он садится на деревянный стул и притягивает к себе худенького, сбитого с толку, одиннадцатилетнего Оливера. Он сжимает его ноги своими бёдрами. Дрожащими руками он, медленно и нежно, снимает с Оливера рубашку. Его руки, тёплые, влажные, ласковые, гладят тело Оливера. Оливер встревожен. Он пытается вырваться. Но бёдра мужчины, который напуган не меньше, крепко держат его. Его шёпот переходит в мольбу. Но страх его передается и Оливеру. Оливер вырывается, отбивается от мужчины тонкими ручонками, кричит своим детским голосом: «Нет, нет, не надо. Пустите меня, мистер Ле Клер. Я не хочу этого. Пустите».

Его будит резкий стук. В окне он видит взволнованное лицо женщины средних лет, обрамлённое искусственным мехом капюшона. Он смотрит на неё.

— С вами всё в порядке? — спрашивает она сквозь стекло. — Нам с мужем показалось, что вы нездоровы.

Муж стоит позади неё в пальто с эмблемой «Лондон Фог» и тирольской шляпе, в руках у него упаковки с цыплятами табака.

Шея Джуита затекла. Он массирует её правой рукой, а левой открывает окно. Он улыбается супружеской паре.

— Просто задремал, — говорит он. — Спасибо за беспокойство. — Это же Дядя Юлиус, — произносит мужчина. — Я же говорил тебе, это Дядя Юлиус.

— Вы правда выглядели так, будто у вас сердечный приступ или инсульт. — Женщина наклоняется к окну поплотнее, пытаясь рассмотреть его в тусклом свете. — Вы действительно Дядя Юлиус? Да. Да, это вы!

Она приятно удивлена.

— О, послушайте. — Она оборачивается и выхватывает из рук мужа одну упаковку и суёт её под нос Джуиту. — Не могли бы вы дать нам автограф? Герб, у тебя есть ручка?

— Всегда с собой, — говорит Герб и оттесняет её от окна, чтобы передать ручку Джуиту, который её беспомощно принимает. — Мы ваши большие поклонники. Ловко вы с этим Ти Джеем, да?

Он взволнованно кивает на упаковку.

— Где-нибудь здесь. Мы вырежем ваш автограф и вставим в рамку. Вот здорово, правда?

— Очень хорошо.

Джуит расписывается на белой полосе, а они выхватывают у него упаковку и ручку и смотрят на его роспись. Лица их делаются унылыми.

— О, послушайте, мистер, м-м-м-, — она снова смотрит на роспись. — Джуит. Послушайте, не могли бы вы ещё написать рядом «Дядя Юлиус»? Чтобы ни у кого не возникало вопросов?

Герб снова протягивает ему упаковку и ручку.

— Мы не из тех примитивов, которые не отличают актёров от персонажей. Вы, конечно, сталкиваетесь с кучей таких. Но, всё же, если вы не против.

— С удовольствием.

— Джуит написал после своей росписи «Дядя Юлиус» и, чтобы не возникло других дополнительных просьб, дописал «из Тимберлендз». Ему хочется написать рядом и своё подлинное имя, но он сдерживается и протягивает упаковку и ручку обратно.

— О, большущее вам спасибо, — восклицает женщина.

Они поспешно удаляются к своей машине, которая стоит в самом конце стоянки.

— Мы так рады, что с вами ничего не случилось, — машет она рукой.

— Спасибо, — кричит ей Джуит и закрывает окно.

В машине остался запах кентуккийских цыплят табака. Он снова смотрит на часы. Осталось восемнадцать минут. Он закуривает сигарету и холодно воскрешает в памяти сцену с женщиной в капюшоне и Гербом. Он тушит сигарету, усмехается и снова откидывается на подголовник. Он снова закрывает глаза. Чья-то рука сжимает его гениталии. Это рука Лэрри? Нет — по лобовому стеклу стекают струйки дождя. Он в машине Унгара, которая стоит на тёмной улице. Это рука Унгара. Ты ждал этого. Я знаю. Джуит качает головой и бормочет: «Я жду Лэрри». Унгар говорит: «Не притворяйся. Ты такой же, как и я». Молодой Джуит в отчаянии лжёт: «Я не такой, как ты. Я не голубой». И выпрыгивает прочь из машины, оказываясь на четвереньках на мокрой траве. Унгар смеётся ему вслед: «Тогда зачем ты ждёшь Лэрри?» Джуит открывает глаза, выпрямляется и медленно вращает головой, чтобы избавить шею от чувства скованности. «Ум, — вспоминает он строчку из какой-то поэмы, — презабавнейшая вещь». — Эй. — Лэрри открывает дверь и заскакивает на сидение рядом с ним. — Даже не думал, что этот час так растянется.

Он смотрит на Джуита.

— Всё в порядке?

— Всё отлично. Я прикорнул. И дал кому-то автограф.

— Как ты можешь быть таким сонным?

Лэрри перехватывает руку Джуита, которая тянется к зажиганию, и кладёт себе между ног. Под тонкой поношенной тканью Джуит ощущает набухший член. — Я как бутылка содовой, которую трясли целый час.

Джуит усмехается и сжимает член мальчика. Не так, как Унгар. Здесь все свои. Он заводит машину и отжимает ручной тормоз.

— Только не кончай прямо здесь, ладно? Ты не хочешь закрыть дверь?

— Господи. — Лэрри смеётся и захлопывает дверь. — Я такой рассеянный.

Джуит разворачивается и выезжает на мерцающий бульвар.

— Послушай, — говорит Лэрри, — я не могу остаться надолго. До твоего дома так далеко. Полчаса туда, полчаса обратно. Давай поедем куда-нибудь поближе.

Джуит увеличивает скорость, и машина проносится по улице.

— В мотель? У меня есть деньги. Я заплачу.

— Ну, будь по-твоему, — говорит Джуит.

Высокое белое здание больницы, что на холме, то самое, где Джуит разыскивал Сьюзан в зале лечебной физкультуры среди калек, снаружи совершенно не изменилось. Внутри на стенах вестибюлей и коридоров висят жизнерадостные разноцветные стенды и пастельные миниатюры. Прежний казённый интерьер, где всё было либо белым, либо коричневым, заменили современные сестринские посты и комнаты ожидания. В альковах и холлах стоят хранящие прохладу комнатные растения. Однако, больничный запах остался прежним.

Никакого права испытывать неприязнь к больнице у него нет. Однако он испытывает её, потому что Сьюзан уже никогда отсюда не выйдет. Именно поэтому её сняли с учёта в Медицинском центре Университета, куда он столько раз отвозил её в начале года, когда зловещая хватка болезни была крепка. Теперь её прикрепили к этой больнице. Ей переливали кровь. Однако, все тромбоциты, которые у неё были, погибли. И новые не появятся. Теперь в Медицинском центре ей уже не могут оказать такой помощи, которую не могли бы оказать в обычной больнице. Кроме того, сама она хочет быть ближе к дому.

Ночь. Он читал ей вслух. Бледная и истощённая, она лежит в постели. Над кроватью висит флакон с жидкостью, по прозрачной резиновой трубочке в её вену сочится здоровье. Но всё напрасно. Она дремлет, пробуждается, дремлет снова, порою мягко посапывая. Однажды, должно быть, сквозь сон, она простонала, что у неё першит в горле, детским, капризным голосом. В горле у неё стало першить ещё до того, как она позвонила на скорую помощь — ни об этой простуде, ни о том, что вернулись слабость, носовые кровотечения и синяки она ни словом ему не обмолвилась. Она не желала принять того, что с нею происходило. Рассказав ему, она заглянула бы правде в глаза. Ему или кому-нибудь другому. Он закрывает книгу, закладывает её пальцем и ждёт, когда она подаст знак, чтобы он продолжал.

По коридору, цокая каблуками и шурша накрахмаленными халатами, проходят сёстры. Смуглые и чернокожие санитары провозят мимо палаты каретки с бельём и едой. Каретки с лекарствами издают нежный звон. Откуда-то из коридора доносятся звуки телевизора. На сестринском посту время от времени дребезжит телефон. Пищат электронные сигналы. Похоже, что Сьюзан заснула. Он смотрит на часы. Скоро его попросят уйти. Он встаёт с маленького креслица и потягивается. Длительное сидение утомило его. Он кладёт книжку на тумбу, оклеенную плёнкой под дерево, и собирается уходить. — Оливер, — Сьюзан протягивает к нему руку.

Он берёт её руку, точнее то, что осталось от руки, кожу да кости. Она улыбается ему сухими растрескавшимися губами. Голос её слаб.

— Все эти годы я была так глупа, что теперь мне стыдно. Я имела полное право здесь находиться. Как и все остальные. — Больше, чем остальные. — Он наклоняется и целует её в лоб. — Держись. Увидимся завтра.

В кресле Джуита сидит Долан. Джуит видит его с порога и не верит своим глазам. Его широкополая шляпа сдвинута на затылок. Он наклоняет свою плешивую голову и смотрит, что лежит на чайном столике. У его локтя стоит бокал с виски. Изо рта торчит сигарета. Он смотрит на Джуита сквозь дым, откидывается в кресле и улыбается. Как он похож на Билла! Как он похож на Лэрри! Правда, обрюзгших и опустившихся. Пепел с его сигареты падает на его бархатную фиолетовую ковбойскую рубашку.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — Джуит указывает ему на открытую дверь. — Убирайся. Как ты сюда попал?

Долан вытягивает ногу, лезет в карман брюк и достаёт оттуда ключ.

— Ты сделал его для Лэрри. А я одолжил.

Джуит закрывает дверь.

— Я смотрю, ты уже забыл о том, как вляпался прошлый раз, когда одалживал ключ. Я думал, этот урок пойдёт тебе на пользу.

Долан почесал рёбра.

— Тебе лучше не вспоминать об этом сегодня. Тебе не стоило лезть в это дело. Разве я когда-нибудь тебе гадил?

— Долго рассказывать.

Джуит устало заходит в комнату и ступает в круг, очерченный на полу светом лампы. Он мрачно смотрит на то, что лежит на столе.

— Что это ты делаешь с моими банковскими документами?

Здесь лежит его чековая книжка. Его сберкнижка. Здесь абсолютно всё.

— А что мой шестнадцатилетний пацан делает с ключом от твоей квартиры? — злобно ухмыляется мясистое лицо Долана. — Мы ведь оба знаем ответ, не так ли?

Джуит садится в кресло Билла.

— Зачем старому извращенцу заезжать на хорошенькую работку к симпатичному мальчику и три-четыре раза в неделю возить его по мотелям? Это любому дураку ясно. — Лэрри тебе этого не говорил, — отвечает Джуит.

Долан резко качнул головой.

— Мне сказал Ньютон.

Он сделал большой глоток виски.

— С Лэрри у нас мало общего. А с Ньютоном мы, — усмехается он, — как две горошинки из одного стручка. Ему только двенадцать, и ему не разрешается поздно гулять. Шерри Ли всё время задаёт ему трёпку. Она-то знает, он мальчик умный. Она хочет, чтоб он учился. Но он гуляет. Где он только не рассекает на велике, который я ему купил. Он то и видел, как вы с Лэрри приехали в Вэлли Оукс. Вы были в восьмом номере. Он, конечно, ни о чём не догадался. Но он решил, что об этом стоит сказать мне. Потому что в школе Лэрри сказал ему, что собирается куда-то в другое место — играть в баскетбол или что-то такое.

— Значит, Лэрри не знает, — говорит Джуит.

— А зачем ему знать? Это же не его вина. Ты сделал это с Билли и теперь делаешь это с Лэрри. Ты мужчина. А Лэрри ещё мальчик. В этом возрасте они все такие упрямые. Не мне об этом тебе рассказывать.

