Джонатан Райсмен

Неизведанное тело. Удивительные истории о том, как работает наш организм

Научный редактор Ольга Сергеева

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Сopyright © 2021 by Jonathan Reisman, M.D

Published by arrangement with Folio Literary Management, LLC.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Посвящается Кайе и Сиерре.

Путешествуйте, делайте открытия и не уставайте восхищаться тем, что встречаете на своем пути

Введение

Я заглянул в недра человеческого тела в первый день учебы в медицинском институте: у нас было занятие в анатомической лаборатории, на котором мне предстояло препарировать труп. В тот день мы с моими однокурсниками добрались только до мышц, но уже тогда нам открылась удивительная механика движений рук и позвоночника. Тот опыт был сродни взгляду из-за кулис на саму жизнь, и еще до окончания урока я решил, что пожертвую свое тело после смерти медицинскому образовательному учреждению для подобного препарирования.

В течение следующих месяцев мы все тщательнее изучали тело и исследовали внутренние органы один за другим – каждый скрытый механизм, ежедневно работающий на протяжении всей нашей жизни и поддерживающий наше здоровье. Печень, желудок, кишечник, легкие, сердце, почки – все органы казались уникальными обитателями исследуемого мной нового мира и выполняли особую роль в сохранении жизни. Человеческое тело представлялось мне сценой, а внутренние органы – главными действующими лицами.

Форма нашего тела сложна: луковицеобразная голова, четыре смутно напоминающих цилиндры конечности и выступающие головки костей очень далеки от простой геометрии. Однако фактически тело можно разделить всего лишь на две части: внутреннюю и внешнюю. Внешняя начинается на поверхности кожи и ежедневно контактирует с воздухом, природой и другими людьми, позволяет нам воспринимать образы извне и участвовать в разговорах. Большинство людей сосредоточены только на внешнем мире, но обучение медицине предполагает обязательный фокус на внутренней жизнедеятельности организма – той, которую многие игнорируют до той самой минуты, пока какой-нибудь симптом не привлечет внимание и не внушит страх перед жутким и таинственным глубинным процессом. Несмотря на то что мы видим внутренние органы только в операционных или после серьезных травм, они составляют биологическую основу человеческого тела.

Я подробно запоминал структуру и функции каждой части тела, работал с анатомическими моделями, законсервированными образцами и изучал клеточное строение под микроскопом. Я постигал функции каждого органа в здоровом и больном состоянии, а затем подробно воспроизводил полученные знания на сложном экзамене, перед тем как перейти к следующему. В процессе учебы я все ближе знакомился с внутренними органами, и каждый из них заинтриговывал меня.

Я никогда не хотел быть врачом. Прежде чем я стал исследователем человеческого тела, моей страстью было изучение природы. Как ни странно, мой интерес к ней зародился во время освоения курса математики в колледже в центре Манхэттена. Думаю, именно угнетающие каменные джунгли и абстрактное, неестественное совершенство математики побудили меня записаться на экскурсию по диким съедобным растениям в Центральном парке. Это был теплый летний день, мы гуляли по парку, вдали виднелись высокие здания. Мы нашли острый, жгучий кресс-салат и собрали горсть вкусной дикой малины. Меня привлекла идея получения продуктов питания непосредственно из природы, а знания о том, как определять некоторые виды растений, открыли передо мной новый мир.

После той экскурсии я начал учиться идентифицировать виды растений, животных и грибов (особенно съедобных), которые можно было увидеть в лесу. Я был очарован идеей жить за счет земли, получая от нее не только пищу, но и материалы для основных ремесел. Я читал книги о том, как плести корзины из ивовых веток, делать одежду из шкур животных, и вскоре моя комната в общежитии была завалена опилками и незавершенными поделками. Я жаждал путешествовать по разным странам и узнавать, как люди в каждой культуре взаимодействуют со своей уникальной природной средой.

После выпуска из колледжа у меня появилась такая возможность: я на длительный срок отправился в Россию, и с этого момента моя страсть к путешествиям не угасала. Познакомившись с разными культурами, с их разными взглядами на мир, я расширил свое представление о природе и биологических видах. Несколько лет я кочевал и жил на случайные заработки в летних лагерях и на научные гранты на изучение коренных народов Дальнего Востока России. Я не знал, чего хочу от жизни: подумывал стать ремесленником, или получить степень в области экологии, или поселиться в дикой местности.

В итоге я решил, что профессия врача наилучшим образом объединит три мои страсти: анализ и решение проблем, ручной труд и дальнейшее изучение мира – и при этом позволит оказывать медицинскую помощь людям, которых я встречу в самых отдаленных уголках планеты. Когда я начал учиться в медицинском институте и мой скальпель коснулся тела для препарирования, я обнаружил, что исследование тела очень похоже на исследование природы: изучение внутренних органов напоминало мне изучение биологических видов. Каждый орган был уникальным созданием с присущим ему поведением и внешним видом и находился в своем уголке тела – в своей естественной среде обитания.

Начав учиться в Медицинской школе Роберта Вуда Джонсона в Нью-Джерси, я с удивлением обнаружил, что навыки, которые я использовал в наблюдениях за природой, оказались отличным фундаментом для получения профессии врача. Однажды я бродил по небольшой роще за университетской парковкой и наткнулся на скопление грибов. Любопытство повело меня сквозь заросли ядовитого плюща и других сорняков: я хотел узнать, что там дальше.

Сначала грибы показались мне лишь кучей мусора, которую принес ветер. Но, подойдя ближе, я понял, что смотрел на скопление кремовых, светло-оранжевых грибов, которые слегка возвышались над влажной затененной почвой. Мои навыки распознавания грибов пока еще оставляли желать лучшего, и я гадал, относятся ли эти грибы к лекарственным, галлюциногенным или ядовитым видам, которые, как нам рассказывали на уроках токсикологии, могут вызвать молниеносную печеночную недостаточность. А может быть, они были съедобны? На следующий день я купил справочник, чтобы научиться их идентифицировать, и начал погружаться в мир съедобных грибов параллельно с медицинским образованием.

Я наполнял свою голову знаниями. После изучения человеческого тела в анатомической лаборатории я чаще всего менял скальпель на корзину и уходил в рощу за парковкой или бродил по другим многообещающим территориям в поисках грибов, а мое внимание было приковано к каждой кучке опилок и залитому водой газону. Я восхищался блестящей интуицией и энциклопедическими знаниями опытных грибников так же, как восхищался старшими врачами: и те и другие проявляли хладнокровную уверенность, принимая судьбоносные решения о том, какие грибы съедобны, а какие ядовиты или какие пациенты нуждаются в срочном лечении, а каких уже можно выписать из больницы. Я задавался вопросом, смогу ли я когда-нибудь так легко принимать подобные решения и перевесит ли уверенность мою тревогу.

По мере накопления опыта в определении грибов и заболеваний я понял, что каждый медицинский случай, как и каждый гриб, представляет собой диагностическую загадку. Само слово «диагноз» означает «знать помимо» или «различать», что актуально как для врача, так и для грибника. Где бы я ни столкнулся с диагностической задачей – в поле или в стерильной клинике, – мой мозг искал ее решение совершенно одинаково, ориентируясь на тонкие подсказки, чтобы различить схожие на первый взгляд вещи. Хорошие навыки наблюдения крайне важны, чтобы заметить едва уловимые различия в форме и цвете и правильно определить вид гриба или чтобы уловить в лесу фруктовый запах, который говорит о том, что где-то рядом можно найти черные степные вешенки, аромат которых слышишь раньше, чем видишь их. В институте я понял, что в медицине наблюдательность не менее важна. Например, при осмотре ребенка с высокой температурой его расширяющиеся при каждом вдохе ноздри указывают на то, что диагноз, скорее всего, связан с инфекцией глубоко в легких, а не с обычной ОРВИ.

Однако в обеих областях недостаточно лишь навыка наблюдения. Чтобы досконально изучить тело и природу, необходимо углубиться в экологию. В мире природы экология – это наука о том, как отдельные виды взаимодействуют друг с другом, с почвой и климатом. Опытный собиратель знает, какие грибы нужно искать, исходя из региона, погоды, сезона, недавних осадков, пород деревьев над головой и лесной подстилки под ногами. Точно так же врач понимает, что заболевания связаны с сезонностью и географической зоной: медики ожидают, что столкнутся, например, с болезнью Лайма в отдельных регионах летом и с гриппом и отравлением угарным газом зимой. Как и в собирательстве, им помогает знание того, что нужно искать. Я понял, что в распознавании грибов и заболеваний используется одно и то же сочетание глубоких познаний и острой наблюдательности, и проникся уважением к навыкам старших врачей, которые, подобно старейшинам в обществе собирателей, хранят знания, которых не найти в учебниках.

Как только я вышел за пределы учебной аудитории и начал работать с реальными пациентами в больнице на третьем курсе института, я стал лучше понимать, как разные элементы нашего тела функционируют вместе, поддерживая в нас жизнь и делая нас теми, кем мы являемся. Во время хирургической практики мне снова удалось заглянуть внутрь человеческого тела – на этот раз живого. Молодому человеку, попавшему в автокатастрофу, нужно было срочно удалить разорванную селезенку, и я торопливо мыл руки, готовясь к операции. Стоя у операционного стола в стерильном халате, шапочке, перчатках и маске, закрывавшей все, кроме моих бегающих глаз, я наблюдал, как хирург вскрывает живот пациента так же, как я делал это в морге.

Только в этот раз рана кровоточила. Поток алой крови говорил о том, что сердце пациента бьется, легкие дышат, а артериальное давление в норме. Помогая вскрывать брюшную полость, я чувствовал под перчатками тепло живой плоти, что свидетельствовало о секреции гормонов щитовидной железы и надпочечников пациента. А его кишечник извивался, как земляные черви, как будто мы с хирургом разрезали травянистую поверхность земли и отодвинули дерн, обнажив под ним почву, кишащую живыми существами. Двигающийся кишечник свидетельствовал о достаточном питании, балансе электролитов и правильной работе почек и печени.

Работа с пациентами, возможность увидеть подвижные внутренние органы и прикоснуться к ним позволили узнать то, что было недоступно при препарировании мертвых тел, статичных тканей, застывших во времени и в формальдегиде: все наши органы неразрывно связаны между собой и образуют взаимозависимую сеть. Тело на патологоанатомическом столе нисколько не отражает совокупную работу органов при жизни, так же как чучела животных или засушенные листья растений мало что говорят о сложном взаимодействии между видами в общей среде обитания. У пациентов каждое наблюдение непременно указывало на гармоничную совместную работу органов, отдаленных друг от друга. В итоге органы, которые я изучал один за другим, сложились в организм.

Подобно тому как каждый биологический вид в экосистеме идеально приспособлен к своей экологической нише, каждая составляющая человеческого тела играет определенную роль в поддержании баланса организма, известного как гомеостаз. Кроме того, экология тела – это масштабная картина, которую можно увидеть, только отступив на шаг назад, чтобы вместо разрозненных частей охватить взглядом всю взаимосвязь целиком. В процессе обучения я понял, что профессия врача, особенно врача общей практики, подразумевает не только глубокие знания о каждой отдельной части тела, но и умение видеть весь организм целиком, как внутри, так и снаружи.

Эта книга – история о путешествии. Мой путь познания чудес и недугов человеческого тела начался с «препарирования» самого себя, то есть с косвенного изучения моего собственного тела, а также с тела каждого, кого я когда-либо встречал или лечил. Он продолжился в медицинском институте и ординатуре во время учебы по специальности «терапия и педиатрия», которую я прошел в массачусетской больнице общего профиля.

И каждый мой пациент позволял мне все лучше понимать тонкую механику человеческого организма.

После ординатуры я начал работать терапевтом и вести частную практику – это был нестандартный карьерный виток. Вместо того чтобы устроиться в престижную академическую больницу[1] или выбрать более узкую специальность, я искал отдаленные и уникальные с точки зрения культуры регионы, где я мог бы практиковать, – от клиники в высокогорном Непале до отделения неотложной помощи в арктической Аляске. Благодаря практике в самых разных регионах я приобрел новые культурные взгляды на человеческое тело, которые углубили мое собственное понимание и расширили мои медицинские знания.

В этой книге я описываю не только разные части тела, но и то, как они складываются в единое целое. В каждой главе вы найдете истории врача о том или ином органе нашего организма и заметки исследователя и путешественника, изучающего новую, незнакомую страну с ее достопримечательностями и необычными традициями местных жителей. Медицинский институт научил меня тому, что человеческое тело можно разделить на отдельные части, тогда как жизнь показала, что тело – это нечто большее, чем просто их сумма.

Невидимые миры внутри нас заслуживают не меньшего внимания и восхищения, чем окружающий мир. В конце концов, истинная история тела – это также и история жизни, которую мы в нем проживаем.

1. Горло

Когда я только начал изучать анатомию человека в медицинском институте, строение одной части тела казалось мне особенно глупым. Я говорю о горле. Через него мы проглатываем пищу и вдыхаем воздух, которые, поступая в организм через одно и то же отверстие (рот), далее проходят по разным путям – по пищеводу и трахее. В горле отверстие пищевода, куда поступает проглоченная пища, находится прямо за отверстием трахеи. Они как две соломинки, открытые концы которых прилегают друг к другу, а разделяют их лишь несколько миллиметров ткани. В моем учебнике по медицине были подробные картинки глотки – важного участка, где при каждом акте глотания пища и жидкость проходят прямо над входом в трахею, едва не попадая в нее. Малейшая ошибка может привести к удушью, асфиксии и смерти.

Столь опасное строение глотки резко контрастировало с идеальным устройством других частей тела, о которых я узнавал. Например, человеческая кисть и предплечье представляют собой удивительную архитектонику из костей, мышц и сухожилий и обладают потрясающей способностью как держать рабочие инструменты, так и играть джаз на фортепиано. С таким же изяществом сердце и легкие, работая в унисон, доставляют кислород во все отдаленные участки тела. Все анатомические механизмы казались мне точно продуманными для поддержания жизни и выживания. Все, но не горло. Когда мой профессор анатомии шутил по поводу «дурацкого» строения человеческой глотки, я смеялся вместе с сокурсниками.

Но годами позже, будучи госпиталистом (врачом, работающим исключительно с госпитализированными пациентами), я так часто был вынужден бороться с последствиями несовершенной конструкции горла, что мне было уже не до смеха. Я нередко сталкивался с аспирацией (медицинский термин, означающий попадание пищи в дыхательные пути) у пожилых и немощных пациентов. Можно поперхнуться крупными кусками еды, которые резко перекрывают поток воздуха в трахее, однако в большинстве случаев пациенты вдыхали лишь небольшое количество пищи, жидкости или слюны. В этом случае вместо внезапного удушья возникал медленный последовательный процесс, растягивающийся на несколько недель или месяцев, который часто не замечали ни сиделки, ни сами пациенты. Из-за невозможности разделения в горле пищи и воздуха у таких пациентов развивались проблемы с дыханием, и они часто оказывались под моим наблюдением, что только усугубляло мое недоумение по поводу сложного анатомического строения глотки. Но одна пожилая пациентка по имени Сюзанна навсегда изменила мое мнение.

Сюзанне было 82 года, она жила в пригороде Бостона. Всю свою жизнь она проработала швеей и ушла на пенсию лишь в самом конце восьмого десятка, когда здоровье начало ее подводить. Она хотела сохранить самостоятельность и отказалась переехать в дом престарелых, куда предлагала ее перевезти дочь Дебра. Состояние здоровья Сюзанны ухудшалось, она несколько раз падала, но, к счастью, каждый раз обходилось без переломов. Дебра нанимала приходящих сиделок для матери, но вскоре у Сюзанны стало развиваться старческое слабоумие, лишившее ее множества воспоминаний и способности формулировать мысли. Когда уход на дому стал слишком сложным и дорогим, оставался лишь один выход – дом престарелых.

Я познакомился с Сюзанной спустя месяц после этого, когда она поступила в больницу с легкой формой пневмонии. Она поправилась через несколько дней антибиотикотерапии, и я ее выписал.

Однако через несколько недель ее вновь госпитализировали с более тяжелым приступом пневмонии. Я зашел в отделение неотложной помощи, пока она ждала койку в палате: Сюзанна лежала на носилках и слабо пыталась высвободить запястья из фиксаторов, которые не позволяли ей снять кислородную маску. У нее были та же старческая гримаса и седые растрепанные волосы, но она выглядела более худой и истощенной, чем при первой госпитализации. Ее ребра выдавались вперед и вздымались при каждом напряженном вдохе.

«Это снова доктор Райсмен. Соскучились по мне?» – пошутил я. Она пробормотала что-то невнятное, что я едва ли мог расслышать из-за ее свистящего дыхания и хрипа от мокроты в горле. В ней было меньше жизни, чем на момент выписки: пневмония снова ослабила ее хрупкий разум, уже подорванный болезнью Альцгеймера, и ее замешательство и дезориентация усугубились. Я прослушал ее легкие стетоскопом и услышал нечто похожее на звук пузырьков, лопающихся во время приготовления густой каши.

Как и у многих других моих пациентов с аспирацией, у Сюзанны все началось с кашля во время еды. До этого у нее наблюдались ухудшение умственных способностей и прогрессирующее развитие деменции, но с началом кашля ее масса тела стала снижаться, а ухудшение физического и ментального здоровья ускорилось. Во время предыдущей госпитализации тремя неделями ранее я обнаружил у нее аспирацию во время еды – это и было причиной ее кашля.

Корень проблемы Сюзанны лежал в механике глотания. Несмотря на то что мы совершаем глотательный акт сотни раз в день, это не такое уж простое действие. Для безопасного прохождения пищи и жидкости в обход дыхательных путей требуется сложный нервно-мышечный ансамбль сокращений и изгибов языка, нёба, глотки и челюсти. Когда мы глотаем, пища приближается к трахее, и, когда кажется, что удушье неминуемо, несколько мышц скоординированно включаются в работу и поднимают гортань, сопряженную с верхним концом трахеи. Внешне это своевременное движение выглядит как резкий подъем кадыка, при этом открытое отверстие дыхательных путей подтягивается под корень языка и перекрывается надгортанником – прочным лоскутом ткани, который полностью закрывает гортань, как крышка люка. В это время пища и жидкость благополучно обходят дыхательные пути и попадают в пищевод. После того как опасность миновала, гортань снова опускается в исходное положение посередине шеи. В глотании одновременно задействованы пять различных черепных нервов и более двадцати разных мышц. Такой сложный механизм – попытка организма скомпенсировать опасное анатомическое строение горла. Однако это решение серьезной проблемы неуклюжее и чересчур замысловатое, а потому потенциально ненадежное, особенно когда мы разговариваем во время еды, одновременно раскрывая и пищевод, и дыхательные пути. Неудивительно, что так много людей ежегодно умирают от удушья при аспирации.

Вдобавок ко всему этому на задней стенке глотки, прямо над отверстием дыхательных путей, присутствует штамм бактерий, вызывающий самую распространенную в мире пневмонию. Эти бактерии находятся там большую часть нашей жизни и всегда готовы проскользнуть в легкие, когда защита дыхательных путей ослабнет. Для здоровых людей эта ситуация не представляет серьезной опасности, поскольку их организм с легкостью удерживает возбудителей инфекции на месте. Однако организм Сюзанны был уязвим из-за деменции: прогрессирующая болезнь ослабила мышцы горла, а из-за неврологического расстройства нарушилась координация глотания. Даже рвотный рефлекс – автоматический выброс наружу через глотку всего, в том числе и того, что направлялось в трахею, – был слабым и непродуктивным.

Сюзанна оказалась в больнице во второй раз, потому что при аспирации бактерии снова переместились из горла в легкие, где размножались и процветали, вызвав новый эпизод аспирационной пневмонии. Это очень распространенная ситуация у пациентов с Альцгеймером, а также с другими нейродегенеративными заболеваниями, такими как инсульт и болезнь Паркинсона. Аналогичные случаи развития инфекции я встречал при аспирации во время эпилептического припадка или алкогольного и наркотического ступора.

Я осматривал Сюзанну каждый день во время утреннего обхода, когда проверял состояние всех своих госпитализированных пациентов. Я слушал ее легкие, прикладывая стетоскоп к тонкой веснушчатой коже на спине, и отслеживал ее психическое состояние. Была велика вероятность очередной аспирации, которая могла привести еще к одному эпизоду пневмонии или необходимости экстренной установки эндотрахеальной трубки. Или же быстрому удушью и смертельному исходу. Из-за этой опасной особенности человеческой анатомии риск ухудшения состояния пациентов становился максимальным именно тогда, когда ситуация была наиболее напряженной.

Это казалось несправедливым и довольно неразумным.

В течение следующих трех дней дыхание Сюзанны улучшилось на фоне применения антибиотиков, и можно было прекратить дополнительную подачу кислорода. Каждое утро я отмечал постепенное уменьшение дыхательных шумов, а ее психическое состояние вернулось к исходному уровню: она все еще казалась растерянной и не шла на контакт, но стала немного бодрее и живее. Я работал с консультантами из службы патологий речи и языка, чтобы снизить риск аспирации: мы не давали Сюзанне водянистых жидкостей, таких как вода и сок, которые могут беспрепятственно обойти защитный надгортанник, а вместо них выбирали более густые консистенции, которые легче проходили через ее плохо функционирующее горло напрямую в пищевод.

Однажды после обхода я беседовал с Деброй у постели ее матери, когда санитарка медленно кормила Сюзанну с ложечки обедом из овсянки. Я объяснял ей, как и семьям многих подобных пациентов, что риск аспирации никогда нельзя исключить полностью. Мы могли бы чрескожно установить Сюзанне перманентную гастростомическую трубку напрямую в желудок, чтобы кормить ее энтерально, минуя горло, однако, даже когда пища поступает в желудок через трубку, она все равно может забрасываться в пищевод и попадать в легкие, вызывая удушье или пневмонию[2].

Дебра утверждала, что ее мать не хотела быть зависимой от трубок, это также было четко указано в ее завещании, которое Сюзанна написала, когда была еще в здравом уме. Видя, как качество жизни матери снижается одновременно с умственными способности, Дебра полностью поддерживала ее желание ограничить инвазивные медицинские вмешательства.

«Она была самым сильным человеком, которого я знала, – голос Дебры срывался из-за воспоминаний о человеке, которого уже давно для нее не существовало. – Она всегда прямо говорила, чего хочет».

Пока мы с Деброй разговаривали, санитарка делала паузы после каждой ложки, чтобы Сюзанна могла проглотить пищу. Пожилая женщина постоянно задерживала пищу во рту, что увеличивало опасность аспирации. По мере снижения температуры у нее улучшался аппетит, но она все еще иногда кашляла во время еды, что свидетельствовало о сохраняющемся риске.

Кашель – один из важнейших механизмов защиты от осложнений аспирации, который позволяет очистить организм от всего ненужного. Его значение для легких аналогично функции чихания для очистки носа или рвоты для очистки желудочно-кишечного тракта. Кашель – это хорошо отточенный рефлекс, который присутствует у нас с самого детства, запрограммированная реакция на проникновение любого инородного тела в чувствительные дыхательные и легочные пути.

У каждого человека периодически возникает аспирация, и кашель – это попытка организма с ней справиться. У здоровых людей этот рефлекс срабатывает достаточно эффективно: когда пища или жидкость попадают не в то отверстие, кашель удаляет из дыхательных путей все, что туда попало, и устраняет риск развития пневмонии. Кроме того, все остатки аспирированных веществ в дыхательных путях медленно поднимаются и выводятся наружу с помощью слизистого секрета. Это так называемый механизм самоочищения легких – еще один пример компенсации организмом особенностей строения горла. Однако для эффективного откашливания нужны силы, которых у Сюзанны уже просто не было. В ее попытках не хватало вибрации и мощности для продвижения слизи. При кашле мышцы грудной клетки и брюшной стенки активно сокращаются, а голосовые связки в гортани смыкаются, блокируя отток воздуха. Это создает давление в грудной клетке. Когда голосовые связки резко размыкаются, создается перепад давления и происходит выброс мокроты. Но у Сюзанны уже не хватало на это сил. Все защитные ресурсы ее организма были истощены.

На четвертый день пребывания Сюзанны в больнице к концу обхода я получил на пейджер сообщение о срочном вызове от медсестры. Когда я зашел в палату, Сюзанна с трудом дышала, напрягая шейные и грудные мышцы, чтобы вдыхать кислород через маску, надетую медсестрой. У нее произошла аспирация во время завтрака – то, чего я так боялся, но не прекращал ожидать. Ее дочь в слезах стояла у койки и гладила мать по худой руке и тонким волосам.

Прикроватный монитор издавал звуковые сигналы и показывал опасно низкий уровень кислорода. Вместе с медсестрой мы привели Сюзанну в положение сидя, и я прослушал ее легкие. Все улучшения предыдущих дней сошли на нет, и ее дыхание снова напоминало булькающую кашу. С помощью пластикового катетера я удалил остатки завтрака из ее горла, чтобы предотвратить дальнейшую аспирацию. Следующим этапом для такой пациентки, как Сюзанна, то есть с низким уровнем кислорода даже при использовании кислородной маски, была бы интубация – введение пластиковой трубки через горло в трахею, чтобы аппарат искусственной вентиляции легких дышал за нее.

Повернувшись к Дебре, я быстро повторил уже предложенный вариант установки эндотрахеальной трубки: мы могли вызвать интубационную бригаду и перевести Сюзанну в отделение реанимации и интенсивной терапии (ОРИТ) или можно было избежать этих героических мер и обеспечить ей максимально возможный комфорт.

«Мама не хотела бы жить на аппарате ИВЛ», – твердо сказала Дебра. Она четко обозначила свой выбор, и я поручил медсестре ввести пациентке препарат, чтобы снять панику от удушья и обеспечить покой. Медсестра вышла из палаты и вернулась со шприцем, заполненным на несколько миллиметров прозрачной жидкостью. Она сделала Сюзанне внутривенную инъекцию, и через несколько минут страх в глазах пожилой женщины пропал, а учащенное дыхание слегка замедлилось.

Будучи врачом, я умел непрерывно бороться с болезнями и смертью и сражаться с недостатками строения человеческого тела, включая аспирацию. Но в определенный момент приоритеты меняются. Такие решения трудны и всегда принимаются пациентами и их семьями в частном порядке при участии медицинских работников.

Увядание организма протекает неодинаково, и для каждого пациента выбор между согласием на медицинское вмешательство или отказом от него зависит от разных факторов. Болезнь Альцгеймера не позволила Сюзанне сохранить разум и самостоятельно ухаживать за собой, и задолго до этого она решила, что не хотела бы долго жить в таком состоянии. Другие пациенты хотят продлить жизнь любой ценой, особенно если у них сохраняются умственные способности. Например, близкий друг нашей семьи страдал от бокового амиотрофического склероза (БАС) – тяжелого неврологического заболевания, при котором мышцы постепенно и необратимо ослабевают до полного паралича, но без сопутствующего снижения умственных способностей. В отличие от пациентов с болезнью Альцгеймера и другими формами деменции, он сохранял острый ум, в то время как его тело разрушалось. Когда у него стала постоянно происходить аспирация и он больше не мог есть через рот, он решил поступить иначе, чем Сюзанна, и согласился на установку трубки для питания через желудок.

Вскоре ему стало трудно дышать, потому что он не мог даже физически набрать воздух в легкие, что было признаком крайней слабости. Тогда он сделал выбор в пользу перманентной трахеостомической трубки, которую установили через отверстие в передней стенке горла. Для этого человека подобные вмешательства продлевали жизнь, но не замедляли физическое разрушение. Тем не менее они были для него ценны, поскольку разум, запертый в слабеющем теле, все еще мог наслаждаться присутствием внуков. В последние дни своей жизни он сидел полностью парализованный в инвалидном кресле, но все еще радовался объятиям и поцелуям любящих членов семьи.

Когда я работал госпиталистом, мне ежедневно приходилось участвовать в разговорах о медицинской помощи с учетом целей человека. У многих пожилых пациентов и пациентов с аспирацией, которые уже не могли сказать о своих желаниях относительно агрессивных методов лечения, юридические документы часто противоречили мнению родственника у постели больного или члены семьи не могли прийти к совместному решению. Я не раз видел, как дети пожилых пациентов, с которыми они годами не виделись, оказывались у смертного одра родителя с несбыточными надеждами на его выздоровление. Другие же, которые были рядом с родителями в период их угасания и сопровождали их во время бесчисленных визитов к врачам и госпитализаций, напротив, часто осознавали, что пришло время отпустить их.

Умирающий пациент нередко вскрывает неприятные ситуации в семье. Я часто оказывался в эпицентре напряженных внутрисемейных отношений, которые ухудшались десятилетиями и в конце концов дошли до точки кипения, как лопнувший нарыв со зловонным гноем. Как тело и разум человека с возрастом деградируют, так и человеческие отношения с годами начинают разрушаться. Характер черствеет подобно тому, как артерии утолщаются и затвердевают, а жизненная суета лишает людей энергии для преодоления неизбежно накапливаемых недопониманий и обид. Как госпиталист (и совершенно посторонний человек) я обычно выступал посредником и старался сгладить острые углы и снять напряжение, так же как облегчал боль и страдания человека, уходящего из жизни.

Помимо того что через горло проходят пища и воздух, также здесь выдыхаемый из легких воздух преобразуется в голос с помощью гортани. Именно через горло люди выражают свои мысли и озвучивают желания. Профессия врача предполагает, что я должен слушать пациентов, даже когда они уже не могут высказать свое мнение. Тем, кто боится в последние дни своей жизни стать жертвой медицины и подвергнуться болезненным медицинским вмешательствам, следует написать завещание с указанием недопустимых мер. Согласно исследованиям, когда врачи сами становятся пациентами в конце жизни, они чаще отказываются от агрессивных методов лечения. Возможно, потому, что мы нередко наблюдаем или сами применяем бессмысленную жестокость, которая идет в ущерб качеству жизни и комфорту[3]. Всю жизнь мы говорим сами за себя, но, когда наше тело увядает и голос стихает, мы вынуждены полагаться на наших родных и друзей или на такие документы, как завещание.

Случай Сюзанны был нетипичным, поскольку ее дочь четко понимала неизбежность кончины матери, а указание ее выбора в завещании облегчило мою работу. Уход Сюзанны был одним из самых спокойных в сравнении с другими моими пациентами и оставил неизгладимый след в моем сознании в самом начале моей карьеры. Дебра активно участвовала в уходе за матерью много лет, и, как и я, она знала, что конец близок, что бы мы ни делали.

Сюзанна выжила после первой аспирации, но через два дня у нее снова поднялась температура, а уровень кислорода снизился еще больше. Это указывало на то, что бактерии из горла снова проникли в легкие и спровоцировали новый эпизод пневмонии. Ее состояние ухудшалось, несмотря на применение мощных антибиотиков.

В тот день Сюзанна попыталась снять кислородную маску с лица, как и при поступлении, но на этот раз мы ей не препятствовали. В ее горле скопилась слизь, и Сюзанна начала хрипеть при каждом вдохе – это был признак того, что ее покидают остатки сил. Пока многочисленные родственники Дебры и Сюзанны окружали больничную койку, ее дыхание учащалось, а затем постепенно замедлилось и наконец прекратилось.

Строение человеческого тела формируется на микроскопическом уровне еще в утробе матери. В начале жизни зародыш выглядит как плоский крошечный клеточный диск. Через несколько недель после зачатия он сворачивается в трубочку, которая и формирует основу человеческого тела с входным отверстием на одном конце и выходным на другом. Затем тело растет и совершенствуется, его структуры становятся более сложными, но первоначальная трубчатая основа сохраняется всю жизнь. С анатомической точки зрения взрослый человек – это лишь экстравагантно декорированная трубка с входным и выходным отверстиями для пищи, жидкости и воздуха.

Эта трубчатая конструкция определяет строение горла. По мере развития человеческого эмбриона единое общее входное отверстие в верхней части туловища разделяется на два прохода: одно для пищи и одно для воздуха, – и тогда возникает постоянная опасность удушья и аспирации. Тело компенсирует это: формируются лицо и мозг, которые позволяют контролировать, что попадает во входное отверстие, и развиваются защитные механизмы, такие как глотание, кашель и рвотный рефлекс, срабатывающие большую часть времени.

Воздух и пища разделяются в горле с самого первого вдоха после рождения, и это разделение функционирует всю жизнь. Не допустить попадания пищи в дыхательные пути – одна из основных обязанностей нашего организма, но, когда горло человека, ослабленного инсультом или, например, болезнью Альцгеймера, больше не может поддерживать свою функцию, возникает аспирация. Это одна из самых частых причин смерти таких пациентов.

Будучи студентом, я подшучивал над строением горла, а работая госпиталистом, считал его серьезной угрозой для пациентов. Однако спустя годы работы врачом я стал воспринимать эту особенность как способ ухода из жизни. Аспирационную пневмонию когда-то называли «другом старика», потому что она часто позволяет достойно положить конец длительным страданиям пожилых и больных людей. Подобно капсуле с цианидом на шее, ненадежное строение горла становится спасательным люком разрушающегося тела. Бывает, что, как бы нам ни хотелось, чтобы наши близкие продержались еще немного (например, когда дедушка моей жены, страдающий болезнью Паркинсона, неоднократно попадал в больницу с многочисленными эпизодами пневмонии), конец невозможно отсрочить. Иногда наше тело принимает решение за нас.

Работая с такими пациентами, как Сюзанна, я понял, что в строении горла все-таки заключена мудрость.

2. Сердце

Человеческое тело – это глубокая пещера, напоминающая лабиринт и изрезанная каналами и проходами, через которые протекают различные биологические жидкости. Многочисленные заболевания организма, которые я изучал, в основном сводятся к вариантам нарушения потока этих жидкостей. Сбои в потоке мочи вызывают почечную недостаточность и инфекции мочевыводящих путей. Скопление жидкости в полости среднего уха приводит к ушным инфекциям, то же самое происходит и при забитых пазухах носа. Застой слизи в легких вызывает пневмонию, а камни в желчном пузыре, почках и слюнных железах затрудняют потоки соответствующих жидкостей, причиняя неописуемые страдания. Аппендицит, дивертикулит, абсцесс, запор – все это результат заблокированного потока разных жидкостей, движущихся по руслам организма.

Необходимость поддержания потока отражена и в традиционной китайской медицине, где застой энергии ци считается причиной большинства заболеваний. В западной медицине действует тот же принцип: здоровье человека зависит от стабильного движения жидкостей в организме, и задача врача при лечении болезни – устранить застой и возобновить их правильную циркуляцию. Другими словами, в большинстве медицинских случаев необходимо устранить засор.

Одна из самых фатальных проблем – сердечный приступ. Впервые я поставил этот диагноз, когда торопился уйти домой. Спустя несколько месяцев после окончания ординатуры я был новоиспеченным врачом в центре неотложной помощи за пределами Бостона. У меня выдался долгий тяжелый день, я устал и ворчал на медсестру, когда перед самым закрытием центра в дверь вошла пара средних лет.

Джаред был моим последним пациентом в тот день. В надежде как можно быстрее закончить визит я пригласил его в кабинет, представился и спросил, что его беспокоит. Он ответил, что утром у него было странное ощущение в груди. Сначала он списывал это на изжогу и сопротивлялся уговорам жены обратиться к врачу. Однако ощущение сохранялось и постепенно переросло в боль, которая распространилась от груди в область плеч. Только ко второй половине дня он уступил жене и обратился за помощью в нашу клинику, расположенную на соседней от его дома улице.

Пока медсестра размещала электроды для ЭКГ на руках, ногах и левой стороне груди пациента, я продолжал расспрашивать его о боли, чтобы точнее установить ее причину: «Это скорее режущая боль или ощущение жжения или давления? Ухудшается ли состояние при физической активности? Наблюдались ли также повышенное потоотделение или одышка?»

Боль в груди – одна из самых распространенных причин обращения за медицинской помощью. В основном потому, что это единственный симптом, который чаще всего ассоциируется с внезапной смертью. Тем не менее в большинстве случаев боль в груди не связана с серьезными или смертельными заболеваниями. Я искал подсказки, которые помогли бы отличить угрожающий жизни сердечный приступ от менее опасных причин симптомов Джареда, таких как кислотный рефлюкс или растяжение грудных мышц. Некоторые его ответы указывали на сердечный приступ: он говорил, что боль усиливалась во время подъема по лестнице и ослабевала в покое. Меня также особенно тревожило, что его боль распространялась от груди к плечам.

Пока он говорил, жена сверлила его взглядом, который я нередко замечал у супругов упрямых пациентов.

Через три минуты после их прихода мы получили пленку ЭКГ – запись проходящих через сердце Джареда импульсов, заставляющих миокард сокращаться с каждым ударом: черные загогулины на полоске блестящей красной бумаги. Я взял ее и поднес ближе к лицу. Когда я вгляделся в колебания электрических потенциалов, я замер, а мои глаза округлились. На ЭКГ были видны слабые, но четкие признаки сердечного приступа.

Я не хотел, чтобы Джаред и его жена заметили тревогу, моментально отразившуюся на моем лице, поэтому не отрывал взгляд от бумажной полоски. Я просмотрел запись снова, чтобы убедиться, что сделал правильный вывод. В ординатуре я привык, что меня контролировал более опытный врач, подтверждая или опровергая мое первоначальное предположение о диагнозе пациента. Теперь, когда я был один, мой разум не решался сделать окончательный вывод, который был у меня перед глазами. Я знал, что диагностирование сердечного приступа немедленно привело бы к череде последующих действий: я бы попросил медсестру дать пациенту аспирин и поставить капельницу, затем связался бы с кардиологом в крупной больнице в Бостоне, который подготовит лабораторию катетеризации сердца, что потребует мобилизации команды из пяти или более человек, в это время я бы вызвал скорую помощь, чтобы отвезти пациента в больницу, и – неизбежный первый шаг в этом каскаде событий – я бы до смерти напугал Джареда и его жену.

Вся последовательность действий пронеслась у меня в голове, прежде чем я наконец оторвал взгляд от электрокардиограммы. «У вас сердечный приступ», – сказал я. Гнев во взгляде его жены мгновенно сменился страхом.

Меня учили прямо и ясно сообщать диагноз, не тратить время и не прятаться за заумными медицинскими терминами, но я чувствовал себя неуверенно и сильно нервничал. Хотя на пленке были однозначные признаки, какая-то часть меня боялась совершить ошибку. Работа врача – сообщать пациентам информацию об их состоянии, и я знал, что очень важно выглядеть уверенно – независимо от того, как далеко это от действительности, – чтобы доносить до людей то, что они имеют право знать.

Пока мы ждали бригаду скорой помощи, которая должна была отвезти Джареда в больницу, медсестра подключила кардиомонитор.

На его экране непрерывно отображались электрические сигналы сердца – что-то вроде длительной ЭКГ. Сердечный приступ – один из самых серьезных диагнозов, но я пристально смотрел в монитор, чтобы не пропустить еще более страшную ситуацию, которая могла возникнуть в любой момент, – остановку сердца. Оба случая требуют неотложной медицинской помощи, но представляют собой совершенно разные состояния.

Сердечный приступ, как в случае Джареда, возникает из-за закупорки сосудов. Он может быть вызван образованием тромба размером с грифель карандаша в одной из ветвей коронарных артерий, препятствующего доставке кислорода и питательных веществ к части сердечной мышцы.

Остановка сердца же связана с нарушением его электропроводности. В этом случае сердце останавливается и перестает биться, а поставить диагноз так же просто, как определить отсутствие пульса у пациента. Сердечный приступ может привести к остановке сердца: при недостатке кровоснабжения происходит раздражение сердечной мышцы и может нарушиться хорошо скоординированная система электропроводности. Иногда достаточно локального электрического сбоя, чтобы весь ритм сердца вышел из-под контроля и сердцебиение прекратилось из-за одной неисправной области органа.

Сердцебиение составляет основу жизни человеческого организма, поэтому при остановке сердца пациент фактически мертв. Однако его все еще можно оживить с помощью сердечно-легочной реанимации (СЛР) и подачи электрических разрядов. Компрессионные сжатия грудной клетки при СЛР позволяют выталкивать кровь из сердца и имитировать его биение во время остановки, а электрические разряды способны восстановить нормальный электрический ритм, как при запуске автомобиля. После таких мер многие пациенты выживают. Но когда шансы на восстановление сердцебиения сходят на нет, я принимаю решение остановить реанимацию и кричу: «Прекратить компрессию!» Затем я оглашаю время, указанное на настенных часах: момент прекращения реанимационных мероприятий фиксируется как время смерти пациента.