— Джуиту всё и так ясно без слов. Долан прав. Лэрри не виноват. Джуит впервые переспал с Биллом, когда тому было двадцать два. Ясно без слов, что Билл спал с мужчинами и до Джуита. Ясно без слов, что Лэрри найдёт себе после Джуита другого мужчину. Он идёт в тень, к бару, где наливает себе такой же большой бокал, как и у Долана.

— Чего ты хочешь? — спрашивает он.

— А всё, что тут лежит. Ты ведь у нас богатый мужик. Похоже, они платили тебе по семь тысяч баксов в неделю. Не больно честно, как по-твоему?

— Без признания Лэрри, — возвращаясь к свету, говорит Джуит, — ты не сможешь меня ни в чём обвинить. Заходить вместе в номер мотеля — это не преступление.

— В несколько номеров. А сколько раз он говорил нам, что будет играть в баскетбол с баптистами? — Долан берёт со стола конверт. — Ты, конечно, скажешь, что и это не важно. Важно, что люди делают за закрытой дверью.

Он протягивает Джуиту конверт. Джуит стоит посреди комнаты с бокалом виски в руке.

— Давай, открой его.

Джуит не притрагивается.

— Ладно, я сам открою. Смотри-ка, что у нас тут.

Он выкладывает на стол фотографии. Джуит смотрит на них и сразу же отворачивается. Они чёрно-белые. Освещение достаточное. На снимках Джуит и Лэрри. Голые. В постели. Даже не верится, что со стороны это выглядит так отвратительно. Долан собирает снимки, словно колоду карт, и засовывает обратно в конверт.

— Думаю, этого хватит, чтобы доказать.

Он ухмыляется Джуиту и засовывает конверт себе в карман.

— Это влетело мне в копеечку. Я не умею фотографировать и не умею пробираться в комнату незамеченным, когда там кто-то есть. Но я знал, что ты зашибаешь большие деньги. И знал, что есть частные детективы, которые всё это умеют. Они этим каждый день занимаются. Пришлось отвалить за это несколько сотен баксов.

— Это ещё неизвестно, захочу ли я тебе заплатить. — Дрожащими руками Джуит закуривает сигарету и отпивает из бокала. — Если меня арестуют и будут допрашивать, Лэрри тоже пострадает. Или тебе всё равно? Тебе же всё равно, правда?

Долан пожимает плечами.

— Я же сказал, он просто ребёнок Его ни в чём обвинять не станут. Он-то выкрутится. А ты, мистер Джуит, не выкрутишься. Тебя посадят в тюрьму.

Он берёт со стола бумаги, откидывается в кресле и якобы изучает их.

— Такие люди, как ты, мало что знают о тюрьмах, — говорит он, не глядя на Джуита. — Но, поверь мне на слово, там не любят растлителей малолетних.

— Я не растлитель малолетних, — говорит Джуит.

Долан вздёргивает брови и смотрит на него поверх бумаг, которые на свету кажутся ослепительно белыми. Он говорит:

— Даже боюсь представить, с каким лицом ты оттуда выйдешь. Хотя какая разница? Вряд ли тебя после этого будут снимать в кино.

— Шерри Ли знает?

Долан фыркает.

— Если б она узнала, она бы тут же с визгом помчалась к копам. Ты её знаешь. Короче говоря, тебе придётся забрать деньги, которые ты выплачиваешь в рассрочку.

Он бросает бумаги на стол и берёт чековую книжку.

— Всё это аннулируешь. Если отдаёшь мне все деньги — никто, кроме нас двоих, ничего не узнает. Так будет справедливее, правда?

— Но это ставит нас в ужасное положение, — говорит Лиз Пфеффер.

Она моет тарелки на кухне в квартире над пекарней. Молодой Джо, бледный и ошарашенный, снимает белый передник и высокий белый колпак. Его руки по локоть в муке. Рядом с ними стоит Джуит. Питер-Пол и девочка, похожая на Фрэнсис Ласк, в школе.

— Как мы им только не обещали, — говорит Лиз Пфеффер.

До этого Джуит даже не подозревал о её существовании. Безусловно, думал он, у ребят есть мать, но почему-то он решил, что их родители в разводе. Он никогда не видел её в магазине. Молодой Джо никогда не упоминал о ней. Ни он, ни дети. Однако, вот она, невысокая, полненькая, курносая, белокурая. Её волосы подвязаны косынкой. Во фланелевой рубашке и джинсах она выглядит так, как и подобает выглядеть владелице ранчо к северу от их города.

— Мы обещали детям, и мы обещали Фергюссонам. — Она всплеснула покрытыми пеной руками. — Мне трудно в это поверить. Как вы могли так поступить с нами?

— Поверьте, мне очень жаль.

Джуит разводит руками. Он лжёт. Но это необходимо. Он может ничего не объяснять, так как имеет полное право расторгнуть сделку. Однако причина, по которой он это делает, столь омерзительна, что в глубине души ему хочется придумать какое-нибудь объяснение.

— Я тоже разочарован. Я мечтал о пекарне не меньше, чем вы о ранчо. Мечта почти что сбылась. Но больше такой возможности не будет — по крайней мере, у меня. А у вас ещё всё наладится. Вы ведь молоды.

— Может, не всё так уж плохо, — говорит Молодой Джо. — Может быть, вам удастся сняться ещё в каком-нибудь сериале, и вы снова будете на ногах.

— Ну ещё бы.

Лиз выдёргивает затычку из раковины.

— А мы так тут навсегда и останемся.

Она раздражённо вытирает руки.

— Господи, как же меня тошнит от этой дыры! Как я её ненавижу!

— Не бери близко к сердцу.

— Молодой Джо пытается обнять её за талию. Она вырывается, идёт к окну и смотрит на кирпичную стену дома на другой стороне аллеи, освещённой лучами утреннего солнца.

— Лиз, у человека своё горе. У него умирает сестра. Больничные счета вытягивают у него много денег. Он потерял работу. А у нас тут процветающий бизнес, мы здоровы, наши дети здоровы. У нас всё хорошо.

— Почему ты не стал проповедником, Джо? — огрызается она и выходит из кухни, хлопая за собой дверью.

Джуит провожает её подавленным взглядом и говорит Молодому Джо:

— Разумеется, серьёзные деньги остаются у вас — те десять тысяч, которые я передал вам, когда мы договаривались.

— Спасибо.

Молодой Джо вздыхает, качает головой и снимает с вешалки прорезиненный плащ. Это новый плащ — наверное, он был куплен для ранчо. Джо мрачно запахнулся в него.

— Пойдёмте, — говорит он, — пойдёмте к юристам и закроем наши дела.

ДЕКАБРЬ

Дом на Деодар-стрит молчит. Он привёз сюда телефон, магнитофон и проигрыватель. Но не включил их в сеть. Даже не размотал шнуры. Они стоят на полу в гостиной, где Джуит сидит в красном кожаном кресле и пьёт. Тусклый свет лампы поигрывает бликами на их стеклянных и металлических деталях. Вокруг громоздятся коробки с его книгами и кассетами. Настроения слушать музыку у него нет. Медленно тикают старые часы. По кровле и ставням тихо барабанит дождь.

Сьюзан умерла. Ещё до полудня, до его приезда в больницу, её мозг затопило обширное кровоизлияние. «Тойота» прогибалась под тяжестью его имущества, с которым он никогда не смог бы расстаться. То, что он приехал позже, значения не имело. До этого Сьюзан несколько дней находилась в коме. Я имела полное право здесь находиться. Как и все остальные. Теперь его смех эхом разносится в пустом доме. Он смеётся, чтобы не заплакать. Что толку в таком открытии, если это право будет вот-вот отобрано. Бедная Сьюзан. Какая жизнь.

Он быстро поднимается на ноги. Если он позволит себе заплакать, то заплачет, как плакал ребёнком — эта дикая буря горечи разобьёт и опустошит его, оставит синяки под глазами на несколько дней. Когда такие приступы охватывали его, он никогда не знал, откуда они идут, и что именно ввергает его в столь безутешный траур. Возможно, в молодости мы вспоминаем свои предыдущие жизни и оплакиваем то, что ждёт нас в жизни теперешней. Прогнившая теология. Он допивает бокал и идёт к себе в комнату, чтобы вытащить из коробок, которые он сложил на кровать, свою одежду. Кое-какие вещи он гладит и вешает в шкаф, где всё ещё сохраняется камфорный запах тех розовых, пропитанных репеллентом декоративных подушек, которые он пытался продать, обивая пороги соседей во время Великой Депрессии. В пустые ящики комода он складывает нижнее бельё, носки, свитера.

Верхние ящики, проложенные пожелтевшей бумагой, хранят слабый лавандовый аромат. Нижние проложены газетами. Он смотрит на дату. Пятьдесят седьмой год. Год смерти Элис Джуит. Ей было шестьдесят два, как и Сьюзан. Просто мы семья недолгожителей. И зачем это Элис понадобилось перестилать ящики в комоде? С тех пор, как началась война, они виделись с нею только один раз — на похоронах Эндрю Джуита, мужа и отца. Неужели она думала, что после его смерти Оливер вернётся? Он удивлён и тронут. Ему казалось, что в её сердце было место лишь одному мужчине. Он грустно улыбается, глядя на тусклую лампочку под потолком. Ему казалось, что он сюда не вернётся. Странно — обеих женщин убил один и тот же недуг. А отец умер от чего-то другого.

Джуит задвигает последний ящик, складывает картонные коробки одну в другую, выносит их на переднее крыльцо и выбрасывает. Он стоит в темноте, слушая звуки дождя, который дышит ему в лицо холодом. Он так и не открыл водостоки. Он слышит, как вода стекает по бесконечным ступеням. Эти ступени убили его отца. Теперь, когда он вернулся сюда, и больше податься ему некуда, они, должно быть, убьют и его. В том же возрасте. Он закуривает сигарету и вспоминает о всех тех лестницах, которые были в его жизни.

Эти сорок цементных ступеней, покрытые хвоей. Четыре лестничных пролёта, пропахшие кислой капустой, что вели в комнату в Верхнем Вестсайде, в Манхэттене. Солнечная наружная лестница в доме на пляже, где они жили с Ритой. Узкая лестница, что вела в комнату с белыми стенами и видом на море в Венеции, где он жил в одиночестве в шестидесятых, среди странных заблудших молодчиков. То были жуткие времена. Ступеньки есть даже в уютном Мар Виста. Всю жизнь ему приходилось долго карабкаться туда, где он мог бы преклонить голову. Чтобы это могло значить? «Не значит ничего», — доносится из далёкой памяти его собственный голос, произносящий реплику Макбета. Он выбрасывает окурок в дождливую темноту и входит обратно в дом.

Он возвращается с бокалом на кухню и наливает себе ещё. Он садится за кухонный стол. Он устал. День был долгим. С тех пор, как он виделся с ними в последний раз, на похоронах матери, Оуэнс и Юинг, владельцы бюро похорон, отстроили себе новое здание. Архитектура здесь не имела значения. Белые колонны, красный кирпич и газон, который, в отличие от бурых гор, возвышающихся над ним, даже в декабре оставался зелёным. Он разговаривает с двумя приземистыми мужчинами в костюмах и галстуках. Они отвечают шёпотом, изо рта у них пахнет содовым полосканием. Один из них хорошо помнит Сьюзан с похорон Эндрю Джуита, похорон Элис Джуит, похорон Ламберта. Вопреки его совету, Джуит выбирает деревянный гроб. Такова была воля Сьюзан.