При сердечном приступе, как у Джареда, несмотря на частичную блокаду тока крови, сердце продолжает нормально биться (именно поэтому Джаред был в сознании и мог отвечать на мои многочисленные вопросы о его боли). В таком состоянии каждая минута имеет значение, но при остановке сердца счет идет на секунды. Остановка сердца, или «код синий», считается самой неотложной ситуацией во всей медицине, поэтому это единственный диагноз, который объявляют в больнице по громкоговорителям. Когда другие органы перестают функционировать, смерть обычно наступает через несколько минут, часов или дней. Иногда тело может жить годами после смерти мозга, но, когда происходит остановка сердца, смерть технически наступает в тот же миг. Смерть сердца – это и есть смерть всего организма.

Если бы блокада кровотока к сердцу Джареда переросла в еще более серьезную проблему с электропроводностью, монитор подал бы сигнал тревоги. На этот случай мы с медсестрами были готовы начать делать непрямой массаж сердца и заряжать дефибриллятор.

Тот факт, что крошечная проблема с сердцем может убить нас в одно мгновение, еще раз доказывает основополагающую роль этого органа в организме. Задолго до того, как врачи поняли, как заболевания сердца приводят к смерти, о превосходстве этой части тела говорили поэты, влюбленные или ищущие вторую половинку. Даже сегодня, несмотря на значительный прогресс в изучении анатомии и физиологии, мы по-прежнему рисуем карикатурные сердечки из двух половинок в любовных письмах и текстовых сообщениях, хотя этот анатомически неверный символ имеет гораздо больше общего с рекламой Дня святого Валентина, чем с биологией человека. Возможно, они смотрятся мило, но на самом деле человеческое сердце по форме напоминает скорее крупное авокадо.

Мы говорим, что из сердца исходят любовь и страсть, подобно тому как кровь выталкивается из левого желудочка в аорту, но, возможно, мы слишком романтизируем простой механический насос. Связь эмоций с сердцем возникла еще до того, как мы по-настоящему поняли ее, то есть до того, как люди узнали об электричестве или о том, что оно лежит в основе работы сердца. Я понимаю, почему люди проводят такую параллель. Когда я влюбился в свою сокурсницу в медицинском колледже, я ощущал что-то вроде жжения и тяжести в груди, что, конечно, могло быть и настоящей болью в сердце. Древним людям кроваво-красное сердце, вероятно, также казалось источником эмоций, окрашивающих щеки в тот же оттенок.

И хотя сейчас нам известно гораздо больше, мы все еще придерживаемся старых взглядов, которые сохранились в виде поэтических описаний. Духовный наставник Баба Рам Дасс[4] призывал своих учеников жить сердцем, а не разумом. В то время как занятый мозг генерирует лишь словесный монолог из бесконечных суждений, учение Дасса сосредоточено на сердце, в котором заключена гораздо более глубокая осознанность. Дасс называл это молчаливое ядро организма сердечным центром.

С анатомической и физиологической точек зрения в этом есть смысл: сердце расположено в самом центре грудной клетки, между двумя легкими, которые постоянно раздуваются и сдуваются. Там оно бьется до тех пор, пока мы живы: полая мышца размером с кулак, заполненная кровью, проходящей через клапаны, которые открываются и закрываются, контролируя поток. Сердце играет более важную роль в поддержании непрерывного функционирования организма, чем любой другой орган.

Это также единственный внутренний орган, основная функция которого заключается в самообслуживании. За счет ритмичных сокращений сердце прокачивает насыщенную кислородом кровь по артериям, чтобы снабдить питательными веществами каждую клетку во всех отдаленных уголках тела. Но помимо этого оно также перекачивает кровь к самому себе через коронарные артерии, что формирует одну из немногих замкнутых систем организма. Подобно змее, заглатывающей собственный хвост, сердце напоминает уробороса наших внутренних органов, а также считается символом самоанализа и саморефлексии.

Другой пример такой замкнутой системы возникает, когда мозг думает о собственной функции. И как бы мы ни превозносили роль мозга, сердце все же первично, поскольку именно его биение позволяет мозгу функционировать. Судя по расположению и функциям, именно сердце – центр человеческого организма.

Джаред покинул клинику с бригадой скорой помощи, которая доставила его в Общеклиническую больницу штата Массачусетс, где его ждал кардиолог. Если бы кровоток через заблокированную коронарную артерию не был быстро восстановлен, клетки миокарда в этой области, скорее всего, погибли бы и навсегда ослабили способность сердца перекачивать кровь. Каждый врач-специалист досконально знает строение своего органа, а кардиологи посвящают свою карьеру изучению механики тока жидкости в сердце. Врачи, специализирующиеся на катетеризации, обучены устранять закупорку сосудов. Кардиологи вводят длинный гибкий провод, или катетер, через артерию в паховой зоне, который продвигают на несколько футов и доводят до сердца. Они вводят краситель в коронарные артерии и делают серию рентгеновских снимков, на которых получают изображение разветвленной сети кровеносных сосудов в области сердца и могут четко увидеть закупорку.

Позже я узнал, что на рентгеновских снимках, сделанных во время катетеризации у Джареда, было видно, что движение красителя прекратилось прямо посередине одной из его коронарных артерий. Место блокады было найдено. Чтобы «открыть шлюз», кардиолог провел катетер прямо через заблокированный участок и удалил тромб, восстановив кровоток так же, как сантехник прочищает канализацию.

В течение часа после того, как Джаред рассказал мне о боли в груди, ему установили два стента в коронарную артерию, чтобы восстановить просвет сосуда и кровоток в нем. Пока я ужинал дома, кровь снова начала поступать к заблокированному участку сердца Джареда, подобно тому как после отключения вода с бульканьем и толчками прорывается через кухонный кран.

Для восстановления кровотока врачи прописали Джареду несколько лекарственных препаратов для длительного приема. Ежедневное применение аспирина вместе с препаратом, разжижающим кровь, должно было предотвратить образование тромбов в крови на пути к сердцу, а статин позволял снизить накопление опасных отложений в кровеносных сосудах. Наряду с диетой и физическими упражнениями эти препараты работают подобно гелю для устранения засоров: они очищают стенки коронарных артерий от отложений и укрепляют их, тем самым снижая риск повреждения из-за закупорок.

Перед выпиской Джаред также получил консультацию специалиста по поводу депрессии и тревоги, которые очень часто развиваются после сердечного приступа. Такое событие может стать переломным моментом в жизни человека. Выжившие пациенты часто сталкиваются с новыми для них физическими ограничениями и боятся повторного сердечного приступа, что усиливает состояние психологического стресса. В непрерывном потоке заключается здоровье не только тела, но и разума: когда мы подавляем страх, печаль и беспокойство и сдерживаем их в себе, кристально чистый поток превращается в застойное болото изоляции и гнева. Без должной очистки ухудшается психическое здоровье, а вместе с ним и отношения с людьми. Через неделю Джареду была назначена встреча с психологом. Для избавления от психологических проблем часто нужно просто поговорить, выговориться другим людям и восстановить здоровый поток мыслей.

Прежде чем стать врачом, я путешествовал по миру, и во время перелетов больше всего мне нравилось рассматривать землю с близкого расстояния сразу после взлета и перед посадкой. С высоты птичьего полета я с наслаждением изучал поверхность земли: группы городских построек, перемежающихся с упорядоченными фермерскими полями и участками леса, и случайные заводские трубы, испускающие дым в небо. Но особенно меня завораживали водные пути, которые вились змейками по поверхности земли и бесцеремонно нарушали созданную человеком геометрию ферм и городов.

С высоты мне были видны слияния и разветвления речных систем. Мельчайшие ручейки сливались в большие потоки, которые, в свою очередь, объединялись с другими, постоянно увеличиваясь. Ни один поток не протекал изолированно, и каждый из них вскоре становился притоком другого. Такой дробный узор из разветвленных потоков был везде: от высоких гор до морского побережья. Когда я летал на восходе или закате, косые лучи солнца подчеркивали рельеф местности подо мной, и я мог четче увидеть взаимосвязь между ландшафтом и тем, как по нему течет вода. Каждый участок земли со своей системой рек представлял собой водный бассейн – географическую область, на которой все воды стекают в один водоем.

Еще до учебы в медицинском университете я знал, что у человеческого тела такая же схема. Мое предплечье, которым я опирался на подлокотник кресла самолета, когда выгибал шею, чтобы посмотреть в маленькое окошко иллюминатора, было испещрено синими прожилками, извивающимися по его поверхности, подобно водным потокам на поверхности земли. Поднимаясь по плечу, они объединялись в более крупные кровеносные сосуды, как ручьи, стекающие в водный бассейн.

В одной поездке на Дальний Восток России я более тщательно изучил водные пути, когда путешествовал вдоль них. Я проводил на Камчатке антропологическое исследование коренных народов, в ходе которого участвовал в недельном конном походе с семьей местных жителей к их летнему охотничьему домику. Василий, невысокий эвен 36 лет с выдающимися скулами и щетиной на подбородке, ехал впереди на маленькой лошадке. Его жена Ольга следовала за ним, их пятилетний сын Андрей с пухлыми и румяными щеками сидел позади матери и держался за ее куртку, а я замыкал вереницу. Мы поднимались по широкой долине из Эссо, крупнейшего села в центральной части Камчатки. Мы двигались вверх вдоль реки Быстрой, против ее пенистого бурлящего потока. Пока мы ехали, Андрей часто оглядывался на меня и корчил рожицы.

Через несколько часов после того, как мы тронулись в путь, мы подошли к месту, где от Быстрой отходил небольшой приток. Мы повернули направо и некоторое время шли вдоль небольшой реки. В первую ночь мы поставили палатки на ее берегу и набрали в ней воды, которую вскипятили для чая и ужина. На следующий день, собрав вещи и пройдя дальше вверх по течению, мы пришли к очередному месту слияния, где от речки, вдоль которой мы шли, ответвлялась еще меньшая речушка. Мы снова свернули и поехали вдоль меньшего притока, поднимаясь все выше и выше в горы, следуя за все более мелкими ручьями. Василий великолепно знал дорогу и говорил мне название каждой реки на нашем пути. Наконец наш путеводный поток уменьшился до небольшого ручейка, который, как сказал Василий, не имел названия. Затем и он затерялся среди камней, когда мы поднялись на склон долины и оказались прямо на горном перевале.

На другой стороне от него виднелась еще одна огромная, круто спускающаяся долина, по которой в точно противоположном направлении текла струйка воды. Это было будто зеркальное отражение местности, по которой мы только что поднялись. Я видел, как перевал образует рубеж между двумя водными бассейнами, а тонкий журчащий ручеек далеко внизу дает начало другой системе разветвляющихся и сливающихся потоков. Мы сошли с перевала и последовали за потоком. С каждым днем он продолжал соединяться с другими притоками и увеличиваться, и я начал отчетливо понимать очертания бассейнов Земли. Я также отметил, как хорошо Василий знал направления водной сети, что позволяло ориентироваться в отдаленной бездорожной горной местности.

Несколько недель спустя, сидя на берегу лососевой реки возле села Хаилино на севере Камчатки, я наблюдал, как рыбы плыли вверх по течению, сопротивляясь потоку воды, и мысли о моем будущем собирались воедино. Мое путешествие в одно из самых отдаленных и красивых мест на Земле подходило к концу, и я представлял, как однажды вернусь сюда, но уже не как турист, а как врач, способный помочь местным жителям, которые были так добры ко мне и гостеприимны. Именно там, у реки, я решил поступить в медицинский университет по возвращении домой, и это был мой рубеж.

После поступления я начал изучать анатомию человека и узнал о существовании «бассейнов» в организме. Желчь проходит от печени по крошечным протокам, которые объединяются во все более крупные и в итоге сливаются с протоками поджелудочной железы, по которым течет пищеварительный сок, а затем весь этот полезный груз доставляется в тонкий кишечник. Секрет слюнных и молочных желез движется похожим образом. Я запоминал все системы человеческого тела и разветвления протоков для жидкостей организма.

Карта сердечно-сосудистой системы лучше всего врезалась в мою память: она напомнила мне о том, что я узнал во время путешествия по Камчатке. Наш путь вверх по реке Быстрой был похож на движение клеток крови, которые выходят из сердца и направляются ко всем тканям нашего тела. Каждая капля крови, выталкиваемая из сердца, сначала попадает в аорту – главную реку организма. В месте разветвления она поворачивает и движется по менее крупной артерии, которая ведет ко все более мелким ветвям артериальной сети, с каждым поворотом все больше приближаясь к пункту назначения в организме.

Изучая самые маленькие кровеносные сосуды организма – капилляры, – я вспоминал, как мы стояли с Василием возле крошечного безымянного ручейка у горного перевала. В то время как у каждого крупного и среднего кровеносного сосуда в организме есть свое название, мельчайшие капилляры, протекающие в отдаленных уголках организма, остаются безымянными даже в самых подробных медицинских учебниках.

Капилляры, доставляющие питательные вещества прямо к клеткам, выполняют функцию горных перевалов организма. Именно через них кровь попадает из сети артерий в аналогичную сеть вен, по которым устремляется обратно. Второй этап кровеносного пути начинается в самых маленьких венах, которые сливаются и разрастаются во все более крупные сосуды. Голубоватые вены, виднеющиеся под кожей предплечья, образуются в результате соединения мельчайших сосудов, которые выходят из кисти руки, состоящей из мышц, костей, сухожилий и кожи. Каждый сантиметр тела входит в тот или иной «бассейн» кровотока, так же как каждая капля дождя, падающая на землю, в итоге попадает в ручей. А каждая капля обедненной кислородом крови, вытекающая из самых отдаленных участков организма, попадает в крупнейшие венозные сосуды организма – полые вены.

Я также узнал, что кровеносные сосуды в нашем организме, как и водные пути на Земле, динамичны и могут изменяться, разрастаясь вокруг хронических блоков. Ишемическая болезнь сердца часто годами компенсируется за счет роста новых обходных путей, по которым кровь может поступать к клеткам. Когда горный оползень перекрывает поток, вода находит новый обходной маршрут, подобно тому как в сердечно-сосудистой системе организма образуются новые каналы для кровотока, а старые пересыхают, как озера-старицы.

Когда я изучал названия, траектории и точки разветвления кровеносных сосудов, проходящих в организме, я стремился к тому уровню, на котором Василий знал водные пути своего региона.

В грандиозной схеме протоков человеческого тела терапевты – специалисты по внутренним болезням – работают с засорами, в то время как хирурги-травматологи в основном имеют дело с утечками. Давление – необходимый компонент любой системы циркуляции, включая систему кровообращения, а из-за утечки, то есть при кровопотере со смертельным исходом, возникает резкое снижение давления во всей системе.

Человеческое тело похоже на многоквартирный дом, где каждая из триллионов клеток – это отдельная квартира, нуждающаяся в постоянной подаче свежей питьевой воды под давлением, а также в дренажной системе для использованной воды, которая течет только под действием силы тяжести. Чтобы поток воды через каждый кран и душевую лейку в каждой квартире был мощным, давление должно быть достаточно высоким. Клетки организма также нуждаются в постоянном притоке свежей крови, обогащенной кислородом, при этом артериальное давление должно быть достаточно высоким, чтобы доставлять кровь во все органы, включая мозг – штаб-квартиру организма. В этом и заключается роль сердца для всего организма: при его сокращениях кровь выталкивается в артерии, и тем самым нагнетается давление в системе. Однако когда кровь вытекает из сердечно-сосудистой системы, эта задача становится невыполнимой.

В любом месте организма может возникнуть смертельная утечка: это может быть кровоточащая язва желудка или ампутированная конечность, но сложнее всего залатать прореху в сердце. Однажды я наблюдал, как хирург-травматолог зашивал пулевое отверстие в сердце пациента. Молодой человек был весь в крови, вытекающей из отверстий в груди и спине. У него не было пульса и не наблюдалось признаков сердечной деятельности. Его кожа была мертвенно-бледной, давление во всех сосудах упало, кровоток через каждый из них, включая те, которые придают коже румянец, уменьшился до слабого ручейка. Времени на перевозку пациента в операционную не было, поэтому травматолог работал прямо у койки.

Хирург подозревал прямое попадание в сердце, поэтому быстро вскрыл грудную клетку пациента, сделав длинный дугообразный разрез между двумя ребрами с левой стороны. Он раздвинул ребра и раскрыл грудную клетку мужчины. Я увидел, что сердце пациента обильно истекает кровью через пулевое отверстие в багровой мясистой стенке. Увидеть сердце в отделении скорой помощи – редкая возможность: хирурги предпочитают делать операции на открытом сердце только в контролируемой среде операционной. Но при отсутствии пульса счет шел на секунды, как и при остановке сердца. Вскрытие грудной клетки умирающего было последним шансом добраться непосредственно до сердца и устранить утечку.

Пока ассистент фиксировал поврежденный орган, хирург зашивал кровоточащее отверстие. Но когда закончил, он взглянул на обратную сторону сердца и обнаружил еще три отверстия, каждое из которых было больше, чем первое. Пациенту переливали кровь через капельницу, но она вытекала через эти отверстия, а его тело, как сито, не могло ее удержать. При утечке в сердце, независимо от силы сердцебиения, не создается достаточного давления для кровоснабжения всех частей тела – организм пациента находился в состоянии сердечно-сосудистого коллапса.

Убедившись, что пациента уже не спасти, хирург прекратил попытки и объявил время смерти. Охотники знают, что прямое попадание в сердце – самый эффективный выстрел: крошечная пуля, попавшая в центральный орган, максимально быстро убивает даже самую крупную дичь. Точно так же крошечный сгусток крови в коронарной артерии может привести к смерти человека. И не все проблемы с системой циркуляции жидкостей в организме можно устранить.

Я решил спросить мнение сантехника, чтобы лучше понять человеческое тело. Ричард Блейксли, руководитель отдела технического обслуживания в одной из клиник, где я работал, выполняет функции «кардиолога» и «травматолога» для водопроводной системы больницы. Он решает свои профессиональные задачи примерно так же, как доктора.

Когда однажды ему сообщили, что в одном из отделений больницы прекратилась подача воды, первым делом он узнал у своих коллег, не происходит ли то же самое в других отделениях. Он объяснил мне свою логику. Если бы подача воды прекратилась одновременно во всей больнице, решение было бы простым: он позвонил бы в районное управление, поскольку проблема заключается в городской системе водоснабжения.

Но коллеги Блейксли сообщили, что в других отделениях по-прежнему был нормальный напор воды. Следовательно, проблема распространялась не на всю больницу, а только на одну часть водопроводной системы. Ричард знал наизусть каждую водопроводную трубу в клинике, ее траекторию, места ответвления и краны подачи воды. По знакомой ему схеме разветвленных взаимосвязанных потоков он предположил, где должна быть закупорка.

Он направился в техническое помещение и подошел прямо к участку предполагаемой проблемы согласно схеме у него в голове. В том месте, где труба, снабжающая пострадавшее больничное крыло, ответвлялась от основной магистрали, Блейксли нашел причину: клапан вышел из строя и затвор, контролирующий поток, опустился, полностью перекрыв подачу воды, как тромб при сердечном приступе. Замена клапана решила проблему, подобно сердечному стенту, восстанавливающему кровоток в поврежденном участке.

Однажды после моей смены Ричард провел меня через дверь с лестничного пролета – раньше я совсем не замечал ее, – и мы вошли в техническое помещение. Он пытался перекричать громкое ритмичное жужжание моторов и указывал на грязные белые трубы, тянущиеся от пола до потолка и усеянные клапанами с большими красными вентилями для открытия и закрытия. Это было сердце больницы, от которого расходились трубы, подающие свежую воду в каждый уголок здания. Оно напомнило мне сплетение крупных перекрещивающихся кровеносных сосудов, идущих от верхней части сердца.

Бассейны кровоснабжения организма, как и зоны водопроводного комплекса больницы, представляют собой органическую и взаимосвязанную систему, и, когда я имею дело с нарушением циркуляции жидкостей организма, я ориентируюсь так же, как Ричард. Когда в одной ветви коронарных артерий образуется тромб, он блокирует кровоток только к тем клеткам, которые снабжаются от этой ветви, тогда как остальные участки сердца продолжают получать здоровый поток крови. Но это не так просто выяснить. Сердце скрыто за непрозрачной грудной стенкой из плоти и костей, и я не могу просто обратиться к коллегам по радио с просьбой проверить краны в разных его отделах или зайти в техническое помещение. В таких случаях помогает ЭКГ: этот метод позволяет отследить работу сердца и выявить сбои. А чтобы интерпретировать результаты исследования, нужно знать бассейны кровоснабжения.

Как правило, при записи ЭКГ используют двенадцать электродов, которые регистрируют электрические импульсы, проходящие через сердечную мышцу, и каждый из них измеряет биоэлектрическую активность различных отделов сердца. Когда приток крови к миокарду прекращается, нарушения в биоэлектрической активности проявляются на пленке ЭКГ, но важно определить масштаб проблемы: глобальна она или локальна. Каждый раз, когда я смотрю на ЭКГ пациента с болью в груди, мой первый вопрос тот же, что и у Ричарда: «Где источник проблемы?»

Определить состояние сердца по результатам ЭКГ не всегда так просто, как в случае Джареда. Чтобы интерпретировать менее явные признаки, я использую схему топографии сосудов, которую выучил в медицинском университете. Каждая область сердца снабжается кровью через определенные ветви коронарных артерий, и, когда я вижу на ЭКГ нарушения, зарегистрированные электродами, отвечающими за один и тот же отдел сердечной мышцы, я начинаю беспокоиться. При локальной проблеме в пределах одного участка кровоснабжения боль в груди у пациента, скорее всего, вызвана сердечным приступом, а не иной, менее серьезной причиной.

Как в работе Ричарда с неисправностью водопровода и в путешествии Василия и Ольги по горам, необходимо хорошо знать местность и разветвленные водные потоки. Кардиологи, проводящие катетеризацию, совершают то же действие, когда проводят катетер по коронарным артериям к виновнику сердечного приступа. В каждой точке разветвления они знают, в какую сторону поворачивать, продвигаясь во все более мелкие кровеносные сосуды, и наконец достигают места прекращения движения красителя. Чтобы устранить самые сложные поломки в водопроводной системе, вылечить самые опасные заболевания и пройти по самым отдаленным и диким горам, сантехники, врачи и путешественники должны отступить от одного небольшого участка и посмотреть на общую картину взаимосвязанных потоков и разветвленных каналов. Нужно понимать схему бассейнов в целом.

После случая Джареда я диагностировал множество сердечных приступов и научился быстро и без колебаний запускать цепочку необходимых действий.

По прошествии многих лет практики интерпретация ЭКГ похожа на ориентирование на знакомой местности, которую я уже проходил бессчетное количество раз.

Однако есть одно ключевое отличие кровотока в нашем теле от водных путей Земли и водопроводных труб здания. Вода с суши стекает в крупные реки, которые впадают в море, образуя разветвленные дельты. Точно так же потоки воды из водопроводной системы здания попадают в более крупные трубы и в итоге достигают станции очистки сточных вод. Но кровь движется иначе: она берет начало в сердце, протекает по многочисленным разветвляющимся кровеносным сосудам, обеспечивая питательными веществами каждую клетку организма, затем направляется обратно и в итоге впадает в том самом месте, откуда началось ее путешествие, в самом центре тела – в сердце.

3. Фекалии

Из всех физикальных обследований, которые я учился проводить в студенческие годы, больше всего пугало ректальное исследование. Я видел, как его проводят, и, хотя оно казалось технически простым для врача и лишь доставляло небольшие неудобства для пациента, мысль о том, чтобы затронуть эту тему с пациентом, приводила меня в ужас так же, как и само действие. Мы с однокурсниками часто шутили по поводу этого обряда посвящения, которого никто из нас не предвкушал.

Я знал, что в конце концов мне придется сдать этот экзамен, но мой обряд случился раньше, чем я ожидал, – на третьем курсе, во время практики по внутренним болезням. За день до этого в отделение скорой помощи поступила пожилая женщина с ноющей болью в груди. Результаты первоначального обследования не позволяли определить, был ли у нее сердечный приступ, поэтому ее перевели в наш стационар для дальнейшего наблюдения и обследований. Просматривая утром результаты ее лабораторных анализов, я обнаружил, что уровень гемоглобина снизился с десяти до восьми, что свидетельствовало о серьезной и внезапной анемии, требующей немедленного вмешательства. Я сообщил об этом врачу, которая курировала мою работу. Она вздохнула: к ее и без того загруженному утру добавилась еще одна задача.

«Это может быть желудочно-кишечное кровотечение», – сказала она, имея в виду, что причиной снижения уровня гемоглобина может быть кровопотеря из желудочно-кишечного тракта (ЖКТ) пациентки. «Нужно провести ректальное обследование. Сообщите мне о результатах», – бросила она и продолжила печатать на компьютере. Час икс настал.

Я осторожно постучал в дверь, прежде чем войти в палату к пациентке. Она лежала на кровати и смотрела уставшим взглядом. Ее седые волосы были растрепаны после сна. «Бедная женщина, – подумал я. – Мало того что у нее, возможно, сердечный приступ и желудочно-кишечное кровотечение, так еще и ее первой процедурой сегодня утром будет первое в моей практике ректальное обследование». Я с облегчением отметил, что вторая койка в палате пуста: никто не будет наблюдать за моими неуклюжими попытками и нашим совместным унижением.

«Ваш уровень гемоглобина сегодня ниже, чем вчера, – сказал я. – Мы беспокоимся, что у вас может быть кровотечение в кишечнике, поэтому мне нужно проверить…» Я запнулся. Все слова, которые приходили на ум – анус, прямая кишка, стул, кал, – казались невероятно глупыми, и я не решался сказать их этой милой и незнакомой мне пожилой женщине. Я уставился на свои руки, в которых держал упаковку со смазкой, и наконец выдавил: «Мне нужно провести ректальное обследование».

Я был уверен, что она откажется или по крайней мере решительно возразит.

«Делайте все, что считаете нужным», – ответила она немного раздраженно. Прежде чем я сказал ей, что нужно сделать, она перевернулась на бок, – похоже, для нее это было не впервой.

«Приспустите нижнее белье», – сказал я и скривился от того, как по-идиотски это прозвучало. Она начала снимать трусы, но это давалось ей с трудом, и я помог ей. «Подтяните колени к груди», – попросил я, чтобы получить нужный угол для обследования. Стоя на коленях позади нее, я надел перчатки и достал из кармана халата маленькую бумажную карточку. Мне нужно было ввести палец в ее анус, взять мазок кала и нанести на карточку, чтобы проверить его на наличие следов крови.

Я хорошо знал анатомию заднего прохода: сморщенное анальное отверстие, несколько слоев сфинктеров за ним и бугристая зубчатая линия в конце, которую нужно было преодолеть, чтобы добраться до прямой кишки, где удерживается кал. Но когда я приподнял дряблую ягодицу пациентки, на месте анального отверстия я увидел множество небольших пурпурных шишковидных образований – это был худший случай геморроя, который я когда-либо видел. Нанеся каплю липкой смазки на кончик пальца, я пробрался сквозь гроздь геморроидальных узлов и нашел отверстие, где мой палец легко скользнул внутрь. Добравшись до бугристой прямой кишки, я нащупал кал консистенции плотной глины. Когда я вынул палец, перчатка была покрыта черными как уголь каловыми массами.

Меня охватило волнение: я сразу понял, что это мелена – черный стул, который сигнализирует о кровотечении из верхних отделов желудочно-кишечного тракта, как правило из желудка. За прошлый год я много раз отвечал на вопросы о мелене в тестах, но это был первый раз, когда я увидел ее собственными глазами. Каловые массы оказались более липкими, чем я думал. Я нанес образец на карточку и капнул несколько капель прозрачной жидкости из маленькой бутылочки, которую держал в кармане, – мазок окрасился в синий цвет. Это подтверждало правоту моего куратора: у пациентки было кровотечение из желудочно-кишечного тракта.

Осторожно снимая перчатки, стараясь ничего не испачкать, я поспешно сообщил пациентке о результатах обследования и моих опасениях. Я вымыл руки с мылом, нервно поблагодарил ее (не знаю за что) и быстро вышел из палаты.

Когда я сообщил о результатах куратору, она назначила пациентке мощный антацид внутривенно, повторный анализ на уровень гемоглобина каждые шесть часов, консультацию гастроэнтеролога и анализ на группу крови на случай, если кровотечение продолжится и пациентке потребуется срочное переливание крови. На следующий день специалист отделения гастроэнтерологии ввел пациентке через рот гастроскопическую трубку и провел ее через весь пищевод, чтобы осмотреть желудок. Позже в тот день этот врач рассказал мне, что обнаружил в ее желудке кровоточащую язву и с помощью оптической системы наложил клипсу, чтобы остановить кровотечение. Когда боль, на которую жаловалась больная, прекратилась, мы предположили, что она, скорее всего, была вызвана язвой, а не сердечным приступом. Уровень гемоглобина у пациентки больше не снижался, и мы выписали ее домой в стабильном состоянии.

Этот случай открыл мне глаза на важность фекалий в медицинской практике. Благодаря анализу испражнений можно получить важнейшие подсказки о состоянии внутренних органов пациентов, позволяющие быстрее принимать клинические решения по диагностике и лечению. И когда я справился с первым ректальным обследованием, я уже был готов к следующему.

В первые два года обучения в медицинском институте, до того как фекалии стали темой для обсуждения с пациентами, я узнавал их структурные особенности. Я изучал желудочно-кишечный тракт, проходящий через весь организм, от ротового до анального отверстия, – остаток трубчатого каркаса, который формируется в утробе матери. Два конца пищеварительного канала – это два полюса человеческого тела, между которыми находится желудочно-кишечный тракт, своеобразная ось, вокруг которой вращается наша повседневная жизнь. Когда мы едим, пища проходит через весь организм: попадает в рот, затем в желудок, в тонкий кишечник и далее проходит через толстый кишечник. По мере продвижения пищи организм берет из нее все необходимое, а остальное идет дальше по перистальтическому конвейеру.

В ходе всего этого процесса пища превращается в кал, приобретающий характерный коричневый цвет из-за присоединения продукта распада эритроцитов, и возвращается в окружающий мир в конечной точке. Таким образом съедобная пища с приятными вкусами и ароматами, поступающая в организм через переднюю, «лицевую» сторону тела, превращается в зловонные фекальные отходы, выходящие из организма со скрытой от глаз задней стороны.

Основной закон гигиены в том, что эти два полюса не должны пересекаться, что фекалии и пищу всегда следует держать отдельно друг от друга. Человеческие фекалии являются источником заражения, изобилующим бактериями и другими возбудителями инфекционных заболеваний, и именно через них многие инфекции передаются от одного человека к другому. Фекалии – воплощение мерзости и отбросов, а анальное отверстие, через которое они выходят, считается самым оскверненным анатомическим участком человеческого тела.

Но изучение фекалий по учебникам не готовило меня к тому, что оказалось важной частью моей работы, – обсуждению темы стула с совершенно незнакомыми людьми. Дефекация считается не только мерзостью и причиной распространения инфекций, но и одним из самых интимных действий. Однако в личной беседе между врачом и пациентом социально неприемлемая тема разговора становится необходимым предметом тщательного изучения. Когда речь идет о здоровье пациента, нормы морали, связанные с фекалиями, нужно оставить за дверью смотрового кабинета.

В моем случае преодолеть отвращение и неловкость оказалось быстро и легко. В течение нескольких недель после первого ректального обследования я провел его еще несколько раз и подробно обсудил вопросы, связанные с фекалиями, с десятками пациентов. Я больше не отводил глаза при разговоре, а моя координация при обращении со смазкой, карточкой и ягодицами пациентов значительно улучшилась. Я научился ловко снимать перчатки после окончания обследования, натягивая их одну на другую и выбрасывая одним уверенным движением. Но в то время как мне становилось все комфортнее говорить о стуле – медицинская необходимость вытесняла социальные ограничения, – для моих пациентов это было непросто: не раз я видел, как они заливались краской или округляли глаза, когда я задавал неудобные вопросы или без задней мысли говорил о необходимости ректального обследования.

Мои бесцеремонные расспросы о туалетных привычках пациента обычно касаются частоты дефекации и различных характеристик кала, включая его цвет, консистенцию и даже запах. Многие люди считают, что фекалии неприятно пахнут, но при изучении патологий кишечника я столкнулся с гораздо более неприятным смрадом, чем запах здорового ежедневного стула. Кишечные инфекции, такие как лямблиоз, вызывают отчетливый запах серы, а при болезни Крона и целиакии в кишечнике не всасываются жиры из пищи, из-за чего образуется жирный стул, который не смывается в унитазе. При этих заболеваниях кал может пахнуть как прогорклое масло.

Самыми неоднозначными считаются вопросы о частоте дефекации и консистенции стула. Люди воспринимают слова «запор» и «диарея» по-разному. У одних стул мягкий и частый, у других – твердый и редкий, и нет единых критериев, позволяющих отличить здоровый стул от отклонений от нормы. Один пациент может жаловаться на запор, если дефекация происходит раз в два дня, но для другого такая частота стула может быть нормальной. Простой вопрос о том, есть ли у пациента запор, – возможно, самый бесполезный во всей клинической медицине. Чтобы знать наверняка, мне нужно было более подробно расспрашивать пациентов о густоте и форме стула: иногда я использовал для сравнения консистенцию пищи, например мягкого мороженого.

То же касается диареи. В начале моей учебы старший врач, которого я очень уважал, дал мне замечательный совет: «Чтобы узнать, действительно ли у пациента диарея, спросите его: “Вы писаете попой?”» Эта его фраза стала моей любимой, а пациенты с подобной проблемой почти всегда утвердительно хихикали.

Однажды утром, через несколько недель после начала моей терапевтической практики, заканчивая обход, я услышал крики из одной палаты. Подойдя к двери, я увидел медсестру в ярко-желтом халате возле пожилого мужчины. Одной рукой она пыталась удержать его на боку, а другой чистила испачканную постель под ним. Мужчине было крайне неудобно, из-за чего он создавал много шума. Как новоиспеченный и жаждущий угодить врач я вызвался помочь, хотя и не отвечал за этого пациента. Медсестра горячо поблагодарила меня.

У пациента был самый вирулентный тип инфекционной диареи, вызванной бактерией Clostridium difficile. Я изучал ее на парах и знал, что это серьезная, агрессивная инфекция, которая может не поддаваться лечению. Известная своей заразностью, связанная с Clostridium difficile инфекция часто проносится по всем медицинским отделениям, как лесной пожар, а в тяжелых случаях единственным шансом на излечение остается хирургическое удаление всей толстой кишки. Желтый халат, который был на медсестре, использовался согласно политике больницы как дополнительный слой защиты при уходе за пациентами с наиболее заразными инфекционными заболеваниями. Тогда я впервые столкнулся с Clostridium difficile у реального пациента, и запах был невыносимым. Я быстро осознал, что вызваться помочь было огромной ошибкой.

Я надел такой же желтый халат и перчатки и встал возле койки пациента напротив медсестры. Я удерживал мужчину на боку, положив одну руку на его плечо, а другую – на бедро, чтобы медсестра могла обеими руками вытирать кровать и пациента. Он продолжал роптать, и его тело казалось слабым, беспомощным и измученным неконтролируемой диареей. Темно-коричневые водянистые каловые массы под ним испускали сильный едкий запах, и я отводил нос в сторону, пытаясь сохранять невозмутимый вид. Этот эпизод послужил хорошим, но тяжелым уроком. Он научил меня оставаться профессионалом даже при столкновении с одним из самых ужасных запахов человеческого организма.

Медсестра вытерла пациента и сменила постельное белье, одновременно вслух удивляясь, почему команда врачей, закрепленных за ним, не назначила установить ректальный катетер – устройство, которое вставляется в прямую кишку и позволяет аккуратно выводить обильные каловые массы через трубку, ведущую в большой мешок для сбора стула. Она добавила, что это избавило бы ее от необходимости постоянно убирать за беднягой, что было тяжелой задачей для одного человека. Я пробормотал что-то вроде того, что можно обсудить ее идею с главным ординатором.

Она посмотрела на меня, продолжая вытирать пациента. «Вы такой милый!» – воскликнула она с улыбкой, возвращаясь к своей задаче. Она была средних лет, в ее коротких каштановых волосах виднелись розовые пряди. Я задерживал дыхание и надеялся, что она поторопится и уже скоро закончит.

Начав разворачивать новый чистый подгузник для пациента, она спросила: «Что вы делаете после работы?» Все еще удерживая мужчину на боку, я повернулся к ней и увидел на ее лице застенчивую улыбку. На мгновение я застыл в недоумении, пытаясь понять, приглашает ли она меня на свидание. Она усмехнулась: «Я просто подумала, что мы могли бы сходить куда-нибудь вместе». Мои щеки горели, и я думал только о том, слышит ли наш пациент этот поразительный разговор.

Для меня это все было в новинку, но для нее, более опытного медицинского работника, даже самые отвратительно пахнущие фекалии уже стали обыденной частью медицинской практики. С ее точки зрения, приглашение на свидание в больнице было равносильно разговору у кулера в офисе. Я отказался, потому что в тот момент был не одинок, но и запах Clostridium difficile не добавлял очков в ее пользу.

Спустя год, между третьим и четвертым курсами медицинского института, я поехал в Индию на факультативный курс по глобальному здравоохранению. У меня были те же причины, что и у многих других американских студентов-медиков: это был и шанс попутешествовать, и возможность узнать, как практикуют медицину в другой культуре. Там я работал в большой государственной больнице в Мумбаи. Палаты и коридоры были переполнены нуждающимися пациентами и их семьями – это радикально отличалось от моей университетской больницы в Нью-Джерси. В Индии я вживую увидел содержание моего учебника по патологии, когда обследовал пациентов с туберкулезом, тифом, ревматической болезнью сердца, проказой и полиомиелитом – со всеми теми заболеваниями, с которыми я, скорее всего, никогда бы не столкнулся за всю свою карьеру в США.

Но самым значительным образом мой взгляд на человеческий организм и медицину поменялся после моего собственного приступа диареи. Для жителей Запада, приезжающих в Индию, инфекционная диарея представляет постоянную угрозу. Она происходит у многих приезжих, а у тех, кто находится в стране длительное время, может возникать по несколько приступов. «Диарея путешественников» настолько распространена, что любой стыд, связанный с ее обсуждением, исчезает, а разговор о стуле с другими жителями Запада стал таким же обычным делом, как разговор о погоде: твердый стул – это солнечный день, полутвердый – переменная облачность, а газообразование и боль – пасмурное небо, готовое разразиться грозой (метеорологический эквивалент мочеиспускания попой). Западные путешественники в Индии и медицинские работники – две группы людей, которые открыто обсуждают каждую грязную подробность акта дефекации. Я был и тем и другим.

В первые три недели поездки я бдительно следил за своим кишечником. Я чистил зубы только бутилированной водой, старательно избегал попадания воды в рот во время душа и ел исключительно в самых чистых заведениях, рассчитанных на иностранцев. Меня манили аппетитные ароматы с уличных тележек с едой, и я с завистью смотрел, как индийские студенты в моем общежитии уплетали пани пури, панир тикка масала и бирьяни.

В конце концов я убедил себя, что мой кишечник адаптировался к Индии, и выпил водопроводную воду из металлической кружки, которую мне принесли в ресторане. Тогда я узнал, что индийская еда может быть такой же острой на выходе из организма, как и на входе.

На следующий день после моей демонстрации ошибочной уверенности в крепости желудка на улице было жарко и душно, а меня колотил озноб. Утреннее зловещее урчание в животе к полудню превратилось в обильную водянистую диарею. Я неловко присел на корточки над фаянсовой конструкцией, обрамляющей дыру в земле (это был единственный доступный туалет в общежитии), и плотно прижал колени к груди, пытаясь почувствовать от них хоть какое-то скудное тепло, пока мое тело трясло. Тогда я впервые почувствовал озноб. Я спрашивал сотни пациентов об этом признаке инфекции, но никогда раньше не испытывал его.

Мне было сложно удерживаться в положении на корточках, которое казалось таким естественным для индийцев. Коленные связки ныли из-за долгого согнутого положения коленных суставов, а бедра горели, когда я пытался удержать пятки на земле. Из-за обезвоженного и измотанного состояния приходилось прилагать титанические усилия, чтобы сохранять равновесие.

Я продолжил бегать в туалет и вечером, когда в чернеющем небе Мумбаи летали воздушные змеи и большие летучие мыши. Положительной стороной было то, что в моем стуле не было ни крови, ни слизи, что свидетельствовало бы о более серьезной бактериальной или амебной инфекции. Я прогуливался вокруг общежития, разминая затекшие ноги, пока внезапный позыв не заставил меня в шестой раз за этот день бежать в туалет. И я, и мой анус уже были без сил. Даже мягкая туалетная бумага, которую я нашел на специализированном рынке, вызывала раздражение и кровоподтеки – я больше не мог вытираться. В разгар моих мучений мне в голову пришла мысль, которую до этого я отгонял от себя: возможно, мне стоило попробовать индийский метод.

В день моего приезда в Мумбаи я впервые узнал о том, что индийцы подтираются иначе, чем жители Запада. Когда мне показывали общежитие, мне бросилось в глаза, что в уборных нет туалетной бумаги. Я спросил об этом, и один из индийских студентов, у которого было прозвище K. K., охотно объяснил мне. K. K. был из южного штата Керала и носил круглые очки, как у Джона Леннона. Он рассказал, что индийцы льют правой рукой струю воды между ягодицами, одновременно подтираясь пальцами левой руки. Такой метод напоминал принцип работы биде, популярного во многих странах, но это была ручная версия, дополненная непосредственным контактом рук с самой скверной частью тела. Когда я спросил о проблемах гигиены, К. К. объяснил, что после этого индийцы моют руки водой с мылом.

Он предостерег меня: «Никогда не совершай рукопожатий и не ешь левой рукой». Хотя я спокойно относился к разговорам о кале, а ректальное обследование стало привычным, подтирание рукой казалось мне слишком радикальным. Я решил никогда не выходить из общежития без туалетной бумаги.

Но теперь, почти месяц спустя, и диарея, и туалетная бумага измучили мой организм. Тогда я решил воспользоваться индийским методом. В углу туалетной кабинки из стены на уровне лодыжки выходил кран, под которым стоял небольшой пластиковый кувшин. Я повернул металлическую ручку крана и наполнил емкость водой. Держа кувшин, я завел правую руку за спину и медленно наклонил сосуд. Вода с брызгами стекала по моей пояснице и устремлялась вниз, пока я совершал необходимые движения левой рукой.

Я испытал неимоверное облегчение. Поток успокаивающей воды был намного лучше, чем повторяющиеся атаки сухой раздражающей бумаги. Я быстро справился с задачей без лишней необходимости протирать кожу снова и снова до чистоты. А тщательное мытье рук водой с мылом исключило риск передачи моего заболевания другим людям.

Я подумал о том, как легко распространяются кишечные инфекции в США, несмотря на использование туалетной бумаги, которая, как я понял, недостаточно защищает руки от микробов, а скорее психологически обеспечивает барьер при контакте с анальным отверстием. Тем вечером я использовал воду во время и седьмого, и восьмого похода в туалет и справлялся с этим все лучше. Превосходство индийского метода как быстрой эффективной альтернативы с успокаивающим действием стало очевидным, и от моих смущения и нерешительности не осталось и следа.

Моя диарея прекратилась, но индийский способ подмывания остался со мной. Мое восприятие собственного тела постепенно менялось, а индийский взгляд на разделение функций рук все прочнее укоренялся в моем подсознании. В последующие недели я стал лучше понимать, когда и как использовать правую и левую руки, как будто они были двумя полюсами моего тела, которым не суждено встретиться.

Кишечные инфекции – одно из самых распространенных человеческих заболеваний во всем мире отчасти потому, что диарея – это идеальный способ распространения микроорганизмов и заражения. Подобно тому как такие инфекции, как туберкулез или коронавирус, раздражают легкие, вызывают кашель и распространяются по воздуху, а возбудители инфекций, передающихся половым путем, таких как сифилис и гонорея, попадают в организм человека при сексуальных контактах, кишечные инфекции вызывают объемный водянистый стул, частицы которого могут попасть в водопровод или на кожу рук и поразить следующую жертву.

Во время практики в педиатрическом отделении в университетской больнице в США я лечил много детей, страдающих от диареи и обезвоживания. В течение одного или двух дней им внутривенно вливали жидкости, а когда восстанавливались поддержание гидратации организма и способность пить через рот, их выписывали. Диарея – одно из самых банальных состояний во всей медицине.

В Индии я был потрясен, узнав, что из-за нее от обезвоживания ежегодно умирает огромное количество детей – около трехсот тысяч[5]. Многие из этих смертей можно было бы предотвратить с помощью чистой воды, простых растворов для пероральной регидратации и мыла для более тщательной гигиены рук. Те немногие госпитализированные дети с диареей, которых я лечил в Мумбаи, были счастливчиками: они вовремя попадали в больницу и их семьи могли оплатить обычные внутривенные капельницы – лечение, которое я воспринимаю как само собой разумеющееся. В мировом масштабе это показывает, что основные профилактические и терапевтические достижения XX века, которые в корне изменили жизнь и состояние здоровья большей части населения планеты, все еще не доступны значительной части человечества.

Я понял, что разделение функций левой и правой рук в Индии – это метод предотвращения распространения этих инфекций, культурная адаптация биологической потребности. Заразиться такими инфекциями можно только одним способом: случайно проглотив загрязненные частицы фекалий другого человека, что является апогеем теории распространения микроорганизмов. С анатомической точки зрения наши руки одинаковы, но через призму индийских традиций они абсолютно разные, и это простой метод сокращения распространения диареи. Тем не менее табуирование левой руки не на 100 % эффективно, как и туалетная бумага.

Акт дефекации и последующее очищение имеют не только культурный, но и социально-экономический контекст. В поездке по Индии я явно увидел классовые различия, связанные с использованием туалета. Поначалу я полагал, что туалетные привычки всех индийцев одинаковы, но позже узнал, что К. К. и некоторые другие индийские студенты не умели сидеть на корточках. Как и другие обеспеченные индийцы, они выросли, пользуясь «западными» унитазами, и не сидели на корточках над дырками в земле. Лодыжки и колени К. К. совершенно не сгибались (даже мои были более податливы), что вынуждало его опираться на ступни. Неумение сидеть на корточках было показателем статуса и уровня образованности, поскольку положение тела во время дефекации отражает уровень воспитания, культурного развития и социально-экономическое положение.

Лишь очень небольшой доле человечества доступна роскошь пользоваться туалетной бумагой. Индийский метод применяет внушительная часть мирового населения, а в некоторых регионах даже использование воды считается роскошью. Один мой коллега, врач, выросший в сельской местности в Танзании, рассказал мне, что в детстве он и представить себе не мог, что будет подмываться водой.

«Люди подумали бы, что ты совсем спятил», – сказал он с усмешкой. В его деревне люди ходили испражняться в кусты, а вместо туалетной бумаги использовали листья, камни и «все, что было под рукой».

Мой приступ диареи показал, насколько мне повезло быть в моем социально-экономическом контексте, а также повлиял на мою медицинскую практику. Теперь некоторым своим пациентам с запорами и их последствиями, включая геморрой и анальные трещины, я рекомендую положение на корточках. Это более анатомическое положение уменьшает необходимость тужиться, и даже простое сгибание коленей под острым углом может облегчить отхождение кала и снизить физическое напряжение. Я также говорю таким пациентам подмываться водой для улучшения гигиены и уменьшения раздражения. Поскольку в квартирах США редко устанавливают биде, я предлагаю использовать спринцовку. Судя по моему собственному восприятию по приезде в Индию, я предполагаю, что люди не захотят подмываться рукой. В любом случае мне было бы неловко предлагать такое.

Еще одно актуальное до сих пор преимущество моей поездки в Индию состоит в том, что подмываться по-индийски – значит никогда не бояться, что закончится туалетная бумага. Во время пандемии коронавируса в 2020 году, когда случился беспрецедентный дефицит туалетной бумаги, я знал, что в моем арсенале всегда есть другой метод, который во многих отношениях даже лучше.

Через несколько лет после моей поездки в Индию, когда я работал в Общеклинической больнице штата Массачусетс, у меня был пациент Пол, чью жизнь сильно омрачала Clostridium difficile, та самая живучая инфекция, которую медсестра с розовыми прядями сочла поводом для романтического предложения. Пол уже трижды проходил антибиотикотерапию, но каждый раз безрезультатно, и у нас уже заканчивались варианты. Он прибыл в больницу с признаками истощения и обезвоживания, а на его изможденном бледном лице виднелись запавшие глаза.

Чтобы определить тактику лечения, я созвонился с инфекционистом нашей больницы доктором Либби Хохманн, которая разрабатывала экспериментальную терапию для таких пациентов, как Пол. Она рекомендовала прекратить применение всех антибиотиков, хотя, по моему мнению, только они позволяли отсрочить удаление толстой кишки. Либби могла назначить новую терапию только после полного выведения антибиотиков из пищеварительной системы пациента.

Два дня спустя, когда я выходил из палаты другого пациента, возле палаты Пола я увидел миниатюрную женщину средних лет в сандалиях.

«Вы доктор Райсмен?» – спросила она. Я кивнул, и она взглядом указала на коробку из пенопласта, которую держала в руках: «Вот оно». Я раньше не видел, чтобы врач сам приносил лекарство в палату пациента. Как я понял, это указывало на особую ценность терапии. Я вошел в палату Пола вслед за Хохманн. Она встала у койки пациента и сняла крышку с коробки. Внутри был обычный флакон оранжевого цвета на подложке из сухого льда. А в капсулах было не что иное, как человеческие фекалии.

Эта новая терапия, известная как трансплантация фекальной микробиоты (ТФМ), основана на совершенно новом понимании микробиома человека – совокупности микроорганизмов, обитающих на каждом участке организма. Состояние человеческого организма зависит от внутренней микробной экосистемы, но антибиотики, используемые для лечения инфекций, часто уничтожают не только целевой штамм, вызывающий заболевание, но и благотворные бактерии, обитающие в толстой кишке. За несколько месяцев до этого Пол получал антибиотик широкого спектра действия для лечения инфекции дыхательных путей. Изучив его карту, я заподозрил, что инфекция была вызвана вирусом, а не бактериями. Антибиотики, назначенные его лечащим врачом, вероятно, не принесли никакой пользы, но уничтожили микробиоту в толстой кишке и расчистили путь для размножения Clostridium difficile.

В теории, чтобы восстановить популяции уничтоженных микроорганизмов, вполне логично собрать кал здорового человека и доставить его в толстую кишку больного. Хохманн попросила меня отменить все антибиотики за два дня до процедуры ТФМ, чтобы полезные микроорганизмы, содержащиеся в капсулах, не погибли при прохождении через желудочно-кишечный тракт – от рта до толстой кишки. Несмотря на экспериментальный характер, ТФМ шаг за шагом завоевывала признание в качестве метода лечения рецидивирующей инфекции, вызванной Clostridium difficile[6].

Я попросил Хохманн провести для меня экскурсию по ее лаборатории, где ее команда производит капсулы для ТФМ, и через несколько недель я уже поднимался на лифте в одну из многочисленных исследовательских лабораторий Общеклинической больницы штата Массачусетс. Я прошел за ней вдоль обычной лабораторной стойки, занимавшей большую часть помещения. Инструменты для ее исследований – блендер и несколько стальных сит – сушились на воздухе в дальнем конце кабинета. Хохманн указала на большую белую морозильную камеру, где хранила фекалии, но, к сожалению, в день моего визита там не было образцов. К моему удивлению, в лаборатории не воняло, как в общественном туалете.

Пока мы стояли рядом с обычными кухонными приборами, Хохманн объяснила, как готовит капсулы. Образцы замороженного кала размораживают за ночь до начала терапии, а утром их смешивают с добавлением соленой воды. Затем полученную суспензию пропускают через большие стальные сита на столе, чтобы удалить инородные тела и твердые частицы, и помещают готовый продукт в желатиновые капсулы, которые пациенты могут проглотить. Это звучало как рецепт высококалорийного французского десерта.

Когда мы вошли в кабинет Хохманн и сели поболтать, она дала мне коробку из пенопласта, идентичную той, что принесла утром для Пола. Внутри лежали три флакона с капсулами, в каждой из которых виднелось небольшое количество субстанции коричневого цвета. Хохманн признала, что прозрачная оболочка не лучший вариант для таких капсул, поскольку пациентам виден кал. Однако непрозрачные капсулы значительно дороже, а бюджет исследования не позволял тратить дополнительные средства на это улучшение.

С использованием прозрачных капсул была связана и еще одна проблема: в исследовании требовался внешне похожий аналог человеческого стула. Как и в любом клиническом исследовании, одна группа пациентов должна получать неактивное плацебо, с которым сравнивается эффект экспериментальной терапии. После некоторых экспериментов с различными соусами и шоколадом Хохманн остановилась на смеси порошка какао и желатина. Однако, как она утверждала, капсулы, которые я держал в руках, были подлинным препаратом.

Поскольку это новый и экспериментальный метод, Хохманн могла получать образцы кала только от добровольцев. Потенциальных доноров тщательно проверяют на различные инфекции, включая большинство заболеваний, связанных с диареей и распространенных в Индии и других странах. По словам Хохманн, доноры должны быть «вопиюще здоровыми» и в течение года до исследования не должны посещать Индию и другие подобные страны. После моей поездки прошло два года, поэтому я спросил, могу ли стать донором, но, как оказалось, врачам и другим медицинским работникам это запрещено, поскольку они регулярно подвергаются заражению Clostridium difficile. Довольно мудро, на мой взгляд. Хохманн также предписывает донорам не есть арахис за несколько дней до сдачи образцов на случай, если у получателя трансплантата имеется аллергия.

Она привела несколько статистических данных из своего исследования: при рецидивирующих инфекциях, вызванных Clostridium difficile, обычные антибиотики эффективны менее чем у половины пациентов. При применении ТФМ показатели, полученные Хохманн, были гораздо выше: 87 % после первого двухдневного курса и 92 % – после второго. Однако, несмотря на успех, исследование Хохманн недостаточно активно преподносится общественности. Многие сотрудники администрации больницы, когда впервые узнали о предложенном ею исследовательском проекте, сочли его «слишком отвратительным, чтобы о нем рассказывать». Пациенты тоже не хотели в этом участвовать: некоторые даже говорили, что скорее умрут, чем согласятся на ТФМ. Вероятно, в некоторых случаях так и произошло.

Хохманн надеется расширить исследование и включить в него пациентов с впервые выявленной инфекцией Clostridium difficile, а не только с рецидивами, но ей с трудом удается убедить кого-либо принять в нем участие. Она обнаружила, что пациенты проникались идеей применения ТФМ вместо обычных антибиотиков только после того, как повторяющиеся приступы тяжелой диареи начинали разрушать их привычную жизнь. Помня о своем опыте в Индии, я не удивился, услышав, что тяжелая диарея может действительно заставить человека взглянуть по-новому на свое тело и его выделения.

«Какой бы метод вы выбрали, если бы у вас была инфекция Clostridium difficile?» – спросил я ее, как будто это была врачебная версия интеллектуальной викторины. «ТФМ», – ответила она не раздумывая. «Я тоже», – сказал я без колебаний. Возможно, медицинские работники, как Хохманн и я, подходят к этому вопросу иначе, чем люди, не связанные с медициной. Мы проходили обучение на смежные темы и хорошо знаем о рисках, связанных со стандартными методами лечения, такими как антибиотикотерапия. Кроме того, с освоением медицинской профессии обязательно приходит невозмутимое отношение к стулу других людей.

Лекарственные средства всегда получали из природных источников: животных, растений и грибов, а человеческое тело – это всего лишь еще одна ипостась природы, из которой можно их извлекать и обрабатывать. Человеческая кровь спасает жизнь при переливании, антитела в сыворотке крови донора могут помочь больным с такими инфекциями, как коронавирус, гепатит и бешенство, а человеческая плоть в виде донорских органов остается единственным методом лечения во многих случаях отказа органов в конечной стадии. Теперь, помимо плоти и крови, к списку спасительных веществ, полученных из нашего собственного тела, можно добавить человеческие фекалии.

На первый взгляд ТФМ звучит как худшая рекомендация врача. Кажется, что эта терапия идет вразрез со всеми гигиеническими нормами, которые блюдут практикующие врачи вроде меня. Несмотря на то что случайное проглатывание чужих фекалий ежегодно убивает сотни тысяч людей во всем мире, теперь мы знаем, что это же отвратительное действие может спасти жизнь. После первых успешных результатов лечения инфекций Clostridium difficile с помощью ТФМ этот метод теперь исследуют в качестве терапии ряда других заболеваний, даже тех, которые не затрагивают желудочно-кишечный тракт. Но чтобы он сработал, людям нужно изменить свою точку зрения.

Фекалии – это, как и анус, неотъемлемая часть организма, физиологическая данность, которую мы не наблюдаем в обычных условиях. Однако наше восприятие собственного тела, даже самых социально табуированных его частей и процессов, может измениться, как это произошло со мной во время обучения в медицинском институте и в поездке по Индии. В будущем и врачам, и пациентам, наверное, потребуется еще более широкий взгляд на использование фекалий в качестве метода сохранения здоровья и лечения заболеваний. Возможно, собаки и другие животные, которые едят фекалии, не занимаются варварством, как полагает большинство из нас, а практикуют полезный для здоровья обмен микробиомом. Люди могли бы многое почерпнуть из этой тактики, если бы изменили отношение к тому, что общество приучило нас считать отвратительным.

4. Гениталии

Будучи ординатором в педиатрическом отделении, я провел много времени в родильных залах, смотря на влагалища незнакомых мне женщин. Пока женщины тужились изо всех сил, а головка ребенка нерешительно продвигалась к свету, пытаясь преодолеть несколько последних изнурительных сантиметров, я стоял в стороне и нервно ждал. Формально ребенок являлся пациентом акушера до момента рождения, но после этого ответственность за уход за новорожденным переходила ко мне. Я не сводил глаз с половых губ, через которые должен был появиться мой пациент, и мысленно готовился к своему ребенку.

Рождение – это не только один из самых волнующих и нервных моментов в жизни человека, но и один из самых напряженных во всей медицинской практике. Обычно меня вызывали в родильный зал, когда акушера беспокоил какой-то признак, свидетельствующий о состоянии будущего ребенка. Иногда это был поток мутной жидкости во время отхождения околоплодных вод, что указывало на испражнение плода внутри утробы. В других случаях причиной был аномально медленный ритм сердцебиения плода на фетальном мониторе, датчики от которого закрепляли на животе роженицы. Когда я получал на пейджер сообщение с номером палаты и причиной вызова, я торопился, чтобы присутствовать в момент родов и быть готовым к появлению ребенка из утробы матери.

Новорожденные дети – фактически творение наших гениталий. Момент рождения – это кульминационная точка периода примерно из девяти месяцев, в течение которых плод рос и созревал в половых путях матери, подобно фрукту. Моей непосредственной задачей после родов – и главной причиной, по которой меня вызывал акушер, – было убедиться, что ребенок начал дышать.

При рождении каждый младенец попадает в совершенно новый мир со своей атмосферой, а я должен был помогать новорожденным, которым было тяжело осилить этот грандиозный переход. В подавляющем большинстве случаев, даже при наличии очень тревожных признаков, после рождения раздавался ритмичный плач, который свидетельствовал о том, что ребенок правильно вдыхал и выдыхал. Этот звук говорил о том, что моя работа в родильном зале заканчивалась, не успев начаться. Когда я слышал плач, я снимал по-прежнему чистые перчатки, поздравлял новоиспеченных родителей и выходил из родильного зала, не прикоснувшись к ребенку и не сделав ровным счетом ничего.

Однажды у меня была напряженная ночная смена: новорожденные появлялись как грибы после дождя, я получал сообщение за сообщением, роженицы сменялись одна за другой. Абсолютно в каждом случае я не знал наверняка, что произойдет, когда ребенок появится на свет: будет ли он дышать сам или ему потребуется моя помощь.

В тот день при появлении одного ребенка воцарилась гробовая тишина. Акушерка, принимавшая роды, быстро зажала и перерезала пуповину и передала мне безжизненный сверток. Конечности младенца были вялыми, как у тряпичной куклы, а когда я вынес малыша на свет, увидел выраженный синюшный оттенок, контрастирующий с его естественным красноватым цветом лица. Его грудная клетка была совершенно неподвижна, без видимых дыхательных движений. Я знал, что у меня есть около шестидесяти секунд, чтобы ребенок начал дышать и смог выжить.

Я взял полотенце и потер им вдоль позвоночника малыша, пытаясь запустить дыхание. Обычно такой легкой стимуляции достаточно, чтобы у новорожденного раскрылись легкие. Но в тот раз прием не сработал. Тогда я достал резиновую маску, надел ее на нос и рот младенца и стал сжимать прикрепленный к ней мешок, впуская в его крошечные легкие небольшие порции воздуха. Когда я сжал и отпустил мешок во второй раз, младенец наконец начал шевелиться. Он слегка задвигал конечностями, подавая едва уловимые признаки жизни, и слабо закричал сквозь все еще надетую резиновую маску. Я сжал мешок в третий раз на всякий случай, а затем снял маску и услышал крик, полный жизни.

Дыхание стало ритмичным, благодаря чему кожа ребенка порозовела и синюшный оттенок пропал. Это означало, что легкие малыша заработали: драгоценный воздух попадал туда, куда следует, в это новое тело. Заставить новорожденного дышать – как завести газонокосилку: чтобы привести ее в движение, достаточно лишь один раз потянуть за шнур. С этого момента ребенок дышит самостоятельно и до конца жизни сохраняет свой дыхательный ритм.

Как только я убедился, что младенец начал дышать, я поздравил новоиспеченных родителей, сказал им, какой у них энергичный и здоровый малыш, и вышел из палаты. После этого я сделал в медицинской карте запись о запуске работы легких.

В каждом формирующемся человеческом организме зарождается множество новых ритмов, помимо вдохов и выдохов. Сердце ребенка начинает ритмично биться задолго до рождения, и я часто измеряю пульс, зажав упругий остаток пуповины новорожденного большим и указательным пальцами: кровеносные сосуды, проходящие через пуповину, опустевают не сразу после рождения, и в этот период они служат простым способом измерить пульс новорожденного. В последующие дни появляются и другие ритмы организма: сон и бодрствование, прием пищи и опорожнение кишечника, плач и успокоение.

Мы цикличные существа, и почти все, что я узнал о человеческом теле в институте, было связано с ритмом. У взрослых людей сердце бьется примерно один раз в секунду, почти одновременно с движением секундной стрелки на циферблате аналоговых часов, а легкие вдыхают и выдыхают с такой же частотой, как накатывающиеся на берег океанские волны. Это основные ритмы организма, известные как показатели жизнедеятельности, поэтому врачи всегда проверяют их у пациентов. С помощью манжеты на плече измеряют артериальное давление, а ритмический рисунок звуков сердца и легких считается основой здоровья человека.

Но в организме таких ритмов гораздо больше, и каждый из них – как биологические часы, сохраняющие свое уникальное время. Мы моргаем каждые несколько секунд. Регулярные приемы пищи приводят (в идеале) к регулярным выделениям: мочевой пузырь и кишечник ежедневно наполняются и опорожняются снова и снова. Многие люди, употребляющие токсичные вещества, также следуют регулярному циклу, которого требует их зависимость. Человеческий организм зависит от ритмов привычек и может стать зависимым практически от всего, даже от регулярного состояния опьянения.

Хотя кажется, что наша жизнь течет линейно (один день сменяется другим, и время неумолимо бежит вперед), биологию человека лучше всего воспринимать не как единую последовательную прогрессию, а как сложное сочетание накладывающихся друг на друга и переплетающихся музыкальных ритмов. Гомеостаз – это замысловатая смесь мелодий, которые рефреном повторяются в разном темпе.

Самый странный ритм в человеческом организме, который на первый взгляд нарушает все правила, относится к гениталиям. Менструация – это ритм женских половых путей, во время которого от матки отслаивается внутренняя оболочка, уникальная и недолговечная анатомическая структура, которая формируется и отделяется по календарю. Дирижером, поддерживающим этот ритм, служит гипофиз. Он выделяет в кровь гормоны, которые побуждают яичники и матку, как послушных музыкантов, исполнять свою цикличную партию.

Возможно, менструация – самый медленный ритм организма, который повторяется только раз в месяц, но также и один из самых поздних: от рождения до наступления менструации у девочки обычно проходит более десяти лет.

Мужские половые органы тоже имеют собственный ритм – суточные колебания выработки тестостерона яичками. Этот ритм запускается примерно в то же время – в подростковом возрасте. Пубертатный период – это расцвет человеческого организма, когда созревают половые органы и становятся доступны новые и ни с чем не сравнимые телесные удовольствия, такие как секс и мастурбация. Последняя – совершенно естественное действие, при котором мы обманываем гениталии и имитируем половой акт руками и пальцами. Для половых органов практически нет разницы, чем пользуются многие подростки в период полового созревания.

Менструация – это телесный ритм, более очевидный, чем ритм мужских половых органов, и окутанный гораздо большим числом мифов. Из-за ежемесячной периодичности многие предполагают, что менструация синхронизируется со сменой фаз Луны, поэтому слова menses («менструация»), moon («луна») и month («месяц») имеют общий корень. Слой клеток, выстилающих полость матки, функционирует как лунный календарь организма: увеличивается, как растущий месяц, становится выпуклым, а затем снова исчезает. В исследованиях фаз Луны наблюдалось лишь нерегулярное совпадение этих двух ритмов, да и то только у женщин с наиболее четким циклом[7]. Гипотеза о предполагаемой синхронизации менструаций у женщин, живущих в одном помещении, также не доказана[8]. Есть и еще одно важное отличие ритмов наших половых органов от всех остальных: они не нужны для выживания организма. Любой другой ритм лежит в основе сохранения здоровья, но это не касается гениталий. В этом смысле они похожи на цветы – особые органы, которые не выполняют никаких функций для самого растения, на котором находятся, но позволяют ему воссоздавать себе подобных.

Безусловно, половые органы нужны для выживания человеческого вида, но от них не зависит здоровье отдельно взятого человека. Это уникальные органы, ориентированные на будущее, и их биологическая задача – обеспечить потомство в некотором отдаленном периоде. Несмотря на то что они не нужны для биологического выживания отдельного человеческого организма, они существенно повышают качество жизни, и в этом они схожи с музыкой. Как и многие другие, я стал лучше осознавать функции гениталий в подростковом возрасте – примерно тогда же, когда начал тщательнее разбираться в музыке. В этом взрывоопасном возрасте в организме происходят гормональный всплеск и созревание половых органов, и на некоторых из нас музыка оказывает сильное эмоциональное воздействие.

Примерно в то же время я научился играть на гитаре и регулярно встречался с друзьями, чтобы вместе помузицировать. У нас никогда не было музыкальной группы, но я научился держать ритм и начал понимать, как несколько инструментов могут звучать вместе. Я отбивал ногой ритмы и тренировал слух, чтобы распознавать созвучия аккордов и мелодий. Я понял, что музыка – это переплетение звуков, из которых складывается нечто большее, чем просто сумма отдельных слагаемых. Для многих моих друзей игра на музыкальном инструменте или участие в музыкальной группе стали своеобразным пропуском в мир секса и плотских наслаждений, но у меня этот период начался только после окончания школы. Тем не менее у меня на всю жизнь сформировалось осознание и понимание ритма и музыки, и я нашел этому применение в карьере врача.

В медицинском институте я понял, что чувство ритма человеческого тела крайне важно, чтобы отличать здоровое состояние от заболевания. Я научился нащупывать и считать пульс, прикладывая два пальца к запястью или шее пациента. Точно так же я считал частоту дыхательных движений, что, однако, было сложнее, поскольку люди частично контролируют свое дыхание, а если указать им на это, то дыхательный ритм часто сбивается. Быть студентом медицинского факультета означало изучать музыку тела, а для этого нужно было хорошо разбираться в ритмах и уметь мгновенно высчитывать их.

Когда все ритмы были в пределах нормы, это означало, что человек здоров, но я учился распознавать их нарушения при разных заболеваниях. Слушая пульс у некоторых пациентов, я выявлял, что их сердце бьется чересчур быстро, как техно на рейве. У других же оно билось слишком медленно, что требовало срочной установки кардиостимулятора – имплантируемого «метронома». Иногда сердечный ритм был совсем нестабилен и вместо размеренного стука были слышны джазовые синкопы. Так же и с дыханием: если оно замедляется слишком сильно, человеку может потребоваться аппарат искусственной вентиляции легких, в то время как слишком быстрое дыхание считается признаком дыхательной недостаточности.

Я оценивал ритмы у всех своих пациентов примерно одинаково: опорожнение кишечника наступает чаще при диарее и реже – при запоре; учащенное мочеиспускание бывает признаком сахарного диабета или инфекции мочевыводящих путей, а редкое мочеиспускание указывает на обезвоживание или отек предстательной железы, блокирующий поток мочи. Большинство людей легко улавливают смену темпа в знакомой песне, а я научился распознавать сбои в ритмах человеческого организма. Если в одной системе органов сбивается ритм, это может нарушить всю гармонию организма.

Но меня учили, что самая тревожная ситуация – это прекращение всех ритмов одновременно. Ритм – это жизнь, и, когда он останавливается, когда сердце перестает биться или легкие перестают дышать, обычно наступает смерть. Однако на половые органы это правило не распространяется. Когда сперматозоид и яйцеклетка встречаются друг с другом, они соединяются и преобразуются в зародыш, а регулярный ритм женских половых органов прекращается. В контексте менструации временное прекращение цикла свидетельствует не об отказе органа, а скорее о его функционировании. В отличие от работы всего остального человеческого организма, в прерывании этого ритма и кроется его биологический смысл. И когда этот ритм прекращается, человеческий организм выходит из обычного повторяющегося цикла и идет по физиологической касательной – наступает беременность.

Мой собственный путь к продолжению рода начался, когда я познакомился с Анной, ставшей впоследствии моей женой. Это было на встрече клуба исследователей. Сперва мы сошлись на почве интереса к путешествиям в самые дальние уголки мира, а затем полюбили друг друга.

Вскоре после знакомства мы поехали в Сербию, где посетили Всемирный чемпионат по приготовлению яичек животных. Он проходил в неприметном поле в сельской местности, и последние четыре года моя девушка выступала там судьей. На этом странном мероприятии подавали бессчетное множество разных видов гуляша из яичек и ошеломляющее количество алкоголя. Присутствующие там мужчины утверждали, что поедание яичек повышает мужскую силу, и они были настолько пьяны, что я не стал доказывать им, что тестостерон после приема внутрь может метаболизироваться в печени, поэтому совсем не попадает в кровоток. Именно поэтому добавки с тестостероном производят в форме инъекций или пены для нанесения на кожу. С женскими гормонами все наоборот: эстроген и прогестерон не разрушаются после приема внутрь, что позволило разработать метод обмана доверчивых яичников, заставляющий их удерживать яйцеклетку каждый месяц, – оральные контрацептивы. Многие сербы были бы разочарованы, узнав об этом, хотя, вероятно, не так сильно, как они были разочарованы тем, что в том году Анна впервые приехала с партнером.

Через несколько лет, когда мы с Анной были в горах за границей, ее очередная менструация не пришла. Когда наступила задержка, мы поняли, что она беременна.

До того как я начал ухаживать за своей женой в этот уникальный период, я наблюдал беременных женщин во время студенческой практики по акушерству и гинекологии и пришел к выводу, что беременность – самый необычный процесс в организме. В отличие от остальных цикличных механизмов, беременность протекает только в одном направлении. Вместо регулярной равномерной пульсации этот ритм медленно нарастает по интенсивности и достигает кульминации, когда ребенок выходит из утробы во внешний мир. Когда я вел беременных пациенток, я измерял их округляющиеся животы бумажной лентой. Так внешне проявлялось течение беременности: тихая мелодия перерастала в крещендо.

В других случаях я назначал пациентам процедуры в надежде вернуть их организм к прежнему состоянию. Как в больничных палатах, так и в амбулаторных клиниках моей целью было устранить сыпь, ускорить разрешение симптомов или восстановить функцию органа при сбое на фоне какого-либо физиологического нарушения. Но неумолимое движение всего периода беременности к моменту родов в корне изменило мои привычные клинические представления.

Весь процесс беременности, казалось, был связан с каким-то всплеском, в том числе ее начало в другом биологическом кульминационном действии. Секс зажигает фитиль, ведущий к рождению ребенка: он начинается ритмично, затем его интенсивность нарастает… Этот процесс достигает кульминации в момент оргазма, когда происходит выброс спермы – снаряда, состоящего из сперматозоидов и питательных веществ для их продвижения.

Хотя оргазм зависит от чувствительности гениталий, его эффект распространяется не только в области таза, но и в мозге и надпочечниках. Пик оргазма сопровождается всплеском адреналина, сердцебиение учащается, мозг «отключается» и на мгновение полностью теряет контроль над телом. Но после кульминации волна оргазма быстро сходит на нет. Уровень адреналина снижается, как отступающая от берега волна, а пульс и артериальное давление приходят в норму. Гипофиз выбрасывает в кровь такие гормоны, как пролактин и окситоцин, которые приносят расслабление после коитуса взамен желания, которое ощущалось незадолго до этого. В этой ситуации организм делает то, чего не делает почти никогда, – переключается в одно мгновение. А после взрыва все кажется другим.

Аналогичный процесс происходит в женских половых путях, когда яйцеклетка выходит из яичников во время овуляции: всплеск гормонов запускает «ударную волну», и микроскопическая яйцеклетка устремляется по фаллопиевой трубе к матке. Как и сперматозоиды, яйцеклетка отправляется в путь в неизведанный мир, подобно пыльце, которую выбрасывают в воздух цветы в надежде найти себе пару. Изучая физиологию в медицинском институте, я узнавал, как много всего может пойти не так, и удивлялся тому, что сперматозоид и яйцеклетка вообще находят друг друга в этой кромешной темноте. Конечно, большое количество рождающихся каждый день детей – особенно во время напряженных ночных дежурств в педиатрическом отделении – говорило мне о том, что люди достаточно часто занимаются сексом, чтобы легко преобразовать биологическую невероятность в почти стопроцентную вероятность.

Когда двум крошечным частицам удается встретиться и соединиться, результатом становится зародыш, растущий в утробе матери. Так же и опыление цветов приводит к созреванию плодов, которые, однако, не приносят растению непосредственной биологической пользы. Во время беременности моей жены я был сторонним наблюдателем, который мог только удивляться необычным симптомам, сопровождающимся дискомфортом. С каждым триместром появлялись новые боли и физические ограничения. Ей перестали приносить удовольствие продукты, которые она любила раньше, а к концу срока она уже не могла нагибаться.

Спустя почти девять месяцев ритмичные сокращения матки стали первым признаком того, что приближается кульминация. Мы внимательно следили за частотой схваток, так как они продолжались с разной интенсивностью несколько дней, и, когда они стали регулярными и сильными, мы поняли, что пора ехать в больницу. Когда беременность подходит к концу и раздаются громкие предродовые аккорды, пути назад уже нет: ребенок так или иначе покидает тело матери.

Биология – это ритм. Но даже когда обычные ритмы нарушаются (когда менструация приостанавливается и наступает беременность) – это часть большого цикла работы организма, цикла воспроизводства и сохранения человеческого вида. Каждый человеческий организм и все его внутренние гармонии продолжаются в более масштабном цикле следующего поколения. Каждый человек – как новый удар в огромном ритме, который звучит с самого начала жизни на Земле. Хотя половые органы нарушают привычные ритмы организма, именно они позволяют музыке звучать дальше. С рождением ребенка ничто не остается прежним, но биологически человеческий род продолжается, как и всегда, в грандиозном круговороте времени, и по факту ничего не меняется.

Я много раз присутствовал на родах, и большинство из них слилось в моей памяти в затяжное ожидание с последующим кровотечением и плачем младенца. Но рождение моего ребенка было особенным. Вместо того чтобы прийти только к моменту родов, я помог своей жене выдержать четыре дня нерегулярных схваток дома, прежде чем шейка матки у нее раскрылась настолько, что ее увезли в больницу.

Из всех случаев, когда я с нетерпением ждал появления ребенка на свет, процесс рождения моего сына оказался самым долгим. Пока длились схватки и моя жена терпела дискомфорт и боль, я задавался вопросом, задышит ли наш ребенок сам. Но когда он наконец появился на свет, он сразу закричал. В тот момент он, как и каждый новорожденный, был как семя, брошенное в мир, как пух одуванчика на ветру, стремящийся приземлиться в подходящую почву, пустить корни и взрасти. Крик моего сына означал, что его тело без помощи врача нашло «плодородную почву» – атмосферу, в которой его легкие смогли раскрыться, а организм начал развиваться.

После того как установился ритм дыхания новорожденного, я впервые не вышел из палаты. На этот раз я остался и наблюдал за своим ребенком в объятиях его матери. И я знал, что для нас уже ничто не будет как прежде.

5. Печень

Впервые я увидел человеческую печень в анатомической лаборатории, будучи студентом. Она была бордово-коричневой и блестящей и располагалась в правом верхнем углу брюшной полости трупа, чуть ниже грудной клетки. Казалось, она главенствует над всеми остальными пищеварительными органами, находящимися в ее ведении. Из-под мясистого края печени виднелся ее ассистент – желчный пузырь, сосуд для хранения желчи, вырабатываемой печенью для переваривания и всасывания питательных веществ из кишечника.

В последующие месяцы я в мельчайших подробностях изучил этот орган. Я познакомился со всеми близлежащими анатомическими структурами: правой почкой позади печени, кишечником, проходящим у ее основания, и артериями и венами, связывающими ее с остальной сосудистой системой организма. На занятиях по гистологии, где мы изучали ткани на микроскопическом уровне, я видел увеличенные изображения разных структур печени. На парах по биохимии я изучал, как печень контролирует метаболизм в организме и поддерживает сложный гомеостатический баланс. Печень также выступает в роли привратника организма: каждый кусочек пищи, который поступает через рот и расщепляется в кишечнике, проходит через этот контрольный пункт, где питательные вещества сортируются, преобразуются, метаболизируются и распределяются по всем уголкам тела.

Как и многие другие части тела, печень стала для меня другом, о котором, как мне казалось, я знал почти все. Я мог мысленно разделить ее на отдельные части и компоненты и собрать их обратно в цельный функционирующий орган. Но, несмотря на это, в ней оставалось нечто неопределенное. Даже после того, как я запомнил всю необходимую информацию о печени, я продолжил знакомиться с этим органом и в итоге изучил его от и до: начиная с клеток, из которых состоит печень, и заканчивая ее функционированием в жизнедеятельности всего организма. Это изменило мой взгляд на жизнь, заболевания и, что удивительно, на пищу.

Когда я начал работать в больнице и лечить пациентов с заболеваниями печени, я мысленно связывал безликий орган с лицами пациентов, например Хуана. В то же время на лице Хуана явно читалась печеночная недостаточность. У него были ярко-желтые белки глаз и болезненно осунувшиеся черты лица. Остальные органы говорили о том же: живот был вздут и наполнен жидкостью, а на тусклой желтоватой коже была россыпь фиолетовых синяков. Желтый оттенок кожи, известный в народе как желтуха, появился из-за того, что его печень больше не могла очищать кровь от избытка билирубина. Жидкость в брюшной полости была обусловлена тем, что его печень больше не синтезировала белок плазмы крови, а также нарушился печеночный кровоток. Синяки возникли из-за того, что печень перестала участвовать в свертывании крови. Когда отказывает печень, сбой возникает практически везде.

Во время ординатуры я работал в больнице, где часто проводили трансплантацию печени, поэтому у меня было много пациентов, подобных Хуану, у кого этот орган уже работал из последних сил. В большинстве случаев печень моих пациентов медленно разрушалась в течение многих лет, обычно под воздействием алкоголя. В некоторых случаях ее разрушение наступало внезапно из-за роковой случайности, как у молодого человека, который в жаркий день бежал марафон и получил сильный тепловой удар – для печени это был блицкриг. Или у молодой девушки двадцати с небольшим лет, которая пыталась покончить с собой и приняла чрезмерную дозу лекарств. Печень выводит токсины из крови, поэтому именно она разрушается в первую очередь при передозировке лекарственных препаратов.

У Хуана также наблюдалась острая печеночная недостаточность: его печень внезапно стала отказывать после приема обычного антибиотика, назначенного лечащим врачом. Хотя некоторые антибиотики иногда могут вызывать легкое поражение печени, Хуану не повезло гораздо больше: полный отказ органа был крайне редким побочным эффектом и антидота не существовало. Ему было за сорок, и за всю жизнь он не выпил ни грамма алкоголя. Когда я начал практику в терапевтическом отделении, Хуан уже несколько недель находился в больнице. У него были желтуха, отеки, и он был слишком слаб, чтобы стоять самостоятельно. По словам ординатора, который передавал мне пациента, Хуан стоял в листе ожидания на трансплантацию, и моей задачей было просто сохранять ему жизнь, чтобы он успел получить новую печень.