В домике настоятеля, безвкусном и крытом коричневым гонтом, что стоит в тени магнолий за церковью Св. Варнавы, Джуит разыскал священника. Это стеснительный молодой человек в поношенных брюках, расползающемся по швам свитере и грубых замшевых ботинках с высокими каблуками. Он удивляет Джуита тем, что знаком с её работами, а не с нею лично. В комнате неопрятно. Он роется в лежащей на полу кипе журналов и достаёт номер «Ньюс-Уик», где её работы упоминаются в рубрике, посвящённой искусству.

— Наверное, это звучит провинциально, — сказал он, — но я гордился тем, что в нашем городе живёт женщина с мировым именем.

Он печально склонил голову над журналом.

— Если бы я знал, что она наша прихожанка, я бы непременно её навестил.

Он посмотрел на Джуита с сожалением.

— Если бы я знал, что она больна, я бы навестил её обязательно.

— Она была очень замкнутым человеком, — сказал Джуит. — Не могли бы отслужить по старому молитвеннику?

— А мы только им и пользуемся, — печально улыбнулся молодой человек. — Вот почему приход едва сводит концы с концами. Мы наказаны за то, что не идём в ногу со временем. Как это глупо. Новая книга не нравится никому.

Он отрывает взгляд от иллюстраций с работами Сьюзан и смотрит наверх.

— Это что, дождь? Чёрт. — Он подпрыгивает на месте. — Крыша церкви прохудилась, и я должен расставить вёдра.

С поднятым воротником и сунув руки в карманы, Джуит плёлся под градом дождевых капель, которые падали на него с мясистых ветвей магнолий, и думал об Унгаре. Интересно, как сложилась его судьба? Если бы не молодой Оливер, он мог бы до седых волос оставаться здешним настоятелем. И служил бы сейчас заупокойную по Сьюзан. Первый мужчина в моей жизни, который обратил на меня хоть какое-то внимание. Интересно, можно ли навести справки о священниках епископальной церкви, думал Джуит, садясь в машину. Он покачал головой и включил зажигание. Смешно. Унгар и не вспомнит о Сьюзан. Да и остался ли он священником? Жив ли он? Было столько войн. А кроме того, Унгар воевал с самим собой. Он снял машину с тормоза парковки и выехал на мокрую улицу. Что если бы Унгар женился на Сьюзан? Тогда бы на её долю выпало ещё больше страданий.

Джуит встряхивает головой, пытаясь избавится от дремоты. Он смотрит на часы. Время сна ещё не пришло, но он почти засыпает. Ему не хочется идти в комнату Сьюзан. Но нужно снова попробовать дозвониться до Акмазяна. Он уже трижды звонил ему после полудня, представился и наговорил номер телефона Сьюзан на автоответчик. Впрочем, он выходил из дома. Возможно, Акмазян уже пытался дозвониться ему сам. Он смотрит на телефон. Ему не хочется смотреть на постель Сьюзан. Она аккуратно застелена. Сьюзан сказала ему, что это лишь временное ухудшение, которое проявилось кровотечением. Она обманывала себя в надежде вернуться домой. Он становится спиной к постели и набирает номер Акмазяна.

Ответа нет. Только запись весёлого голоса Акмазяна. Джуит вешает трубку, выходит из комнаты и закрывает дверь. Он сделал всё, что мог. Он сделал всё, что можно было сделать сегодня по всем возможным направлениям. Вот только еду не готовил. Но об этом он уже и думать не мог.

Он закрывает отверстие на дне ванны старой резиновой пробкой и включает воду. Из своей комнаты он приносит пижаму и кальсоны — в доме холодно. Он закрывает дверь, чтобы пар согрел воздух. Он закрывает унитаз крышкой, садится на неё и стряхивает пепел в раковину. Ванна наполняется. Он закрывает краны и раздевается, закашливаясь смесью пара и табачного дыма. Он погружается в горячую воду. Он никогда не был мастером на все руки и не может позволить себе услуги водопроводчика. Если бы здесь был Билл, он бы обязательно соорудил душ. Джуит предпочитает душ. Но вряд ли он когда-нибудь ещё его примет. Тепло пропитывает всё его тело, и он начинает думать, что в ванне не так уж и плохо. Он сползает в воду, кладёт голову на холодный изгиб фаянса, вздыхает и закрывает глаза.

Звонят в дверь. Он резко поднимается. Вода стала еле тёплой — он, должно быть, уснул. Он вылезает из ванны на холод. Воздух давно остыл. Его пробирает дрожь. Он хватает полотенце, спешно вытирается. Звонок снова и снова доносится с кухни. Когда-то звук дверного колокола был чистым. Но прошли годы, колокол много раз красили, и теперь его звон приглушён. Он распахивает дверь ванной, кричит: «Одну минуту — сейчас открою!» и быстро надевает пижаму. Он сдёргивает с дверного крючка халат, просовывает руки в рукава, туго затягивает пояс и спешит к входной двери. Кто бы это мог быть? Сьюзан ему ничего не говорила. Может, это Элизабет Фэйрчайлд, дама из Общества Защиты Животных, с очередной хризантемой? Нет. Она всегда приходила днём.

Он включает фонарь над крыльцом, открывает дверь и застывает от удивления. На пороге стоит Билл. На нём военный костюм цвета хаки. Колени и плечи насквозь промокли. Мокрые волосы гладко прилизаны дождём, что подчёркивает красивую форму его головы. — Господи, — говорит он. — Этот дом не так-то легко найти. Все улицы похожи. В Мар Виста мне сказали, что ты не оставил ни нового телефона, ни адреса. Но я подумал, что ты поедешь сюда. В справочник было лезть без толку — всё равно я забыл её фамилию по мужу. Я помнил только, как выглядит дом.

— Фамилия по мужу была Ламберт, — говорит Джуит.

— Была? Значит, она умерла? Сочувствую тебе.

— Она умерла сегодня утром, — говорит Джуит. — И ты не сочувствуешь. Входи. Не хочу, чтобы кто-нибудь знал, где я. Важная почта всё равно приходит на имя Мори. Я попросил, чтобы её хранили. Входи. Ты весь вымок. Холодно.

Он уже поворачивается, чтобы пройти в дом.

— Я налью тебе что-нибудь.

— Я ненадолго. — Из внутреннего кармана жакета Билл вынимает конверт и протягивает Джуиту. — Я пришёл отдать тебе это. Я не могу этого принять.

— Это твоё. — Джуит скрещивает руки за спиной. — Мебель твоя. Я попросил человека, который купил её, переслать чек тебе. Ты же сказал, что мебель тебе не нужна. Мне тоже.

Билл пожимает плечами и опускает конверт в почтовый ящик, что висит у двери.

— Я должен вернуться к Шерри Ли.

— Вы снова стали общаться? — удивляется Джуит.

— Трагедия в Ривер-сити, — говорит Билл. — Лэрри выстрелил в Долана. Долан в больнице. Лэрри в детской колонии в Силмаре.

Джуит хватается за край двери, чтобы не упасть. Билл шагает к нему, берёт его за руку и снова приводит в равновесие.

— Эй, что с тобой? Тебе плохо?

Джуит пробует улыбнуться. Он качает головой.

— Я целый день не ел. Только и всего. Не было времени. Давай закроем дверь. Я замерзаю, а у тебя вся одежда вымокла. Подхватишь ещё воспаление лёгких.

Билл закрывает дверь.

— Хорошо. Я выпью с тобой. Тебе тоже не мешало бы выпить. Ты ужасно выглядишь. — Он проходит вглубь дома. — Кухня, кажется, там, да?

Он берёт с полки рулон бумажного полотенца, отрывает кусок и вытирает волосы. Он достаёт из буфета стакан и наливает туда виски из бутылки, стоящей на краю раковины. Затем наполняет стакан Джуита, который стоит на столе. Джуит напуган, однако он всё же спрашивает:

— Почему Лэрри стрелял в Долана?

— Потому что Долан оставляет оружие где попало.

Билл не садится. Он шарит по мокрой одежде в поисках кармана, где лежат его сигареты. Пачка Джуита лежит на столе. Билл вопросительно на неё смотрит, и Джуит кивает.

— Будь я на месте Лэрри, — Билл вынимает сигарету, берёт зажигалку Джуита и закуривает, — я бы тоже пристрелил этого сукина сына.

Ноги Джуита так ослабли, что он садится. Он закуривает трясущимися руками.

— Но ведь должна быть причина. Из-за чего вышла ссора?

— Долан сказал, что был пьян. Наверное, так и было. Он начал размахивать пистолетом. А Лэрри испугался, что он может нечаянно выстрелить и попасть в себя. Лэрри стал отнимать пистолет, а тот случайно выстрелил. — Билл невесело усмехнулся. — Конечно, он врёт.

— А что сказал… — начинает Джуит, но не заканчивает. У него пересохло в горле. Он отпивает немного виски. — А что сказал Лэрри?

— Лэрри молчит. Его допрашивали несколько часов в участке в Ван Нуи. Он даже не дал им присесть. То же самое на дознании в Силмаре. Он даже не хочет говорить об этом со своим адвокатом. Ты же знаешь Долана. Наверное, сделал какую-то гадость, а Лэрри не стерпел.

Джуит кивает.

— Да, я хорошо знаю Долана. Но что будет с Лэрри? Я удивлён. Он всегда казался мне таким добрым, хорошим мальчиком. — Джуит слегка улыбается. — Вроде тебя.

— На него составили обвинение. Никому не нравится, когда люди стреляют друг в друга. Но адвокат Лэрри сказал, что они не смогут завести дело. — Билл стряхивает пепел в раковину. — Долан настаивает на том, что это несчастный случай. Свидетелей не было. Мать повела детей в кино. Обвинитель считает, что Долан лжёт. Не нужно иметь девяносто баллов, чтобы понять, когда Долан лжёт. Но он не собирается менять показания.

Билл качает головой и отпивает виски.

— Могу сказать одно — Долан боится. Наверное, он боится того, что может рассказать Лэрри. Но Лэрри тоже напуган. Думаю, никто так и не узнает, что между ними произошло.

Билл открывает кран, тушит сигарету струйкой воды, затем открывает дверцу под раковиной, выбрасывает окурок и закрывает дверцу.

— Как бы там ни было, адвокат считает, что суд не состоится. И им придётся отпустить Лэрри.

— Когда это случилось?

Джуит встаёт со стула. Он наливает себе ещё виски, доливает в стакан Билла и завинчивает крышку. — Почему Лэрри ничего не рассказал Шерри Ли?

— Наверное, для семейного совета это слишком серьёзно — когда сын стреляет в отца. Шерри Ли вне себя от Лэрри. Она только о Долане и печётся. Куриные мозги. — Билл морщит лоб. — Когда? Неделю, а может, дней десять назад.

Джуит мысленно отчитывает дни. Правильно. Десять дней. Он отдал Долану деньги и не приехал на встречу с Лэрри. Он удивился, что мальчик не звонит, не объявляется. Но он благодарил судьбу. Он боялся встречаться с Лэрри. Что бы он сказал? Только не правду. Если бы Лэрри узнал правду, он бы совершил какой-нибудь безумный поступок. Но он всё-таки узнал её. Долан не мог не похвастаться. И Лэрри совершил безумный поступок. Джуиту стало плохо. Будь у Долана за всю его жизнь хоть один пистолет, который бы не стрелял криво, его бы уже в живых не было. — Могу ли я чем-то помочь? — спрашивает Джуит Билла. — Послушай, — Билл допивает виски и ставит пустой стакан на буфет. — Забудь об этом. Ты и так уже слишком много сделал для Хэйкоков. Слишком много. Они выпьют всю твою кровь. Я уже говорил тебе. Поэтому я и порвал с ними.

— Правда, теперь ты к ним снова вернулся, — уточняет Джуит.