Весь следующий месяц я наблюдал Хуана на предмет возможных осложнений заболевания печени. Я видел кровотечения со смертельным исходом у таких пациентов, и мгновенно появляющиеся синяки на коже Хуана напоминали мне, что я должен держать руку на пульсе и регулярно назначать анализы крови. Однажды его вырвало, и рвотные массы выглядели как кофейная гуща. Это была смесь крови с желудочной кислотой, что указывало на кровотечение в ЖКТ. Я назначил срочное внутривенное введение антацида, консультацию гастроэнтеролога, новые анализы и обследования.

Жидкость в брюшной полости Хуана оказывала давление на органы и связки таза, причиняя ему почти непрерывные мучения. Я назначил ему обезболивающие, хоть и в меньших дозах, чем обычно, потому что знал, что его печень не сможет метаболизировать большинство препаратов. Когда боль становилась невыносимой, я удалял жидкость из его брюшной полости, вводя большую иглу через кожу. Каждый раз я наполнял несколько больших стеклянных бутылей объемом в несколько литров, а их содержимое выглядело как растопленное масло со слоем пены сверху. Эта процедура немного уменьшала боль Хуана, но его живот тут же начинал снова наполняться жидкостью. Все меры были лишь временным решением в ожидании пересадки.

Недели шли одна за другой, и на каждой из них я был свидетелем того, как сильно страдает организм, когда отказывает самый крупный внутренний орган. Я боролся со всеми осложнениями по мере их появления и каждый день надеялся на хорошие новости от команды трансплантологов. В тот момент Хуан был в наиболее тяжелом состоянии из всех моих пациентов и требовал максимально пристального внимания. По утрам во время обходов я с удивлением отмечал, что он еще жив и не умер ночью от осложнений, возникших накануне. Меня поражало, что неуклонно ухудшающиеся результаты анализов крови все еще были совместимы с жизнью.

Ведение Хуана было похоже на суетливое тушение небольших возгораний, в то время как весь дом был охвачен огнем. Я был уверен, что он не доживет до трансплантации.

За весь месяц я не слышал ни слова о том, что его очередь подходит. Нам не давали даже ложную надежду. Я говорил себе, что многие пациенты ждут месяцами, хотя при острой недостаточности, как у Хуана, все обычно происходит быстрее. Когда я готовился к переходу в другое отделение, его состояние было еще хуже, чем в день нашего знакомства: он был слабее, а его и без того плохой аппетит почти пропал. В последний день работы в отделении я попрощался с Хуаном и его женой Анной, которая почти каждый день сидела в его палате. Наши жизненные пути ненадолго пересеклись, и мне было горько расставаться после того, как я пережил с ними столько взлетов и падений. Я вспомнил все свои срочные вызовы к Хуану: каждый раз я поспешно осматривал его, оценивал ситуацию и разрабатывал тактику лечения, пока Анна смотрела на него. В ее глазах была тревога, в его – желтизна. Я переживал вместе с ними, и мы вместе надеялись на пересадку. Их медицинская эпопея продолжалась, а я лишь мельком увидел ее кусочек, прежде чем отправиться дальше. Сменяющие друг друга ординаторы обычно не испытывают эмоциональной привязанности к пациентам, но у меня сформировалась особая связь с Хуаном и Анной, и я переживал за него.

В последний день, когда я передавал своих пациентов следующему ординатору, я предупредил Анну, что, на мой взгляд, Хуану осталось недолго. Тем не менее я сказал ей, чтобы она поддерживала в нем жизнь, пока ему не сделают пересадку. Я начал работать в другом отделении, и с новым потоком пациентов мысли о случае Хуана отошли на второй план.

На самом деле впервые я увидел печень задолго до начала учебы в институте. В детстве в моей семье печеночный паштет был главным праздничным блюдом, которое часто готовили по особым случаям. И только мне это казалось отвратительным. Тусклый бежевый цвет, подчеркнутый отталкивающим розовым, зернистая текстура и металлический привкус разлагающегося железа – я просто не мог это есть.

Мое отвращение не имело ничего общего с отношением к печени как к внутреннему органу. Я никогда не задумывался о том, что такое печень и как она из брюшной полости какого-то животного оказалась в компании скворчащего лука на маминой сковороде. Я также ничего не чувствовал к существам, жизнь которых когда-то зависела от этого съедобного органа. Мое отвращение было необоснованной инстинктивной реакцией на вид, запах и вкус того, что я считал окончательно и бесповоротно мерзким.

Но когда я познакомился с этим органом в институте, мое мнение поменялось. На втором курсе я приехал домой на ужин по случаю Дня благодарения. Миска с печеночным паштетом стояла на своем обычном месте на столе рядом с нарезкой из индейки и клюквенным соусом. Как обычно, я смотрел, как мои радостные родственники щедро намазывают на крекеры свою любимую, пропитанную майонезом гадость, и чувствовал ком отвращения в горле.

Но на этот раз в моей голове также проносился поток подробной информации о печени с точки зрения биологии. Я изучал печень уже больше года, и моя память была насыщена фактами об этом органе. Она заполнялась, как гусь, которого откармливают для фуа-гра. Глядя на миску с паштетом и думая обо всех важных и поддерживающих жизнь функциях этого органа, в том числе в телах животных, чьи жизни оборвались ради приготовления этого блюда, я вдруг увидел его в другом свете. То, что вся эта сложная биология может быть сведена к простой пище, казалось почти невероятным превращением. Впервые я почувствовал желание попробовать паштет.

Я размазал ложку бежевой кашицы по крекеру и поднес его ко рту. В это время в моей голове вихрем проносились схемы выработки глюкозы и факторов свертывания крови в печени человека. Борясь с привычным отвращением и стараясь не обращать внимания на запах, напоминающий собачий корм, я запихнул крекер в рот. Я почувствовал вкус минералов и мяса, и он не был таким противным, как в моей памяти. Я проглотил крекер, не поперхнувшись. Затем я взял еще один. И еще. Конечно, я не полюбил этот паштет сразу, но его связь с тем, что я знал о печени, очаровала меня, а мое медицинское образование подтолкнуло присоединиться к остальным членам моей семьи и оценить это традиционное блюдо.

Научившись получать удовольствие от паштета, я по-новому взглянул на свои предпочтения в еде в целом. У каждого человека – свой взгляд на то, что съедобно, а что отвратительно. Более того, граница между съедобным и отвратительным – это просто вопрос того, что человек привык есть. Но все же для многих людей понятия анатомии и кулинарии должны существовать отдельно друг от друга.

Я считал точно так же. В детстве я воспринимал мясо исключительно как красные куски на полках супермаркетов, засунутые между пенопластом и пластиковой пленкой. В моем наивном сознании вся еда появлялась из продуктового магазина, и я понятия не имел, как она туда попадает. Благодаря своему узкому кругозору я пребывал в блаженном неведении о печальном происхождении мяса. И я по-прежнему прекрасно понимаю, почему некоторые люди, чтобы получать удовольствие от еды, предпочитают не думать о животном происхождении мяса.

Но когда я начал изучать организм во всех подробностях, даже обыденные мясные блюда из мышц животных стали вызывать больше интереса. Я проводил параллели между отрубами говядины и группами мышц человека и обнаружил, что анатомия крупного рогатого скота и человека довольно схожа, у мышц просто разные названия. Филе миньон получают из вырезки крупного рогатого скота, которая соответствует большой поясничной мышце человека. Стейк рибай нарезают из отруба в том месте, где у нас расположена мышца, выпрямляющая позвоночник. Мышцы, которые отвечают за каждое движение нашего тела при жизни, после смерти становятся мясом. Меняется только восприятие, но с точки зрения биологии нет никакой разницы.

Мое обретенное кулинарное любопытство не ограничилось праздничным столом. Мой интерес к печени подстегнул растущий анатомический аппетит, который перешел на другие предметы изучения: я параллельно получал медицинские и кулинарные знания. После изучения почек на занятиях по нефрологии я попробовал пирог со стейком и почками в местном ресторане и обнаружил, что миллионы микроскопических фильтрующих кровь пучков, так называемых гломерул, которые наполняют орган, делают его сытным и приятно вязким. Я впервые попробовал сладкие хлебцы из поджелудочной железы, когда узнал о ее роли в эндокринной системе организма. Хотя этот внутренний орган считается субпродуктом, который обычно выбрасывают, мне он показался ароматным и сытным.

На лекции по иммунологии меня ошеломило, что каждый день из костного мозга человека в кровоток попадают сотни миллиардов красных и белых кровяных телец, и, когда я впервые попробовал жареный костный мозг, он показался мне поразительно вкусным. Неудивительно, что моя бабушка-иммигрантка так любила его. С анатомической точки зрения костный мозг – идеальный продукт для приготовления. Полости в наших самых крупных костях заполнены стволовыми клетками, покрытыми жиром, подходящим для жарки, и все это находится в костном сосуде, который усиливает вкус. Остается лишь подогреть.

Хотя из всех внутренних органов печень наиболее широко признана продуктом питания, независимо от того, едите вы ее или нет, у нее самый выраженный привкус. Мне жаль, что этот насыщенный вкус, вероятно, отворачивает многих людей от остальных субпродуктов, хотя есть множество более аппетитных вариантов. Из-за специфического привкуса печень не лучшее начало знакомства с этими блюдами.

Изучение медицины расширило мои кулинарные горизонты и показало, что знание анатомии и физиологии наряду с благоговением перед физиологической и анатомической гармонией организма служит идеальной приправой. Кроме того, как я понял в институте, каждая часть тела животного съедобна, если ее можно разжевать, не сломав зубы, и проглотить, не проткнув пищевод. А что насчет несъедобных частей? Из них выходит отличный бульон.

Самая анатомическая трапеза в моей жизни произошла во время поездки в Исландию, когда я оканчивал ординатуру. Я гостил у друга в окрестностях Рейкьявика, где мне подали свид, традиционное исландское блюдо. Передо мной поставили тарелку, на которой лежала овечья голова, разрезанная пополам. Открытое поперечное сечение головы выглядело прямо как из моего учебника анатомии: несколько недель я изучал эту же схему (правда, голова была человеческой, а не овечьей), готовясь к экзамену в институте. Я увидел такое же глазное яблоко, окруженное орбитальной жировой клетчаткой и миниатюрными глазодвигательными мышцами. Змеевидные носовые ходы, выстроенные тонкими костными пластинами, на моей тарелке были аналогичны тем, по которым я снова и снова мысленно перемещался, изучая каждый обходной путь к среднему уху и пазухам. А мускулистый язык животного, прижатый к зубному ряду, напомнил мне мой восторг, когда во время препарирования я узнал, к чему язык крепится в горле (над этой загадкой я размышлял с детства).

Хотя я уже начал спокойно есть печень животных, но совсем не был готов к «лицу», смотрящему на меня с тарелки. «Лицо» гораздо более индивидуально, чем безликие куски мяса или скрытые органы брюшной полости, такие как печень. Именно по лицу мы узнаем наших друзей и любимых. На морде овцы отражалась жизнь, прожитая животным, и было отчетливо ясно, что потребовалось для приготовления этого блюда. Я тыкал вилкой в обрубок зрительного нерва жемчужного цвета, торчащий из глазного яблока овцы, слизистую носа и вкусовые сосочки на языке. Эти органы чувств и нервы, соединяющие их с мозгом (который обычно удаляется при приготовлении этого блюда), запечатлели целую жизнь овцы: изображения, запахи и вкусы.

Глядя в тарелку, как в зеркало, я задумался над тем, что скрывается за моим собственным лицом. Мои органы чувств и их система восприятия запечатлели почти каждый миг моей жизни, в том числе впечатления от каждого съеденного мной кусочка пищи. Свид заставил меня задуматься, что если и я, несмотря на весь свой жизненный опыт, однажды оказался бы на тарелке какого-нибудь существа, гигантского или микроскопического, то все, чего я касался и что видел, свелось бы к некому печеночному паштету. С точки зрения анатомии и физиологии смерть, после которой живая овца превратилась в исландский обед, ничем не отличалась от смерти, с которой я буду бороться всю свою медицинскую карьеру. И моя смерть тоже однажды станет частью этого процесса. Так же как препарирование трупа позволило мне узнать о строении тела и в каком-то смысле посмотреть внутрь себя, рассматривание самого философского блюда в моей жизни недвусмысленно дало мне понять, из чего состоит мое тело – из еды.

Я смаковал каждый кусочек свида с сопереживанием. Жир вокруг глазного яблока был бархатистым и сочным, а жевательные мышцы, прикрепленные к челюсти, были такими невероятно нежными и мягкими, что их можно было проглатывать, не жуя. Сведение прекрасной сложности жизни к пище, как и сведение любви к нехитрому трюку репродуктивной системы, не умаляло важность первого. Это всего лишь изменение точки зрения.

Когда я изменил отношение к употреблению печени в пищу, объективно ничего не поменялось. Ее запах и вкус остались прежними, как и мои собственные вкусовые рецепторы, обоняние и нейроны, связывающие органы чувств с мозгом. Внешне все было как раньше, за исключением небольшого изменения в той части мозга, где восприятие интерпретируется, обретает окраску и превращается в эмоции. Мое желание снова попробовать печень было вызвано осознанием того, что лежит за этим блюдом: в каждой миске паштета на праздничном столе заключена жизнь одного или нескольких животных и богатая биологическая история о том, с чем справлялась их печень, прежде чем оказаться на крекерах.

Для сторонников фермерских рынков и местных продуктов питания понимание того, кто и где вырастил эти продукты, обеспечивает более тесную связь с пищей. На мой взгляд, это относится и к продуктам животного происхождения. Изучая строение и функционирование человеческих и животных организмов, я лучше осознавал, чем раньше была моя еда и что попадает в мой рот и становится частью моей плоти.

Учеба расширила не только мое понимание основ анатомии, но и научила меня тому, что выбор вкусной еды и умение хорошо ее готовить связаны со знанием анатомии и физиологии животных. Свид, объединяющий миры анатомии и кулинарии, позволил сделать особенной абстрактную пищу. К моему удивлению, у меня появилось более личное отношение к еде и я обнаружил, что сопереживание и пища – не взаимоисключающие понятия. Медицинское образование поменяло мое представление о противном и мои гастрономические пристрастия и очистило двери моего кулинарного восприятия. Как мог бы сказать Уильям Блейк, когда двери восприятия чисты, можно увидеть вещи такими, какие они есть, – восхитительно вкусными[9].

Спустя шесть месяцев ординатуры, когда меня переводили из одной больницы в другую, я оказался в терапевтическом отделении. Одним из моих пациентов был молодой человек, которого госпитализировали с кишечной инфекцией, вызвавшей сильную диарею и обезвоживание. Однажды, когда я совершал утренний обход, меня окликнула медсестра, ухаживающая за этим пациентом: «Его отец говорит, что знает вас!»

Я снова взглянул на фамилию пациента, вычеркивая пункты из длинного списка задач на день, но не узнал ее.

Во второй половине дня я вернулся в палату молодого человека, чтобы обсудить возможность его выписки домой. Его состояние улучшилось, и он больше не нуждался во внутривенном вливании жидкостей для поддержания водного баланса организма. Рядом с его койкой стоял худой мужчина в джинсах, бейсболке и хирургической маске, закрывающей нос и рот. Прежде чем я начал говорить о выписке, мужчина повернулся ко мне и стянул маску с лица.

«Это Хуан, – сказал он, расплывшись в улыбке. – Мне сделали пересадку». Я вгляделся в его лицо: желтизна глаз и кожи исчезла, а его осунувшиеся черты приобрели округлость. Я видел Хуана только на пороге смерти, и именно таким он отпечатался в моей памяти. Этот мужчина выглядел здоровым, и у него не было и намека на выпирающий живот, наполненный жидкостью, который я осматривал каждый день. И тогда я впервые увидел, как он стоит сам, без помощи двух человек. Хуан преобразился: его тело восстановилось благодаря чудодейственному средству – работающей печени.

Он протянул руку, чтобы поздороваться, но я не мог удержаться, чтобы не обнять его. Это был один из немногих случаев в моей медицинской карьере, когда мои глаза наполнились слезами от радости и облегчения. Стоящая позади него жена Анна смотрела на меня с мягкой понимающей улыбкой.

Совместно прожитые моменты – необходимый компонент сопереживания, но медицинские знания добавляют к нему нечто большее. Хотя в той больничной палате ничто не напоминало о пережитом, у меня с Хуаном и Анной были общие воспоминания и взаимопонимание. Несмотря на то что я разделил с ними лишь часть самого сложного периода их жизни, я знал о его перипетиях и едва ли мог представить, через что им пришлось пройти, чтобы оказаться сейчас здесь, когда мы встретились снова.

Пациенты быстро забываются в больничной суматохе. Врачи и медсестры приходят и уходят, занятые ординаторы бегают туда-сюда, пациенты выписываются один за другим. Это делает врачей и пациентов одинаково безликими, подобно пище, когда-то бывшей живым организмом. Из-за этого между врачом и пациентом редко строятся глубокие отношения. Иногда трудно увидеть человека за актуальной, требующей решения проблемой пациента или разглядеть историю жизни за его историей болезни, и из-за этого на фоне вечной спешки в сфере здравоохранения не всегда возникает сопереживание. Я не помню большинство своих пациентов, но Хуан был одним из немногих, кто остался в моей памяти.

Когда ко мне попадают новые пациенты, с которыми у меня нет общих воспоминаний, я все равно могу что-то узнать о них на основании опыта работы с предыдущими больными. У людей с дисфункцией печени на лице видны соответствующие признаки, распознав которые я могу узнать, что происходит внутри организма. Поскольку у меня есть опыт ведения таких пациентов, как Хуан, и общения с их близкими, такими как Анна, я знаю последствия поражения этого уникального органа и могу предположить, через что человек прошел и что его ждет.

Когда я вижу пациентов, которым проводили пересадку печени, даже если у них все в порядке и они выглядят здоровыми, я знаю, с чем они столкнулись и какую боль испытывали, находясь в шаге от смерти, прежде чем им выпал шанс пройти трансплантацию. Хотя у меня никогда не было заболеваний печени, я видел многих, кто прошел этот горький путь. Обладать медицинскими знаниями и опытом врача – значит глубже видеть жизни других людей и постигать больше, чем кажется на первый взгляд, так же как знать источник пищи означает понимать прожитый опыт других существ. В основе сопереживания, как и вкуса, лежат не органы чувств или нервы лица, а осознание того, что скрывается за фасадом жизни. Сочувствовать в одинаковой степени людям и животным – значит быть живым.

К таким пациентам, как Хуан, печень которого отказала не по его вине, сочувствие рождается само собой. Но у меня также было много пациентов с циррозом, который развился на фоне злоупотребления алкоголем, и им тоже нужно сопереживать. Проще всего сочувствовать детям: почти всегда заболевание возникает не по вине маленького пациента, в то время как со взрослыми ситуация иная. Иногда мне приходится прилагать усилия, чтобы сопереживать. Я лечил и убийц, и насильников и научился одновременно испытывать и отвращение, и сочувствие к пациенту. Суть работы врача – видеть в каждом нуждающегося в помощи человека, независимо от его прошлого. Сопереживать бывает нелегко, но это всегда очень важно.

6. Эпифиз

В свой первый рабочий день в больнице, еще будучи студентом третьего курса, я проснулся ни свет ни заря. На часах было 05:45.

Пока я принимал душ и одевался, темное небо едва окрасилось солнечным светом на востоке, и, когда я уже шел по пустынным городским улицам, которые в утренних сумерках казались постапокалиптическими, мне казалось, что я все еще не проснулся. Когда я добрался до больницы, рассветный полумрак развеялся и небо из темно-синего стало светло-аквамариновым, как будто день, а вместе с ним и я наконец вынырнули из океанских глубин. Я вот-вот должен был начать свою первую практику по внутренней медицине, и знакомый дневной цвет неба казался странно успокаивающим.

Пересменка – когда ночные ординаторы передают пациентов утренней бригаде ординаторов и студентов – была ровно в 06:30. Я не был жаворонком, но опоздание приравнивалось к тяжкому преступлению: измученные ординаторы, заканчивающие ночную смену, нуждались во сне гораздо больше, чем я, независимо от того, во сколько я вставал и как мне было жаль себя.

Тогда и началась моя тренировка циркадных ритмов.

За мной был закреплен один пациент – пожилой мужчина с пневмонией. После двух лет в университетских аудиториях мне наконец предстояла практика. Я зашел в палату, чтобы взять историю болезни и провести физикальный осмотр. Результаты я должен был предоставить лечащему врачу, который курировал мою работу. Я вошел как можно тише: пациент спал с кислородной трубкой в носу. В руке я держал планшет с нелепо длинным списком вопросов, который я распечатал накануне. До встречи с лечащим врачом мне нужно было пройтись по всем пунктам, но я не решался разбудить мужчину. Он мирно спал и громко храпел, а мягкий утренний свет освещал сквозь окно половину его тела. Я знал, что храп может указывать на обструктивное апноэ сна, но на мониторе рядом с его койкой отображался достаточный уровень кислорода, несмотря на пневмонию и храп.

Я потрогал его за стопу, но храп не прекратился. Я подумывал уйти и спросить у курирующего меня ординатора, что делать, но знал, что он просто скажет мне попробовать еще. У ординаторов был свой длинный список пациентов, которых нужно было обойти перед встречей с лечащим врачом, поэтому я решил справиться с этой единственной задачей самостоятельно.

«Сэр?» – робко сказал я. Ответа не последовало. Я потряс его за ногу. И снова ничего.

«Сэр?!» – громко крикнул я.

Он резко проснулся. Я представился и сразу начал засыпать его вопросами, невзирая на его заторможенность после пробуждения. Закончив со шквалом вопросов, я отодвинул одеяло в сторону и осмотрел пациента. Я послушал его сердце и легкие и пропальпировал живот, как меня учили. Это был мой первый опыт общения с пациентом, и первое, что я сделал, – это выдернул больного человека из глубокого и мирного сна.

Оставив его лежать с потрепанным видом и сонным взглядом, я поспешил на обход и прошатался в измученном состоянии до конца утра. Утренний график не подходил мне так же, как и моя новая униформа: рубашка с воротничком, галстук, стягивающий мои сонные артерии, как удавка, и жесткие черные ботинки, в которых мои ноги ныли во время многочасового обхода. Кофе был уже не утренней роскошью, а фармакологической необходимостью, позволяющей выдержать обход. Я регулярно хватался за теплую чашку, как за костыль.

Моя хирургическая практика была еще хуже. Каждый вечер перед сном я заводил будильник на безбожно раннее время – 04:30. Вместо официальных рубашки и галстука, принятых в отделении терапии, я надевал светло-голубую медицинскую униформу, напоминающую пижаму и отлично подходящую для поездки на поезде в 05:00 в полудреме. Каждое утро я прибывал на станцию возле больницы, мечтая, чтобы поездка была чуть дольше и у меня было больше времени, чтобы проснуться. Когда я шел в сторону больницы и очередного марафона обходов, на абсолютно черном небе лишь мерцало несколько звезд и не было и намека на восход солнца.

Вместе с группой студентов я поднимался вслед за хирургом и ординаторами по этажам больницы, пробуждая одного пациента за другим для послеоперационного наблюдения. Нашей главной задачей было выяснить, начали ли у пациентов отходить газы после операции, что было признаком пробуждения кишечника после ожидаемого нарушения моторики. Пациенты не успевали проснуться, а мы уже заваливали их вопросами и прослушивали стетоскопами. Зачастую кишечник у них еще не просыпался, впрочем как и я.

Но в этих обходах было одно утешение. В такие утра сквозь свой затуманенный разум и повторяющиеся разговоры о газах я наслаждался восходом солнца. Мои уставшие глаза с трудом фокусировались на близлежащих объектах и инстинктивно расслаблялись, смотря вдаль, где через окна больничных палат были видны огненные всполохи, растекающиеся на горизонте ярко-малиновыми красками вперемежку с оранжевыми бликами. В ясные дни из каждой палаты, окна которой выходили на восток, открывался захватывающий пейзаж, на мгновение отвлекающий от тяжелого рабочего ритуала. Именно здесь, в каменных стенах хирургического отделения в Камдене, штат Нью-Джерси, я научился ценить утреннее представление солнца, огненной пилюли, которую каждое утро выкашливает восточный горизонт, а вечером снова проглатывает западный.

Карьера в медицине явно подразумевала жесткий утренний график, и я задавался вопросом, есть ли у нас биологическая совместимость. В подростковом возрасте и в колледже мне был по душе ночной режим: при отсутствии каких-либо дел по расписанию я часто просыпался около полудня. На языке исследователей, изучающих циркадные ритмы – циклы сна и бодрствования человеческого организма, – я был совой, активизирующейся по ночам, как всем известный пернатый охотник, ухающий в темноте. Другая крайность – жаворонки, которые рано встают и активны по утрам, подобно маленькой птичке, чье пение часто сопровождает первые лучи солнца. Люди с выраженными биологическими часами теоретически тяготеют к работе, которая соответствует их циркадному ритму, поэтому я беспокоился о своем выборе профессии.

Приведение моего биологического режима в соответствие с рабочим графиком зависело бы от эпифиза – железы размером с горошину, расположенной глубоко в самом центре мозга. Эпифиз – это орган, отвечающий за режим сна и бодрствования, и менее известный эндокринологический родственник и ближайший сосед гипофиза. За несколько часов до сна из эпифиза в спинномозговую жидкость начинает выделяться гормон мелатонин, который подготавливает организм ко сну. У жаворонков этот процесс происходит гораздо раньше, чем у сов, что позволяет им рано ложиться спать и рано просыпаться, чувствуя себя бодрыми, что было неведомым мне ощущением. Чтобы изменить мозг совы, пытающейся стать жаворонком, нужно регулярное воздействие солнечного света. Когда солнечные лучи попадают на кожу, они фактически не могут проникнуть дальше. Только через глаза лучи могут пройти сквозь непрозрачный барьер и пробраться внутрь организма. Именно так эпифиз получает нужный сигнал. Свет деактивирует секрецию мелатонина эпифизом, сигнализируя организму, что время сна окончено. Исследования показали, что постепенное увеличение освещенности, как во время рассвета, сильнее всего изменяет циркадный ритм организма, даже больше, чем постоянный яркий источник света[10]. Хотя тогда я этого не знал, наблюдение за восходом солнца во время обхода помогало перенастроить мой эпифиз.

Эта тренировка была мне на пользу. Когда учеба в институте подходила к концу, мне больше не нужно было строго следить за временем отхода ко сну, чтобы на следующее утро не чувствовать себя разбитым. Ложиться спать рано стало легко, как будто безжалостный рабочий график наконец синхронизировался с биологией моего эпифиза. Тихие пустые предрассветные улицы, которые раньше казались жуткими, теперь радовали глаз спокойствием и безмятежной красотой. В выходные я часто вставал вместе с солнцем, несмотря на отсутствие смены.

Я стал жаворонком, и это на многое открыло мне глаза. Оказалось, что врачи работают по тому же утреннему графику, что и окружающий мир, и, просыпаясь к моменту пересменки, я мог пораньше начать свой выходной, чтобы побродить по горам, порыбачить и пособирать грибы. В ранние часы можно найти самые свежие грибы и другие дары леса, и это лучшее время суток для наблюдения за дикой природой. С восходом солнца олени возвращаются к своему ночлегу после ночной кормежки и прогулок по полям. Они ходят по привычным тропам, совершая, как и я, утренний обход, общипывают ветки и зеленые почки, но, по крайней мере, они при этом стараются никого не разбудить.

Я гордился своим приобретенным навыком просыпаться вместе с солнцем, но в моем превращении из совы в жаворонка, как я узнал позже, нет ничего особенного. Как утверждает доктор Дэвид Дингес, исследователь биологии сна в Пенсильванском университете, многие подростки проходят через фазу совы, что, вероятно, больше обусловлено социальным контекстом, чем биологическими особенностями. Это объясняет мою любовь к ночному режиму в подростковом возрасте. Дингес сказал мне, что большинство людей находятся где-то посередине между двумя крайностями и, скорее всего, я всегда был жаворонком.

Большинство знаний о циркадных ритмах, как объяснил Дингес, получено в исследованиях, в которых измеряли температуру тела. Выработка мелатонина заставляет организм выделять больше тепла, поэтому иногда нам становится холодно за несколько часов до сна. Утром, когда солнечный свет «выключает» эпифиз, температура тела снова повышается, подобно тому как земля согревается только что взошедшим солнцем, прогоняющим ночной холод. Регулярная утренняя доза этого мощного лекарства – солнечного света – может изменить ритм работы эпифиза, как это, вероятно, произошло со мной.

Ежедневный цикл сна и бодрствования – это ритм жизни большинства живых существ на планете, который мы разделяем с животными, микроорганизмами и некоторыми растениями. По мере вращения планеты обитатели на ее поверхности регулярно попадают под воздействие солнечного света, а уровень гормонов в крови, таких как мелатонин, то повышается, то понижается в течение дня и ночи, подобно тому как крики птиц раздаются то громче, то тише. Эпифиз помогает синхронизировать музыкальный ритм человеческой анатомии и физиологии с внешним миром. Так же как стопы связывают нас с землей, а легкие – с атмосферой, эпифиз соединяет каждую клетку нашего тела с солнцем.

Когда я стал ординатором, список моих пациентов увеличился с двух-трех до десяти, а то и больше, и утренняя рутина стала более напряженной. Обход с лечащим врачом, в ходе которого я должен был осмотреть каждого пациента и актуализировать план лечения, был в 09:00. До этого времени мне нужно было зайти к каждому пациенту, расспросить о самочувствии, узнать, уменьшились ли симптомы, обсудить возможные побочные эффекты от назначенных мной препаратов и провести физикальный осмотр. Покончив с этим, я должен был еще раз просмотреть свежие результаты лабораторных анализов и визуализационных исследований, обсудить актуальные проблемы с соответствующими специалистами и найти информацию о заболеваниях пациентов и препаратах, чтобы заполнить пробелы в знаниях перед встречей с лечащим врачом. Во время обходов лечащие врачи часто прогоняли ординаторов по разным темам перед остальными, и, поскольку я никогда не знал, из какой области будет очередной вопрос, мне нужно было знать практически все.

Мой собственный «предварительный обход» начинался рано утром в половине седьмого, и в большинстве случаев мне приходилось будить пациентов. Когда я входил в палату и видел, что пациент уже проснулся, я был в восторге, но не потому, что мог не будить его, а потому, что тогда пациент начинал отвечать на мои вопросы сразу, не тратя ни минуты на борьбу со сном. После быстрой череды вопросов и беглого осмотра моей следующей задачей было как можно скорее выйти из палаты. Когда у пациента возникал нетривиальный вопрос или он хотел обсудить какое-то хроническое заболевание, не связанное с причиной госпитализации, я мягко пытался прервать его, не сводя глаз с часов.

Каждый день я старался завершить все утренние дела к девяти часам, и, когда мне не удавалось выполнить весь список, остаток дня гарантированно превращался в напряженную игру в догонялки. Любая неожиданность рушила весь мой график. Если состояние пациента не улучшалось, это означало, что мне нужно было еще подумать над его случаем, рассмотреть другие причины симптомов и решить, какие дополнительные анализы нужно провести, какие препараты назначить и с какими узкопрофильными специалистами связаться. Все это требовало времени, которого у меня не было.

После предварительного обхода я бежал в ординаторскую, где обсуждал случаи пациентов с лечащим врачом. Несколько других ординаторов, каждый со своим списком пациентов для обсуждения, обычно уже были там. Они выглядели спокойными и готовыми к обходу. Я гадал, были ли они продуктивнее или просто безжалостно будили пациентов еще раньше, чем я.

Хотя сон занимает лишь треть дня, он составляет основу здорового циркадного ритма. Многочисленные исследования доказывают его важность для всего организма. При недостатке сна ухудшается здоровье, в том числе развиваются сердечно-сосудистые заболевания, ожирение и сахарный диабет[11]. Тем не менее именно этого важнейшего процесса организма я с готовностью лишал пациентов, руководствуясь правилами больницы. Нам, резидентам, наша собственная потребность во сне казалась более значимой. Мы читали статьи о том, что, когда мы мало отдыхаем, навык принятия решений ухудшается, а количество врачебных ошибок возрастает, что, в свою очередь, влияет на наших пациентов. И все же, хотя я привык к такому графику и обычно высыпался, не стоило надеяться, что мои пациенты достаточно спят в больнице.

Прочитав ряд медицинских источников, мы обсуждали исследования, в которых обнаружилось, что распространенность нарушенного сна среди госпитализированных пациентов достигает масштабов эпидемии. В некоторых трудах было выявлено, что регулярная проверка жизненно важных показателей в ночное время считается одной из основных причин нарушений сна пациентов, и я вынужден был признать свой вклад в эту статистику. Я часто машинально назначал эти плановые проверки, чтобы отследить ранние признаки ухудшения состояния пациента: повышение температуры или изменение артериального давления и частоты сердечных сокращений.

Другие исследования показали, что выдача лекарственных препаратов происходит в удобное для врачей и медсестер, но неудобное для пациентов время. Это был еще один пункт больничного режима, о котором я никогда не задумывался. Когда я заказывал утренние препараты для пациентов, компьютер по умолчанию устанавливал время приема на 08:00, и мне не приходило в голову его изменить. В конце концов, я к этому моменту был достаточно бодр, наполнен кофеином и уже осилил большую часть предварительного обхода.

Некоторые исследования указывали на искусственное освещение в больнице как на источник проблемы. Флуоресцентные лампы, которые светят в коридорах всю ночь, подают ложные сигналы эпифизам пациентов и нарушают физиологическое засыпание организма. Естественный свет сохраняет здоровье эпифиза, но пациенты больниц получают его очень мало, особенно те, кто лежат в общих палатах далеко от окна. Для многих пациентов больницы сравнимы с казино, куда не проникает дневной свет, чтобы люди дольше играли в азартные игры.

Самым разрушительным последствием недосыпа на моей памяти был больничный делирий, с которым я часто сталкивался у пожилых и слабых пациентов, особенно у страдавших деменцией. Когда у пациентов наблюдались растерянность, дезориентация или нарушения умственной деятельности, зачастую это было обусловлено, по крайней мере частично, нарушением циркадного ритма. Делирий у госпитализированных пациентов может быть вызван разными причинами, включая само заболевание и лекарственные препараты, но недостаток сна в больнице усугубляет проблему. Меня учили лечить это состояние с помощью внутривенных антипсихотиков, которые фактически лишь успокаивают обезумевших пациентов.

Я осознавал проблему и знал, что причастен к ней, но мне нужно было сжать зубы и каждый день делать свою изнурительную работу.

Проблему недостатка сна усугубляла еще и какофония сигналов тревоги, раздававшихся в больнице днем и ночью. Если сравнить больницу с природой, пение птиц было бы пронзительным воем кардиомониторов, подающих ложные сигналы тревоги, и тоскливым высокочастотным писком засорившейся инфузионной помпы, доносящимся из дальней палаты. Лечащие врачи и старшие ординаторы периодически уделяли внимание проблеме сна, но у них никогда не было достаточно времени, чтобы скорректировать мою практику или изменить характер предварительного обхода, чтобы улучшить условия для пациентов. Мой загруженный мозг уже мастерски умел отключаться от пронзительного звукового сопровождения больницы, и я так же быстро отключался от потребности моих пациентов во сне.

В конце первого года обучения в ординатуре ко мне попал пациент по имени Тед. Ему было около 35 лет. За несколько месяцев до этого ноющая боль в животе и снижение массы тела заставили его обратиться к терапевту. Затем последовал каскад анализов крови и визуализационных исследований, по результатам которых у него диагностировали рак желудка на поздней стадии. К тому времени, когда он попал ко мне, он уже проходил курс лечения, включавший хирургическое удаление опухоли, лучевую и химиотерапию. В день поступления в больницу он упал в обморок, и его онколог решил, что кратковременная госпитализация для внутривенной гидратации и восполнения запаса электролитов улучшит его состояние.

Когда я впервые увидел его в палате, он был очень худым, с запавшими глазами и редеющими светлыми волосами, которые клочьями выпадали на фоне токсичной терапии. Он говорил настолько тихо, что мне пришлось наклоняться вперед, чтобы слышать ответы на свои вопросы. Я также познакомился с его молодой женой Самантой. Она плакала и была в смятении, хотя и старательно держала себя в руках перед двумя их детьми одиннадцати и девяти лет, которые стояли с каменными лицами. С приближением огромной и неотвратимой трагедии жена Теда по понятным причинам разрушалась внешне и эмоционально, в то время как его тело беззвучно разрушалось изнутри.

Следующие несколько дней я думал о Теде, принимая душ перед работой, и сокрушался при мысли о том, что мне придется будить его во время обхода. Разбудить означало вернуть его в реальность, которая, как он мог надеяться, окажется дурным сном. Хотя я привык будить пациентов, с Тедом все было по-другому. Возможно, потому, что он выглядел таким больным и явно был неизлечим, нарушать его сон казалось еще более бесполезным, чем у других пациентов.

С тех пор как четыре месяца назад ему поставили диагноз, он курсировал из дома в больницу и обратно, а его медицинская карта представляла собой набор записей врачей, результатов анализов и неутешительных новостей. Читая ее, я чувствовал себя лишь еще одним врачом в череде безликих медицинских работников, наблюдающих за угасанием Теда. В моем лице он просто в очередной раз ранним утром встречался со стетоскопом и шквалом вопросов.

Тем не менее, приходя к нему в машинальной спешке, чтобы успеть выполнить свой список до 09:00, я осторожно трогал его за ногу, чтобы он проснулся. Каждое утро я возвращал его к реальности: прижимал холодный стетоскоп к его истощенной плоти, светил фонариком в его пересохшее горло и надавливал руками на впалый живот. Я представлял себе, что каждый раз, как только пропадет его утренняя сонливость, ужасная реальность диагноза будет открываться ему заново. Я спрашивал о его аппетите (который всегда отсутствовал) и боли (которая не прекращалась), а затем шел будить других пациентов.

Хотя его кратковременная госпитализация под моим наблюдением казалась небольшим отступлением на пути к приближающейся смерти, я делал для него все необходимое. Я назначал капельницы, тщетно убеждал его заполнять желудок безвкусной пищей и ежедневно просматривал результаты анализов крови, пытаясь восполнить его стабильно низкие уровни магния, кальция и калия, хотя знал, что они снова упадут вскоре после выписки.

Каждое утро я ждал, что он остановит меня и скажет что-то вроде: «Мы оба знаем, что я умираю, и ни вы, ни любой другой врач не можете на это повлиять. Можно мне поспать допоздна?» Но он никогда не говорил ничего подобного. И в наших коротких разговорах, которые возникали дважды в день, никогда не всплывала эта известная обоим тема. Я оставил эти обсуждения его онкологу, который занимался лечением опухоли и, как я знал, ежедневно проводил долгие беседы с Тедом и его женой. Онколог знал их уже несколько месяцев, с момента постановки первоначального диагноза. Если учесть обстоятельства, это были длительные взаимоотношения.

Через несколько месяцев после выписки Теда я просмотрел его медицинскую карту. Самая последняя запись была сделана его онкологом и содержала несколько предложений о ночи, когда он умер дома. Я был рад, что он скончался в своем доме, а не в больнице. Я представлял, как в эти последние несколько дней он спит сколько хочет и медицинские работники вроде меня не пытаются его будить.

После работы с Тедом я установил для себя новое правило: не будить спящего пациента с неизлечимым заболеванием, за исключением экстренных случаев. Вместо этого я давал им возможность смотреть сны о здоровье и долголетии как можно дольше. Я не мог применять это правило к каждому своему пациенту, хотя это было бы наиболее человечно, но моя продуктивность в предварительном обходе выросла, что дало мне некоторую свободу и самостоятельность в планировании дел. Я решил использовать свою ограниченную власть таким образом, но при этом удовлетворять ожидания врачей.

Вместо того чтобы будить каждого пациента перед обходом, я давал некоторым поспать и составлял свой первоначальный план на день на основе информации, полученной от их медсестер, дежуривших в ночную смену. Я также пытался компенсировать другие причины недостатка сна: чаще предлагал пациентам беруши, позволяющие отдохнуть от непрекращающегося шума больницы, и вешал на двери их палат таблички с надписью «Не беспокоить». Я перестал бездумно назначать ночные проверки жизненно важных показателей и начал отслеживать пациентов, у которых действительно был повышенный риск внезапного ухудшения состояния. У большинства он был минимальным, поэтому я переносил их ночные проверки на более адекватное время. Хотя возможности одного врача в огромной игнорирующей сон пациентов системе здравоохранения ограничены, как только я стал независимым госпиталистом, я получил еще больше свободы и начал беречь сон всех пациентов, а не только со смертельными заболеваниями. Другие врачи могли будить своих пациентов слишком рано, слишком часто и без веской причины, но для своих пациентов я делал все возможное, чтобы дать им выспаться.

Будучи резидентом, из всех органов я реже всего думал об эпифизе. В нем редко возникают инфекции, воспаления или нарушения без более серьезных причин, угрожающих мозгу в целом, поэтому я почти никогда не имел с ним дело. У меня были пациенты с заболеваниями, затрагивающими почти все существующие органы, но не было ни одного с заболеванием эпифиза. Я знал, что в эпифизе иногда возникают опухоли, но сам никогда не лечил людей с этим специфическим и довольно редким заболеванием.

Однако, лучше понимая пагубные последствия недостатка сна среди госпитализированных пациентов, я узнал о влиянии эпифиза на здоровье на более глубоком уровне. Нехватка сна в больнице существенно замедляет восстановление после заболевания. Даже здоровые люди лишены качественного сна из-за напряженного образа жизни и излучения смартфонов, телевизоров и экранов компьютеров. В результате нарушаются естественные ритмы организма. Обширные последствия недостатка сна на уровне личности и социума становятся известны только сейчас, и более глубокое понимание функции эпифиза может помочь более эффективно справиться с этой проблемой.

Эпифиз остается загадкой. Из всех эндокринных желез организма его функции были изучены в последнюю очередь, отчасти из-за труднодоступного расположения глубоко в мозге. Однако многие долгоиграющие физиологические последствия еще лишь предстоит узнать: в некоторых исследованиях отмечали, что мелатонин улучшает работу иммунной системы[12] и помогает организму бороться с инфекциями, а согласно другим данным, он даже может обладать противоопухолевыми свойствами[13]. Более того, использование таблеток мелатонина в качестве снотворного чрезвычайно эффективно у одних пациентов и практически безрезультатно у других. Циркадный ритм – как врожденные биологические часы организма, и манипулирование им, будь то его налаживание или нарушение, – это тонкое ремесло, которое мы едва ли можем постичь.

В больницах начинаются новые времена: врачи, медсестры и другие работники системы здравоохранения обращают более пристальное внимание на важность полноценного сна. В некоторых больницах даже внедряют изменения для уменьшения шума и увеличения естественного освещения. Это бесплатные нововведения, которые не имеют побочных эффектов, что редкость в медицинской практике. Сон остается одной из вечных загадок человеческого организма. Его важность и способность восстанавливать организм хорошо известны, но, как именно он обновляет разум и тело, до сих пор неясно. А хранитель сна эпифиз – один из немногих органов, о котором нам еще многое предстоит узнать.

7. Мозг

Высоко в Гималаях головная боль – это не просто головная боль, а признак того, что организм не в порядке. Когда я работал в медицинской клинике на самом популярном трекинговом маршруте в Непале, у меня каждый день были пациенты с головной болью, тошнотой и головокружением. В отделении скорой помощи на уровне моря эти симптомы могли бы встревожить меня и навести на мысль о серьезной черепно-мозговой травме. Но на высоте диагноз был намного проще: недомогание пациентов было связано с нахождением в горах.

Я согласился на эту работу во многом из любви к горам и путешествиям, но также и для того, чтобы больше узнать о любопытном воздействии экстремальных условий на организм человека. Моя поездка началась на небольшой высоте в жаркой и пыльной столице Непала Катманду, где меня обучили диагностике и лечению высотной болезни. Сохранение здоровья на большой высоте – это отдельная категория медицины, о которой мне практически ничего не рассказывали в институте.

Высота влияет на мозг больше, чем на любой другой орган, что кажется вполне логичным: мозг находится на самой большой высоте относительно всех внутренних органов, по крайней мере когда мы стоим. Кроме того, это наиболее возвышенный орган и в других отношениях: он контролирует все остальные части нашего тела, восседая на своем месте в черепной коробке. Мозг стоит за штурвалом организма, дергает за рычаги и нажимает на кнопки. Это капитан, чей корабль – человеческое тело. Даже нейроны, разветвленные электрически возбудимые клетки, из которых состоит мозг, кажутся более сложными и монументальными, чем любой другой тип клеток в организме. Если бы у органов была кастовая система, подобная строгой социальной иерархии в Индии и Непале, мозг был бы брахманом.

Тем не менее функции мозга до сих пор не до конца изучены даже в самых передовых неврологических исследованиях. Он остается черным ящиком, хотя мы и живем под его руководством. Мы до сих пор не знаем, как в этом органе формируется сознание, и продолжаем искать отправную точку, где заканчивается мозг и начинается разум. Но одно мы знаем наверняка: чем выше мы находимся над уровнем моря, тем больше увеличивается объем мозга.

Если бы Эверест был зданием с первым этажом на уровне моря, то его вершина находилась бы на 2900-м этаже. Мне поручили работать на 1150-м этаже в гималайской деревне Мананг, расположенной вдоль легендарного Кольца Аннапурны[14]. Если бы человек поднялся на лифте с первого этажа, чтобы провести ночь на такой высоте, то, помимо болезненного закладывания ушей по пути, он, вероятно, проснулся бы посреди ночи с ощущением самого сильного похмелья в своей жизни. Головная боль, тошнота и сильная усталость – классические симптомы острой горной болезни (ОГБ), самой легкой формы высотной болезни. Некоторым после такой поездки на лифте становится еще хуже: отек мозга может достичь опасной для жизни степени. Это так называемый высотный отек головного мозга (ВОГМ), который является причиной большинства смертей от высотной болезни. (Подавляющее большинство людей погибают в горах от более типичных физических повреждений, таких как падение, попадание под лавину, или у них случается сердечный приступ или инсульт.)

Нахождение на большой высоте также приводит к наполнению легких жидкостью, но большинство симптомов, которые испытывают люди высоко в горах, например в Гималаях, вызывает воздействие жидкости именно на мозг. Как происходят эти неприятные и потенциально смертельно опасные изменения в физиологии мозга, остается загадкой.

По какому-то неизвестному механизму разреженный воздух с пониженным давлением и содержанием кислорода вызывает утечку жидкости из кровеносных сосудов мозга.

На лекциях, которые я прослушал в Катманду, также говорили о влиянии высоты, которая, как и мозг, загадочна и мало изучена с точки зрения медицины. Но, несмотря на эту таинственность, большинства суровых проявлений высотной болезни все же можно избежать. Риск будет сведен к минимуму, если позволить организму акклиматизироваться и придерживаться безопасной тактики: подниматься не более чем на 1600 футов (488 м) в день. При такой осторожной скорости подъема путь до Мананга занял у меня неделю.

Я шел в компании коллеги из Новой Зеландии, переводчика и повара из Непала и моей жены по теплым тропикам, где влажные рисовые поля окаймляли склоны холмов, а ящерицы порхали по нагретым солнцем камням. Бесчисленные водопады, с грохотом падающие откуда-то из-за облаков, стекали с огромных гор, скрытых завесой тумана. Мы постепенно набирали высоту, и день за днем тропические деревья уступали место хвойным и лиственным лесам, а рис в полях сменялся картофелем. К концу недели появились березы и ели – самые стойкие солдаты с Крайнего Севера. Над дровяными печами сушилось мясо яков, типичных животных высокогорных Гималаев. Как только заснеженные шапки гор начали выглядывать из-за облаков, доминирующей религией местных жителей вместо индуизма стал буддизм. Потертые молитвенные флаги, выцветшие и развевающиеся на холодном ветру, говорили о том, что мы наконец на большой высоте.

Медицинская клиника Гималайской ассоциации спасения в Мананге находилась на высоте более трех километров над уровнем моря, а прямо за дверью клиники возвышались покрытые ледниками вершины, поражающие воображение. Широкая долина с крутыми склонами, в которой расположилась деревня, была воплощением Шангри-Ла, мифического высокогорного рая, окруженного снежными вершинами и населенного мирными тибетскими буддистами.

Однако мои симптомы по прибытии говорили о том, что истории об утопической Шангри-Ла умалчивают о разрушительном воздействии высоты на организм человека, и особенно на мозг. Несмотря на медленное и осторожное восхождение, у меня возникли головная боль, тошнота и пропал аппетит, эти симптомы проявлялись сильнее, чем у других людей в группе. Так я впервые диагностировал ОГБ. Медленное восхождение – не идеальное профилактическое средство, как и любые другие методы.

Директор клиники сказал нам воспринимать ОГБ и ВОГМ как спектр, где степень отека мозга определяет степень тяжести состояния. Как врач я был заинтригован и слегка обеспокоен, представив свой отекший мозг. Как натуралист я хотел узнать, как лучше избежать симптомов высотной болезни, чтобы продолжить исследовать окрестности Мананга. А как пациент я просто хотел, чтобы у меня перестала болеть голова.

Когда речь идет о мозге, даже небольшой отек может вызвать большие проблемы, в отличие от других органов. Легкие, например, постоянно расширяются и сжимаются, а их костная защита – грудная клетка, состоящая из параллельно расположенных костей с мышцами между ними, – приспособлена к этим движениям и расширяется и сокращается с ними в унисон. Костная защита мозга – череп – гораздо более жесткая и неподвижная структура. Подвижные пластины черепа новорожденного через несколько месяцев жизни срастаются в твердый нерастяжимый каркас, в котором очень мало свободного места. Даже при небольшом отеке, вызванном травмой, инфекцией, опухолью или подъемом на большую высоту, мозг быстро и плотно заполняет полость черепа, и повышается внутричерепное давление. Это может привести к быстрой смерти, поскольку пережимаются сосуды, снабжающие мозг кровью, нарушаются его основные функции, такие как контроль дыхания. На самом деле обильное внутричерепное кровоизлияние практически невозможно, потому что человек умирает от сдавливания мозговых сосудов задолго до потери большого объема крови. Там просто недостаточно места.

Повышенное внутричерепное давление поддается лечению: нейрохирург может сделать отверстия в черепе пациента, чтобы обеспечить мозгу больше пространства и предотвратить его превращение в кашу. Вероятно, такая героическая мера могла бы спасти некоторых людей от последствий ВОГМ, но она обычно невозможна в отдаленных Гималаях, где нет стерильной операционной и необходимого оборудования для нейрохирурга. Я был рад, что мои симптомы были слабовыраженными.

Некоторые аспекты высотной болезни стали яснее, когда я представил, как меняется внешний вид мозга в течение жизни человека. При рождении мозг младенца объемный, его извилистая и складчатая поверхность прижата к внутренней поверхности черепа, где почти нет места. Компьютерная томограмма головы ребенка похожа на переполненный вагон метро в час пик. Но с возрастом наш мозг сжимается, и этот процесс ускоряется у алкоголиков и людей, перенесших инсульт. На компьютерных томограммах у пожилых людей мозг скорее похож на сморщенный изюм, чем на сочную виноградину, в нем есть зазоры между складками, а между внешней мозговой оболочкой и черепом появляется значительное пространство. Как бы ни было неприятно думать об уменьшении мозга, на высоте это преимущество: у пожилых людей больше пространства для отека, поэтому они реже страдают от высотной болезни, чем большинство молодых и здоровых путешественников[15].

В течение двух дней мои симптомы ОГБ уменьшились, поскольку организм адаптировался к новой высоте. Согласно современному пониманию акклиматизации в этот период у меня активно работали легкие и почки, чтобы мозг мог переносить высоту. В Мананге у большинства моих пациентов был отек мозга, как и у меня. Мне пришлось изменить свои представления о здоровье и в других аспектах: иммунная система, казалось, тоже функционировала нестабильно на высоте. В мелкие порезы чаще проникали инфекции, а против бактерий не помогали мази с антибиотиками, которые обычно очень эффективны. Кстати, высота сказывалась и на поведении этих мазей: при первом вскрытии они резко вырывались из тюбиков. Изготовленные и упакованные невысоко над уровнем моря, а затем доставленные в горы еще нераспечатанными, эти тюбики были похожи на раскалывающиеся головы туристов с высотной болезнью: их содержимое норовило выдавиться из упаковки.

Дышать тоже было трудно: мой организм так и не смог привыкнуть к ощутимо более разреженному воздуху. Низкий уровень кислорода в крови (или гипоксия), который обычно был поводом как можно скорее обеспечить пациентам подачу дополнительного кислорода, стал обычным делом. Да и мой уровень кислорода был не лучше. На уровне моря я определяю одышку у пациента, видя, как он делает паузу для вдоха посреди предложения, но в Мананге я тоже испытывал одышку при обычном разговоре. У меня сбивалось дыхание, когда я преодолевал одиннадцать ступеней лестницы, ведущей в мою комнату на втором этаже клиники. Я задыхался даже от малейшего усилия, необходимого, чтобы вытереться полотенцем после душа. То, что считается патологией на уровне моря, становится нормой высоко в горах.

Во дворе рядом с клиникой в изобилии росли высокие кусты конопли, как и по всей деревне и практически везде на пути в Мананг. Мне как натуралисту было интересно увидеть одно из самых известных растений в мире в его родном регионе – в Азии. Психоактивные вещества влияют на разные отделы мозга, выполняющие определенные функции. Воздействие любого наркотического средства, как и большой высоты, можно проследить по влиянию на определенные отделы мозга, поскольку его работа распределена по разным зонам и каждая часть играет свою роль в его обширной деятельности.

Существует много разных способов получить доступ к мозговым структурам и понять их общую организацию. Одна из закономерностей работы мозга заключается в зависимости от высоты: чем выше в черепе находится та или иная структура, тем сложнее ее функции и тем ближе она к формированию разума. Хотя мозг находится на вершине иерархии органов, в нем есть свой порядок.

Самый низкий уровень мозга начинается примерно на высоте ноздрей. В этом месте все нервы, идущие от рук и ног, объединяются в спинной мозг, подобно разветвленной корневой системе растения, сливающейся в главный корень, а место, где корень проходит через почву и становится стеблем, аналогично участку, где спинной мозг входит в основание черепа и становится стволом – самой нижней частью головного мозга. Этот низший уровень контролирует базовые функции организма, в том числе сердцебиение и дыхание – задачи, далекие от более возвышенных функций, которые мы обычно связываем с сознанием.

На высоте ствол мозга теряет стабильность: нарушается четкий регулярный ритм дыхательных движений и периоды учащенного дыхания чередуются с паузами. Именно из-за этого явления люди в Мананге часто в панике стучались в дверь клиники посреди ночи, когда просыпались и начинали задыхаться. Как и многие другие неприятные симптомы высотной болезни, это нарушение часто проявлялось ночью: во время сна длительная остановка дыхания приводила к еще большему снижению уровня кислорода, и люди просыпались от ощущения нехватки воздуха. У большинства пациентов также были симптомы ОГБ, которые я пытался устранить. Прежде всего людей нужно было успокоить и объяснить им причину расстройства дыхания. Многие могут испытывать подобное расстройство дыхания даже на уровне моря на фоне апноэ сна.

Выше ствола мозга, другими словами на большей высоте в полости черепа, находятся участки, ответственные за формирование эмоций. Такие структуры, как миндалина и гипоталамус, отвечают за возникновение страха, опасения и тревоги, и именно на этом уровне мозг начинает порождать субъективные переживания. Высота над уровнем моря также влияет на эти отделы, поскольку более низкий уровень кислорода, как известно, делает нас более раздражительными[16]. Эмоции вызывают физиологические изменения в организме, – например, страх или гнев сопровождаются учащенным сердцебиением и повышением артериального давления. Помимо этого, они также позволяют осознавать наши чувства. Эмоции разделяют низшие и высшие уровни мозга, то есть фактически разделяют тело и разум.

Пройдя через центры эмоций к самой высшей точке полости черепа, вы попадаете на вершину мозга – кору. Кора толщиной всего в несколько миллиметров покрывает всю извилистую поверхность головного мозга, и именно в ней происходит основная обработка информации. За счет складчатой структуры увеличивается вычислительная мощность мозга. На высоте нарушение работы коры головного мозга проявляется проблемами с вниманием, обучаемостью, памятью и принятием решений[17]. Истории покоривших вершины Непала отражают глубину когнитивных нарушений и расстройств мышления из-за экстремальных условий, зачастую с фатальными последствиями. Кора головного мозга – это самая верхняя точка наиболее высоко расположенного органа, которая отвечает за интеллектуальную часть его работы. Если сознание находится где-то в мозге, то, скорее всего, оно находится здесь.

Химические вещества, меняющие сознание, могут быть очень полезны для врачей по тем же причинам, по которым их принимают в рекреационных целях: они позволяют разделить разные уровни мозга. В частности, возможность временно отключить сознание пациента – ввести его в бессознательное состояние – неоценима при проведении болезненных процедур, таких как репозиция сломанной кости, замена поврежденного сустава или введение дыхательной трубки в горло. Именно эта возможность отключать сознание отличает современную хирургию от пыток. У врачей есть много препаратов для седации, но я чаще всего использую те, которые действуют только на высшие функции сознания. Большинство других седативных средств отключают весь мозг от коры до ствола, то есть они не только влияют на сознание, но и угнетают дыхательную функцию. В высоких дозах они могут вызвать полную остановку дыхания, а это потенциально смертельный побочный эффект.

Я применяю препарат, который отключает сознание пациента, но его легкие продолжают дышать, а артериальное давление поддерживается на уровне нормы. Препарат позволяет провести четкую грань между самыми низкими и самыми высокими уровнями мозга, между его базовыми и высшими функциями и относится к так называемым диссоциативным веществам, которые отделяют сознание от тела. Другими словами, они действуют именно в том месте, где заканчивается мозг и начинается разум, временно разрывая связь между ними. Такие препараты помогают понять работу мозга и каждого из его уровней, включая высший разум, и все они выходят из строя на высоте.

Работая в клинике Мананга, я почти каждый день принимал по полдюжины пациентов с жалобами на головную боль, тошноту, потерю аппетита и бессонницу. Каждый раз я спрашивал их, как быстро они добрались до Мананга. Если они поднялись быстро, причиной их симптомов, вероятно, была высотная болезнь, что избавляло от необходимости предполагать другой диагноз. Высота стала еще одним жизненно важным показателем наряду с сердцебиением и дыханием, и так же точно, как я проверял пульс каждого пациента, я просил их предоставить подробную хронологию их перемещения по горам. Я диагностировал ОГБ у бесчисленного множества пациентов – от иностранных и местных туристов до непальских гидов и носильщиков – и рекомендовал им тот же режим, который помог мне: отдых, лекарственные препараты и достаточное время для акклиматизации, которая занимала несколько дней. Это был первый случай в моей медицинской карьере, когда я пережил точно такой же недуг, что и большинство моих пациентов, и я хорошо представлял, как паршиво они себя чувствовали.

У многих пациентов симптомы ОГБ появились после поездки в Мананг по новой дороге, которую построили двумя годами ранее. Это была первая дорога, проходившая через этот отдаленный гималайский регион. Джипы, курсирующие по обрывистым, окутанным туманом скалам, набирают высоту медленнее, чем лифт, но все же позволяют добраться до Мананга менее чем за сутки, что значительно меньше, чем нужно организму для адаптации. Даже у местных жителей, живущих в каменных домах Мананга, развивалась высотная болезнь, когда они возвращались домой на машине после кратковременных спусков на меньшую высоту. После многих лет жизни на большой высоте в организме происходит долговременная адаптация: в первую очередь производится больше эритроцитов, чтобы доставлять скудное количество кислорода к клеткам. Однако процесс акклиматизации, который нивелирует симптомы высотной болезни, быстро сходит на нет на низкой высоте – всего за несколько недель, независимо от того, как долго человек жил в горах. Новая дорога экономически выгодна: до ее строительства средством транспортировки всего необходимого в Мананг были носильщики или яки. Но она также позволяет путешественникам значительно легче и дешевле набирать высоту с небезопасной скоростью.

Важным этапом физикального обследования пациентов с высотной болезнью была проверка равновесия. Я просил их встать в одном конце плохо освещенной и тесной палаты и пройти по прямой линии, ставя пятку к носку при каждом шаге, как при проверке водителя на алкогольное опьянение. Этот важнейший диагностический тест позволял сделать вывод о тяжести отека мозга: при достижении критической степени из-за внутричерепного давления, как при употреблении алкоголя, нарушаются базовые координационные способности мозга. Часто неспособность сохранять равновесие является первым признаком того, что симптомы вызваны не только ОГБ, но и более опасным состоянием – ВОГМ.

Большинство пациентов проходили тест на равновесие, но тем немногим, кто не мог его пройти, становилось плохо на маршруте после Мананга. Большинство участников похода по Кольцу Аннапурны направлялись дальше вверх по продуваемой ветрами долине и еще на одну милю в небо, чтобы пересечь горный перевал Торонг-Ла, самую высокую точку маршрута. От Мананга до него было два дня ходьбы, и с увеличением высоты у многих появлялись новые прогрессирующие симптомы. Те, кому становилось хуже по мере приближения к перевалу, разворачивались и возвращались в Мананг, чтобы получить помощь. Постоянный поток пациентов, возвращающихся с маршрута на подкашивающихся ногах, говорил о том, что впереди гораздо большие высоты и именно эти пациенты чаще всего не проходили тест на равновесие.

Однажды вечером в дверях клиники появилась молодая голландка. Сопровождавший ее молодой человек говорил, что она бредит и ведет себя как пьяная. По ее словам, она ощущала себя словно на палубе качающегося корабля. Местный житель, увидев, что она не может идти, дал ей лошадь, на которой она преодолела большую часть пути обратно в Мананг. Пока я выяснял ее симптомы, она держалась руками за голову и жаловалась на сильную головную боль. В обычных обстоятельствах пьяный пациент – это просто пьяный пациент. Но на высоте ее симптомы были гораздо более тревожными и указывали на что-то более серьезное, чем обычная ОГБ.

Когда она пришла к нам, ее состояние уже значительно улучшилось. Спуск на несколько тысяч футов по дороге к клинике помог ей: ощущение неустойчивости прошло и во время теста на равновесие она смогла пройти по прямой. У нее все еще были тяжелые симптомы ОГБ, но признаки более значительного отека мозга исчезли. Для людей с высотной болезнью спуск – оптимальный метод лечения и одно из немногих идеальных лекарств.

Одной из пациенток клиники была 78-летняя женщина – учитель тибетского буддизма по имени Ани. Она приходила раз в несколько недель, чтобы измерить артериальное давление и проверить уровень сахара в крови. Каждый раз она была одета в мешковатый халат цвета шафрана и такую же шерстяную шапочку, которая покрывала ее бритую голову. Ани была одной из нескольких лам[18], живущих в пещерах, вырубленных в скалах возле Мананга. Ее пещера находилась в полутора часах ходьбы от клиники. Она жила там одна последние тридцать восемь лет.

В один из своих выходных дней я отправился в ее пещеру. После изнурительного пути под палящим солнцем я застал Ани за наведением порядка в ее скальном жилище. Ей удалось сделать там домашнюю обстановку: несколько ковриков покрывали голые каменные выступы, а деревянные лестницы соединяли одну часть пещеры с другой. Ее дом был уютным, с потрясающим видом на долину. Простой и аскетичный образ жизни Ани впечатлил меня, как и ее переносимость разреженного воздуха: она проворно перемещалась по каменистым поверхностям и, казалось, не страдала одышкой, как я.

Ани рассказала мне через переводчика, что большую часть дня она обычно медитирует. Это была главная причина, по которой она жила так высоко в Гималаях: уединение и тишина ее обители были необходимы, чтобы концентрироваться на духовной практике. Даже такая крошечная деревня, как Мананг, с постоянным гулом коров, яков, детей и звоном колокольчиков, оказалась слишком шумной для нее. Расположенная высоко в скале, ее пещера была захолустьем даже по меркам Мананга и служила убежищем от людской суеты. Чем выше вы поднимаетесь в горы, тем меньше отвлекающих факторов вокруг: людей становится все меньше, как и молекул кислорода в воздухе. Я также подумал, что на этой высоте замедлению и достижению сосредоточенности во время медитации способствовали повышенные затраты дыхания на любую нагрузку.

Когда я спросил Ани, зачем она медитирует, она ответила: «Потому что я хочу познать себя». Для большинства поход в горы часто означает путь все дальше и дальше от дома, но, по мнению Ани, это может одновременно быть путешествием все глубже в свой мозг или приближением к своему разуму по мере подъема.

Я спросил Ани, считает ли она, что разум и мозг – это две разные вещи или единая сущность. «Две разные вещи, – подумав, ответила она. – Как и мозг, разум находится внутри тела, но это не то, на что можно указать пальцем. У него нет формы, размера или цвета».

Я пошел дальше: «Как вы думаете, где заканчивается мозг и начинается разум?»

«Нужно медитировать, чтобы понять это», – прозвучал ответ Ани.

Чтобы услышать еще одну точку зрения, я поговорил с доктором Бенджамином Юдкоффом, психиатром и моим близким другом. В институте, где мы познакомились, Юдкоффа часто мутило при виде крови, поэтому специальность «психиатрия» – лечение разума, а не тела – была для него идеальным вариантом. Когда я спросил его о человеческом разуме, он сказал, что не верит, что тот вообще существует.

На первый взгляд это кажется невозможным, как если бы терапевт не верил в существование внутренних органов, но Юдкофф привел аргументы: хотя наш опыт восприятия мира кажется интегрированным в единое сознание, на самом деле это разнородная смесь. Каждый отдел мозга и каждый его уровень – от ствола до коры – вносит свою лепту в сознание. По его словам, разум фактически представляет собой многослойную комбинацию базовых рефлексов из более глубоких областей мозга с более высокими функциями эмоций и познания.

Я спросил Юдкоффа, как психиатр может оценивать и лечить расстройства разума, не веря в его существование, но для него это не было парадоксом. Разум, хотя и воспринимаемый единым целым, служит лишь способом понимания того, как разные отделы мозга работают вместе. Психические заболевания –  это сокращенное обозначение тех аспектов функционирования мозга, которые пока невозможно изучить более досконально с помощью анализов крови, КТ или МРТ – методов, регулярно используемых неврологами для диагностики других форм заболеваний мозга. Психиатру не поможет даже рассмотрение биоптата мозга под микроскопом. Вместо этого психические аспекты мозга оцениваются в основном через беседу, что лежит в основе диагностирования. Иногда обычный разговор позволяет психиатрам спасти человека от самого серьезного последствия психического заболевания – самоубийства, когда мозг уничтожает себя и забирает с собой все тело.

Разум – необходимое понятие для психиатров, но Юдкофф отметил, что это сомнительная и устаревшая идея. Мы уже более века знаем, что работу мозга выполняют разные его отделы, поэтому сознание подобно лоскутному одеялу, независимо от того, насколько цельным оно кажется. Разум – это просто слово, которым мы описываем, что значит иметь человеческий мозг – наш внутренний орган познания.

Юдкофф сказал мне, что когда-нибудь в далеком будущем, когда мы будем знать гораздо больше о мозге и разуме, у неврологии и психиатрии будет гораздо больше общего. В этом всеведущем будущем нам, возможно, больше не придется задаваться вопросом, как именно наш мозг генерирует сознание, подобно тому как любая другая железа в организме выделяет свой биохимический продукт.

Прежде чем навсегда покинуть Гималаи, я решил подняться на вершину Торонг-Ла. Я пошел вдоль реки Мананга на запад от деревни и спустя два дня пришел в последнюю группу построек перед перевалом. Здесь никто не жил постоянно. Тут было лишь несколько деревенских отелей, расположенных на крутом скалистом склоне и работающих исключительно для туристов, которые пытаются преодолеть перевал.

Я продолжил свой поход рано утром и сразу начал задыхаться. С каждым вдохом я получал вдвое меньше кислорода, чем на уровне моря, и я каждый раз собирался с силами, чтобы поднять и опустить ногу для следующего шага. Я шел как в замедленной съемке. При этом горы вокруг были невообразимо прекрасны. Их красота была обратно пропорциональна изнурительным усилиям и кислородному голоданию, без которых их невозможно увидеть.

В начале пути я прошел мимо нескольких участков, заросших травой, но по мере подъема в течение следующих нескольких часов последние формы жизни исчезли. Когда я наконец добрался до перевала, передо мной открылся неземной пейзаж, в котором преобладали скалы и лед, а в воздухе почти не было кислорода. Здесь не было никаких признаков жизни, кроме горстки запыхавшихся туристов. Стоя на высоте шестисот этажей над Манангом, я чувствовал себя словно на краю земли. Мое тело, и особенно мозг, явно чувствовало себя не в своей тарелке в этом непригодном для человека месте. Ледяные глыбы свисали со скалистых плеч гор, и казалось, эти горы вечно пожимали плечами в ответ на одышку добравшихся до них путешественников. Они так же пожимали плечами, унеся в 2014 году несколько человеческих жизней рядом с тем местом, где я стоял на вершине перевала.

Как правило, люди живут на поверхности Земли в двух измерениях, и на протяжении большей части истории движение вверх было недоступно. Высота оставалась непостижимой тайной. Полеты были технологически невозможны, а походы в горы сопровождались стрессом для организма и ассоциировались с опасностью. Вероятно, отчасти поэтому они внушали людям страх, но в то же время казались наделенными магическим потенциалом. Даже своды куполов в церкви за счет своей высоты дают верующим ощущение присутствия сверхъестественной силы. И эти купола очень напоминают свод нашего черепа, под которым находится мозг – внутренний орган духовности.

Я думал об Ани и о том, почему религиозные люди часто отправляются в такие суровые условия (помимо того, что там можно найти тишину и покой). Во многих религиях мира к горам относятся с особым трепетом. В моей еврейской традиции пророк Моисей поднялся на священную гору, чтобы встретиться с Богом и получить от него десять заповедей, а в других религиях горы присутствуют в сказаниях о сотворении мира. Горы по своей природе удалены и изолированы от других мест и, следовательно, в большей степени сохраняют свой первозданный облик, чем долины, где обычно живет много людей. Воздух здесь не только чище, но и более разреженный, а водные пути меньше загрязнены, поскольку человеческие отходы и сточные воды стекают вниз. Поднимаясь в горы, уходишь от пороков общества и грязной суеты повседневной жизни, подобно тому как с каждым более высоким уровнем мозга совершается переход от базовых животных инстинктов к духовности.

Люди с незапамятных времен задавались вопросом о природе сознания, и существует бесчисленное множество философий и теорий, пытающихся объяснить ее. Мне кажется вероятным возникновение разума из взаимосвязей. Мозг состоит из нейронов, взаимодействующих друг с другом, и эти связи между клетками являются основной единицей функционирования мозга. Если взглянуть более глобально, взаимосвязанные нейроны объединяются, образуя отдельные зоны мозга со своими особыми функциями, и именно через взаимодействие между этими областями формируется сознание человека, как беседа строится из отдельных предложений. А если смотреть еще шире, разговор между двумя людьми – вербальная связь между двумя мозгами – может раскрыть внутреннюю работу разума. Вероятно, поднявшись еще выше и глядя вниз с самых вершин, можно постичь философию Ани.

По этой же причине наркотическое опьянение иногда дает другой взгляд на жизнь. С небесных высот Гималаев, как и с верхних уровней мозга, повседневные проблемы кажутся ничтожными. Именно поэтому высота – идеальное место для размышлений и медитации. Возможно, нагрузка на мозг на высоте тоже помогает освободить разум от его земной обители в мозгу. А может быть, духовных искателей в горах просто опьяняет гипоксия.

Некоторые из самых ценных горных подарков мы получаем только при спуске на более низкие высоты. После двух месяцев скудного горного воздуха в Мананге я возвращался на джипе по новой дороге к уровню моря, и по мере спуска каждый вдох был все глубже. В первые несколько дней после возвращения наполненность атмосферного воздуха казалась роскошью, я был в эйфории. Я забыл ощущение, когда по несколько дней подряд просто не замечал собственного дыхания. Отстраненный и философский взгляд на жизнь, приобретенный в горах, оставался со мной некоторое время, а потом растворился в рутине. Примерно тогда же ежедневное пребывание на уровне моря уничтожило кратковременную акклиматизацию моего организма к высоким Гималаям.

На какой бы высоте мы ни находились, мы смотрим на мир с наших собственных гор – с самого высокого внутреннего органа, мозга. Хотя на самом деле он находится не так глубоко – всего лишь под тонким слоем черепа и кожи головы, где почти нет плоти, – он дает непостижимую точку обзора, с которой мы воспринимаем мир. Таким образом, мозг – это место, где живут все грани нашей личности. И как и весь организм, мозг – это нечто большее, чем просто совокупность его частей.

8. Кожа

Для скорняка бессмысленная смерть животного – это источник материала для ремесла. Это был лишь один из многих уроков, которые я вынес из курса выживания в дикой природе, на который записался в сельской местности Нью-Джерси летом после окончания университета. С тех пор как я познакомился с дикими съедобными растениями в Центральном парке, я хотел узнать больше о жизни в мире природы, и выживание в дикой местности казалось логичным следующим шагом.

На второй день курса у нас было занятие по выделке шкур. Инструктора звали Гэри, и он очень напоминал дровосека: длинная всклокоченная борода цеплялась за его красную фланелевую рубашку, когда он стоял на коленях на влажной траве рядом со сбитым на дороге оленем. Ранее в тот же день другой инструктор проезжал мимо, недалеко от того места, где мы остановились. Он притормозил на обочине и загрузил животное в свой пикап, чтобы показать на курсе выживания в качестве демонстрационного образца. Инструкторы отнеслись к этой предыстории спокойно: подбирание сбитых животных не казалось им чем-то необычным. Меня же это и удивляло, и пугало одновременно. На тот момент это был первый раз, когда я видел тушу животного вблизи.

Небольшим перочинным ножом Гэри разрезал кожу оленя вокруг лодыжек и шеи, затем по внутренней стороне каждой конечности. Еще один разрез проходил прямо по животу и соединял все остальные разрезы. Он отложил нож в сторону и начал с силой сдирать шкуру своими грубыми руками. При каждом рывке янтарная шкура постепенно отделялась от красных мышц и белой соединительной ткани. Шкура снималась с тела животного так же легко, как кожура с банана, или, как я узнал ранее на занятиях по изготовлению охотничьих луков, так же чисто, как кора дерева в начале лета. Я никогда раньше не видел, как снимают шкуру с животных, и, к моему удивлению, это было быстро и без крови.

Когда шкура освободилась от плоти, она напоминала большое пальто. Гэри проделал отверстия по периметру и закрепил шкуру на большой прямоугольной деревянной раме, растянув ее во всех направлениях, как меховой батут. С группой студентов, шедших за ним, он отнес раму на солнце и прислонил к дереву, где она сохла в течение следующих двух дней.

Позже днем, в перерыве между занятиями по изготовлению орудий из камня и оленьего рога, я подошел к сохнущей шкуре. За мгновение до снятия она имела сложную геометрию, повторяющую очертания шеи, туловища и конечностей, но теперь была идеально ровной. Она уже начала напоминать лоскут ткани. В этом и была цель выделки шкур с незапамятных времен.

Густой янтарный мех был грубым на ощупь, и я заметил, что на кончике каждого волоска были тонкие черные и белые полосы – идеальный лесной камуфляж. Я смахнул несколько прилипших сосновых иголок. Обойдя раму с другой стороны, я нерешительно коснулся влажной и лишенной шерсти внутренней поверхности кожи. В отличие от готового материала, еще свежая и увлажненная кожа была на ощупь резиновой: при надавливании она упруго пружинила. По ней змейкой вился кровеносный сосуд, и мухи исследовали гладкую быстро высыхающую поверхность в поисках благоприятного участка, на котором можно отложить яйца.

Только что снятая с плоти, эта кожа была телесным периметром, в пределах которого олень прожил свою жизнь. Я внимательнее присмотрелся к небольшому шраму, на который указал Гэри, – беловатому бугристому участку на спине животного. Этот шрам говорил о каком-то происшествии из жизни оленя: возможно, о встрече с острой веткой, колючей проволокой или агрессивным самцом в брачный сезон.

Через два дня и несколько лекций о диких съедобных растениях шкура стала сухой, жесткой и твердой, как картон. Новый инструктор, Лори, продолжила занятие по выделке шкур в том месте, где остановился Гэри. Она была одета в комбинезон, а на ее худеньких плечах лежали две косы.

«Мы называем это сыромятной кожей», – сказала она, проведя пальцем по голой стороне шкуры. Раздался слабый приглушенный звук, напоминающий звон гонга. Она держала в руках острый стальной инструмент, который мы использовали для следующего этапа выделки – мездрения. Лори длинными ровными движениями стала скрести лезвием по меху, и клочки шерсти и тонкие полосы кожи начали падать и быстро скапливаться у ее ног.

«Знание слоев кожи – это ключ к качественной выделке шкуры, – сказала Лори, – и к тому, чтобы не разорвать шкуру в клочья».

Она указывала на множество слоев кожи, снимая их: сразу под мехом был темный слой, под ним еще один с черно-белыми вкраплениями, а затем желтый. По мере обнажения каждого нового слоя она указывала на различия в цвете и текстуре, которые были неразличимы для моего глаза, хотя я кивал вместе с другими студентами. Наконец Лори достигла ярко-белого слоя. Мы добрались до дермы.

«Вот тот момент, когда пора остановиться, – сказала она, задыхаясь от усталости. – Нам нужен этот прекрасный белый цвет по всей поверхности шкуры. Это ключевой момент: соскребете слишком мало – шкура ни за что не получится мягкой, соскребете слишком много – продырявите ее. Все дело в слоях».

Она перевернула раму и начала скрести сторону без меха, снимая слой тонкой мембраны, которая когда-то покрывала мышцы и сухожилия.

Как объяснила Лори, проблема превращения кожи в пригодную для использования ткань заключается в том, что после отделения от тела животного у кожи есть только два пути: либо она высыхает и превращается в сыромять, не подверженную гниению (но при этом приобретает твердую консистенцию дерева), либо остается влажной и податливой (но при этом гниет). Ни то ни другое не пригодно для создания материала для пошива. Чтобы кожа мертвого животного обрела вторую жизнь в качестве одежды, она должна стать одновременно и сухой, и эластичной.

Ключ к решению этой загадки был найден, когда Лори вынула из белого пластикового ведерка розовый блестящий комок желеобразной плоти – мозг оленя. Он был размером с большой апельсин, но гораздо меньше, чем человеческий, который размером с канталупу[19] (его я буду препарировать много лет спустя, будучи студентом). Она бережно держала мозг в сомкнутых ладонях, чтобы все могли его видеть, и старалась не касаться косами его влажной извилистой поверхности. По ее словам, мозг был необходимым ингредиентом для магического превращения сырой вонючей шкуры в роскошную кожу. Этот процесс называется мозговым дублением. В результате должен был получиться тот самый мягкий материал, в который одевались люди на протяжении всей доисторической эпохи, а также в колониальной Америке.

Лори положила мозг обратно в ведро и стала безжалостно колотить по нему рукой. Она мяла и выжимала его сквозь пальцы, периодически добавляя воду, пока он не превратился в густой коктейль клубничного цвета из взбитых нейронов. Затем она обильным слоем с каждой стороны размазала розовую жижу по шкуре, которую предварительно открепила от рамы и расстелила на земле. После этого Лори аккуратно свернула шкуру и положила в белое ведро. Мухи вились в неистовом ожидании.

На следующий день произошла трансформация, которая ошеломила меня. Лори вынула влажную шкуру из ведра, вытерла излишки мозга с ее поверхности и туго скрутила, чтобы выжать. Затем она вернула шкуру на деревянную раму, и начался этап размягчения. Под ее руководством мы с другими студентами по очереди мяли шкуру руками, тыкали в нее палочками и терли ее поверхность шершавым куском песчаника. Лори сказала нам, что, когда волокна переходят из влажного состояния в сухое, нужно поддерживать их в постоянном интенсивном движении. Медлить было нельзя, иначе мы бы получили кусок жесткой и непригодной для носки сыромяти.

Через несколько часов шкура полностью высохла, сверкала белизной и была мягкой, как самая высококачественная замша. Пока Лори открепляла кожу от деревянной рамы, она перечисляла некоторые из безграничных возможностей ее применения: одежда, чехлы, ножны для ножей, сумки, колчаны для стрел, шляпы, перчатки, завязки, обивка и многое другое. Многогранность кожи впечатлила меня, но я был заворожен удивительной метаморфозой, в которой поучаствовал. Отвратительные исходные ингредиенты превратились в роскошный мягкий и прочный материал, обладающий огромным разнообразием повседневного применения. Я был поражен тем, что, объединив два органа из тела одного сбитого животного на обочине дороги, нам удалось создать тонкую ткань, немыслимо далекую от своего отвратительного анатомического происхождения. Меня это зацепило.