— Да, но я не мог не вернуться. Мне позвонила Шерри Ли и сказала, что Долан при смерти. Разве я мог это пропустить? — Проходя мимо Джуита, он дотрагивается до его плеча. — Мне нужно идти.

Джуит встаёт и провожает его до входной двери. Билл смотрит на коробки с книгами и кассетами, магнитофон и проигрыватель.

— Я думал, ты собираешься переехать в пекарню.

— С пекарней у меня ничего не вышло, — говорит Джуит. — В «Тимберлендз» я уже не снимаюсь. А без этих денег пекарню я купить не смогу.

Билл останавливается. Рука его держит дверную ручку. Он удивлённо смотрит на Джуита.

— Но тебя всё ещё показывают. Я же смотрю.

— Смотри дальше. Как только Ти Джей узнаёт, что Дядя Юлиус непременно нужен ему живым, Дядю Юлиуса убивают при таких обстоятельствах, что подозрение падает на Ти Джея, который как раз невиновен. Но ему очень долго приводится это доказывать.

— Господи. — Билл хватается за голову. — Ты потерял сестру, потерял работу, потерял пекарню. Что за новости?

Он отворяет дверь, и в дом врывается шум дождя.

— Не говори никому, где я, ладно?

Билл ступает на крыльцо.

— Ты хочешь тут спрятаться? — Он щурится на тусклый свет фонаря, что висит над крыльцом. — Но почему? Тебе в самом деле так надоело играть?

— Мне надоели многие вещи. — Джуит вынимает конверт из почтового ящика. — Не делай мне ещё хуже, ладно?

Он засовывает конверт в расстёгнутый нагрудный карман на жакете Билла.

— Это твоё. У меня нет на это никаких прав. Мне не нужно то, на что я не имею прав.

Билл смотрит на белый уголок конверта, который виднеется из кармана. Затем на Джуита. На глазах у него слёзы. Он открывает рот, желая что-то сказать. Он поднимает руку, но она падает, и он резко поворачивается и выходит на крыльцо. Его армейские ботинки гулко ступают по деревянным ступенькам. Сойдя с крыльца, он останавливается и поворачивается спиною к дождю. Джуит уже не видит его.

— Прости, — говорит Билл, и его шаги удаляются вниз, шлёпая по мокрым ступенькам по ступенькам, в сторону улицы, откуда сквозь тёмные ветви гималайских кедров едва пробивается мерцание фонарей.

Акмазян недоволен церковью Св. Варнавы. Он повесил пальто с каракулевым воротником на спинку самой дальней скамьи и там же оставил фетровую шляпу. Он расхаживает по церкви и недовольно смотрит на всё, что его окружает. В торжественном чёрном бархатном костюме он протискивается между скамей и собирает зелёные и жёлтые пластмассовые вёдра, расставленные настоятелем в прошлый раз. С тех пор, как Джуит виделся с настоятелем, дождей не было. Но, видимо, не было и служб. Каждое ведро Акмазян выносит в проход, а затем, когда все они собраны, ставит вёдра одно в другое. Воды в каждом из вёдер на донышке. Два ведра, в которых воды набралось больше, чем в остальных, Акмазян относит в вестибюль. Джуит открывает ему дверь, и Акмазян выплёскивает воду в канаву. Оба смотрят на небо. Там низким потолком нависают тёмные тучи. Акмазян сдвигает на пару дюймов вверх обшлаг рукава, чтобы посмотреть за часы-дублон. Он оборачивается к Джуиту с пустыми вёдрами в руках.

— Видные деятели искусств с мировым именем стоят обеими ногами в вёдрах с водой — забавно, правда?

Он заходит обратно. Джуит отпускает дверь и она закрывается с гулким звуком, который отдаётся эхом под сводчатым потолком. С тем же звуком захлопываются и двери вестибюля. Вместе с вёдрами, составленными одно в другое, Акмазян идёт к алтарю, открывает алтарные ворота и идёт к двери, откуда во время службы должен выйти священник. Интересно, переоденет ли священник свои грубые замшевые ботинки, когда выйдет на службу в сутане, думает Джуит. Наденет ли он сутану вообще? Акмазян открывает дверь.

— Пожалуй, я оставлю их здесь. А если они вдруг срочно понадобятся, что ж, побегаем снова, порасставляем. Устроим себе развлечение.

Вёдра со стуком опускаются на пол. Акмазян появляется снова и закрывает за собой дверь.

— Сьюзан нашла бы это забавным. — Он осматривает церковь и качает головой. — Уж больно она запущенная, вы не находите? Эти кусочки картона в окнах.

— Это была её церковь, — говорит Джуит.

Акмазян порывисто вздыхает и сходит с алтарных ступеней со сдержанной улыбкой.

— Да, конечно. Это самое главное.

Он морщит лоб и пересчитывает скамьи пухлым пальцем, прикидывая, насколько вместителен пустой зал. — Надеюсь, места хватит для всех.

За то короткое время, которое ему предоставил Джуит, Акмазян сделал всё возможное для того, чтобы мир узнал о своей потере. Акмазян говорит, что желающие проводить Сьюзан в последний путь прилетят из Рима и Токио, Парижа, Лондона, Хельсинки. Джуит решил, что он преувеличивает. Акмазян благоговейно называет имена, которые не говорят Джуиту ничего, но которые, должно быть, что-то значат. Интересно, произвело бы это впечатление на Сьюзан? Как бы там ни было, во время поездки в Нью-Йорк она процветала. Слёзы чуть не навернулись ему на глаза, когда он подумал, сколь короткое время Сьюзан могла наслаждаться тем, что она знаменитость — если вообще этим наслаждалась. Должно быть, Акмазян не погрешил против истины. Прислали море цветов. Цветы покрывали весь алтарь и алтарные ступеньки. Такое же море цветов у Оуэнса и Юинга, в комнате, где в деревянном гробу покоится исхудавшее тело Сьюзан. Джуит приказал закрыть гроб. Всю жизнь она терпеть не могла, когда на неё глазели. Он не желает делать её предметом обозрения для незнакомцев. Как будто она могла об этом узнать. Акмазян начинает снимать цветы с алтаря.

— Надо, чтобы здесь было поярче. — Он поворачивается, держа в руках корзинки с цветами, и, бережно поправляя ветви декоративного папоротника, идёт навстречу Джуиту. — Начнём с наиболее мрачного вестибюля.

Дождя нет, но тучи всё так же пасмурны, и прохладный ветер, дующий с юга, пахнет дождём. Джуит стоит на краю могилы и смотрит, как рабочие демонтируют тент над рядами откидных стульев. На этих стульях почти никто не сидел. Их уже погрузили в кузов «пикапа». Туда же погружают алюминиевые шесты, а вслед за ними — скатанную в рулон холщовую ткань в белую и зелёную полосы. Двери кузова захлопываются, оглашая кладбищенскую тишину громким звуком, подаёт признаки жизни мотор, и фургон удаляется по извилистой дороге мимо деревьев, венков и надгробных камней.

Акмазян волновался напрасно. Места в церкви хватило всем. Дождя не было, и никому не пришлось стоять ногами в вёдрах с водой. Возможно, среди скорбящих были знаменитости. Джуиту не был знаком никто за исключением Молодого Джо Пфеффера в костюме и галстуке и Элизабет Фэйрчайлд, которая, не сказав ему ни слова, поспешно удалилась сразу же после службы, так и не посетив кладбища. Занята, надо думать. Близится Рождество. Люди захотят подарить своим детям котят и щенят. Не старых псов, не блудливых котов.

Речь произносил лысеющий рыжебородый молодой человек из Лос-анджелесского Окружного Музея Искусств. Он стоял на кафедре и говорил о мировой значимости наследия Сьюзан. Он чихал и кашлял, из носа у него текло. С кафедральных ступенек то и дело скатывались маленькие комочки использованных носовых салфеток. Служба, однако, закончилась раньше положенного времени. Джуит был удивлён её краткостью. Он следил за величавыми старинными текстами молитв и псалмов по книге. Застенчивый мальчик-настоятель — Джуит, кстати, зря беспокоился за его обувь: в этот раз тот был в чёрных лакированных ботинках на высоких каблуках — не упустил ничего. Тем не менее, Джуита неприятно ошеломило, что он так быстро оказался за воротами церкви, в пышном салоне траурного лимузина, который проследовал за катафалком-«кадиллаком» в сторону гор. Джуит злился. Сьюзан обманули. Её запихивали в могилу.

Он читает надписи на надгробии. ГАРОЛЬД ЛАМБЕРТ, 1915–1973. СЬЮЗАН ДЖУИТ ЛАМБЕРТ, 1918-. Где бы ему найти гравёра, чтобы тот высек недостающую дату? Что-то гремит, и он поднимает глаза. Это из каменной будки кладбищенского садовника пришли могильщики, на этот раз, в отличие от похорон его отца, в синих комбинезонах. Они везут ту же самую металлическую телегу на огромных колёсах с лопатами. Джуит отворачивается. Потом поворачивается снова, подходит поближе к могиле и смотрит вниз на усыпанный цветами гроб. Он должен что-то сказать, хотя и знает, что она ничего не услышит.

— Спи спокойно, — говорит он. Она любила спать. Теперь она выспится. Она заслужила сон.

Грохот телеги смолкает. Звенят лопаты. Лопаты входят в рыхлую землю. Комья рыхлой земли падают на крышку гроба. Упругий торф переминается под ногами. Земля усыпана бурыми, почти чёрными увядшими листьями здешних деревьев. Эти деревья родом не из Калифорнии. Он смотрит на их голые ветви. На мгновение он перестаёт понимать, где находится. Его лицо окропляет изморось. По склону, в красивом пальто с каракулевым воротником и в фетровой шляпе, спускается Акмазян. Он разговаривает с невысокой японкой средних лет в огромных очках с роговой оправой. Он начинает поднимать чёрный верх своей красной спортивной итальянской машины. Он ожидает Джуита. Сегодня утром он заехал за ним на Деодар-стрит, привёз сюда и теперь намерен отвезти обратно. Когда он занимается с машиной, в его движениях уже нет той грации, с которой он украшал цветами вестибюль церкви. Он, словно слон, которого попросили поставить маленькую палатку.

У рощи карликовых сосен с шершавой корой и длинными иглами стоит другой, старый и тщедушный мужчина. Он мучается, пытаясь открыть зонт — это один из тех европейских зонтов, которые, складываясь, уменьшаются в несколько раз. Однако он то и дело поднимает глаза от зонта и смотрит на Джуита, который идёт в его сторону. Наконец, он оставляет в покое зонт и выходит из тени сосен навстречу Джуиту. Этот человек выглядит знакомо, но имени его Джуит не помнит. Старик протягивает ему чистую белую руку с вздувшимися венами и узловатыми пальцами.

— Оливер, — говорит он. — Вы, должно быть, меня не помните. Морган Ривс. После смерти вашего отца ко мне перешла его частная практика.

Джуит жмёт руку с осторожностью. Она выглядит так, словно таит в себе боль.

— Конечно, помню, — говорит Джуит. — Спасибо, что вы пришли. Очень любезно с вашей стороны.

— О, Сьюзан была моим клиентом, — говорит он. — Ей, собственно, предстоит побыть им ещё какое-то время, не так ли? Я сожалею о вашей утрате. Ей бы пожить подольше.

— Мы семья недолгожителей, — говорит Джуит.

Ривс не пытается отвечать. Джуит — последняя «вдова» этой семьи, поэтому любой ответ будет ошибочным. Он снова пытается открыть зонт. Кажется, что его больным пальцам это не под силу. Дождь становится всё убедительнее, и Джуит мягко берёт зонт из рук Ривса, открывает и возвращает его.

— Спасибо, — благодарит его Ривс и высоко поднимает зонт над ними обоими.

Капли стучат по упругой ткани. Ривс начинает потихоньку идти к дороге, и Джуит идёт рядом с ним.

— Как я понимаю, — говорит Ривс, — сейчас вы живёте доме Ламбертов.

Он оглядывает Джуита пристальным взглядом хищной птицы.

— На Деодар-стрит?

— Прежде чем стать домом Ламбертов, это был дом Джуитов. Сьюзан привезли туда из роддома, когда ей было двое суток от роду. Пятью годами позже там появился я. Я вырос там. И оба мои родителя дожили там до своей смерти. Там же умерла Сьюзан. Бедный старый Ламберт был хозяином этого дома не так уж долго. Десять или двенадцать лет, кажется? Так что это дом Джуитов, мистер Ривс.

— Да, конечно, но — не совсем.

Ривс продолжает идти, морща лоб и поджав тонкие губы.

— Смерть вашей сестры всё меняет. — Он поворачивает и направляется в сторону каменной скамейки. — Давайте присядем.

Он садится спиною к выбитой на могильном камне надписи «СВЕТЛОЙ ПАМ», испорченной дождями и ветром. Он смотрит в лицо Джуиту.

— Дом переходит в другие руки. Вы больше не можете там оставаться.

Джуит уставился на него.

— Что вы имеете в виду? Сьюзан говорила мне, что я стану… — он не заканчивает.

Взгляд старика говорит ему, что возражать бесполезно. Он садится.

— Ладно, — произносит он. — Что случилось?

— Когда в семьдесят третьем году Сьюзан пришла ко мне в контору, у меня сложилось впечатление, что вы с нею стали чужими людьми. Она очень переживала потерю Ламберта. Нелепость этой потери. — Острый взгляд Ривса упрекает его. — Вы не приехали на похороны.

— Я был за границей, на съёмках.

— Она сильно любила его. Оба они были одиноки. Они знали, что значит быть одинокими. Они были очень привязаны друг к другу.

— Что вы хотите этим сказать?

— Согласно завещанию Ламберта, которое он составил на случай, если Сьюзан умрёт раньше него, дом переходит во владение Общества Защиты Животных. Он очень любил своих собак. И, по иронии судьбы, они погибли в ту же минуту, что и он сам.

— Сьюзан боялась собак, — говорит Джуит. — Она сравнивала себя с калекой, которая ковыляет по средневековым улицам. Калекой, в которую дети кидают камни. Которую облаивают и кусают собаки. Она терпеть не могла собак.

Глядя ему в лицо, Ривс печально покачивает головой. — После смерти Ламберта я занимался её собственным завещанием. Боюсь, вам не понравится то, что я скажу, но я не вижу способа как-либо изменить это. За исключением одного пункта, весь особняк переходит во владение Общества Защиты Животных — в память о Гарольде Ламберте.

— Мы не были чужими людьми, — говорит Джуит. — Весь этот год мы были очень близки. Она умирала. Я пытался облегчить её страдания. Я пытался.

— Другого завещания она не оставила, — говорит Ривс. — Вам она завещала часы вашего отца.

Он ждёт, что ответит Джуит. Но Джуит слишком ошеломлён. Ривс кладёт руку ему на плечо.

— Возможно, вы захотите купить этот дом.

— Я не в состоянии этого сделать. У меня нет денег.

— Что ж, не расстраивайтесь, что дом остаётся ничьим. Полагаю, в доме найдутся семейные документы, которые вы могли бы использовать. В домах, где так долго живёт одна и та же семья, такие бумаги всегда есть. У вас есть время. Завещание ещё предстоит утвердить официально. Передача таких огромных особняков на благотворительные нужды — процесс юридически сложный и долгий.

— Он не огромный, — глупо возражает Джуит. — Всего три спальни, две из них маленькие. Ванная. Это не огромный особняк, мистер Ривс.

Ривс терпеливо улыбается.

— Я имел в виду, что у Сьюзан было большое состояние. Она заработала его продажей своих… гобеленов.

Джуит встаёт со скамьи. Он чувствует необыкновенную лёгкость, словно кости его полые, как у птицы.

— Она называла их пледами, — говорит он.

— Но это уму непостижимо, — говорит Акмазян.

Он закрывает верх маленькой тесной машины и каким-то образом умещается в кожаном кресле за рулём. Его руки в чёрных шофёрских крагах обхватили маленький руль, и тот стал почти незаметен. Либо покрышки слишком громоздкие, либо не всё в порядке с осями: Джуит подпрыгивает на каждом камне, который машина встречает на своём пути по мокрым от дождя улицам. Вытирая воду с лобового стекла, дворники вторят раздражённому голосу Акмазяна.

— Она не раз говорила мне, что наследником будете вы. Вы для неё были самым дорогим человеком, самым добрым, самым лучшим. Вы ни разу не заикнулись о себе. Вы ухаживали за ней, возили в больницу на эти ужасные курсы, оставались на ночь, готовили, убирали. Я всё об этом знаю. Старикашка, наверное, что-нибудь перепутал. Другого завещания не может не быть.

Джуит качает головой.

— Она виделась с ним всего несколько недель назад. По поводу медицинской страховки. И ни слова не сказала о завещании.

— Просто невероятно, — говорит Акмазян.

— Да не совсем. Она была нездорова. Она спешила закончить работу. О деньгах она никогда не думала. Как, впрочем, и ни один из нас — ни я, ни отец, ни мать и, конечно же, ни Сьюзан. Она была художником. Она просто забыла. Она не хотела, чтобы так получилось. Вы сами об этом сказали.

— Это правда.

Акмазян тормозит на светофоре на Главной улице. Вдоль неё поникшими мокрыми петлями висят новогодние гирлянды и искусственный дождь. Витрины магазинов украшены изображениями рождественских ёлок, Санта-Клаусов и снеговиков. Из колоколообразных громкоговорителей, что висят на фонарных столбах, звучат рождественские песни.

— Последний раз она говорила мне это в больнице. Мы возмущались тем, что вы потеряли роль в «Тимберлендз». Какая несправедливость.

Он хлопнул Джуита по коленке. Загорелся зелёный свет, и он отжимает короткий тормоз. Позади них нетерпеливо сигналит клаксон. Маленькая машина дёргается вперёд.

— Она говорила мне, что как только она умрёт, вы станете очень богатым человеком. Теперь она умерла. Она говорила это за неделю до смерти.

— Последнее время у неё не было ясности в голове, — говорит Джуит.

— В тот день её мысли были яснее ясного, — раздражённо говорит Акмазян. — Ну, надо же! Всё достаётся собакам! На вашем месте, я бы подал в суд. Как единственный родственник, вы имеете на это полное право. Я буду свидетелем. Суд непременно рассмотрит дело в вашу пользу. Отдать полмиллиона долларов своре побитых блохами пуделей, которые даром никому не нужны! Это уж слишком.

— Мне хватит часов, — говорит Джуит.

Ривс был прав. Хрупкие и покрытые толстым слоем пыли картонные коробки, забитые бумагами, которые либо просто лежали в них, либо были в папках или конвертах, стояли в дальнем углу полок шкафов в комнатах, на заднем крыльце, на верстаке и под верстаком в гараже. Большая часть бумаг не представляла никакой ценности — то были чеки, погашенные несколько десятилетий назад, банковские записи, квитанции, налоговые книжки, счета с пометками об оплате, сделанными рукой давно почивших людей. На всё это он едва взглянул. Коробку за коробкой, он вынес всё это на переднее крыльцо. В день, когда приедет мусоровоз, он снесёт все коробки вниз по лестнице на обочину, а потом их увезут и сожгут. Туда же отправились свёртки старых писем. Большинство прислано из Денвера сестрой его матери, некоторые — бабушкой по линии отца из Чула Виста в начале двадцатых годов. Джуит её никогда не видел. Нет-нет да и выпадет из конверта какой-нибудь снимок. На жёлтых фотографиях какие-то мужчины, женщины, дети, которых он вряд ли видел вживую.

Он находит альбомы с фотографиями. На чёрных страницах белыми чернилами сделаны подписи. Надписи стираются, даже когда он переворачивает страницы. Джуиты на пикнике под ощетинившейся кроной иудина дерева. Палит солнце. На заднем плане видна «модель А», с дверцы которой свисают фляжки с водой в холщовых чехлах. Джуиты на пляже. На заднем плане виднеется волнорез. Сьюзан стоит в джинсах, набросив на голову пляжное одеяло, а Оливер стоит рядом в вязаном купальном костюмчике с белым поясом. Он вспоминает, что в этом костюмчике он всегда очень чесался, но казался себе очень красивым. Он усмехается. Сколько ему было лет? Четырнадцать? Худенький — руки да ноги. А вот и маленький Оливер с удочкой в одной из тех прохудившихся лодок на маленьком озере в горах. А вот утеплённые Джуиты идут по сугробам между высоких сосен. Сьюзан держит высокие лыжные палки и гордо улыбается, позабыв о кривых беличьих зубах. Он откладывает альбомы сторону. Однажды кто-нибудь захочет написать книгу о Сьюзан. Он передаст их Акмазяну. Тот знает, в какой музей или университет их лучше отдать.

Джуит находит конверт из плотной бумаги. Его мать написала на нём аккуратным почерком школьной учительницы «Оливер», но он его не помнит. Швы конверта растрескались. Он был плотно заклеен, не намеренно, а скорее влагой минувших зим, вроде той, что стояла сейчас: и вчера, и сегодня шёл дождь, который, согласно прогнозам, продолжится завтра и послезавтра. Он открывает конверт и вспоминает эти фотографии размерами восемь на десять. Оливер вместе со всей остальной компанией на сцене в Средней Школе Хуниперо Серра. Это его первый спектакль. Оливер в смокинге и с бабочкой в Клубе Весёлых Ребят. Мать пометила его стрелкой, нацарапанной белыми чернилами. Лицо Ричи Коуэна, стоящего рядом, выглядит пятном. Здесь Оливер прикрепляет афишу о новом спектакле в школьной студии. Он стоит вместе с девочкой, имени которой сейчас уже не помнит. Здесь Оливер у микрофона с текстом в руках. В конверте лежат распечатанные на копировальной машине программы спектаклей и вырезки из «Курьера Кордовы». «Талантливый, красивый, искусный, большое будущее».

Большая картонная коробка, набитая тем, что он собирался выбросить, уже переполнена, однако, он засовывает туда и это, а затем неловко встаёт с пола, где сидел в позе лотоса, и приминает ногой верхний слой. Кряхтя, он поднимает коробку, подносит её ко входной двери, прислоняет к стене и подпирает коленом, открывает дверь и ставит коробку ко всему остальному, о чём уже никогда не пожалеет. Он выпрямляется, и чувствует напряжение в пояснице. Он устал. Ничего удивительного. Он — последний из Могикан. Потому и приходится вкалывать. С раннего утра он сортирует, выбрасывает, откладывает. То, что он всё ещё здесь — попустительство юристов. Думая об этом с отвращением, он стремится быстрее покинуть дом. Но сегодня его ни на что больше не хватит.

Он закуривает сигарету, прислоняется к стене и наблюдает за тем, как сквозь тёмные ветви гималайских кедров льётся дождь, прислушивается к шёпоту дождя. Он «переболевает» из-за Сьюзан. Именно «переболевает». Не из-за денег. Не из-за дома. Дом полон привидениями, и он уже не может здесь спать. Он ни за что не остался бы здесь. Однако, мысль о том, что дом достанется чужим людям, ему противна. Однако, это всего лишь сентиментальность, которая ему столь же противна. Этот дом, как и все остальные, состоит из гвоздей и досок, перекладин и кирпичей, проволоки и труб. Если он и несёт в себе нечто большее, это нечто большее Джуит может забрать с собой. Вместе со всем остальным? Он состраивает гримасу. Ему лучше забыть об этом как можно скорее. Если он сможет.