После курса выживания в дикой природе я получил базовые знания по различным древним навыкам, но выделка шкур мне понравилась больше всего. Кожа как объект ремесла стала моим единственным увлечением, и после этого я несколько лет практиковал выделку шкур вплоть до начала моего медицинского образования.

Препарирование человеческого тела всегда начинается с кожи. В анатомической лаборатории я работал с телом старика. Он лежал лицом вниз на металлической каталке, как олень на траве, готовый к снятию шкуры. Его кожа была холодной на ощупь и бескровно-серой, как пасмурное небо. Патологоанатом университетского морга накачал его тело вонючим консервирующим раствором, который предотвратил гниение и сохранил его кожу и остальные ткани влажными и эластичными. Тело оставалось в таком законсервированном состоянии несколько месяцев, которые потребовались для его препарирования. Лори не упомянула о третьей судьбе кожи после смерти – консервации с помощью промышленного растворителя.

Следуя инструкциям в руководстве по препарированию, я и мои сокурсники сделали первый разрез чуть ниже затылка и провели скальпелем вниз до середины спины. Мы сделали несколько горизонтальных разрезов поперек первоначального вертикального разреза, после чего растянули ослабленные лоскуты кожи в обе стороны. Кожа была липкой от жира, скользкой и не такой эластичной, как свежая.

Как только мы отодвинули кожу, мы игнорировали ее в течение оставшихся четырех месяцев работы в анатомичке. Мы изучали мышцы, нервы, кровеносные сосуды, сухожилия и кости, скрытые под кожей, но к органу, который заинтересовал меня в процессе выделки шкур, относились как к бесполезному слою оберточной бумаги, которую нужно разорвать и выбросить, чтобы добраться до подарка. В лаборатории казалось, что кожа – это поверхностное украшение тела, имеющее не больше отношения к медицине, чем одежда.

В конце каждого дня препарирования мы снова закрывали мышцы и органы лоскутами кожи, чтобы предотвратить их высыхание: сохранение влаги в организме является важной функцией кожи и у живых существ. Тем не менее, несмотря на то что тело было упаковано в пластиковый мешок, несколько участков кожи высохли за несколько месяцев, превратившись в узнаваемую дубовую, загрубевшую сыромять. Мышцы тоже высохли и стали напоминать жесткое вяленое мясо. Я понял, что наши тела после смерти ждут те же две судьбы, о которых говорила Лори: высыхание или гниение.

Только на занятиях по гистологии в следующем семестре я узнал, что кожа – это нечто большее, чем статичная внешняя оболочка. Это самый большой орган со своей сложной жизнедеятельностью. Она, как верхний слой земли, представляет собой дышащий и населенный микроорганизмами слой, покрывающий тело. В ней находятся потовые железы, через которые выделяется пот для охлаждения тела и увлажнения кожи. Соседние сальные железы выделяют кожное сало, которое защищает и смазывает кожу. Из расположенных в коже фолликулов растут волосы, и к каждому фолликулу прикреплена крошечная мышца, приподнимающая волос в ответ на зимнюю стужу, жуткое предчувствие или завораживающие вокальные гармонии.

Кожа невероятно умна: будучи единственным органом, регулярно подвергающимся воздействию солнца, при попадании солнечных лучей она вырабатывает пигмент загара, чтобы защитить подверженную мутациям ДНК от ионизирующего излучения. При трении кожа утолщается и образует мозоль – броню для защиты от будущего трения. Хотя широко известно, что печень может регенерировать, что увековечено в мифе о Прометее, я обнаружил, что кожа значительно превосходит ее в способности к самовосстановлению и обновлению. Раны на коже затягиваются сами по себе, поскольку клетки устремляются со всех сторон, чтобы заполнить дефект.

Я изучил сотни фотографий поперечного среза кожи под микроскопом. Верхний слой, называемый эпидермисом, выглядел как тонкий внешний шпон, лежащий поверх гораздо более толстой дермы, которая занимала почти всю толщину среза кожи. Внешний слой, который мы видим и трогаем каждый день, является лишь вершиной айсберга.

Однако при увеличении под мощным микроскопом тонкий эпидермис тоже разделялся на пять разных подслоев, как стопка нарезанных ломтиков сыра.

Внешний слой образует роговую водонепроницаемую оболочку из кератина, из которого состоят наши волосы и ногти. Каждый последующий слой под ним выполняет определенную задачу по поддержанию целостности и здоровья кожи: один слой удерживает клетки эпидермиса вместе, другой производит кератин. Самый нижний слой эпидермиса, граничащий с дермой, содержит стволовые клетки, которые делятся по мере необходимости для обновления кожи, заполнения ран и замены отмерших клеток, которые оседают пылью в наших домах, машинах и на рабочих местах. Именно на эти эпидермальные подслои указывала много лет назад Лори: здесь нужно было остановиться в процессе мездрения шкуры.

Как и кожа, каждая часть человеческого тела состоит из слоев: белки глаз содержат четыре слоя, стенки артерий – пять, а оболочка, выстилающая полость кишечника, – шесть. Даже тонкая кора головного мозга на самом деле имеет шесть слоев. Слоистость – это основной принцип строения человеческого тела, который обеспечивает устойчивость и позволяет разделять функции клеток. Каждая структура в организме, какой бы тонкой и простой она ни казалась на первый взгляд, многослойна, как луковица.

На втором курсе я изучал патологию – науку о заболеваниях – и быстро понял, насколько ужасающими могут быть заболевания кожи. Фотографии волдырей, язв и шелушащейся сыпи были одними из самых жутких, которые мы видели за весь семестр. На одной из особенно отвратительных фотографий была изображена задняя поверхность шеи мужчины с инфекцией кожи, на которой виднелись гной и личинки. По словам лектора-дерматолога, пациент обратился к ней за помощью лишь спустя несколько недель прогрессирования инфекции. Фотография вызвала коллективный стон в аудитории.

Один студент спросил: «Как можно было запустить себя до такого состояния?» Дерматолог ответила: «Спасибо алкоголю».

Внутренние органы, скрытые в теле, были мне еще незнакомы, когда я начал получать медицинское образование, поэтому у меня было мало контекста, чтобы испытывать отвращение при виде изображений внутренних болезней и инфекций, какими бы мерзкими они ни были. Потребовались годы изучения внутренних органов, прежде чем я начал ужасаться фотографиям и компьютерным томограммам патологий. Кожа, с другой стороны, была объектом из повседневной жизни, и вид ее наиболее тяжелых заболеваний вызывал во мне врожденное отвращение. Возможно, именно поэтому кожные заболевания, такие как проказа или обезображивающие ожоги, на протяжении всей истории были сопряжены со значительными социальными ограничениями.

Я начал учиться разгадывать загадки человеческой кожи. Каждое изображение патологии помогало мне освоить этот пятнистый алфавит с налетом импрессионизма. Если на коже образовывались крошечные пузырьки с жидкостью, везикулы, я предполагал наличие ветрянки, инфекции Коксаки или герпеса, а высыпания в виде плоских фиолетовых пятен могли указывать на нарушение кровообращения или смертельный менингит. Локализация сыпи тоже имела значение: когда она была на ладонях и подошвах, следовало подозревать сифилис.

Даже способ распространения сыпи дает информацию для постановки диагноза. Очень важно расспрашивать пациентов о том, где началась и как распространилась сыпь: при кори она обычно начинается на лице и распространяется по телу, как медленно опускающаяся оконная штора, а при пятнистой лихорадке Скалистых гор она начинается на руках и ногах и постепенно поражает туловище, как будто на нее действует сила его притяжения. Иногда я понимал причину, ощупывая высыпания: например, при скарлатине было характерное ощущение наждачной бумаги, а выпуклые фиолетовые пятна свидетельствовали о воспалении кровеносных сосудов.

И конечно, еще одной важной частью моего обучения стал бесконечный шквал сообщений от друзей и членов семьи. Они высылали мне плохо освещенные фотографии патологий, которые, как правило, оказывались простыми укусами насекомых. С годами я приобрел больше опыта в диагностике сыпи и стал быстрее распознавать узоры на бумагоподобной поверхности кожи.

Когда я работал в арктической Аляске после ординатуры, одним из моих пациентов был ребенок со странной сыпью, и мне пришлось полагаться на мои знания слоев кожи, чтобы принять важное решение. Женщина-инупиат привезла свою годовалую дочь в отделение скорой медицинской помощи из-за шелушения кожи, начавшегося после нескольких дней лихорадки. Когда ребенка раздели, я увидел тонкие полупрозрачные отслоения кожи на ее груди, руках, ягодицах и большей части лица. Она выглядела так, словно сильно обгорела на солнце, но в Арктике была поздняя осень, и солнце лишь едва поднималось над горизонтом в полдень на несколько часов. Когда я энергично потер рукой кожу в том месте, где еще не началось шелушение, образовались маленькие пузырьки, которые быстро увеличились и превратились в большие шелушащиеся участки.

На ум пришли два возможных диагноза: первый – смертельно опасное состояние под названием синдром Стивенса – Джонсона (ССД), при котором эпидермис полностью сшелушивается и на большей части тела остается только дерма. Пациенты с ССД часто нуждаются в интенсивной терапии в специализированных ожоговых отделениях из-за угрожающего жизни состояния, связанного с потерей внешнего слоя кожи. Другой вариант, стафилококковый синдром ошпаренной кожи (ССОК), был гораздо менее опасным и возникал, когда токсин разрушал связующее вещество, удерживающее подслои эпидермиса вместе. При ССОК нужны лишь антибиотики для лечения основной стафилококковой инфекции, при которой вырабатывается токсин.

Когда я внимательно осмотрел ребенка, под отошедшими слоями я увидел тускло-розовую, сухую на вид кожу: скорее всего, это были более глубокие слои эпидермиса, а не красная воспаленная дерма. Именно поэтому я заподозрил ССОК, и моя догадка подтвердилась, когда я обнаружил, что сыпь не распространилась на слизистые оболочки носа, рта, глаз и гениталий, что обычно происходит при ССД. Я не стал немедленно госпитализировать ее в более крупную больницу в Анкоридже, и в течение последующих двух дней состояние ребенка значительно улучшилось только благодаря антибиотикам. Как однажды сказала Лори, стоя у ведра с мозгом: «Знание слоев кожи – это ключ к успеху». Тогда я еще не знал, что этот совет пригодится мне не только в выделке шкур.

За годы, прошедшие после курса выживания в дикой природе, мои навыки выделки улучшились. Мне больше не было неловко подбирать сбитых на дороге животных, чтобы снять с них кожу, и я постоянно возил в багажнике нож, перчатки и большой черный мусорный пакет. Однажды летним днем, двигаясь по северной части штата Нью-Йорк, я проехал мимо оленя, лежащего на двухполосной дороге, проходящей через лесополосу. Я притормозил, вышел из машины и, убедившись, что животное сбили недавно и его шкура не повреждена, оттащил тело подальше в лес, чтобы не попадаться на глаза проезжающим мимо.

Я достал небольшой нож и снял с животного шкуру, используя технику, которой научился у Гэри. У меня получалось все быстрее, и этот процесс никогда не утомлял меня: это было так же увлекательно, как в детстве сдирать засохший клей ПВА с собственной кожи. Я также извлек мозг животного с помощью небольшой пилы и поместил его в отдельный пластиковый пакет.

Дома я два дня сушил шкуру на раме, а затем начал скрести ее скребком, который сделал из старого куска лома. Спустя некоторое время я смог распознать слои эпидермиса, на которые указывала Лори много лет назад, – те самые, которые изучал в институте. Соскребая каждый из них, я вспоминал изображения эпидермиса под микроскопом: он выглядел как клетки, сложенные друг на друга, словно кирпичная стена. Я осторожно счищал эти «кирпичи» слой за слоем, пока не осталась только белая дерма.

Через несколько часов шкура была полностью выскоблена, смазана мозгом и вымочена в ведре. На следующий день я провел несколько часов на солнце, размягчая шкуру, закрепленную на раме. Моя кожа, на которую падали солнечные блики, потела по мере того, как шкура оленя медленно размягчалась в результате моих манипуляций. Шкура была прочной и сопротивлялась растяжению. Я знал, что за ее прочность и эластичность отвечает дерма, которая под микроскопом выглядит как клубок прочных коллагеновых волокон, сплетенных в сеть. Эта оленья шкура получилась мягче, чем все, что я когда-либо выделывал. Я отрезал небольшой прямоугольник в районе поясницы, покрасил его хной, которую купил в магазине, и сшил из него небольшой мешочек для препаратов, которые могут понадобиться в путешествии. Я назвал его своей дорожной аптечкой и по сей день редко выхожу без него из дома.

У каждого из моих пациентов кожа была первым органом, который я визуально оценивал, и часто основным органом, с которым я взаимодействовал. Всякий раз, когда я пальпирую живот пациента, проверяя увеличенные или воспаленные органы, фактически я касаюсь руками только кожи. Слушая через стетоскоп сердце, легкие и кишечник, я тоже прижимаю его к коже. И при манипуляциях с травмированным плечом, когда я проверяю диапазон движений, чтобы выявить перелом, растяжение или разрыв связок, я всегда вижу и трогаю только кожу, но не сам плечевой сустав. Точно так же, узнавая знакомое лицо, мы смотрим только на кожу, хотя его форма в большей степени зависит от расположения находящихся под кожей костей, хрящей и жировой ткани. Кожа – это основной портал, через который я оцениваю здоровье внутренних органов моих пациентов.

Хотя кожа является исключительно внешним органом, она дает важные подсказки о состоянии организма пациента. Желтуха указывает на заболевание печени, а коричневая утолщенная кожа на голенях – на хроническую сердечную недостаточность, причем в особо тяжелых случаях кожа становится на ощупь как древесная кора. Даже некоторые труднодиагностируемые онкологические заболевания могут проявляться в виде бархатистой черной сыпи или кружевного узора на обоих веках.

Тесная связь кожи с нашими внутренностями особенно полезна для оценки состояния мозга. Однажды я обследовал пациента с онемением левой ноги, слабостью и другими симптомами. Когда я слегка коснулся его ноги, он ничего не почувствовал, и я заподозрил инсульт в правой половине мозга. Чувство осязания обеспечивает четкое восприятие всей поверхностью тела, и прикосновение или надавливание на любом участке кожи должны вызывать реакцию мозга, осознание. Но у этого пациента было нарушено осязание, и я знал, что этот участок кожи на ноге связан с соответствующим участком коры противоположной половины мозга. Вскоре по результатам МРТ подтвердился инсульт именно в этом месте. Вся поверхность тела, покрытая кожей, напрямую связана с мозгом, и, просто касаясь кожи пациента, я мог определить состояние мозга и локализацию любого скрытого нарушения, например инсульта, опухоли мозга, инфекции или кровоизлияния. Внешняя сторона кожи помогала мне выявлять внутренние проблемы.

Иногда, когда я вхожу в палату нового пациента, один взгляд на него может вызвать у меня беспокойство по поводу его клинического состояния. Я часто слышу, как медсестры и врачи говорят, что пациент «неважно выглядит», подразумевая, что в организме пациента происходит что-то неладное, но они не могут точно определить, что именно вызывает подозрения. По мере накопления врачебного опыта я понял, что это чувство часто возникает из-за едва уловимых признаков, связанных с тоном кожи человека. У пациентов в тяжелом состоянии кожа приобретает серые, синие и зеленые оттенки, и я начал видеть эти цвета только после того, как мои глаза научились их распознавать. Палитра болезненных оттенков кожи часто служит первым тревожным звоночком, свидетельствующим об угрожающем жизни заболевании.

Кожа неплохо защищает организм от коварного внешнего мира, но часто не может противостоять лезвиям ножей и углам журнальных столиков. Нарушение целостности кожного покрова, или рваная рана, считается самым элементарным ее повреждением, даже более простым, чем сыпь и изменение цвета. Рваные раны (результат нарушения контакта организма с внешним миром) чрезвычайно распространены, и их закрытие – важная часть моей работы в отделении скорой помощи. Именно при зашивании рваных ран, особенно глубоких, моя практика больше всего похожа на выделку шкур.

Самые ужасные рваные раны, которые я когда-либо видел, были у девушки лет двадцати, которая однажды поступила в мое отделение поздно вечером. Пропитанная кровью марля покрывала ее лоб, глаза и щеки, был виден только рот. Она пьяно скулила. Парамедики отвезли ее каталку в одну из палат, и, пока я медленно разматывал бинты, обернутые вокруг ее головы, чтобы осмотреть повреждения, парамедик рассказал ее историю.

Ранее в тот вечер она выпивала в шумной компании друзей. Стоя на крыльце дома, она поссорилась со своей сестрой. Неожиданно сестра толкнула ее, и девушка упала лицом на лужайку. По несчастливому стечению обстоятельств несколькими днями ранее у нее сломалась мультиварка, и она выставила прибор на газон в том самом месте. Треснувшая керамическая чаша лежала рядом со ступеньками крыльца, и девушка упала лицом прямо на куски керамики. Из курса выживания я знал, что сколы керамики такие же острые, как раздробленные кремневые края доисторических каменных орудий: инструкторы рекомендовали практиковаться в искусстве обтесывания кремня с помощью выброшенных осколков унитазов.

Сняв последние витки окровавленной марли, я увидел три глубокие рваные раны через все лицо. К моменту осмотра они уже почти перестали кровоточить. Так часто бывает: рваные края кожи задерживают поток крови, сосуды сужаются и кровь сворачивается. В середине лба зиял порез в форме полумесяца, а под левым глазом тянулась более короткая рана, едва не затронувшая нижнее веко. Но самой глубокой из трех была зияющая рана на правой щеке. И снова спасибо алкоголю.

Я оценивал глубину каждого пореза, пока пациентка громко материлась. Я раздвигал края и заглядывал внутрь, чтобы определить, где они заканчиваются, и убедиться, что не повреждены никакие расположенные ниже структуры, такие как сухожилия, нервы, протоки слюнных желез или крупные кровеносные сосуды. Я также искал грязь и керамические осколки, которые нужно было бы удалить.

Но самое главное, я просматривал слои. Небольшая рваная рана под левым глазом четко пересекала эпидермис и дерму, а также желтый слой подкожного жира. Рана в виде полумесяца на лбу была еще глубже и доходила до блестящего красного слоя мышц, поднимающих брови. Но, заглянув в пропасть на правой щеке пациентки, я увидел не только розовую подкожную клетчатку и красную мышцу, но и белый слой, который был твердым при надавливании на него стерильным зондом. Это была надкостница скуловой кости.

Каждая рваная рана, каждый разрыв кожи – это возможность заглянуть внутрь организма. Для врачей Древнего Рима раненые гладиаторы были лучшим способом изучить анатомию внутренних органов, поскольку вскрытия были запрещены. Чем глубже и отвратительнее рана, тем больше информации она дает. Для меня заглянуть в рану – все равно что заглянуть на городскую стройплощадку, где в результате раскопок были найдены подземные остатки города, обычно спрятанные от глаз асфальтовым покрытием. Я часто останавливаюсь, чтобы мельком взглянуть на захватывающий вид скрытых трубопроводов и электропроводки, проходящих сквозь земляную плоть, как кровеносные сосуды и сухожилия в глубокой рваной ране. Знание слоев тела важно для оценки рваных ран, как и знание подземного пространства города для градостроителей, проводящих ремонтные работы городской инфраструктуры.

Когда я вижу в ранах пациентов слои тканей, я не только оцениваю степень повреждения, но и планирую ремонт. Хотя небольшие и неглубокие рваные раны могут затянуться сами, более крупные, как у той девушки, требуют наложения швов. Осматривая ее лицо, я сдвигал края каждой раны, чтобы прикинуть, как можно их зашить. Чтобы сомкнуть два более глубоких пореза, мне потребовалось больше усилий, чем обычно, значит, для них нужны были очень тугие швы. Наложение швов на такие сложные рваные раны со значительным натяжением требует знаний кожевника и гистолога о коже.

После промывания ран большим количеством стерильного физраствора мы с ассистентом наложили первый ряд швов на самые глубокие мышечные слои. Следующий ряд должен был стягивать края в местах наибольшего натяжения, но я знал, что слабый эпидермис не выдержит такого напряжения, поэтому мне нужно было наложить швы на слои дермы. Я присмотрелся к слоям поперечного сечения кожи: под загорелым веснушчатым эпидермисом виднелась дерма, сияющая белизной. Тот самый слой, который придает шкуре прочность, также обеспечивает эластичность при зашивании глубоких ран. Проводя изогнутую иглу через кожу, я следил, чтобы она точно проходила через дерму. Мои руки были натренированы многолетним сшиванием оленьей кожи, и я уже более умело разделял слои. Главное отличие между сшиванием дубленой шкуры и наложением швов на рваную рану у живого человека в том, что у людей нельзя протянуть иглу с внутренней стороны кожи. Именно поэтому хирургические иглы изогнутые, а не прямые.

Когда мы закончили накладывать швы, которые будут находиться внутри пореза и рассасываться в течение нескольких недель по мере восстановления дермы, рана почти была закрыта. Последний ряд швов мы наложили на эпидермис. Этот слой не обеспечивал прочного стягивания краев раны, но был необходим для оптимального эстетического результата.

На всю процедуру ушло больше часа, а пациентка не издала и звука. Я был рад, что перед процедурой она уже провела предварительную анестезию алкоголем: это облегчило процесс зашивания для всех нас. Мы раздвинули стерильные занавески, отступили назад и взглянули на результат. Я представил себе ужас девушки, который она испытает утром, взглянув в зеркало. Ее шрамы, хотя мы и постарались свести их к минимуму, навсегда останутся напоминанием о той ночной встрече с мультиваркой, даже если в ее памяти сохранились лишь смутные воспоминания.

Кожа несет в себе историю жизни человека или животного, записанную шрамами. Раны из прошлого оставляют следы, и, владея мастерством выделки шкур, я научился находить шрамы, чтобы избегать непрочных участков: лезвие скребка может пройти сквозь них и проделать большую дыру. Во врачебной практике понимание природы шрамов помогало мне и в других отношениях: они говорили о прошлых встречах пациента со скальпелем хирурга. Шрамы на коже живота указывали на возможные причины боли в животе. Например, длинный диагональный шрам в правой верхней части живота говорил о том, что у пациента давно удален желчный пузырь, поэтому камни в желчном пузыре вряд ли могут быть причиной его дискомфорта. Любые хирургические шрамы означали, что хирург уже когда-то вторгался в эту полость, и оставленные следы будут вечно рассказывать об этой операции.

Но история кожи продолжается и после смерти: ее ждет процесс дубления. За многие годы работы врачом я прошел через многое со своей дорожной аптечкой. Она побывала со мной на четырех разных континентах и стала такой же родной, как мой потрепанный бумажник. В одном из нижних углов этого кожаного мешочка есть шрам в виде хвоста кометы. Этот след мог остаться при жизни оленя или в результате мездрения во время второй жизни кожи в качестве материала. Когда я раскрываю его и достаю лекарства или беруши, которые всегда ношу с собой, чтобы лучше спать во время путешествий, я ощущаю под пальцами шершавую поверхность шрама и вспоминаю его бывшего хозяина – сбитого на дороге оленя.

Дубленая оленья кожа, подобно законсервированному человеческому телу, обеспечивает мимолетную, но значимую посмертную паузу на пути от жизни к праху и пыли.

Мешочек уже истрепался, и на моей коже тоже появилось больше шрамов, морщин и пигментных пятен с тех пор, как я его сделал. Будучи защитным покровом, кожа принимает на себя основные удары жестокого внешнего мира, постоянно терзающего наше тело, и немилосердное солнечное излучение. Кажется правильным, что кожа животных может стать одеждой для людей, дополнительным защитным слоем, помимо нашего собственного биологического, уберегающим от агрессивного внешнего воздействия. Добывая и смягчая звериные шкуры, древние люди научились создавать еще один искусственный слой поверх многочисленных слоев собственной кожи.

Кожа рассказывает историю о слоях, из которых состоит наше тело, но она также повествует и о том, как человечество создает собственный материальный мир вне тела. После одежды люди научились изготавливать и другие внешние слои, например стены домов – дополнительное защитное покрытие, схожее с маленьким пузырем безопасности в опасном мире. Стены имеют ту же структуру, что и кожа: прочный средний слой из деревянных брусьев или бетона придает прочность, как дерма, а внешний слой отделки отводит воду, как эпидермис, и он единственный виден снаружи. Мы используем гистологическую схему нашего тела для строительства защиты от стихий, таким образом воссоздавая собственный биологический образ.

9. Моча

У большинства людей нет любимой биологической жидкости: все они, как правило, считаются отвратительными. Даже в медицине есть старая пословица, что врачи выбирают специальность, исходя из того, какая биологическая жидкость им менее противна. Поскольку каждый специалист имеет дело с определенной жидкостью, врач, испытывающий отвращение к калу и мокроте, но способный выносить вид крови, может стать гематологом, в то время как врач, которого отталкивают моча и желчь, но который терпимо относится к мокроте, может тяготеть к пульмонологии.

Однако, будучи студентом, я предпочитал думать, что некоторые врачи активно интересуются определенными биологическими жидкостями, потому что заинтригованы их уникальными диагностическими тайнами. От гноя при инфекционных заболеваниях до дренажа носа при ЛОР-операциях – все многочисленные выделения, секреты и нагноения организма являются важным источником информации, которую врачи используют для диагностики и, следовательно, лечения заболеваний. Биологические жидкости, которые обычно удаляют и презирают, являются средой врачебного ремесла, и каждая из них имеет свой язык, позволяющий врачам понять, что не так с пациентом. Быть специалистом – значит свободно владеть диалектом одной конкретной жидкости, научиться интерпретировать ее цвета, текстуры и консистенции и посвятить свою карьеру размышлениям о ее секретах.

Выбор медицинской специальности был подобен выбору биологической жидкости. И хотя я не хотел останавливаться на чем-то одном (я остался врачом общей практики), я всегда был неравнодушен к моче.

Моча образуется в почках – паре бобовидных органов, расположенных в задней части брюшной полости. Моча состоит в основном из воды, отфильтрованной из кровотока, а также растворимых продуктов жизнедеятельности организма, которые определяют ее цвет и запах. Моча отходит от почек по мочеточникам и скапливается в мочевом пузыре, откуда ее без применения игл собирают путем мочеиспускания в пластиковые стаканчики для анализа. Моча отличается тем, что предоставляет врачам огромное количество информации о состоянии пациента.

Я помню, как впервые наблюдал за тем, как нефролог – специалист по болезням почек – превращает образец мочи в диагноз. Во время факультатива по нефрологии в институте я следовал за ним, пока он нес маленький пластиковый стаканчик с мочой в лабораторию отделения нефрологии. Он мчался по коридорам больницы, а его длинный белый халат развевался за спиной. Он погрузил в жидкость тест-полоску, которая показала следы крови и белка, невидимые невооруженным глазом. Затем с помощью пластиковой пипетки он поместил небольшое количество мочи в центрифугу: она быстро вращалась и концентрировала отдельные клетки в осадок на дне пробирки. Посмотрев в микроскоп на одну каплю полученного вещества и отметив случайные частицы клеточного мусора в поле зрения, он сложил исчерпывающую диагностическую историю, которая охватывала все симптомы и отклонения лабораторных показателей у пациента. Диагнозом был гломерулонефрит, одна из форм заболевания почек. Нефролог, казалось, смог заглянуть внутрь этого пациента с помощью ясновидения, используя мочу в качестве хрустального шара. С того момента я твердо решил изучить секретный язык этой жидкости.

В последующие месяцы я практиковался в работе с тест-полосками и центрифугой и тренировал глаза, чтобы распознавать подсказки под микроскопом. Я подружился с лаборантами в больничной лаборатории и попросил их сохранять интересные образцы мочи, которые могли бы расширить мои представления о заболеваниях почек. Вскоре в холодильнике лаборатории появился отдельный стаканчик с моим именем, и каждый день в обеденный перерыв я заходил изучить свежие находки.

Однажды, вглядываясь в объектив микроскопа, я обнаружил растущие дрожжи в моче тяжелобольного пациента с грибковой инфекцией в кровотоке. На фоне заболевания, которое оказалось смертельным, возможно, грибок просочился в почки и проник в мочу. В другой день я увидел паразитов, передающихся половым путем: каплевидные существа, называемые трихомонадами, плавали и выделывали пируэты, как синхронные пловчихи, в моче мужчины. Образец свидетельствовал о незащищенном сексе, и мне стало интересно, со сколькими еще случайными партнерами пациент поделился своим заболеванием. Исходя из моих начальных знаний о трихомонадной инфекции, я предположил, что он мог обратиться за медицинской помощью из-за жжения при мочеиспускании, а может, как это часто бывает, у него и вовсе не было симптомов. Мне казалось, что по результатам анализа мочи я узнаю о жизнях людей, которых никогда не встречу, просто исследуя их отходы в качестве улик. Каждое новое открытие приводило меня в восторг и давало ощущение, что разрозненные кусочки пазла внезапно собираются в картину. Вероятно, нечто похожее испытывает детектив, когда натыкается на ключевую подсказку.

Когда моим пациентам нужно было сделать общий анализ мочи, я проводил его сам, вместо того чтобы отправить образцы в лабораторию и получить результаты в электронном виде. Своими руками (в перчатках) я относил еще теплые образцы по коридору в лабораторию для микроскопического исследования и лично извлекал из них улики. Проводя анализ самостоятельно, я лучше понимал патологии в организмах моих пациентов, а повторение ритуала с использованием тест-полосок и центрифуги сближало меня с ними и внушало все большее уважение к моей любимой биологической жидкости.

Я быстро начал понимать тайный язык мочи: лейкоциты на тест-полоске говорили об инфекции мочевыводящих путей, а кристаллы под микроскопом могли указывать на наличие камней в почках и объяснять некоторые случаи боли в боку. Каждый результат анализа был важным диагностическим сообщением на языке мочи.

Конечно, это не единственная биологическая жидкость, которая позволяет врачу косвенно заглянуть внутрь человеческого организма и диагностировать заболевание. Кал предоставляет врачу информацию о состоянии всего желудочно-кишечного тракта от рта и носа до толстой кишки, мокрота доставляет новости из трахеобронхиального дерева, а спинномозговая жидкость рассказывает о труднодоступной центральной нервной системе. Как и моча, эти выделения передают врачу сведения о заболевании. Это более примитивная и первичная альтернатива диагностическим инструментам, вводимым в отверстия тела.

Но в большей степени, чем любая другая жидкость, моча дает информацию не только о проблемах на своем пути к выходу через мочеиспускательный канал, но и о состоянии организма в целом, даже о системных и на первый взгляд не связанных между собой заболеваниях. Красный цвет мочи может указывать на такие проблемы, как камни в почках или рак мочевого пузыря, а также на генетический дефект мембран эритроцитов, разрушение мышечной ткани организма или недавнее употребление свеклы. Анализ мочи способен выявить причину инфекции в легких, сообщить о недавнем употреблении наркотиков или при сахарном диабете рассказать о неполадках в расположенной в отдалении поджелудочной железе. В прошлые века врачи диагностировали сахарный диабет, если отмечали у мочи сладкий привкус: в те времена единственным инструментом анализа были вкусовые рецепторы. Сегодня, к счастью, в этом уже нет необходимости, хотя разгадывание всех секретов мочи по-прежнему часто напоминает работу сомелье.

Спустя несколько лет после окончания медицинского института, работая в отделении скорой помощи, я на практике усвоил значимость анализа мочи. Опрашивая каждого поступающего к нам пациента, я всегда узнавал о мочеиспускании, независимо от основного заболевания. Были ли у пациента жар, рвота, диарея или кашель, я неизменно выяснял, как много он мочился в последнее время. Объем мочи, вырабатываемой почками, является важным показателем уровня гидратации, хоть он и гораздо более элементарный, чем те, для которых требуется тест-полоска или микроскоп.

Когда организм обезвожен в результате недостаточного потребления или потери жидкости при рвоте и диарее, кровоток, обычно активный и мощный, замедляется, как пересохший ручей в засуху, и количество питательных веществ, доставляемых к жизненно важным органам, уменьшается. Почки реагируют на ослабление функции кровеносных сосудов замедлением или прекращением образования мочи, пытаясь сохранить гидратацию организма и выделяя лишь мизерное количество темно-желтой и порой зловонной жидкости. Когда из-за заболевания или инфекции количество выделяемой мочи снижалось до опасно низкого уровня, это служило тревожным сигналом о более серьезных заболеваниях. Такие пациенты часто нуждались в дальнейшей диагностике и внутривенной гидратации. Это послание мочи имело решающее значение.

В качестве стандартного метода лечения обезвоживания используется внутривенное введение соленой воды, или физраствора. У людей с инфекциями разной степени тяжести после внутривенного введения физраствора часто улучшается самочувствие и сильно отклоняющиеся жизненные показатели возвращаются в норму. Кроме того, увеличивается объем мочеиспускания: вялая желтая струйка превращается в прозрачный водянистый поток, и это еще один сигнал мочи, на этот раз о клиническом улучшении. Простой солевой раствор – это самое распространенное средство, которое я ввожу в вены пациентов чаще, чем любое чудодейственное лекарство или достижение современной медицины.

На первом курсе института я часто задавался вопросом, почему растворы, которые врачи вводят пациентам через капельницы, всегда соленые. В конце концов, жизнь человека зависит от пресной воды, в которой практически нет соли. Пресная вода – это единственный вид жидкости, которым мы утоляем жажду, поливаем посевы и омываем тела. Но если бы я влил пресную воду в вены пациентов, она была бы для них токсична, быстро вызвала бы гибель клеток крови и отек мозга, что привело бы к судорогам, коме и смерти. Обычный физраствор, который чаще всего вводят внутривенно, представляет собой стандартизированный раствор с большим содержанием хлорида натрия, как в пересоленном супе. И это лишь подтверждает тот факт, что, хотя нам кажется, что мы живем в мире пресной воды, только соленая вода может действительно наполнить нас жизнью. Но почему?

Я нашел ответ на свой вопрос в природе мочи и характере ее образования почками. Каждую секунду нашей жизни почки тщательно фильтруют кровь, образуя мочу, и обеспечивают не только гидратацию организма, но и сохранность солей. Хотя моча в основном состоит из воды, в ней также содержатся соли, что позволяет поддерживать необходимый баланс воды и электролитов.

Во время болезни почки работают сверхурочно, чтобы выполнить эту задачу, пытаясь в условиях обезвоживания поддерживать в крови высокий уровень натрия и хлорида и низкий уровень калия – примерно в тех же пропорциях, что и в Мировом океане. Предки человечества зародились в море, а затем выбрались на сушу, но в каждом человеческом организме до сих пор живет океан. Выделяя мочу из кровотока, почки сохраняют первозданное море в нашей крови, поддерживая солевой баланс, необходимый для выживания. Без них и без солесодержащей мочи наши предки никогда не смогли бы покинуть океан, так же как новорожденный не смог бы приспособиться к жизни вне своего соленого околоплодного моря, которое фактически почти целиком состоит из мочи плода. Именно поэтому, когда из-за заболевания поток мочи ослабевает (и пациенты сообщают о плохом мочеиспускании, или родители говорят о меньшем количестве мокрых подгузников у больных младенцев), это значит, что организм борется за сохранение своего внутреннего живительного океана, нашего родового рассола.

Интерес к моче вызвал у меня глубокое уважение к почкам. Метаболическая активность почечной ткани одна из наиболее высоких в организме. Почкам необходимо постоянно регулировать состав крови и выведение различных веществ с мочой, и каждая почка, как искусный повар, следит за правильным сочетанием ингредиентов. Несмотря на их огромное значение для биохимического баланса организма, почки всю жизнь служат серыми кардиналами. Они прикреплены к задней стенке брюшной полости, спрятаны за более харизматичными и известными брюшными органами. Они никогда не получают того уважения, которого заслуживают.

Тем не менее тонкая гармония, которую почки поддерживают своим пожизненным трудом по производству мочи, гарантирует, что другие системы организма продолжают функционировать. Их работа обеспечивает и поддержание электрической активности, ответственной за каждое биение сердца, каждое движение мышц и каждый импульс в нейронной сети мозга. Все эти действия – проявления прилива и оттока ионов соли с водой. Именно потому, что почки получают кровь и превращают ее в мочу, мозг может получать кровь и превращать ее в мысли.

В детстве на Хеллоуин я, как и многие, распевал популярную в Америке песенку «Танец скелета», в которой есть строчки о связи коленной чашечки с бедренной костью, но, став врачом, я обнаружил гораздо более глубокие связи между частями нашего тела. Я оценил экологию наших внутренних органов, и именно благодаря наблюдению за работой почек и, в частности, за тем, как они не справляются со своей задачей по производству мочи, эта концепция стала реальностью.

Мое первое близкое знакомство с почечной недостаточностью произошло во время работы в отделении реанимации и интенсивной терапии (ОРИТ) в качестве ординатора, когда я ухаживал за пациентами, которые были в шаге от смерти. Каждое утро я проходил по ярко освещенным коридорам отделения в составе огромной команды врачей, медсестер, терапевтов и одного или двух фармацевтов. Мы оценивали состояние каждого пациента и результаты лабораторных анализов, а также фиксировали отказ органов. В ОРИТ я наблюдал отказ самых разных органов: когда отказывало сердце, кровь возвращалась и заполняла тело пациента жидкостью; когда отказывали легкие, пациентам требовался дышащий за них аппарат искусственной вентиляции; когда отказывал кишечник, прохождение пищи застопоривалось, что приводило к вздутию живота и рвоте; а когда отказывала печень, у пациентов развивалась желтуха и скапливалась жидкость в брюшной полости. Я даже видел то, что можно назвать «отказом мозга», поскольку тяжелые заболевания часто приводили к потере сознания, дезориентации, бреду, а иногда и психозу (в ОРИТ наблюдаются самые тяжелые случаи всех заболеваний, включая больничный делирий).

Там я с удивлением обнаружил, что почки отказывают чаще, чем любой другой орган. Когда это происходило, поток мочи часто значительно ослабевал, а иногда и полностью прекращался. В других случаях выработка мочи продолжалась, но содержание соли в ней изменялось, что приводило к опасному солевому дисбалансу и накоплению отходов метаболизма в крови пациентов. Это происходило часто, даже при заболеваниях, совершенно не связанных с мочевыводящими путями. Производители мочи в организме казались удивительно уязвимыми почти для любого критического заболевания.

Наиболее ярко картина нарушения работы почек наблюдалась в ОРИТ у пациентов с печеночной недостаточностью. Во время утреннего обхода, когда мы с командой просматривали результаты анализов крови и мочи каждого пациента, мы часто внезапно отмечали признаки почечной недостаточности у пациентов с тяжелой печеночной недостаточностью. Когда мы обнаруживали снижение объема мочи или скопление отходов и определенных электролитов в крови, мы проводили стандартный набор новых тестов, чтобы выяснить, почему почки отказали вслед за печенью. Однако зачастую мы не находили проблем в самих почках.

Безусловно, одновременный отказ нескольких органов у пациентов ОРИТ – обычное дело, и было легко найти физиологическое объяснение тому, почему два органа отказывают одновременно. У пациентов с сердечной недостаточностью избыточная жидкость заполняет легкие, вызывая затрудненное дыхание и в конечном счете легочную недостаточность. У пациентов с печеночной недостаточностью часто наблюдается повреждение головного мозга, или делирий, поскольку неметаболизированные токсины нарушают функции нейронов. А повреждение мозга – будь то временный делирий или постоянное слабоумие – вызывало легочную недостаточность, связанную с аспирацией.

Тем не менее в случае отказа почек и печени подходящего объяснения не было. Хотя эти два органа имеют общую среду обитания (правая почка плотно соприкасается с задней стенкой печени), во всех остальных аспектах у них, кажется, нет ничего общего. Они выполняют совершенно разные функции и не имеют общих специальных артерий и вен. Печень и почки настолько физиологически далеки друг от друга, насколько могут быть далеки два органа, расположенные в одной брюшной полости. Однако в ОРИТ я неоднократно сталкивался с их одновременным отказом.