Теперь он слышит поступь чьих-то шагов. Кто-то поднимается сюда по ступенькам с улицы. Он подходит к перилам крыльца, нагибается и с недовольством всматривается сквозь ветви. Если это Элизабет Фэйрчайлд, он может не выдержать и сорваться. Однако, это не долговязая женщина. Это толстый мужчина в светлом дождевом плаще и надвинутой на лоб шляпе. От усилий, с которыми он поднимается по ступенькам, у него одышка. Он то и дело приподнимает оплывшее лицо с голубым подбородком в надежде когда-нибудь увидеть конец этой лестницы. Он замечает Джуита, на мгновение останавливается и машет ему рукой, похожей на тюфяк, приветливо улыбаясь. Сказать «Привет!» ему не хватает дыхания.

— Что, чёрт возьми, ты здесь делаешь? — спрашивает Джуит.

— У тебя не работает телефон, — тяжело дышит Морри, опускает голову и с трудом поднимается по оставшимся ступенькам.

— Ты же должен быть в Австралии, — говорит Джуит.

— Да. Скажу тебе. Одну вещь. — Морри стоит на крыльце и пыхтит. — Погода здесь. Ужасная. Там лучше. — Он косится на Джуита. — Ты отращиваешь бороду?

— Хочу исчезнуть под её покровом, — говорит Джуит.

— Тебе и без неё удалось исчезнуть.

Морри, наконец-то, взошёл на последнюю ступеньку. Теперь он протягивает Джуиту руку, и тот жмёт её.

— Я убил столько времени, чтобы тебя найти. В конец концов, в «Блэкбёрд Продакшнз» мне дали вот этот адрес. — Морри смотрит в дом через открытую дверь. — Как твоя сестра? Мне сказали, она больна и ты ухаживаешь за ней. Сказали, что ты проводишь большую часть времени здесь, поэтому и оставил здешний телефон.

— Так было, когда я у них работал, — говорит Джуит. — Я забыл, что они знают этот адрес. А, может, не забывал. Наверное, поэтому и отключил телефон. Моя сестра умерла.

— О. — Толстое лицо Морри сделалось грустным. — Мне жаль.

— Теперь я чищу дом от разной фамильной рухляди. А после этого я уеду.

— Не уезжай, — говорит Морри. — Я раздобыл для тебя такие рекламные ролики, которые засыпят тебя чеками по колено. Кстати, — вспоминает он, расстёгивает плащ, засовывает руку во внутренний карман пиджака и извлекает оттуда конверт, который протягивает Джуиту. — Это остатки, — говорит он. — Конечно, ты заработал на «Тимберлендз» огромные деньги, но… — он пожимает плечами и механически улыбается, — и верёвочка в хозяйстве пригодится, верно?

— Он вытирает ладонью толстую шею, снимает шляпу и стряхивает её. — Послушай, не нальёшь ли ты мне чашечку кофе, или, может быть, виски, чего-нибудь на твоё смотрение?

— Ясное дело, Морри. Прости.

Джуит проводит его в гостиную комнату, заставленную кипами бумаг, и закрывает дверь. Последние дни тепло бывает только на кухне. Они садятся за кухонный стол и пьют кофе. За весь сегодняшний день, он не съел и не выпил ничего, кроме этого кофе — поэтому у него кружится голова.

— Деньги от «Тимберлендз» я потерял.

— Ты же хотел купить пекарню, — говорит Морри.

— Я вложил их по принципу «как быстро стать богатым». — Джуит выбрасывает окурок и закуривает новую сигарету. — Но быстро стал богатым кто-то другой.

— Послушай, — говорит Морри. — Не беспокойся. Я откопал тебе такую вещь. Реклама нового аэрозольного очистителя, так? «Зинг»? «Зэп»? Что-то такое. Самая громкая рекламная кампания хозяйственных товаров за всю историю мира! Ты будешь Капитан Ванной. Это покруче Кэти — Стирающей Леди.

— Спасибо, не надо, — говорит Джуит.

Скупщиком антиквариата оказался весёлый розовощёкий сорокалетний парнишка чуть выше полутора метров ростом. Светлых крашеных волос на макушке у него уже не было, но он отрастил их длинными по бокам, зачесал их на лысину и укрепил лаком. Теперь на них сверкали капли дождя. Вязаный ирландский свитер вполне подходит образу маленького мальчика, который, должно быть, старается поддержать скупщик. Поверх свитера синий пиджак с латунными пуговицами. И на серых фланелевых брюках — с которыми никогда не расставались ни мистер Грэй, ни мистер Ле Клер, и на серых замшевых ботинках следы дождевых капель. В руках у него бокал вина, из которого обыкновенно пила Сьюзан. Он смотрит на циферблат старинных часов под широким свесом. Это медный циферблат с серебряными римскими цифрами.

— Вы были правы, они прекрасно сохранились. — Он поджал уголки мальчишеских губ в сдержанной улыбке. — И они действительно древние. Вы ошиблись только на пять лет. Эпплуайт перестал выпускать часы с таким свесом в тысяча семьсот двадцать пятом.

Он смотрит на Джуита голубыми глазами, потягивает вино и поводит бровью.

— Надо ли вам спешить с их продажей? Видите ли, у нас, в Калифорнии, такие часы попадаются. Вот если бы вы продавали их в Вашингтоне — там их сочли бы большой редкостью. Там бы дали за них пять или пять с половиной тысяч. Я не могу предложить вам больше трёх тысяч.

Джуит снова пьёт вино на голодный желудок.

— Четырёх.

— Трёх пятисот, — улыбается скупщик.

— По рукам, — говорит Джуит и так энергично трясёт коротышкину руку, что тот пугается. Эндрю Джуит, наверное, так и поступил бы. Если, конечно, забыть о том, что Эндрю Джуит сошёл бы в могилу прежде, чем расстался с этими часами. А, собственно, так и получилось.

Погода наладилась. «Всё прекрасно, солнце ясно». Но холодно. Входная дверь открыта. Джуит стоит посреди гостиной с чемоданами в обеих руках, теми самыми, которые он купил для нью-йоркской поездки Сьюзан. Это не его чемоданы. Они принадлежат особняку. С другой стороны, он оставляет здесь — о, неужели оставляет? — новый цветной телевизор. За который он платил сам. Так что с особняком он в расчёте. Он оставляет здесь и магнитофон, и проигрыватель, и кассеты, и книги. Идёт канун Рождества. Вот если бы у него был способ подарить всё это Лэрри Хэйкоку. Но такого способа нет. Поэтому, все эти вещи достаются собакам. Он пьян. Борода его чешется, и он ставит чемоданы на пол, чтобы почесать её и закурить сигарету. После этого он хлопает себя по карманам, где должен лежать конверт с ключами от дома. Вот он. Он вынимает конверт, смотрит на него и засовывает обратно в карман дублёнки. Он загибает пальцы. Свет, газ, вода, почта — он уведомил всех. Двери и окна закрыты и заперты — кроме входной, в проёме которой он видит звёзды на тёмно-синем холодном небе. Среди бесконечного хлама он отыскал серебряную флягу для виски, которую брал с собою его отец, когда шёл смотреть футбольные матчи зимой. Он отмыл и наполнил эту флягу. Теперь она лежит во внутреннем кармане его пиджака. Он достаёт её, отпивает, закручивает крышку, кладёт обратно и, с сигаретой во рту, выносит поклажу на крыльцо. Он снимает замок с собачки, чтобы дверь заперлась, когда он её захлопнет. «В последний раз», — произносит он про себя с наигранным сентиментальным надрывом. Он берёт чемоданы и спускается вниз по ступенькам, на которые падают отблески уличных фонарей.

Он открывает багажник «тойоты», ставит туда чемоданы и захлопывает крышку. Он садится в машину и доезжает до угла, где останавливается у почтового ящика. Туда он опускает конверт с ключами, адресованный Моргану Ривсу. Как только он покидает подножье, до его ушей издалека доносятся мелодии рождественских песен из громкоговорителей на Главной улице. По этой и ряду других причин ему не хотелось бы проезжать по Главной улице. Однако именно она выведет его на шоссе, по которому он сможет уехать в горы. Он возвращается в тот самый поднебесный городок, где снимался в фильме про бензопилу. Возможно, толстяк из тамошней забегаловки, действительно, говорил всерьёз, когда предлагал Джуиту поступить к нему на работу поваром, если Джуит останется без работы. Джуит надеется, что он говорил всерьёз. Остатки гонорара за съёмки в «Тимберлендз» будут поступать ему ещё многие годы — ведь сериал будут повторять. Если даже ему не удастся устроиться поваром, он знает, что голодать ему не придётся. Однако мысль о том, чтобы никогда не притрагиваться к этим деньгам и скрыться от Морри навсегда, ему льстила. На одной из тех улиц, по которой он развозил газеты подростком, он останавливается у знака «Стоп». Он достаёт флягу с виски и отпивает ещё. Он убирает флягу и едет мимо домов, украшенных маленькими огоньками гирлянд. В горах наверняка идёт снег. Он надеется, что дороги расчищены.

О ДЖОЗЕФЕ ХАНСЕНЕ И ЕГО РОМАНЕ

Роман «Год Иова», согласно отзывам большинства критиков, является лучшим произведением Джозефа Хансена. Критик Пол Левин считает, что этот роман «прочерчивает тонкую грань между верой и современным экзистенциализмом».

Спустя многие годы, главный герой романа актер Оливер Джуит возвращается в дом, где он провел свое детство, к сестре, погибающей от смертельного заболевания. Героя посещают воспоминания о прошлом. Постепенно он подвергает болезненной переоценке всю свою жизнь и приходит к выводу о том, что растратил её попусту. Карьера второсортного актёра не находит в его душе желанного отклика.

Возвращение к семье и уход за больной сестрой неизбежно вступают в противоречие с его прежней жизнью. Друг Джуита Билл Хэйкок, на двадцать пять лет моложе его. С Оливером, ставшим с годами и мудрым, и достаточно образованным, у Билла связаны самые лучшие и добрые чувства. Джуита умиляет слепое поклонение и резкость суждений молодого человека. Но с возвращением воспоминаний и появлением новых забот, неизбежно возникает отчуждение между ними.

Неожиданно Джуит обретает возможность, как он полагает, достойно прожить оставшееся ему время. Очередной призрак из прошлого, богач, у которого Джуит, стыдясь, прожил на содержании три года, а ныне глубоко религиозный старик, магнат киноиндустрии, предоставляет актёру шанс заработать достаточно денег на съёмках в «мыльном сериале». Этих денег ему хватит на то, чтобы попытаться на склоне лет стать превосходным пекарем и окончательно порвать с кино-карьерой. Однако такое желание переполняет чашу терпения Билла. Джуит понимает, что теперь ему грозит одиночество. Роман начинается и заканчивается словами «Он надеется…». Не случайно и название произведения — всего один год способен заново превратить обычного доброго и честного человека, за плечами которого трудная и достойная уважения жизнь, в Иова Многострадального.

Особенность этого произведения в том, что оно содержит в себе много безусловно автобиографических моментов, на что легко обратить внимание, сравнив с биографией автора. «Год Иова» появился сразу же после романа «Улыбкою его жизни», по-видимому, в наивысший момент духовного и творческого кризиса, испытанного Хансеном в начале 80-х годов, когда писатель после тридцати лет упорного и кропотливого труда наконец-то получает заслуженное признание. Однако к признанию Хансен шёл через более популярный и ходкий жанр детектива. Именно детектив помог Хансену вынести на всеобщее обсуждение не только проблемы общие, но и частные, во многом касающиеся его лично.

Джозеф Хансен родился в маленьком городке Абердин, что в Южной Дакоте, в июле 1923 года. Он был младшим ребёнком в семье. Его отец Генри Хансен происходил из семьи норвежских эмигрантов. Генри держал обувной магазин, однако этим его интересы не ограничивались. По воскресным дням он был солистом церковного хора в местной методистской церкви, играл на множестве музыкальных инструментов и хорошо рисовал. Его остроумная, богатая шутками и каламбурами речь, яркая мимика и способность подражать иностранным акцентам, нередко вызывали у собеседников резонные вопросы, почему он так и не попробовал себя в качестве комедийного актёра. Его супруга Альма великолепно играла на фортепиано и учила детей — Луизу, Боба и Джозефа — петь старинные ирландские песни. Писатель вспоминает, что очень быстро, даже с некоторой неожиданностью, научился читать — скорее не благодаря, а вопреки методике Джона Дьюи, согласно которой детей обучали чтению не на слух, а показывая картинки с надписями, которые они должны были повторять (в те годы Южная Дакота была одним из первых штатов, охваченных программой «Ускоренное Образование»).

В 1932 году на благополучную семью Хансенов обрушивается Великая Депрессия. Родители продают дом, обувной магазин и машину, и семья разъезжается. Луиза едет на заработки в Калифорнию, Боб мыкается по захолустным колледжам, переходя из одного в другой и при этом ночуя то в сараях, то на сеновалах. Несмотря на неустроенность, Боб получает призы на певческих конкурсах и рассчитывает на стипендию по линии музыкального образования, однако его успеваемость по другим предметам не столь хороша — слишком уж много времени у него занимают музыка, игра на сцене и спорт. Отец семейства отправляется в Миннеаполис.

Альма Хансен вместе с маленьким Джозефом на какое-то время задерживаются в Абердине, то и дело переезжая из одной съёмной комнатушки в другую. В одной из таких комнатушек юный Хансен впервые пробует перо — он пишет небольшое эссе под названием «Советы подростка старшему поколению» («А Boy’s Philosophy to the Older Folks»), где, выражая собственное восприятие того, что происходило тогда в стране, пытается высказать некие идеи о том, как можно было бы вернуть жизнь в нормальное русло.

Обеспечивать себя и сына Альме Хансен становится всё труднее — они еле-еле сводят концы с концами, выплачивая ренту, и постепенно им закрывают кредит во всех окрестных лавках. Мать мечтает о том, чтобы покинуть город в поисках лучшей жизни, и через какое-то время подворачивается удача. Некая элегантная незнакомка соглашается «подбросить» их в своём открытом автомобиле до Миннеаполиса. Воссоединившись, семья поселяется в тесной квартире, аренда которой позволяет Генри, Альме, Бобу и Джозефу питаться только овсянкой. Генри отапливает углём церковь в центре города, а Боб подряжается помощником аукциониста на распродажах имущества граждан, пострадавших, подобно Хансенам, от Депрессии. В Миннеаполисе Джозеф прочёл «Белый Клык» и «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна», которые стали его любимыми произведениями того возраста и, по его мнению, в какой-то степени повлияли на дальнейшее становление как писателя.

Спустя три голодных и холодных зимы в Миннеаполисе, Хансены кое-как наскребли деньги на древний, но пока ещё полупригодный автомобиль, некогда бывший в пользовании мормонов. Родители планировали вернуться на юг — в Калифорнию. Даже если бы семья продолжала голодать, никто бы, по крайней мере, уже не замёрз. Однако, поразмыслив, Генри и Альма пока отправились в Миннесоту, в немецкую диаспору в городке Оватонна, где жила старшая сестра Альмы Эдита с сыном Галеном. Тот страдал плохим зрением, но при этом превосходно разбирался в технике. Как только Гален закончил ремонтировать «старого мормона», а было это в июле 1936 года, Хансены, нагрузив автомобиль чемоданами и тюками, отправились в Калифорнию. Луиза в это время работала секретаршей в банке. Она вышла замуж за литейщика Джо Хаббарда. Они жили в загородном доме в Альтадене. Джо владел десятью акрами, где размещались фруктовый сад и пасека. Однако какими бы радушными и гостеприимными ни были Джо и Луиза, въезд троих взрослых родственников (Бобу на тот момент исполнилось двадцать два) неизбежно привёл к тесноте. Когда Джо поставил перед Бобом условие устроиться на работу в литейный цех, Боб съехал. С наступлением осени терраса перестала быть пригодной для жилья, и Генри, Альма и Джозеф переехали в съёмный коттедж в Пасадене. Отец получил место клерка в обувном магазине, а молодой Хансен подрабатывал переводами Псалмов Давида на современный английский. Безысходность и унижение были тяжким испытанием в большей степени для родителей — Генри и Альмы, нежели для самого Хансена. Тот, уже будучи ребёнком, привык к переездам с места на место, к проживанию в тесных комнатах чужих домов. Этому были посвящены его первые стихи и короткие рассказы.

Джозеф Хансен становится хористом в епископальной церкви. Там он научился петь псалмы на старинном английском по молитвеннику старого образца. Директором хора был Рэймонд Хилл, одарённый, остроумный и обаятельный человек Он стал первым преподавателем, который заинтересовался Хансеном как способным учеником. Хансен часто бывал в доме Хиллов, где приобщился к хорошей музыке. Знакомясь с богатой библиотекой Хилла, Хансен впервые узнал что-то о живописи, скульптуре и архитектуре. Хилл определил Джозефа в школу для одарённых детей, где тот, не имея за плечами необходимой подготовки, продержался всего один семестр. Вскоре Хилл уехал в Рим изучать григорианское церковное пение, и директором хора стал некий Джон Генри Лайонс, о котором писатель упоминает как о «человеке гигантских размеров, лицо которого всегда было зелёным, как и его ботинки». Хор насчитывал более трёхсот человек, однако сердцевину его составляли тридцать мальчиков, которых нередко вывозили на гастрольные выступления в окрестные города. Им было запрещено петь по дороге и где-либо ещё, кроме как во время выступления, однако по дороге домой они всегда имели возможность спеть от души.

Когда в школе ставилась комедия «Пинафор», где все роли были отданы юношам, Хансену пришла в голову мысль попробовать себя в качестве драматурга и написать нечто подобное самому. Вскоре он стал писать заметки в стенгазету средней школы имени Джона Маршалла, а позже стал главным редактором этой газеты, чем очень гордился. Вступив в школьный драмкружок, он часто появлялся на сцене и получил вскоре золотую медаль за драматическое выступление и серебряную за риторику.

Во многих рассказах и романах писателя фигурируют глубоко религиозные персонажи. Дело в том, что несколько лет своего отрочества Хансен провёл в Обществе Юных Искателей Христа. Он стал солистом церковного хора, а позже, по его словам, пал настолько низко, что был избран главою этого Общества. Хансен посещал огромные молодёжные собрания евангелистов, ездил в летние лагеря в горах, где вместе с этой «ханжеской молодёжью», как он её определяет, не просто ходил в походы, плавал и катался на лошадях, но и проводил много времени за молитвами, пением, изучением Библии и слушанием проповедей.

Пытаясь извлечь Хансена из этого малопривлекательного окружения, Рэймонд Хилл, вернувшийся из Рима с докторской степенью, дал ему почитать «Элмер Гэнтри», однако это не сработало. Когда же молодой человек достиг апогея религиозной истерии, он заявил родителям, что собирается стать священником. Они отнеслись к этому так, как никогда ранее не относились к чему-либо, что было связано с устремлениями сына. Они засмеялись. И Генри, и Альма были добропорядочными верующими, однако, заметив, как глубоко молодой Джозеф увяз в понятии «религия», которая, по их мнению, зачастую отличалась от понятия веры, они вовремя вернули его «на истинный путь».

В 1939 году Хансен поступает в другую школу в Пасадене. Новые соученики поразили его зрелостью суждений, светскостью, одарённостью. Несмотря на простоту и местечковые черты Хансена, он был радушно принят новыми друзьями, чему, впрочем, во многом способствовал его талант к подражанию. Здесь Хансен также участвует в школьных спектаклях и радиопередачах. Вместе с наиболее талантливым соучеником Джорджем Ходжкином он пишет сценарий к спектаклю «Рождественская сказка» по Диккенсу. Вместе с новыми друзьями Хансен посещает студенческие забегаловки близ кампуса, курит сигары, пьёт кофе, слушает музыкальный ящик. Иногда вместо уроков он вместе с однокашниками отправляется на пляж или на каньоны за окраиной городка, где друзья читают друг другу стихи и ведут серьёзные взрослые дискуссии о смысле жизни. Теперь карманных денег на развлечения ему с трудом, но всё же хватает. Генри Хансен наконец-то находит постоянную работу в качестве продавца в обувном магазине. Теперь у Джозефа есть отдельная комната, однако сравнивая новый родительский дом с процветающими виллами своих друзей, он стыдится той скромности, в которой живёт бок о бок с пожилыми родителями. Однако стыд этот, как вспоминает писатель, можно было скорее отнести не к несправедливости по отношению к родителям, но, в большей степени, к недопониманию им того, как великодушны его друзья.

Самым ценным, на что Джозеф мог тратить карманные деньги теперь, стали книги — пьесы Шекспира, рассказы По, «Листья травы» Уитмена, «Уолден» Торо, эссе Эмерсона… Книги Уитмена и эссе Эмерсона «Отношение к себе» призывали его относиться к своим особенностям естественно и не бояться быть самим собой, вопреки тому, что могут подумать окружающие.

Вскоре Хансен знакомится с Робертом Бен Али. Этот однокашник Хансена считался «местным вундеркиндом» — пьеса «Маня», которую он написал в возрасте семнадцати лет, публиковалась по всей стране; более того, с помощью одного из студентов, занятых в школьной версии спектакля, был заключён контракт на снятие фильма по этой пьесе. Этот студент, Билл Бидл, начал свою кино-карьеру под псевдонимом Уильям Холден именно с экранизации «Мани». Правда, эта история, посвящённая жизни Мари Кюри, в конечном итоге достигла экрана не в версии Бен Али. Вместе с Хансеном они отправились было поздравить Холдена с успехом в его особняк в Беверли Хиллз, однако Холден отказал Бен Али в приёме. «Должно быть, он побоялся, что мы станем просить его об услугах», — вспоминает Хансен реплику Бен Али, который, при всём философском отношении к инциденту, был безусловно обижен.

Для Хансена Бен Али стал наставником, консультантом и замечательным собеседником. Не без помощи Бен Али.

Хансену открылся мир Гомера и Сократа, Джеймса Джойса и Жана Кокто, Рембо и Бодлера, музыка Эрика Сати и Игоря Стравинского и многое-многое другое. «Моими университетами были мои друзья», — вспоминает писатель о своём друге.

Наступили военные годы. Большинство друзей Хансена, как и его брат, отправились добровольцами в армию. Сам же Хансен уклонился от призыва, что он, в частности, описывает в романе «Год Иова» в эпизоде, когда Оливер Джуит прибывает на призывной пункт. Сменив несколько мест работы, он наконец-то устраивается на более менее постоянную — клерком в книжный магазин Пиквика.