Это состояние имеет свое название – гепаторенальный синдром. Этот расплывчатый термин просто указывает на печень («гепато») и почки («ренальный»), а слово «синдром» на латыни означает «вместе бегущий» и обозначает совокупность признаков и симптомов, часто возникающих вместе, но без очевидного объединяющего принципа. Синдром – это код для обозначения пробела в медицине в отношении того, почему организм ведет себя определенным образом. При гепаторенальном синдроме характер взаимозависимости почек и печени до сих пор неизвестен, хотя мы знаем, что у пациента с циррозом печени почечная недостаточность часто служит предвестником быстро приближающейся смерти. Остается также загадкой, почему, когда у таких пациентов почки практически полностью отказывают, для восстановления их функции может быть достаточно лишь пересадки печени.

Научившись ценить мочу за ее способность сообщать о различных аспектах организма, я узнал, что в почках тоже скрыта полезная информация. У пациентов с печеночной недостаточностью контроль функции почек позволяет косвенно следить за состоянием печени. Хотя я не мог логично объяснить происхождение этого синдрома, я мог предугадать его развитие. Почки подают сигнал тревоги и при других тяжелых заболеваниях. Кардиоренальный синдром означает сердечную недостаточность в терминальной стадии, приводящую к почечной недостаточности по малопонятным причинам, и, как и в случае с печенью, когда ослабевает поток мочи и почки начинают отказывать, это часто означает, что конец близок. Синдром полиорганной недостаточности (СПОН) – это тяжелое состояние, при котором органы отказывают один за другим, подобно домино. Происходит коллапс экосистемы человеческого организма. Первыми часто отказывают почки, после чего начинается цепная реакция, которая неумолимо ведет к смертельному исходу.

Диагностика и лечение гепаторенального синдрома показали мне важность экологического подхода к ведению пациентов. В здоровом состоянии все органы взаимосвязаны, но еще больше эта взаимосвязь проявляется при болезни. По этой причине врачи часто ставят диагнозы косвенно. Иногда мы обнаруживаем рак поджелудочной железы, только когда он поражает печень и желчевыводящую систему и таким образом попадает в поле зрения. Рак яичников часто проявляется, когда нарушает работу кишечника. По тому же принципу я мог выявить те или иные критические заболевания в ОРИТ, анализируя поток и содержание мочи пациентов. Организм человека – это нечто большее, чем просто набор отдельных элементов, и ключи к благополучию одного органа спрятаны в другом.

До поступления в институт я понимал экологию в контексте природных экосистем, а учась на врача, постигал аналогичный экологичный подход к строению организма. Как и в природе, в организме существует множество симбиотических отношений, и большинство из них вполне логичны. Например, сердце и легкие расположены в одной грудной клетке, они синхронно ускоряются, когда человек быстро поднимается по лестнице, а затем вместе замедляются, когда человек отдыхает. Так же синхронно и гармонично увеличиваются и сокращаются популяции хищника и его жертвы. Однако некоторые симбиотические отношения, например между почками и печенью, менее очевидны, подобно микоризам между корнями деревьев и грибами, скрытым под землей. Наши внутренние органы взаимодействуют друг с другом с помощью сложного и трудноразличимого языка сигналов кровотока. Этот язык медицина еще не до конца расшифровала. Подобно волкам, воющим в ночи и передающим по воздуху загадочные послания, органы шлют друг другу по кровотоку сообщения, о сути которых мы можем только догадываться.

С нашими ограниченными знаниями о природе влияние одного вида на другой часто невозможно предсказать. Исчезновение какого-либо из них может нести непредвиденную угрозу экологическому балансу. Как и в случае с природными экосистемами, сбой в любой части нашей внутренней экологии может привести к глобальному сбою, даже если мы не можем объяснить эти закономерности, опираясь на передовые научные знания.

Окружающий мир и его разнообразные обитатели, включая других представителей нашего собственного вида, окружают нас как группа взаимодействующих друг с другом персонажей, наполняющих нашу жизнь снаружи. Но внутри нашего тела находится еще одна группа персонажей, составляющих внутреннюю экосистему, которая перекликается с окружающим миром. Каждый из нас является частью чего-то большего и одновременно содержит внутри себя такую же единую и взаимосвязанную общность, образуя экологию внутри экологии.

Почки, возможно, не занимают главное место в организме, но за счет выработки мочи они поддерживают функционирование всех остальных органов и, следовательно, относятся к ключевым видам внутренней экосистемы организма. Без непрерывного жизненно необходимого потока мочи вся система рушится. Почки не только уязвимы, но и проницательны: они как канарейка в угольной шахте организма[20]. А моча – это язык, на котором они кричат о помощи.

10. Жир

Однажды я шел по улице в городе Барроу на Аляске. Свернув за угол, я увидел это: кучи блестящего китового жира, разложенные на заснеженном газоне перед небольшим зеленым трейлером. Каждая полоса была длиной с человека, шириной в два фута, толщиной почти в фут[21] и пестрела оттенками розового и желтого. Я ткнул пальцем в одну из полосок: она была твердой, маслянистой и прохладной на ощупь. Среди кусков жира виднелись останки гренландского кита: куски мяса, черные пластины китового уса, которые животное использовало для отцеживания пищи из морской воды, и массивное сердце размером с фитбол с выходящим из него остатком аорты диаметром с мое бедро. Рядом стояли деревянные сани, на которых все это перевезли с морских льдин, а возле них на окровавленном снегу лежал нож с длинным лезвием.

В этот штат меня привела работа в Анкоридже. У меня был факультатив по исследованию общественного здравоохранения, где мы изучали риски инфицирования среди коренных народов Аляски (меня всегда интересовало влияние экстремальных условий на организм человека). Во время перерыва в исследовании я решил посетить Барроу, самый северный город США. Там я узнал, как суровые погодные условия и географическое расположение сформировали уникальную диету.

Пока я глазел на жир, входная дверь открылась и из трейлера вышел мужчина в бейсболке и темных солнцезащитных очках с большим металлическим крюком в правой руке. Он подошел к лежащему на земле куску жира размером с футбольный мяч, взялся за него, вогнал острие крюка в кусок, который содрогнулся от удара, и вернулся в трейлер со свисающим с крюка жиром. Все это время из металлической трубы над домом валил дым. Для людей, живших в зеленом трейлере, этот жир был едой и обеспечивал пропитание на долгие месяцы.

До того как жители запада открыли для себя арктическую Аляску, инупиаты – народ этого региона – жили полностью за счет суши и моря. Здесь в изобилии водятся киты, моржи и тюлени, но практически нет фруктов, овощей и зерновых. Традиционная диета инупиатов отражала эти реалии. Практически вся пища тут животного происхождения, и, как и в диете Аткинса или неандертальской диете, в ней мало углеводов и очень много белков и жиров; животный жир составляет более половины всех потребляемых калорий. Тот же жир, который служил морским млекопитающим для сохранения энергии при жизни, после их гибели заполнил подземный ледяной погреб семьи инупиатов и стал еще одним видом хранилища жизненно необходимой энергии, полученным человеком из мира природы.

Традиционный рацион инупиатов противоречит всем догмам о здоровье и питании, которые я изучал в медицинском институте. Как врач я был обучен ограждать пациентов от диет с высоким содержанием жиров, особенно животных, чтобы снизить риск инфаркта, инсульта и нарушений обмена веществ. Меня также учили всегда рассказывать пациентам о рисках ожирения. Тем не менее по окончании института у меня было лишь смутное представление о том, как именно жир в рационе связан с жиром на теле при ожирении или как и тот и другой связаны с жиром в крови в виде холестерина и триглицеридов. Последние данные из области нутрициологии содержали лишь запутанные и противоречивые объяснения с малым количеством доказательств в отношении моих рекомендаций пациентам. Ясно было одно: жир во всех его проявлениях – враг.

Однако в Арктике жир всегда означал здоровье и выживание. Несмотря на то что питание жителей Барроу больше не зависит исключительно от суши и моря, газон, покрытый китовым жиром, все еще эквивалентен ровно подстриженному зеленому газону в пригороде с умеренным климатом, вызывающему гордость у его владельца. Я привык к тому, что жир – самое пагубное вещество в организме и виновник эпидемии ожирения, но здесь его воспевали. История жизни, особенно человеческой, в Арктике – это, по сути, история использования жира.

На занятии в анатомической лаборатории я препарировал тело мужчины, который страдал ожирением. Когда мы начали вскрытие, первое, что я увидел под его кожей, был двухдюймовый[22] слой жира в области поясницы. В первый день темой урока были мышцы спины, до которых нужно было добраться через жировой слой. Он был полупрозрачным, с желтоватым оттенком выдержанного сыра и похрустывал под лезвием скальпеля.

Хорошо известно, что жир находится прямо под кожей, но я обнаружил гораздо больше жира, обволакивающего органы, глубоко внутри тела. Сердце было окутано желтой жировой тканью и по цвету совершенно не соответствовало фотографии в моем медицинском учебнике: вместо мясистого красного органа с желтыми прожилками этот был почти целиком желтый лишь с несколькими красными мышечными участками. Кишечник был покрыт липкими желтыми валиками, а из толстой кишки свисали небольшие куски жира, как массивные украшения. Когда мы отодвинули кишечник и заглянули в брюшную полость, где должны находиться почки, мы обнаружили два больших желтых комка. Только разрезав их, мы увидели почки.

Жир в том теле причинял значительные неудобства. Он оставлял липкие следы на моих перчатках и металлических инструментах для препарирования, из-за чего те выскальзывали из рук и их было сложно удерживать. Крошечные жировые капли приставали ко всему, и моя зеленая униформа быстро покрылась темными жирными пятнами. В анатомической лаборатории поддерживалась низкая температура, чтобы уменьшить запах и сохранить жир в твердом состоянии, но ни та, ни другая цель не были достигнуты: жир пах куриным супом и покрывал все вокруг, усложняя каждый этап препарирования.

Когда в тот первый день я решил пожертвовать свое тело медицинскому институту для препарирования, я подумал, что это решение может иметь непреднамеренный побочный эффект: оно будет мотивировать меня поддерживать форму с возрастом. Среднестатистический взрослый американец набирает несколько килограммов каждый год[23], то есть жир все больше накапливается в теле. Ради студентов, которые будут заниматься моим препарированием, да и ради себя, я надеялся, что смогу изменить эту тенденцию.

Я думал о прожитой жизни этого умершего и гадал, как обильные жировые запасы утяжеляли его жизнь, давая нагрузку на внутренние органы и колени. Возможно, он также подвергался социальной стигматизации, которую многие люди с ожирением испытывают во всех сферах жизни, особенно при получении медицинской помощи. Как минимум он получил много путаных и противоречивых советов по питанию от своего врача.

Когда я начал лечить людей в больнице, мне было сложнее обследовать пациентов с ожирением и ставить им диагноз. Из-за слоя жира звуки сердца и легких были более приглушенными при прослушивании через стетоскоп, а невозможность пропальпировать органы брюшной полости ставила меня в тупик. Прощупывание венозного пульса на шее для определения нарушений в работе сердца было важным навыком физикального обследования, который требовал регулярного повторения и практики, но у большинства моих пациентов – даже с небольшим избыточным весом – я едва мог уловить слабую пульсацию из-за жира на шее. Я всегда пользовался возможностью практиковать этот навык у истощенных онкологических больных, поскольку у них вены на шее были хорошо видны. Я так и не достиг мастерства, но это было не так важно, поскольку лечащие врачи обычно назначали рентгеновские и другие визуализационные исследования, которые давали аналогичную информацию о пациентах.

Когда я ездил в Мумбаи студентом, я был свидетелем медицинской практики без помех, связанных с ожирением. В большинстве своем бедные индийские пациенты, обращавшиеся за помощью в государственную больницу, где я работал, были худыми. Это было следствием нищеты, плохого питания и того, что они не могли себе позволить обратиться за медицинской помощью до тех пор, пока не достигали тяжелого состояния или истощения. Но при такой худобе населения навыки физикальной диагностики, которые я приобрел, казались более простыми и полезными, чем в США.

Индийские врачи произвели на меня сильное впечатление своими навыками осмотра. Мои американские коллеги казались неумелыми по сравнению с ними. Помогало то, что бедные индийские пациенты не могли оплатить дорогостоящие визуализационные исследования, поэтому врачи были вынуждены полагаться только на физикальный осмотр для постановки диагноза. Хотя американских врачей справедливо упрекают в чрезмерном использовании визуализационных методов, таких как КТ и МРТ, такие исследования более информативны у пациентов с избыточным весом, у которых результаты физикального обследования могут быть непоказательными. И чем меньше американские врачи полагаются на такие методы, тем больше навыков они теряют – формируется порочный круг.

Как только мне удавалось установить диагноз у пациентов с ожирением, жир начинал мешать и в процессе лечения. Я с трудом находил вены на их руках, и мне было сложнее ставить им капельницы. Когда требовалось несколько попыток, это вызывало еще большую боль у пациентов и досадные задержки в неотложном лечении. Введение эндотрахеальной трубки может спасти жизнь, но у пациентов с ожирением это сделать сложнее: уменьшенная подвижность шеи и теснота полости глотки затрудняют обзор трахеи. Невозможность установить трубку в нужном месте чревата смертью, поэтому мысль о необходимости интубации пациентов с ожирением заставляет врачей понервничать. У таких пациентов также были практически невозможны спинномозговые пункции: из-за толстого слоя жира на пояснице, как у тела на учебном препарировании, попытки точного попадания нереально длинной иглой в позвоночный канал были совершенно бесполезными.

Жир усложнял почти все аспекты медицинской практики и доставлял пациентам с ожирением дополнительные страдания.

Весна в Барроу – это сезон китобойного промысла и самое время утолить мое любопытство о восприятии жира инупиатами. Я поспрашивал людей и вышел на Германа Ахсоака, капитана группы китобоев, которая на следующий день выходила на морской лед для охоты на китов. Я попросил его взять меня с ними, и, когда я убедил его, что не работаю в «Гринпис» – организации, которая периодически борется против традиционной охоты на китов, – он позволил мне присоединиться к его китобойной команде.

На следующее утро мы отошли от берега на снегоходах по замерзшему Северному Ледовитому океану. Команда состояла из самого Германа, его сына-подростка и дочери, а также его друга Грега. По мере того как мы удалялись от берега, Барроу медленно опускался за горизонт позади нас. Во всех направлениях были видны только лед и небо. Через несколько миль застывшего пейзажа чистого, безупречного и до боли яркого белого цвета наконец появилась темная полоса воды. Мы разбили лагерь вдоль кромки льда и стали ждать, когда в воде появятся гренландские киты.

Мы все ждали и ждали. Большая часть охоты похожа на работу педиатра на родах: она состоит из длинных скучных периодов бездействия, которые в любой момент могут смениться внезапным всплеском волнения и активных действий. Я пристально смотрел на воду, наблюдая, как киты выпускают фонтаны вдалеке, и любуясь голубыми айсбергами, неторопливо проплывающими мимо. Вода выглядела настолько холодной, что даже у самого тучного человека не было бы шансов выжить в ней: жир в человеческом теле распределяется не так грамотно, как у морских млекопитающих, нуждающихся в утепляющем слое.

В ХХ веке в китобойной промышленности использовали большие плавучие заводы для забоя и переработки туш китов в огромных количествах, что привело к истреблению популяции китов во всей Арктике, но Герман охотился старым способом. За его снегоходом скользил умиак – традиционная лодка с деревянным каркасом, обтянутым сшитыми тюленьими шкурами. Герман разместил умиак у кромки льда. Нос лодки торчал над водой, готовый к отплытию в мгновение ока, если гренландский кит подойдет достаточно близко. В лодке лежала гарпунная пушка, которую привез Грег, – современная и более эффективная версия оружия с наконечниками из камня и слоновой кости, которым пользовались его предки.

Прямо возле нашего лагеря вдоль кромки льда тянулся след свежих отпечатков лап белого медведя. Большие следы, обрамленные отпечатками жесткого меха, нервировали меня. Так же часто, как я смотрел на воду в поисках китов, я оглядывался назад, опасаясь появления медведей из-за белых глыб льда, усеивающих пейзаж. Герман догадался, что медведь охотился на тюленей, и добавил, что они всегда сначала съедают подкожный жир. Как и инупиаты, белые медведи знают, что нужно добывать универсальную арктическую валюту – жир. Мысль о том, что поблизости притаился медведь, заставила меня по-новому взглянуть на свой живот и «спасательный круг» на талии – как на основной продукт питания.

Я спросил Германа о значении жира в культуре инупиатов. В ответ он достал пластиковый пакет и, развернув его, вытащил кусок сырого китового жира. Он был белого цвета с полосой черной кожи толщиной в дюйм – излюбленное блюдо инупиатов под названием мактак. Герман нарезал жир на тонкие ломтики перочинным ножом и передал их по кругу. Я откусил один и начал жевать, мои губы покрылись маслянистым налетом. Мактак был на вкус как запах моря и оказался не таким жестким, как я ожидал.

Пока мы ели, Грег, наполовину инупиат, пожаловался, что люди часто сомневаются в его этнической принадлежности. Его кожа была бледнее, чем у Германа, но он говорил с тем же акцентом. В качестве окончательного доказательства своих корней он признался в любви к мактаку.

«Я могу выглядеть белым, но в душе я инупиат», – настаивал он, как будто поедание жира (особенно сырого) было квинтэссенцией инупиатской народности.

Позже в тот же день Герман принес большое белое пластиковое ведро. Оно было на три четверти заполнено субстанцией, которая выглядела как чистое растительное масло и пахла как скотный двор. Он погрузил деревянную ложку в ведро и начал помешивать содержимое, пока на поверхности не показалось несколько темно-черных полос. Он назвал это блюдо киниктак – вяленое мясо тюленя, замаринованное в обработанном тюленьем жире. Кусок, который он протянул мне, был полностью пропитан жиром. Крупные маслянистые капли падали с его поверхности обратно в ведро. Блюдо легко жевалось, было жирным и острым, но вкусным. Я с удовольствием съел второй и третий кусок, в то время как дети-подростки Германа предпочли перекусить чипсами из супермаркета в Барроу.

Тюлений жир, как объяснил Герман, считается универсальной приправой в инупиатской кухне: он используется как соус для макания, вкусовая добавка и масло для готовки. Он также служит основным топливом для ламп, которые инупиаты традиционно изготавливали из камня. Поскольку в этом регионе практически нет деревьев и, следовательно, мало древесины для сжигания, животный жир – единственный горючий материал, которого хватает, чтобы обеспечить людей светом и теплом. Сжигание жира в лампе было биохимическим эквивалентом приема пищи и ее метаболизма в организме для выработки тепла и энергии, и Герман с Грегом утверждали, что никакой другой продукт, кроме жира, не сможет согреть их во время охоты на открытом льду.

Жир был основой выживания человека в Арктике, и инупиаты часто рисковали жизнью, чтобы добыть его. Я подумал о льде под нами: несколько жалких футов замерзшей воды, уже находящейся в процессе таяния, отделяли нас от неминуемой гибели от переохлаждения. Подобные трагедии происходили часто на протяжении всей истории человечества. Грег рассказал, как однажды его унесло на льдине вместе с семьюдесятью другими людьми. Ее площадь была настолько велика, что они даже не поняли, что произошло, пока не услышали новости по коротковолновому радио. Все люди и все оборудование были спасены в ходе вертолетной спасательной операции, хотя в прошлом, скорее всего, они бы пропали без вести. Подумать только, когда-то инупиаты выезжали на этот коварный весенний лед в собачьих упряжках только для того, чтобы положить китовый жир на стол.

На второй день охоты примерно после полудня мы наконец увидели китов. Вдалеке из воды появился фонтанчик, и вдруг целая стая гренландских китов стала кружить вокруг и звонко шлепать по воде хвостами и плавниками. Я встал и вскрикнул от удивления, но Герман быстро шикнул на меня и велел сесть обратно на корточки. Я присел за глыбой льда и уставился на них: это были впечатляющие трюки для таких левиафанов. Их черная кожа выглядела идеально гладкой и блестела под лучами солнца, а прямо под ней находился невидимый глазу слой защитного и питательного подкожного жира.

Гренландские киты уплыли, так и не подойдя достаточно близко, чтобы мы могли начать атаку. Мы остались на льду еще на один день. Мимо проплывали бесчисленные тюлени и утки – признаки бурной жизни, которая происходит летом в Арктике. Однако мы больше не увидели китов и вернулись домой с пустыми руками.

Ожирение – это реальность современного общества, которая получила широкое распространение в арктической Аляске, как и во всей стране. Герман был одним из немногих стройных людей, которых я встретил в этом регионе. Из всех коренных народов, с которыми контактировали жители запада и которые интегрировались в современное общество, у инупиатов был самый стремительный путь. Всего за несколько поколений от палеолитических условий существования и неандертальской диеты они перешли к типичному сидячему образу жизни современных американцев с моторизованным транспортом и супермаркетами, заполненными едой. Углеводы и обработанные продукты внедрились в их мясной рацион на основе животного жира. Однако пока жир становился все менее распространенным продуктом питания и исчезал из масляных ламп, он все больше нарастал на их телах. Этот переход к современной эпидемии ожирения был в значительной степени обусловлен меньшим количеством физической нагрузки: от невероятно сурового образа жизни на основе натурального хозяйства инупиаты перешли в «режим овоща», как и все мы. Процесс модернизации здесь произошел в ускоренном темпе.

В прошлом у инупиатов, как и у большинства живущих за счет земледелия, жир на теле откладывался в периоды изобилия. Это помогало им выживать во времена нужды, которые были обычным явлением. Жир на теле человека – страховка на случай будущих неудачных сезонов охоты. Даже его вид под микроскопом – пузырьки, тесно прилежащие друг к другу, почти без промежутков, – говорит о его функции хранилища для организма. Но в современной Арктике, как и в большинстве других мест в стране, больше нет чередования голода и изобилия – есть только изобилие.

Через два года после поездки в Барроу я работал в больнице в другой части арктической Аляски, где наблюдал чрезвычайно высокий уровень ожирения. Как сказал мне один человек, переехавший на Крайний Север из континентальной части США: «Все набирают вес, когда переезжают сюда». В Арктике толстеют как перелетные птицы и морские млекопитающие, такие как гренландские киты, так и люди.

Чтобы лучше понять сложную взаимосвязь между жиром в нашем рационе и жиром под кожей и на внутренних органах, я поговорил с доктором Ли Капланом, директором Института ожирения, метаболизма и питания при Общеклинической больнице штата Массачусетс в Бостоне.

Он сказал, что на вопрос о жире и здоровье нет единого ответа.

Каплан объяснил, что не весь жир на теле, как и не весь жир в рационе, вреден для здоровья, а связь того и другого с метаболическими заболеваниями, такими как артериальная гипертензия, высокий уровень холестерина и сахарный диабет, еще менее ясна. Генетические различия между этническими группами не позволяют найти универсальное решение проблемы ожирения. Каплан рассказал о недавнем исследовании, показавшем, что особые генетические адаптации коренных жителей Крайнего Севера помогают их организму использовать омега-3-полиненасыщенные жирные кислоты, содержащиеся в подкожном жире, более эффективно по сравнению с другими популяциями[24]. Это объясняет, почему инупиаты исторически могли иметь крепкое здоровье и очень низкий уровень холестерина, несмотря на рацион, богатый животным жиром.

Даже в пределах одной этнической группы, как объяснил Каплан, между людьми существуют значительные генетические различия. В каждом организме есть свое заданное количество жира, которое Каплан сравнил с температурным режимом на комнатном термостате. Организм пытается поддерживать эту массу независимо от диеты и физической нагрузки, поэтому некоторым худым людям бывает так же трудно набрать вес, как и тучным сбросить его. Однако жир в целом не поддается единому физиологическому пониманию: тот, что обволакивает внутренние органы, играет совершенно иную физиологическую роль, чем тот, что под кожей. Фактически жир содержит типы клеток разных органов, и наука только начинает понимать их многочисленные нюансы.

Каплан приберег свои самые резкие слова непосредственно для врачей: «Мы называем ожирение болезнью, но лечим его иначе, чем все остальные патологии». По его словам, для всех остальных заболеваний, вызванных современным образом жизни, «нужно просто найти эффективное лекарство». Он указал на широкий спектр различных препаратов для лечения артериальной гипертензии, сахарного диабета и высокого уровня холестерина. Но ожирение – это совсем другое. «Когда речь идет об ожирении, можно утверждать, что единственный способ положить конец эпидемии – это полностью изменить современный образ жизни», – объяснил он. Каплан также выдвинул гипотезу, почему врачи по-разному воспринимают это состояние: «Ожирение видно снаружи невооруженным взглядом, и человек может в короткие сроки отрегулировать свой вес, изнуряя себя голодом». Именно поэтому врачи склонны рассматривать его как личное упущение, а не заболевание, и Каплан считает, что общество в целом следует примеру медицинского сообщества и придерживается такого же отношения.

Я сразу же подумал о другом состоянии, которое объединяет в себе и заболевание, и недостаток самоконтроля, – о зависимости. В контексте нынешней опиоидной эпидемии врачи постепенно начинают рассматривать зависимость как заболевание, а не как личную неудачу или преступление и все чаще лечат ее с помощью препаратов с доказанной эффективностью. Я спросил Каплана о нескольких новых препаратах для лечения ожирения, появившихся на рынке в последние годы, но, по его словам, они «удручающе редко используются врачами в США». Он посетовал на невежество относительно причин ожирения и посоветовал мне и моим коллегам быть последовательными.

Правда в том, что мы только начинаем разгадывать секреты диет, жира и заболеваний. Невежество медицинского сообщества и наши личные предубеждения приводят к тому, что наши рекомендации пациентам по питанию постоянно меняются. За последние пятьдесят лет каждое десятилетие появлялись поводы раскритиковать тот или иной продукт, из-за чего одни рекомендации менялись на противоположные. «В результате, – сказал Каплан, – общественность считает нас идиотами».

Когда Каплан обследует пациентов в своем институте, он не только уделяет внимание диете и физической нагрузке, но и изучает уровень стресса, качество сна и воздействие определенных загрязняющих веществ: все эти факторы повышают заданное количество жира в организме и приводят к набору массы тела. Для врачей, консультирующих пациентов, простое математическое неравенство «сжигаемых калорий должно быть больше, чем потребляемых» представляет собой грубое упрощение человеческого метаболизма и бесполезно. Совет меньше есть и больше заниматься спортом – это верный способ оттолкнуть пациентов с ожирением, поскольку причины их состояния обычно не так просты. Как сказал Каплан: «В обмене веществ участвуют пять тысяч из двадцати двух тысяч генов в организме. Разве это может быть просто? Сложность этого процесса практически безгранична».

Через несколько лет после начала моей карьеры у меня была самая полная пациентка из всех, кого я когда-либо видел. У этой 48-летней женщины по имени Наталья было морбидное ожирение, она весила более пятисот фунтов[25]. Она поступила в отделение скорой помощи из-за сильной боли в правой ноге. Когда я вошел в палату к пациентке, я сразу поразился ее объемам: она заполнила собой всю большую больничную койку и практически свисала по обе ее стороны. В ее светлых волосах была легкая седина, а на лице – гримаса боли.

Ее правая нога была белой в пурпурную крапинку. Прикоснувшись к ней, я почувствовал ледяной холод и сразу понял, что приток крови к ноге заблокирован. Я попытался нащупать пульс в области лодыжки, но не мог найти его ни пальцами, ни с помощью доплеровского анализатора, который привезла медсестра.

Пациентке требовалась срочная компьютерная томография, чтобы выяснить причины ее состояния, но я также хотел как можно скорее дать ей обезболивающее. Я попросил медсестру поставить капельницу и дать ей двойную дозу морфина, соответствующую ее размерам. Вскоре после того, как я направил пациентку на компьютерную томографию, позвонил рентген-лаборант и сказал, что Наталья слишком велика для сканера: ее масса тела значительно превышала максимально допустимую для томографа.

Я отменил КТ и вместо этого направил ее на УЗИ кровеносных сосудов в ноге, которое подтвердило отсутствие артериального кровотока. Ультразвуковые колебания не проникали в ткани достаточно глубоко, чтобы узнать, что именно препятствует кровотоку, хотя я предполагал, что это либо тромб, либо разрыв артерии. Независимо от причины, Наталья, скорее всего, нуждалась в операции на сосудах для устранения закупорки, но ближайший сосудистый хирург находился по меньшей мере в часе езды, а время было на исходе. Ее нога начала бы отмирать спустя примерно шесть часов после прекращения кровотока, а с того момента, когда она поступила в отделение, прошло уже три часа. Без оперативного перевода в другую больницу она, скорее всего, лишилась бы ноги.

Я позвонил в ближайшую крупную больницу и поговорил с дежурным сосудистым хирургом, но та отказалась принять пациентку. Проконсультировавшись с рентген-лаборантом кабинета компьютерной томографии в своей больнице, она узнала, что Наталья слишком тяжела для их томографа и они все равно не смогут провести операцию, поскольку она не поместится на операционном столе. Я раздраженно бросил трубку.

Пока я обдумывал дальнейшие действия, медсестра сказала мне, что Наталья все еще испытывает сильную боль, поэтому я назначил еще одну увеличенную дозу морфина. Я позвонил во вторую, в третью больницу и снова получил отказ. Перевод пациентов всегда заставляет меня чувствовать себя продавцом, пытающимся убедить потенциальных покупателей, и часто отнимает слишком много времени на телефоне. В случае с Натальей мне это явно не удавалось, и бесконечные звонки отвлекали меня от других пациентов, которым тоже нужна была моя помощь. У меня внутри все начало сжиматься от ужаса, а после четвертого отказа ужас перерос в панику. Я грубо накричал на четвертого сосудистого хирурга, перед тем как положить трубку. Мне казалось, что они просто считали Наталью слишком толстой, чтобы оказать ей помощь. Тем временем морфин почти не действовал, и я назначал еще и еще, переживая, что каждая доза будет угнетать ее дыхание еще больше. С каждым введением обезболивающего я беспокоился, что чрезмерная доза приведет к остановке дыхания, а из-за массы тела пациентки интубация практически невозможна. Но я также не хотел, чтобы она страдала.

Наконец пятая больница согласилась на перевод, но потребовался еще час, чтобы найти машину скорой помощи со специальными бариатрическими носилками для транспортировки. Шесть часов прошло, и я чувствовал себя проигравшим. Ко всему прочему, мне даже не удалось притупить ее боль, несмотря на то что за такой короткий промежуток ей ввели больше морфина, чем кому-либо в моей практике.

Через три дня я разговаривал с сосудистым хирургом, который взялся за операцию у Натальи. Он подтвердил мои подозрения и обнаружил тромб в артерии ноги, но, хотя он удалил его, было уже слишком поздно, и ногу спасти не удалось. На следующий день то же самое произошло с другой ногой: она стала холодной, появились боль и пятна на коже. Хирург обнаружил второй тромб, который удалось вовремя устранить. Но на третий день пребывания Натальи в больнице появился третий тромб, на этот раз в легких – тромбоэмболия легочной артерии. Несмотря на все усилия, произошла остановка сердца и пациентка умерла. Мы с хирургом разделили удивление и ужас по поводу такого прискорбного исхода, и оба выразили недоумение ввиду настолько повышенной свертываемости крови. Хирург упомянул, что одним из факторов риска было ожирение, с чем я согласился. Жир действует как часть эндокринной системы и выделяет гормоны, которые повышают вероятность образования тромбов. Мне было еще горше осознавать, что я не смог уменьшить ужасную боль Натальи в один из последних дней ее жизни. Всякий раз, когда пациент внезапно умирает, особенно в молодом возрасте, я снова и снова прокручиваю в голове всю ситуацию по несколько дней, а иногда и лет, спрашивая себя, что я мог бы сделать по-другому. Над случаем Натальи я, вероятно, никогда не перестану размышлять.

Хотя жир на теле человека влияет на качество и скорость медицинского обслуживания, мой опыт работы с Натальей выявил также системные и технические препятствия для оказания помощи пациентам с морбидным ожирением. Несмотря на то что смерть Натальи, вероятно, нельзя было предотвратить, ее масса тела усугубляла ее боль и страдания и обнажала ограничения всего медицинского оборудования – от костылей до инвалидных колясок и компьютерных томографов.

Через несколько месяцев после смерти Натальи у меня был пациент с еще большей степенью ожирения: он весил более восьмисот фунтов[26]. Много лет он жил в доме сестринского ухода из-за инвалидности, связанной с массой тела. Когда у него начался кашель и лихорадка и ему потребовалась госпитализация для обследования, этим в течение семи часов занимались более пятидесяти пожарных. Они демонтировали большой эркер и соорудили пандус, чтобы спустить его кровать прямо в грузовой фургон, на котором его и доставили в больницу.

Пациенты с ожирением часто подвергаются бесчеловечному отношению в условиях системы здравоохранения, и поездка в грузовом фургоне – лишь самый вопиющий пример. Многие люди с легким или умеренным ожирением при обращении за медицинской помощью сталкиваются с огромным количеством менее ощутимых изъянов в системе, таких как недостаточно крупные стулья в приемной и слишком узкие манжеты для измерения артериального давления. Но при лечении пациентов с наиболее тяжелой формой ожирения возникает еще один важный вопрос: где провести черту? Должны ли все аспекты системы здравоохранения разрабатываться с учетом особенностей человеческих тел массой в тысячу фунтов?[27] Или есть предел, за которым люди не могут рассчитывать на спасение из-за собственного жира? Это системные и этические проблемы, которые нелегко решить.

В ночь перед отъездом из Барроу у меня на ужин был китовый жир: Герман дал мне остатки мактака из своего ледяного погреба. Стоя на тесной кухне в своем жилище, я срезал черную кожу и нарезал бледный жир на небольшие куски. Я планировал растопить их и использовать полученное масло для жарки нарезанного картофеля, можно было бы назвать это блюдо «картофель фри в китовом жире».

Жир – это часть человеческого тела, наиболее сильно нагруженная суждениями и отрицательными эмоциями и окутанная культурными стереотипами, но, пока я наблюдал за кусками мактака, скворчащими на сковороде на плите, я думал о том, что в Арктике жир не враг, а герой. Благодаря ему инупиаты и их предки заселили, казалось бы, непригодные для жизни места. Хотя рацион большинства инупиатов уже не включает его в таких количествах, как раньше, новые исследования доказывают, что китовый жир гораздо полезнее, чем большинство продуктов в супермаркете Барроу. Центры по контролю и профилактике заболеваний США теперь призывают коренных жителей Аляски увеличить потребление традиционных продуктов питания, несмотря на высокое содержание жиров: современная наука наконец догоняет древний здравый смысл.

Анатомическое строение каждого организма отчасти определяется социально-экономическим и историческим контекстом, в котором он обитает. Среди медицинских работников растет осознание наших предубеждений в отношении жира и брешей в системе здравоохранения, и это первый шаг к улучшению ситуации. После десятилетий неудачных начинаний и недостоверных научных данных о питании медицина, возможно, наконец откажется от порицания жира – как на теле, так и в продуктах питания – и примет во внимание сложную роль метаболизма, генетики и доступности пищи в формировании тела.

Мне было интересно, что мифология инупиатов могла бы рассказать о священности подкожного жира. К сожалению, вся информация о традиционной религии инупиатов утрачена, и от древнего мировоззрения, которое формировалось под влиянием суши и моря так же, как и культура питания и генетика, ничего не осталось. И все же за ужином я представлял, как предки Германа пели песни об очаровании гигантских морских млекопитающих, великолепии бурной жизни в летний сезон и изобилии здорового, аппетитного, поддерживающего жизнь жира.

11. Легкие

В 1969 году Министерство сельского хозяйства США начало исследование легких скота, чтобы выяснить, пригодны ли они для употребления в пищу человеком[28]. Хотя, согласно требованиям министерства, все органы и мясо животных, предназначенные для потребления человеком, проходят определенную проверку, в данном исследовании оценка проводилась гораздо тщательнее, чем обычно. Патологоанатомы государственных учреждений собрали несколько сотен легких крупного рогатого скота с различных скотобоен и тщательно препарировали их, просматривая дыхательные пути, ответвляющиеся в легкие, вплоть до самых глубоких микроскопических воздушных полостей – альвеол. Им нужно было установить с научной точки зрения, безопасны ли легкие для использования в пищевой промышленности и потребления людьми.

В большинстве образцов патологоанатомы обнаружили пыль и споры плесени, которые вдыхали животные, а также небольшое количество содержимого желудка, попавшего в легкие в результате аспирации до или после забоя. Еще больше правительственных ученых встревожило, что многие загрязняющие вещества содержались в мелких дыхательных путях глубоко в легких, где инспектор по контролю за мясом мог и не заметить их во время стандартной проверки. Они повторили исследование с легкими овец и телят и обнаружили те же инородные вещества.

Для бюрократов министерства, приказавших провести исследование, существовало только одно решение: чтобы защитить права потребителей и учесть непрактичность вскрытия каждого легкого, они решили, что использование легких в пищевой промышленности должно быть запрещено. Хотя до этого люди употребляли легкие в пищу много веков, в 1971 году это правило было внесено в Свод федеральных нормативных актов США и остается в силе по сей день. Собаки все еще могут есть легкие (многие владельцы собак клянутся, что в магазинах для животных часто продаются сушеные легкие в кубиках), но для людей эти органы включены в очень короткий кулинарный черный список Министерства сельского хозяйства США, как и вымя лактирующих животных[29]. С другой стороны, вымя нелактирующих животных все еще разрешено употреблять в пищу.

Когда я читал об этом в документах министерства и Своде федеральных нормативных актов, меня удивило медицинское обоснование закона. Мы все ежедневно вдыхаем споры грибов и пыль, и, хотя вдыхать их в больших количествах может быть вредно для здоровья, употребление их в пищу не кажется мне особенно опасным. То же самое касается и содержимого желудка: люди до сих пор широко употребляют в пищу рубец – отдел желудка животного со слизистой оболочкой, постоянно контактирующей с «загрязняющими веществами», содержание которых в легких обеспокоило патологоанатомов. На мой взгляд, запрет на употребление легких больше связан с тем, чтобы законодательно окрестить что-то «мерзким», чем с защитой людей от опасности.

Хотя легкие скрыты в грудной клетке, они связаны с окружающим миром, что делает их уникальными по сравнению с другими внутренними органами. Легкие, подобно коже, создают границу тела с остальным миром, но обращены вовнутрь. Воздух в легких связан с атмосферой, которая при дыхании проникает в тело и выходит обратно. Легкие каждого человека заключают в себе крошечный кусочек атмосферы, и именно через этот воздух организм получает необходимый кислород и избавляется от отработанного углекислого газа.

Как обнаружили патологоанатомы в 1969 году, это означает, что легкие подвергаются воздействию пыли и спор плесени, содержащихся в воздухе. Единственные чистые легкие – это легкие еще не рожденных детей, но, как только новорожденный делает первый вдох, его идеально чистые, девственные органы загрязняются атмосферными примесями. Каждый последующий вдох только приумножает накопленную грязь. Легкие в целом достойно справляются с ежедневной нагрузкой и постоянно самоочищаются от загрязнений, иначе жизнь в потоках воздуха нижних слоев атмосферы Земли, заполненных спорами грибов, была бы невозможна.

То, что легкие служат мостом между внутренним и внешним пространством организма, я понял, когда впервые увидел их в анатомической лаборатории. Чтобы добраться до них, я прорезал скальпелем кожу и жир, пока острое лезвие не коснулось твердой кости, а затем циркулярной пилой распилил ребра по обе стороны грудной клетки. Пыль от костей осела на органы вскрытой брюшной полости. После еще нескольких разрезов мы с однокурсниками удалили часть грудной стенки, обнажив сердце, обрамленное двумя легкими. Причина смерти сразу стала ясна: легкие были темно-серыми, как две плотные грозовые тучи.

Здоровые легкие окрашены в сочный розовато-бежевый цвет, но копоть и дым от тлеющего табака десятилетиями проносились через дыхательные пути при жизни этого человека и окрасили его легкие в пепельный оттенок. Нам никогда не раскрывали данные анамнеза жизни или анамнеза заболевания препарируемых тел. Единственные подсказки об их жизни можно было обнаружить при вскрытии, и мы были вольны додумывать недостающие детали. Довольно было одного взгляда на легкие, чтобы разжечь мое воображение о жизни этого незнакомца, с которым я познакомился только после того, как он выкурил свою последнюю сигарету. Я представил себе, как на протяжении многих лет он не выпускал сигарету изо рта, и подумал о том, как бы звучали его легкие, будь он моим пациентом. Вероятно, я бы услышал влажные и свистящие хрипы хронического воспаления, характерного для курильщиков.