Весной 1943 года в книжный магазин заглянула Джейн Бэнкрофт и познакомилась с Хансеном. Джейн работала на военном авиационном заводе, а в свободное время занималась художественным шитьём. Её прадед, британский дворянин Джон Уинторп, был основателем колонии Массачусетс Бэй. Её манеры выдавали аристократическое происхождение, а лексикон привлекал внимание оригинальностью и непосредственностью. Детство и юность Джейн прошли в Техасе, в конюшнях Форт-Блисс и на кавалерийском посту в Эль-Пасо, среди военных и лошадей. Она была эрудированной и начитанной, и кругозор её охватывал многое — и новости с фронта, и древнекитайскую поэзию Ту Фу и Ли По, и теологию Томаса Стернза Элиота, и философию Бэтиуса, и живопись от Леонардо до Поля Кадмуса, и музыку от Баха до симфоний Малера. Тогда как Бен Али мог легко процитировать любой диалог из Сократа, Джейн могла воспроизвести любой миф из «Метаморфоз» Овидия. В августе 1943 года Джозеф Хансен и Джейн Бэнкрофт поженились. Тогда же Хансен, вдохновлённый предложенным замыслом Джейн, написал свой первый роман, получил от издателя задаток в пятьсот долларов, однако произведение так и не было опубликовано. В июле 1944 года у Хансенов родилась дочь Барбара. Пытаясь найти более подходящую её интересам работу, Джейн поменяла места в нескольких книжных магазинах на Голливудском бульваре, в то время как Джозеф работал дома за пишущей машинкой, одновременно присматривая за девочкой. Однако что бы он ни начинал писать — романы ли, рассказы, пьесы или стихи, всё это непрестанно возвращалось издателями.

В 1951 году мать Джейн дарит Хансенам маленький особняк на Голливудских Холмах, который Хансен позже опишет в своём романе «Улыбкою его жизни» («The Smile In His Lifetime»). C 1951 пo 1953 годы Хансен работает ведущим музыкальной радиопередачи «Незнакомец с моря». На радио его пристроил бывший однокашник Джордж Ходжкин, который одно время был директором Лос-анджелесской радиовещательной станции, пока не перешёл работать на телевидение. В 1954 году отец Хансена умирает от рака поджелудочной железы. Годом позже Хансен пишет по просьбе своего друга Тома Ленгьела сценарий к фильму о жизни фермеров, и два эпизода из этого сценария впоследствии появляются на экране. В 1956-м «Сэтедэй Ревью» и «Нью-Йоркер» публикуют стихи Хансена. Хансены временно поселяют к себе в дом подругу Джейн по имени Фронси, оставшуюся после развода без средств к существованию, с тремя ее детьми. В 1957 году они переезжают в более просторный дом на юго-западе Лос-Анджелеса, где остаются жить на долгие годы. Супруги наконец-то находят постоянную работу — Джейн устраивается учительницей в школу, а Джозеф снова поступает продавцом в книжный магазин в вечернюю смену. Это высвобождает ему время на творчество.

В 1963 году друг Хансена Уэйн Плучек, впоследствии погибший от СПИДа, представил его Дону Слэйтеру. Слэйтер издавал скромный журнал под названием «Один», где вскоре появились первые рассказы Хансена. Все люди, которые там публиковались имели псевдонимы, и Хансену, несмотря на все его доводы против, тоже пришлось взять себе псевдоним — Джеймс Колтон. Тогда же Хансен безуспешно пытается опубликовать свой первый роман «Парень из Вэлли» («Valley Boy»). В конце концов, отчаявшись, Хансен отослал потрёпанную рукопись в калифорнийское издательство «Ле Адэ», которое в основном специализировалось на порно-литературе. С изменённым сюжетом, добавлением порно-сцен и соответствующим художественным оформлением роман был опубликован под скользким названием «Заблудший на полночном шоссе» («Lost on Twilight Road»). Как ни унизительно это было сознавать, но Хансен наконец-то стал опубликованным романистом.

В 1965 году Дон Слэйтер назначает Хансена главным редактором журнала. Хансен видит, что политика издательства нуждается в существенном пересмотре. В результате возник конфликт, и Слэйтер вместе со своим приятелем тайком перевез имущество редакции в другое место. Однако Хансен не отчаивался. Он переименовал журнал в «Тангенц» дабы избегнуть судебных преследований и, едва сводя концы с концами, продолжил издательскую деятельность. Жена активно помогала ему в качестве оформителя. Тем не менее, в 1970-ом, подписка на «Тангенц» снизилась, и издание пришлось свернуть.

В 1965 году в «Шерберн Пресс» был опубликован второй роман Хансена «Странный брак» («Strange Marriage»). Годом позже более удачный роман, известный сейчас как «Милый мальчик мёртв» («Pretty Boy Dead»), был выпущен издательством «Брэндон Хаус». В этом произведении Хансен впервые применил детективный жанр, однако, не оставшись удовлетворённым, попробовал прибегнуть к нему ещё не один раз. Нету другого такого жанра, который бы заставлял читателя жадно перелистывать страницы, как детектив. Так после упорного труда появилась книга «Угасание» («Fadeout»), где впервые появляется Дэйв Брандсеттер — страховой агент, расследующий обстоятельства смерти своих клиентов — который впоследствии станет главным героем целой серии детективов. Однако в 1967-м ни одно нью-йоркское издание, ни жеманный редактор «Шерберн Пресс» не стали публиковать сё.

Написанные позднее исключительно ради денег романы «Cocksure» и «Повесьте трубку» («Hang Up») сравнительно быстро нашли своих порно-издателей. С написанием романа «Гард» («Gard») творческая деятельность Хансена приняла новый оборот. Лео Скир, который в своё время присылал замечательные, на взгляд писателя, рассказы в «Тангенц», свёл Хансена со своим литературным агентом Оскаром Кольером, который удачно продал небольшой готический роман Хэнсена «Дом семьи Тарн» («Tarn House»), а позже и «Гард» издательству «Эворд Букс», где главным редактором был романист Майкл де Форрест. Де Форрест предлагает Хансену написать мелодраматический детектив об отношениях детского писателя тридцати с небольшим лет и отстающего в развитии семнадцатилетнего соседа-подростка. Написать подобное бессюжетное произведение оказалось для Хансена трудной задачей, и, справившись с нею, он был тронут плодом своего труда. Однако, новый главный редактор издательства, занявший место уволенного де Форреста, начисто изменил замысел книги, так что Хансен даже не узнал её в опубликованном варианте. Писателю оставалось лишь негодовать, так как денег на судебные процедуры у него не было.

С 1967 по 1974 годы Хансен пишет сборники стихотворений, которые успешно расходятся в сети книжных магазинов «Джордж Дрюри Смит Бейонд Барокко Гэллери». В 1969 году благодаря Оскару Кольеру в «Гарпер энд Роу» — одном из ведущих художественных издательств — принят к печати роман «Угасание». По мнению самого Хансена, это стало первым значительным шагом к общественному признанию его творчества. И Хансен решает отложить в сторону мольберты и гитару, чтобы наконец-то серьёзно заняться литературой.

В феврале 1970-го в Сан-Диего умирает мать Хансена — Альма Розенброк Хансен.

Вскоре в «Гарпер энд Роу» выходят романы «Обратная сторона» («The Outward Side») и «Тодд» («Todd»). Наконец-то опубликовано «Угасание», потом выходит и еще одна книга — «Последняя воля* («Death Claims»). Отзывы критиков по большей части благоприятны.

«Стиль Хансена можно отнести к школе Росса МакДональда — это клинический подход, лишенный сентиментальности, — пишет критик из «Нью Репаблик». — Его динамичные, интригующие повествования всегда отличаются хорошо продуманной фабулой и, более того, замечательно вписываются в калифорнийский ландшафт, который служит подмостками, где разворачивается действие. Яркая, живая и острая проза Хансена несёт в себе традиционные черты прозы Хэммета, Чэндлера и Макдональда».

Большинство критиков выражает следующее мнение — успех Хансена в том, что благодаря тонкой и чувственной подаче мировоззрения и деятельности Дэйва Брандсеттера писателю удастся адресовать свое творчество более широкому кругу читателей, представляющих самые разные слои общества. Зачастую в основу расследований героя ложатся такие общие категории социального зла, как политические, экологические и религиозные преступления. Для освещения любых, как широко известных, так и узких социальных аспектов Хансен использует манеру письма, доступную и легко воспринимаемую большинством читателей.

Но как ни благоприятны отзывы критиков, серия о Дэйве Брандсеттере расходится плохо. В тс годы издатели детективной литературы не публиковали практически ничего, кроме Агаты Кристи. В 1974 году опубликован роман «Сплошная Неприятность» («Troublemaker»). Хансен получает грант от «Бейонд Барокко». Это даёт ему время для написания больших произведений. В 1975 году Хансен путешествует по Англии, где знакомится с известными в то время коллегами — писательницей Бэрил Бэйнбридж, биографом Майклом Холройдом, драматургом Роном Харвудом и поэтом Дэвидом Хэрсентом.

С 1976 года писатель преподавал литературу в Лос-анджелесском Университете. В 1977-м издательство «Холт» опубликовало очередной роман из серии о Дэйвс Брандсеттере «Человек, которого все боялись» («The Man Everybody Was Afraid Of»). Одновременно «Холт» начинает издавать более ранние произведения этой серии. Наконец-то увидел свет маленький роман «След» («Backtrack»), написанный ещё в 1969-м. Вскоре, в 1981-ом году, издаётся одно из лучших произведений Хансена — роман «Улыбкою его жизни».

В начале 80-х, подвергая болезненной переоценке определённые жизненные и творческие установки, Хансен пишет роман «Год Иова» («Job's Year»).

Тогда же издастся роман «Ночные сети» («Nightwork») — новое расследование Дэйва Брандсеттера, связанное с нелегальным захоронением токсичных отходов в необжитых местах. Хансен посвятил роман Роберту Бен Али, который годом позже скончался от осложнений диабета. Следующим произведением Хансена становится роман «Ступени, ведущие вниз» («Steps Going Down»), где Хансен впервые в собственной практике делает главным героем не детектива, а преступника.

В январе 1986 года в Сан-Диего умирает сестра писателя Луиза. Увидев уже после похорон одну из ее фотографий, сделанных незадолго до смерти, Хансен удивляется. На снимке Луиза сидит в кресле, окруженная книгами брата, и прижимает к груди «Год Иова». Хансен даже не предполагал, что его творчество значило что-либо для сестры, пока не увидел эту трогательную фотографию.

С 1987 по 2004 (год смерти Хансена) написаны романы «Покорность» («Obedience») — книга о вьетнамском сообществе в Лос-Анджелесе, «Страна пожилых людей» («The Country of Old Men») — последний из серии о Дэйве Бранд-сеттере, «Ребята из Мунз» («Kids at Moon’s»), «Этажом выше» («Living Upstairs»). Была начата серия романов (планировалось двенадцать, но закончить не успел), повествующая о жизни главного героя, Натана Рида, с семнадцати и до семидесяти лет.

Всего Хансеном написано десять романов под псевдонимами Джеймс Колтон и Роуз Брок, двенадцать романов из серии о Дэйве Брандсеттере, пять социально-психологических романов, пять сборников рассказов, несколько сборников стихотворений и много публицистики.

Творчество Хансена важно, прежде всего тем, что автор апеллирует к общечеловеческим ценностям и проблемам, которые возникают в жизни каждого.

Безусловно, этого ранее неизвестного русскому читателю автора следует признать одним из ярчайших современных американских писателей, пишущих не столько в жанре детектива, сколько в жанре социально-психологической драмы.

Глеб Левицкий

Content

ДЖОЗЕФ ХАНСЕН

ЯНВАРЬ

ФЕВРАЛЬ

МАРТ

АПРЕЛЬ

ИЮНЬ

ИЮЛЬ

АВГУСТ