Легкие моего трупа были лишь более выраженным примером того, что патологоанатомы Министерства сельского хозяйства США обнаружили в легких животных. Люди вдыхают гораздо больше загрязняющих веществ, чем животные, отчасти потому, что многие из нас делают это намеренно, употребляя, например, табак. Легкие служат входом в организм и принимают на себя основной удар в виде загрязненного атмосферного воздуха, продуктов горения древесины и ископаемого топлива, а также побочных продуктов промышленности, таких как асбестовая, кремневая и угольная пыль. Археологи знают, когда именно наши предки начали готовить пищу на открытом огне, по наличию черной сажи в их легких – еще одна посмертная история, рассказанная телами спустя долгое время после того, как их покинула жизнь. Курение сигарет – это то же самое ежедневное загрязнение внутреннего органа, доведенное до максимально возможной степени.

Цвет легких трупа соответствовал еще одному открытию в его сердце: его коронарные артерии были кальцинированы и хрустели под моими пальцами в перчатках, как твердая карамель. Курение сигарет – один из самых значимых факторов риска развития ишемической болезни сердца, и, вероятно, у пациента было именно это заболевание. Токсины, попадающие в легкие, часто проникают в кровоток и поражают отдаленные органы, а остатки табачного дыма повреждают кровеносные сосуды во всем организме, включая коронарные. Из-за этого у пациента могли возникать периодические боли в груди или однажды был сердечный приступ, а возможно и не один.

Как я понял, заглянуть внутрь тела после смерти означало найти следы прошлых заболеваний и получить представление о жизни человека до попадания на холодную каталку в распоряжение нервничающих студентов. Каждое тело и каждый орган в нем имеют свою историю, которая создается из периодов болезни и здравия.

Этот умерший пациент не был здоров при жизни и, вероятно, страдал от множества хронических заболеваний – помимо острого состояния, которое в конечном счете убило его. Подобные находки при вскрытии представляют интерес для инспекторов Министерства сельского хозяйства США, проводящих обычную ветеринарную экспертизу трупов животных на предмет признаков заболевания. Употребление органов больных животных в пищу представляет реальную опасность для здоровья человека, однако при исследовании легких в 1969 году в большинстве органов не было обнаружено патологий. Если бы патологоанатомы нашли доказательства заболеваний, это обосновало бы суждение в отношении исследуемых образцов. Однако все полученные данные были лишь доказательством того, что животные дышат.

В самом начале работы в анатомичке, когда я впервые погрузился по локоть в жир в брюшной полости трупа и по шею в названия частей тела на латыни, я решил посетить скотобойню. Я хотел узнать больше о сходстве отрубов говядины с мышцами человека. Я нашел кошерную скотобойню в центральной части Нью-Джерси, в промышленном районе штата, и позвонил ее владельцу. Удивившись моей просьбе и задав несколько вопросов, чтобы убедиться, что я не «какой-то сумасшедший веган или что-то в этом роде», он позволил мне посетить скотобойню на следующий день. И хотя я думал о мышцах, лейтмотивом моего визита оказались легкие.

Морозным осенним утром я поехал по шоссе Нью-Джерси Тёрнпайк мимо нефтеперерабатывающих заводов, заправочных станций и фур. Когда я открыл тяжелую металлическую дверь в здание, я услышал лязг цепей, жужжание бензопил и мычание скота. Запах скотного двора витал в холодном воздухе, когда я проходил через главный вход навстречу страшным звукам, доносившимся из-за угла.

Забой уже начался. Я увидел раввинов с длинными седыми бородами и в высоких резиновых сапогах. Они стояли вокруг большого деревянного стола и рассматривали куски блестящей плоти. Рабочие, в основном афро– и латиноамериканцы, орудовали огромными мотопилами и перемещали подвешенные четвертованные туши коров по рельсам на потолке. Каждого бычка заводили в здание с улицы по узкому проходу, ведущему прямо на убойную платформу. Затем животное медленно поднимали цепями за задние конечности. Как только передние копыта отрывались от бетонного пола, раздавалось протяжное прощальное «му», которое эхом отскакивало от мрачных стен. Одним быстрым движением нож раввина вонзался в шею животного, кровь громко выплескивалась на пол, и бычок умирал прежде, чем отзвуки последнего «му» окончательно стихали.

Я ходил среди висящих коровьих тел и видел четвертованные туши, узнавая строение мышц и костей, которые видел в анатомичке. Без кожи и человеческие тела, и туши скота выглядят одинаково красными с белыми прожилками, как марионетки на нитках, ведущих к названиям на мертвом языке. Раввин, который занимался забоем, казался менее занятым, чем остальные: в перерывах он в основном стоял и вытирал кровь со своего длинного ножа. Его борода была аккуратно подстрижена, а ермолка плотно прилегала к коротким каштановым волосам. Я спросил его о том, чем занимаются другие раввины.

Он объяснил, что еврейский традиционный диетический закон, или кашрут, представляет собой руководство по правильному разделыванию и проверке чистоты мяса. Я знал основные правила кашрута: держать молочные и мясные продукты раздельно, избегать моллюсков и свинины. Но как пояснил раввин, есть еще один, менее известный аспект: тяжелая пневмония при жизни животного может сделать мясо некошерным.

У здоровых животных и людей, когда легкие расширяются и сокращаются при каждом вдохе, они свободно скользят по плевре – мембране, окружающей легкие и выстилающей внутреннюю поверхность грудной стенки. Но когда эти две поверхности воспаляются из-за тяжелой пневмонии, они слипаются, как несмазанный поршень в штоке. По мере лечения пневмонии на участке, где возникало трение, образуется рубец – полоса белой фиброзной ткани, соединяющая две поверхности. Шохеты – люди, обученные проводить инспекции, как в Министерстве сельского хозяйства США, но в соответствии с требованиями кашрута, – внимательно осматривали легкие животных на предмет признаков пневмонии. Эти рубцы, или спайки, были следами прошлых заболеваний, и каждый из них указывал на несоответствие кашруту. Согласно традиции ашкеназских евреев количество и размер этих спаек определяют степень кошерности, причем самый высокий уровень называется «глат», что означает «гладкий» и говорит о том, что на поверхности легких животного нет шероховатых рубцов.

Самое главное, шохеты должны определить, нет ли в рубце отверстия, которое проходит прямо через легкое. Один шохет подошел к висевшей на рельсах свежевскрытой туше и вынул легкие из грудной полости. Затем он вернулся к столу, взялся за трахею, оставив два мясистых легких болтаться внизу, поместил в нее воздушный шланг и надул легкие струей воздуха. Они удвоились в размерах, как две большие буханки хлеба, резко поднявшиеся в печи. Затем шохет сложил руки горстью рядом с одним из рубцовых возвышений на легком и наполнил горсть водой, стараясь не допустить утечек. Если бы в рубце было отверстие, то воздух при выходе из легких образовывал бы пузыри на воде. Аналогичным образом механики ищут место прокола на спущенной шине. Такое отверстие, пропускающее наружный воздух внутрь, указывает на то, что животное было нездорово и его тело не считается кошерным, а пузыри служат окончательным диагностическим критерием.

В основе концепции кашрута о чистоте и здоровье лежит идея святости барьера между внутренними органами и внешним миром. Поддерживать чистоту означает не допускать проникновения внешнего внутрь, подобно тому как во многих культурах люди снимают обувь перед входом в дом или место поклонения. Когда животные или люди вдыхают воздух и атмосферные загрязнения, те попадают в легкие и проникают до самых альвеол, которые, однако, находятся не совсем внутри тела. Воздух в легких непрерывно взаимодействует с внешней атмосферой. Настоящим порогом физического тела считается выстилка этих глубоких альвеол, а отверстие, соединяющее внутреннюю часть легких с плеврой, – это способ проникновения грязи внешнего мира действительно внутрь тела, и, как только этот священный барьер будет нарушен, невинность и чистота окажутся запятнаны.

При кошерной посмертной экспертизе животного легкие играют ведущую роль: они выступают единственным ключом к чистоте любого органа, даже костреца. В прошлом шохеты осматривали восемнадцать разных частей тела, чтобы определить кошерность, и искали всевозможные дефекты, но опыт веков показал, что наиболее показательны именно легкие[30]. Значительная доля всех обнаруженных дефектов приходится на легкие, что исключает практическую целесообразность проверки остальных семнадцати частей тела, за исключением отдельных случаев.

Это имело анатомический смысл: легкие, как орган, стоящий на страже у входа в организм и принимающий на себя микробные удары внешнего мира, кишащего инфекциями, служат доверенным лицом. В кошерном варианте разделывания легкие важнее остальных органов, и если в них есть признаки заболевания, то вся туша считается непригодной для употребления в пищу.

В США, когда легкие животных удаляют из тела, в котором они дышали, они становятся объектом юридического ограничения. Я просмотрел правительственные документы в Министерстве сельского хозяйства США, Национальном архиве и Национальной сельскохозяйственной библиотеке в поисках любого исторического контекста, который мог бы объяснить, что послужило причиной первоначального расследования министерства, но ничего не нашел. Несколько человек из министерства также не смогли найти никаких записей о том, что привело к запрету.

Я обратился к экспертам в юриспруденции, большинство из которых никогда не слышали об этом законе. По словам Теодора Ругера, декана юридического факультета Пенсильванского университета и эксперта по регулированию пищевых продуктов, законодательный запрет на употребление легких является прекрасным примером инертности права. Он остался в силе только из-за отсутствия значимого повода для его отмены. Как объяснил Ругер в электронном письме: «Феномен устаревших нормативных актов – обычное явление, особенно в тех областях политики, где влияние относительно невелико. Из-за этого нет достаточного противодействующего лоббирования, чтобы переписать закон». Поскольку общественность не испытывает особого желания, а промышленность не настаивает, у Министерства сельского хозяйства США нет стимула тратить ресурсы на переоценку безопасности употребления легких в пищу.

Единственная инициатива по отмене запрета на употребление легких, как ни удивительно, исходит от Шотландии. Легкие – классический ингредиент хаггиса, любимого блюда шотландцев, состоящего из смеси внутренних органов, как правило сердца, печени и легких, сваренных в желудке животного. Любители хаггиса настаивают на том, что легкие являются незаменимым ингредиентом традиционного блюда и придают ему необходимую рыхлую структуру.

Я попробовал хаггис во время поездки в Шотландию: его подавали за обильным завтраком в отеле вместе с другими видами мяса, сыром и хлебом. Хаггис представлял собой два светло-коричневых рыхлых круглых ломтика с зернами овса и ячменя. Когда я положил маленький кусочек в рот, единственное, что я почувствовал на вкус, была печень, и в то время я даже не подозревал, что ем орган, запрещенный на моей родине. Выраженный вкус печени заглушал почти все остальные ингредиенты, а легкие, как я узнал позже, подобны тофу: они приобретают вкус того, в чем их готовят.

Великобритания добивается отмены американского запрета на использование легких в пищевой промышленности с момента его введения в 1971 году, поскольку он препятствует импорту аутентичного хаггиса из Шотландии. По словам Оуэна Патерсона, бывшего государственного секретаря Великобритании по вопросам окружающей среды, продовольствия и сельского хозяйства, запрет основан вовсе не на законных опасениях за здоровье людей. Он указал на то, что Великобритания экспортирует хаггис во многие другие страны, и, по его данным, на сегодня не поступало ни одной жалобы на безопасность продукта. «США злятся на ЕС всякий раз, когда американскую продукцию не пропускают в Европу на сомнительных основаниях. Тогда и они не должны поступать так же с легкими», – негодовал он. В его голосе звучало раздражение, и я не мог его винить за это.

В течение нескольких поездок в США с 2012 по 2014 год Патерсон продолжал тянущуюся десятилетиями борьбу и выступал за отмену запрета легких, но так и не добился успеха. Он признал, что экспорт хаггиса в Штаты, скорее всего, никогда не приблизится к объему торговли шотландским виски, который считается наиболее экспортируемым товаром Великобритании и с большим отрывом обгоняет другие продукты и напитки. Несмотря на это, Патерсон надеется, что после брексита между Великобританией и США будет заключено двустороннее торговое соглашение и в ходе этих переговоров хаггис станет основным предметом обсуждения.

Однако не только шотландцы едят легкие. До введения запрета легкие в Америке широко употреблялись в пищу иммигрантами из разных частей света. Например, евреи из Восточной Европы едят суп из легких, хотя никто в моей еврейской семье никогда его не пробовал. Одна подруга нашей семьи из Бруклина, с которой я разговаривал, очень гордилась своим рецептом тушеного мяса, хотя не готовила его уже сорок лет. Она вспоминала, как отрезала дыхательные пути и кровеносные сосуды, обдавала легкие кипятком, а затем удаляла «мембрану» (плевру). Она измельчала их с луком, морковью и иногда картофелем, и в результате, как она хвасталась, получалось «жутко вкусное блюдо». Мать моего друга детства, дочь иммигрантов из итальянской Тосканы, поделилась со мной рецептом корателлы, традиционного блюда из субпродуктов, включая легкие, которое продают уличные торговцы в родном городе ее отца, Лукке. По рецепту перед приготовлением нужно выбить воздух из легких. Это напоминало о том, что легкие по объему состоят в большей степени из воздуха, чем из плоти.

Многие, с кем я разговаривал, вспоминали, что в прошлые десятилетия блюда из легких подавали в столовых и ресторанах. Отец другого моего друга рассказывал, что в детстве всегда заказывал легкие, когда его семья ужинала в ныне закрытом ресторане «Гринспенс» в Бейонне, штат Нью-Джерси. Он помнил, что блюдо выглядело как густой соус с нежными кусочками мяса, в которых можно было различить легочную ткань. Блюдо было сытным, жирным и густым, а легкие – «губчатыми и просто восхитительными». Он не знал о запрете до недавнего времени, когда захотел воссоздать блюдо из детства и пошел за легкими к мяснику. Как и другие, он горевал по поводу исчезновения легких с прилавков. Все эти люди с нежностью вспоминали любимую еду из прошлого.

После нескольких месяцев погружения в тему и обсуждения вкусно звучащих блюд из легких я снова решил попробовать их (на этот раз у меня была стратегия). Но если на северо-востоке и существовал черный рынок легких животных, я не смог его найти, хотя и пытался. Мне пришлось ждать до следующего выезда из страны. Готовясь к поездке в Израиль, я услышал от друга, который работал там гидом, что в одном болгарском ресторане в меню есть легкие.

После долгого полета и нескольких дней посещения родственников я нашел ресторан «Монка» в Яффо. Ресторан был пуст, когда мы вошли, а официанты сидели снаружи и курили – скрытое напоминание о препарировании легких в анатомичке. Я сел со своей женой Анной и годовалым сыном за пластиковый стол. В самом конце меню было блюдо под названием «Легкие в соке». Наконец-то я нашел этот запретный плод из внутренних органов.

К нам подошел официант, чтобы принять заказ. Моя жена заказала салат, официант сделал пометку в блокноте и кивнул, но, когда заказ сделал я, он замер. Не отрывая ручку от блокнота, он поднял на меня глаза: «Вы ведь знаете, что это?»

Жена перевела его вопрос, на что я ответил: «Да, и я в предвкушении, потому что это не продается в США».

Официант объяснил, что это блюдо из легких заказывают почти исключительно пожилые болгарские, румынские и турецкие клиенты и никогда туристы вроде нас, поэтому он и удивился. С тех пор как ресторан «Монка» открылся в 1948 году, в год провозглашения независимости Израиля, он знаменит своим блюдом из легких, а также супом из кишок, который в наши дни гораздо популярнее легких в соке.

Когда я спросил, почему легкие не пользуются большей популярностью, он ответил, что люди не знают, как их готовить. Любопытно, что он тоже не знал рецепта, хотя его брат готовил легкие в этом ресторане. Единственное, что он знал, – это то, что орган нужно варить в томатном соке в течение очень долгого времени.

Когда принесли блюдо, на одной половине тарелки лежала горка риса, покрытого бежевой фасолью в соусе, на другой половине были ломтики бараньих легких. Блестящая мякоть была светло-розовато-коричневого цвета без загрязнений и серых табачных пятен, знакомых моему глазу. Ломтики были глянцевыми из-за плевры, которая отражала верхний свет ресторана, придавая блюду радужное сияние.

Когда я разрезал мясо, на мгновение я снова оказался в анатомической лаборатории. Препарируя ножом и вилкой, я обнаружил разветвленные дыхательные пути, проходящие через мягкую плоть и соединяющие пустые сегменты легкого. При жизни животного эти пространства были бы заполнены атмосферным воздухом, но теперь они были полны жидкой томатной подливкой и нафаршированы листьями полупрозрачной капусты. Легкие легко распадались на кубики размером около половины дюйма. Когда-то эти легочные дольки аккуратно соединялись вместе и составляли целый орган, но при длительной варке связи между ними разрушились, и они распались.

Когда я клал в рот кусочки легкого вместе с рисом и бархатисто-мягкой фасолью, я думал о том, что, вероятно, тоже ем споры плесени и пыль, которые ягненок вдыхал в последние дни своей жизни. Но эти «примеси», как они названы в Федеральном кодексе Министерства сельского хозяйства США, не причиняют ни мне, ни моей семье никакого вреда и могут даже повышать питательность блюда. Кроме того, большая часть вдыхаемых нами загрязнений, включая споры и пыль, в конечном счете все равно проглатывается: срабатывает слизистый «лифт», который помогает легким самоочищаться от аспирированной пищи и продвигает вдыхаемые частицы вверх к горлу. Мы неосознанно изо дня в день глотаем эту слизь и отходы, которые она собирает из легких. Это уникальный случай запрограммированного каннибализма человеческого организма. Другими словами, мы постоянно проглатываем те самые загрязняющие вещества, от которых нас якобы защищает закон. Более того, учитывая обилие спор плесени и пыли в воздухе, я бы предположил, что они содержатся в огромном количестве на каждом кусочке пищи, который мы кладем в рот.

Легкие были нежными и вкусными и напоминали пряную смесь из мяса и помидоров. Поскольку у моего сына еще не сформировались пищевые предпочтения и он не испытывал чувства отвращения, я воспользовался его детским невежеством, чтобы разделить с ним трапезу. Ему понравилось блюдо, как и мне. Даже Анне оно показалось не таким противным, как некоторые другие блюда из внутренних органов, которые я предлагал ей раньше.

В течение жизни все внутренние органы животного существуют вместе и связаны друг с другом, но, когда их извлекают из туши, каждый из них рассматривают с точки зрения социоэкономики, культуры и восприятия съедобности разными людьми. Во многих культурах легкие считаются пищей для людей низших классов, а в диетологии находят отражение популярные предпочтения, сокрытые за фасадом объективности. Выбор органов для употребления в пищу скорее основан на культурных и классовых различиях, чем на особенностях анатомии и физиологии.

Ключевую роль здесь играют привычки и традиции, нежели вкус. После вскрытия легкие каждого человека и дышащего воздухом животного отражают взаимосвязь между внутренним пространством тела и внешним миром. Как в анатомической лаборатории, так и на кошерной скотобойне легкие рассказывают историю о перемещении воздуха внутрь и наружу в течение всей жизни, о воздухообмене и его последствиях. Законы, как и легкие, тоже можно внимательно изучать и воспринимать в разные периоды по-разному. На мой взгляд, легкие абсолютно безвредны для здоровья, но, если вы хотите их попробовать, в Соединенных Штатах вам будет непросто это сделать (легально).

12. Глаза

По словам Фреда, последнее, что он увидел, был сноп искр. Он работал мастером по обработке металла на заказ в сельской местности в Пенсильвании. В тот день он держал грубое вращающееся колесо шлифовального станка, обрабатывая новый набор дверных петель, когда по мастерской пронесся залп раскаленных обломков металла и рассыпался по полу, как шрапнель. Когда Фред изменил положение шлифовального станка, чтобы обработать петли под другим углом, диск снова ушел вниз, и он мгновенно почувствовал мучительное жжение в правом глазу. Несмотря на боль, он доехал с закрытым глазом от своего дома до отделения скорой помощи, где я работал.

Когда я впервые увидел Фреда, он в ярости мерил шагами кабинет, пересказывая случившееся.

«Такое ощущение, что этот кусок металла раздирает мне глаз изнутри!» – кричал он. Его короткие грязные светлые волосы склеились от пота. Ладонью, испачканной в смазке, он держался за поврежденный глаз. Фред был на голову выше меня и заставлял меня нервничать, мечась по комнате, как дикий зверь, раненный в самую чувствительную часть тела. Несмотря на мои увещевания, он отказывался сесть.

Диагностика и лечение заболеваний глаз противоречат простому факту о человеческом теле: каждой фиброй организм пытается уберечь глаза от попадания в них чего-либо, включая руки врачей. Но я беспокоился, что давление правой руки Фреда и смазка на ней могут еще больше повредить глаз, который уже пострадал от летящих металлических осколков: люди очень часто повторно травмируют глаза в результате трения после первоначальной травмы или раздражения. Пообещав облегчить боль, я наконец уговорил его сесть на койку и смог осторожно отвести его руку от лица. Он едва мог держать правый глаз открытым, но на мгновение я разглядел повреждение: между его спазмированными веками виднелся кроваво-красный цвет.

Все врачи скорой помощи знают, что травмы лица возникают очень часто. Коллега, специализирующийся на ЛОР-хирургии, однажды сказал мне, что благодаря травмам лица, связанным с алкоголем, его дети окончили колледж. Когда я начал работать врачом в отделении скорой помощи, я тоже обнаружил, что лицо – это та часть тела, на которой чаще всего отражаются последствия насилия и пьяных казусов людей. Но, осмотрев множество пациентов с травмами лица, я заметил одну тенденцию: непосредственные повреждения глазных яблок случаются на удивление редко.

Даже если лицо пациента в свекольно-фиолетовых синяках, веки опухли до такой степени, что не раскрываются, переносица сплющена, а пазуха рядом с ней разбита и заполнена кровью и осколками костей, когда мне удается приоткрыть веки, я обычно обнаруживаю целое и невредимое глазное яблоко, удобно устроившееся на своей подушке из жировой ткани глазницы. Когда я вижу, что оно свободно вращается во всех направлениях, его поверхность белая и однородная, без намека на красный цвет, который я мельком видел у Фреда, а черный зрачок по центру сужается в ответ на свет, я понимаю, что травма не затронула его.

Человеческое лицо создано таким образом, чтобы защитить жизненно важные и очень уязвимые глазные яблоки от травм. Каждое из них глубоко посажено в костную полость, называемую орбитой, которая окружена костным гребнем, выступающим со всех сторон как щит. Над глазом находится надбровная дуга – костный гребень, увенчанный бровью и выступающий наружу, как защитный козырек, а под глазом – скуловая кость, формирующая такой же выступ. Переносица защищает глазные яблоки пропорционально своей варьирующей высоте, а внешний край глаза, расположенный ближе к виску, также находится под защитой прочного и надежного костного края лица. Пространство вокруг орбиты так умело спроектировано, чтобы отбивать атаки пуль, кулаков и углов стола, и обычно это удается.

Наше тело также обладает хорошо отточенными рефлексами для защиты глаз. Такие реакции, как уклонение или блокирование руками приближающихся объектов, укоренились настолько глубоко, что их трудно контролировать. Наши веки непроизвольно зажмуриваются, когда надо уберечься от летящего мусора, и не раскрываются, даже когда мозг знает, что приближающийся объект безопасен. Из-за этих инстинктов мне было трудно научиться самостоятельно надевать контактные линзы, и, признаюсь, мне до сих пор сложно закапывать глазные капли. Пациентам особенно трудно преодолевать свои рефлекторные реакции, когда мне приходится обследовать их глаза на наличие мелких предметов.

Если бы строение лица говорило нам о чем-то одном, это было бы то, что глаза имеют огромное значение и очень уязвимы. Однако, несмотря на все эти меры предосторожности, все равно иногда что-то умудряется проскочить мимо защиты и попадает в глаз.

Такие инородные тела – одно из самых неприятных явлений. Даже мельчайшая пылинка, которая была бы почти незаметна в любом другом месте на поверхности тела, при попадании в глаза становится непропорционально раздражающей, и ее совершенно невозможно игнорировать. Даже крохотная ресничка – специальный волосок, прикрепленный к краям век для защиты глаз от мусора, – становится неотложным отвлекающим фактором.

Постоянно увлажненная поверхность глазного яблока – один из самых чувствительных участков поверхности тела. В этом смысле глаза похожи на яички: травма этих органов вызывает боль, которая совсем не пропорциональна приложенной силе или нанесенному ущербу. Яичники, еще один парный орган, тоже чувствительны, но они защищены от непосредственных ударов костным кольцом таза. Самые деликатные и хрупкие части человеческого тела всегда выглядят как пара изящных орбит.

Когда пациентов беспокоит «что-то в глазу», обычно это что-то попадает не внутрь сферы глазного яблока. Инородные тела часто находятся где-то на поверхности глазного яблока, под веком или в одной из его складок. И именно туда я отправился на поиски металлической стружки у Фреда.

Я взял небольшой флакон с обезболивающим раствором из «офтальмологического набора» – коллекции инструментов и диагностических средств, которые всегда есть наготове в отделении скорой помощи. Следуя моим указаниям, Фред облокотился на спинку койки, запрокинул голову и посмотрел в потолок. Я капнул несколько капель во внутренний уголок его правого глаза; они на мгновение замерли, а затем устремились между век и растеклись по поверхности глазного яблока, превратившись в водянистую глазурь. Фармакологическая возможность поверхностной анестезии глаза – один из самых полезных инструментов во всей медицине. Без него удаление инородного тела было бы гораздо более жестоким как для пациента, так и для врача.

Через минуту капли подействовали, и Фред смог спокойно держать глаз открытым. Когда жгучая боль утихла, его напряженные мышцы лица тоже наконец расслабились. Я взял фонарь из чехла на стене позади него и склонился над лицом пациента. Когда я потянулся рукой к правому глазу Фреда, его голова дернулась в сторону, а напряженный корпус говорил о том, что ему все еще трудно ослабить свою инстинктивную бдительность.

«Постарайся не шевелиться», – сказал я, при этом мое лицо было в нескольких дюймах от его лица. От него пахло машинным маслом.

Я раздвинул веки пальцами левой руки и посветил фонариком на поверхность глаза, ища маленькую темную точку, которой не должно там быть. Черный зрачок в центре его глаза был обрамлен коричневым кольцом радужки, и оба были покрыты роговицей – прозрачным куполом, отражавшим свет. Я нигде не увидел ни точек, ни царапин. Я внимательно осмотрел белок глаза Фреда: он был темно-розовый, цвета драконьего фрукта. В глазное яблоко, как и в любую другую часть тела, после травмы приливает кровь, чтобы ускорить заживление. Его глаз также был переполнен слезной жидкостью: организм пытался смыть незваного гостя.

При любом тщательном поиске инородных тел в глазу веки пациента должны быть вывернуты: на их внутренней поверхности я находил множество предметов, которые царапали роговицу снова и снова при каждом моргании. Я достал стерильную ватную палочку и осторожно прижал ее мягкий луковицеобразный конец к верхнему веку Фреда. Другой рукой я потянул веко вверх за ресницы, выворачивая его, чтобы осмотреть влажную розовую поверхность. Когда я еще учился это делать, эта часть офтальмологического обследования была сложной для меня. Мне казалось, что промокшие от слез веки скользкие и их трудно захватить, и я не решался с усилием натягивать и выворачивать их. Из-за чувствительности моих собственных глаз я не горел желанием манипулировать с чужими.

За годы практики моя техника стала быстрее и точнее, как и во многих других дискомфортных медицинских процедурах. Я научился быть в меру жестоким с глазами, но никогда бы не достиг жестокости офтальмологов, которые проводят операции на глазных яблоках, захватывая их пинцетом и разрезая насквозь.

Я тщательно осмотрел каждый уголок в глазу Фреда, но не нашел ни подозрительных точек, ни осколков металла. Я выключил фонарик и встал.

«Я ничего не вижу», – сказал я Фреду. Он уставился на меня с недоверием, которое я видел во взгляде многих других пациентов, убежденных, что что-то – зачастую контактная линза – все еще мешается в их глазу. Некоторые пациенты даже опасались, что потерянная линза могла проскользнуть за глазное яблоко. В таких ситуациях я провожу тщательный и, как правило, безрезультатный поиск, а затем убеждаю их, что контактная линза, скорее всего, уже выпала и они просто чувствуют остаточное раздражение. Я также объясняю, что края глазной щели – это тупики и предметы не могут проскользнуть через них. Однако пациенты часто не верят мне, и это видно по их лицам, как и по лицу Фреда.

Ощущение, что в глаз что-то попало, настолько сильное, что человек сразу же начинает доверять этому ощущению и сомневаться в правоте врача, который, возможно, просто недостаточно тщательно искал инородное тело. У многих пациентов, обращающихся за помощью по поводу ощущения инородного тела в глазу (то же самое касается пациентов, которые чувствуют, что что-то застряло в горле), обычно там нет ничего, кроме царапины.

Но случай Фреда был иным. Я сказал ему, что есть еще одна вероятность: кусочек металла может находиться внутри глазного яблока. Шлифовальные круги вращаются быстро, и раскаленные металлические осколки отлетают от них с достаточно большой скоростью, чтобы проколоть глазное яблоко. Такие предметы, известные как внутриглазные инородные тела, встречаются нечасто, но при их наличии часто наблюдаются характерные признаки. Проколотое глазное яблоко может лопнуть, как заполненный водой воздушный шар, и спасть, при этом вязкая влага вытекает наружу, а белая фиброзная оболочка складывается и сминается. Зрачок также может из своей типичной круглой геометрической формы стать каплевидным или вытянутым, как миниатюрная черная река, впадающая в окружающую ее цветную радужку.

Однако бывает, что поврежденный глаз выглядит нормально, как в случае Фреда: глазное яблоко было выпуклым и плотным, а зрачок – идеально круглым. Но я знал, что в этом случае не стоит полагаться на свои глаза и что многие пациенты с внутриглазными инородными телами покидают отделение скорой помощи с диагнозом «царапина роговицы». Если не удалить этот объект, он может лишить человека зрения. Единственным способом узнать наверняка было заглянуть в глазное яблоко Фреда с помощью компьютерной томографии. Я разместил заявку на компьютере и стал ждать результатов.

Хотя на первый взгляд работа врача кажется чисто научной и технической, взаимодействие с пациентами все равно имеет социальный характер. Некоторые из самых важных уроков в медицине я получил не на занятиях и не при изучении гистологических срезов, а наблюдая за тем, как неумело врачи общаются с пациентами и их семьями. Часто это происходило во время обсуждения приближающейся смерти, когда формализм или скудные навыки общения лечащего врача явно раздражали пациента и его семью. Еще я однажды видел, как врач в спешке прослушивал стетоскопом сердце и легкие пациентки, когда та сидела на унитазе. Бедная женщина явно чувствовала себя неловко и унизительно. Это самые вопиющие примеры, которые я видел в своей карьере, но они остались в моей памяти и помогли сформировать собственный стиль практики.

С одним особенно неловким врачом я столкнулся в качестве пациента. Это был стандартный осмотр в институте. Во время беседы врач не отрываясь смотрел в экран компьютера, а его пальцы бегали по клавиатуре в поисках нужных букв. Я знал об увеличении электронного документооборота и растущей нагрузке врачей и предполагал, как ему сложно каждый день вносить в систему все свои записи. Его ужасная медлительность при наборе текста подтверждала эту гипотезу. В нашем напряженном мире, переполненном технологиями, глаза врачей, как и остальных людей, прикованы к экранам. Это был мучительный опыт, но он научил меня главному: чтобы чувствовать себя человеком, нужно, чтобы тебя замечали.

Профессия врача требует не только умения ставить диагнозы, но и навыка общаться с пациентами по-человечески и строить доверительные отношения. В этом контексте глаза особенно важны, поскольку имеют большую социальную значимость как в отношениях между врачом и пациентом, так и за пределами медицинских учреждений. Глаза окружающих людей служат естественным фокусом нашего собственного взгляда: когда мы смотрим на других, мы обычно смотрим им в глаза, как будто верим, что личность человека заключена именно в органе зрения, а не в других участках тела. Зрительный контакт – воплощение людских взаимосвязей и одна из первых социальных моделей поведения, наблюдаемых у маленьких детей. Именно поэтому зрительный контакт играет огромную роль в общении с госпитализированным пациентом, и его переизбыток доставляет дискомфорт так же, как и его недостаток.

Врачи часто концентрируются на внутренних органах пациента и данных лабораторных анализов, полностью упуская из виду основы межличностного взаимодействия. Какая бы плохо функционирующая часть тела ни привела пациента, в первую очередь, когда я представляюсь и беседую о его состоянии, я взаимодействую с его глазами. Я приучил себя следить за продолжительностью зрительного контакта с пациентом и его близкими и стремлюсь к балансу. В конечном счете я всегда контактирую с кожей пациента, но бесконтактное взаимодействие глазных яблок во многих отношениях более интимный процесс, даже если мы находимся в разных концах помещения.

Глаза – это не только органы чувств, но и органы, активно передающие сложные эмоции. Прямой и длительный зрительный контакт может восприниматься как угроза или недвусмысленное предложение в зависимости от контекста. Анатомический рельеф вокруг глазных яблок только усиливает производимое впечатление: крошечные мышцы и очень ловкие брови и веки могут одновременно подниматься при удивлении или опускаться при разочаровании, а кожа над переносицей морщится в периоды злости. Эти коммуникативные изменения на поверхности человеческого тела дают врачу важную информацию о состоянии пациента. Например, форма кожи вокруг глаз Фреда, когда я выходил из палаты, подсказала мне, что он считает меня полным кретином.

Хотя люди способны сообщать друг другу бесконечное множество мыслей и эмоций с помощью голоса, глаза более тесно переплетаются с естеством человека. Однажды я слушал интервью с женщиной, которая потеряла ребенка в раннем возрасте, и она сказала, что может увидеть подобную утрату в глазах других людей. Глаза – еще один говорящий орган, но зачастую более честный.

Спустя час Фред получил результаты компьютерной томографии. В ожидании официального заключения рентгенолога я вывел изображение на экран своего компьютера. Глазные яблоки Фреда на снимке выглядели как черные круги, а в самом центре правого глаза была яркая белая точка. Крошечный кусочек металла был найден. И я понял, что мне не следовало быть таким дотошным и жестоким при осмотре проколотого глазного яблока.

Я рассказал Фреду эту новость и сразу же увидел беспокойство в его глазах и на всем лице. Я объяснил, что, поскольку инородное тело находится в глазу – внутри глазного яблока, – я не могу его удалить. Фреда нужно было перевести в другую больницу и направить к офтальмологу. Врачебная практика требует не только отточенного навыка наблюдения, но и понимания того, когда не стоит доверять собственным глазам и следует обратиться к видящей насквозь компьютерной томографии или другим видам медицинской визуализации. Один древний философ сказал, что глаза – зеркало души, и я убедился в этом в своей медицинской практике, а у некоторых пациентов в критическом состоянии глаза также могут подсказать путь к спасительному диагнозу.

Однажды утром, когда я работал в отделении скорой помощи в сельской местности в Пенсильвании, раздался тревожный телефонный звонок. Звонивший мчался на машине в больницу, потому что его друг на пассажирском сиденье посинел и перестал дышать. Мы с техником и несколькими медсестрами приготовились к «извлечению пациента из транспортного средства» и направились к въезду на территорию больницы. Когда машина с визгом остановилась перед нами, мы подкатили каталку к пассажирской двери и вытащили крупного мужчину. Его лицо было синим, как небо, а тело обмякшим, как у новорожденного, еще не сделавшего первый вдох. Я схватился за его спортивную майку, помогая затащить его на каталку. Когда он безжизненно рухнул на нее, его солнечные очки на лбу съехали набок. Мы быстро доставили его в отделение, где одна медсестра надела ему на рот и нос кислородную маску, а другая установила капельницу.

Состояние мужчины было серьезным, и требовалось срочно выяснить причину. Я не стал доставать стетоскоп, манжету для измерения артериального давления или неврологический молоточек. Вместо этого первым делом я схватил тот же фонарь, который использовал при осмотре глаз Фреда. У самых критических пациентов проверка реакции на свет позволяет быстро получить ряд важнейших сведений. Я раскрыл сначала одно, затем другое веко мужчины пальцами левой руки и посветил на его зрачки. Сначала я проверил, нет ли у него расширенных зрачков, не сужающихся в ответ на свет. Этот зловещий признак говорит об опасно повышенном внутричерепном давлении, которое может быть вызвано обширным кровоизлиянием в мозг. Когда я обнаруживаю расширение зрачков у пациента в коме, я подозреваю, что в его черепе произошло что-то серьезное, и немедленно отправляю пациента на КТ головы и вызываю нейрохирурга.

Но у этого мужчины зрачки не были расширены. Совсем наоборот, оба его зрачка были крошечными точками, и я сразу понял, что произошло: передозировка опиоидов.

Опиоиды подавляют сознание и замедляют дыхание, иногда доводя его до полной остановки со смертельным исходом. Кроме того, они действуют и на глаза: зрачки сужаются и становятся похожими на маковые зернышки.

Увидев зрачки мужчины, я попросил медсестру ввести дозу антидота от передозировки опиоидов. Медсестра распылила одну дозу в нос и ввела еще несколько миллиграммов внутривенно. Через тридцать секунд мужчина поднял голову, его глаза широко раскрылись, а лицо из синюшного стало розовым, как у новорожденного, начавшего дышать. Он с недоумением оглядел окружающую его толпу людей в больничных халатах. Мгновенное действие антидота подтвердило диагноз. Его опущенные до этого веки резко поднялись, а зрачки расширились, превратившись в пару черных чечевичных зерен.

«Вы в отделении скорой помощи, – сказал я ему, пытаясь ответить на немой вопрос, написанный на его лице. – Вы принимали что-нибудь сегодня?»

Это был не первый случай передозировки опиоидов, который я видел на той неделе: в этой части Пенсильвании ко мне часто поступали такие пациенты. Видя сильно суженные зрачки у таких безжизненных пациентов, я расслабляюсь: я мгновенно распознаю проблему и ее решение оказывается простым. Я знаю, что не потребуются дыхательная трубка, срочная компьютерная томография мозга, вызов дежурного нейрохирурга или перевод в другую больницу. Достаточно быстрого и простого введения антидота, и я буду наблюдать одно из самых волшебных и мгновенных воскрешений из комы.

Глаза могут быть зеркалом души, но они также отражают биохимические процессы в головном мозге, искаженные веществами, которые изменяют сознание и расширяют зрачки. Таким образом, они также являются органами коммуникации, особенно у безмолвных пациентов в коме.

Сейчас я реже сталкиваюсь с передозировкой опиоидов, с тех пор как антидот стал широко доступным. Сотрудники служб быстрого реагирования и полиции носят его с собой, а в Пенсильвании и других штатах недавно разрешили аптекам отпускать его без рецепта врача. После оживления от передозировки пациенты часто становятся достаточно бдительными, чтобы отказаться от дальнейшей медицинской помощи или транспортировки в больницу, и я больше не вижусь с ними.

Вторая по частоте – и менее известная, – метамфетаминовая эпидемия тоже отражается в глазах пациентов. Под воздействием метамфетамина вместо седации и сонливости человек приходит в возбужденное и энергичное состояние, а его зрачки расширяются. Однажды к нам в отделение привезли пациента, выпавшего из окна третьего этажа. Парамедики нашли его обмякшее тело, лежавшее в неестественной позе в узком переулке. Пациент рассказал мне, что выброситься из окна его побудила ссора с девушкой, но точную причину он не мог объяснить. Когда я спросил, что у него болит, он заявил, что вообще не испытывает боли. Это было нелогично, если учесть высоту, с которой он упал, и почти абсолютную вероятность переломов.

Но когда я заглянул в его глаза, я нашел ключ к разгадке: его зрачки были огромными, как зияющие черные дыры, окруженные тончайшим ободком голубой радужки. Метамфетамин – мощный стимулятор, и он активирует все процессы в организме, как укол адреналина: артериальное давление подскакивает, сердцебиение ускоряется, а зрачки сильно расширяются, чтобы лучше видеть, и напоминают большое зеркало, отражающее историю пациента.

Пациент отрицал употребление наркотиков, но я подозревал обратное и знал, что не могу исключить серьезные травмы на основании отсутствия боли. По результатам компьютерной томографии у него выявили переломы таза, обеих лопаток, нескольких ребер и позвонков. После положительного результата анализа мочи на метамфетамин он признался, что действительно употребил наркотик незадолго до ссоры, что также объясняло его бессмысленное решение выпрыгнуть из окна.

В сельской местности в Пенсильвании я почти каждую смену вижу пациентов, принимающих наркотики. Мои коллеги в городских отделениях скорой помощи наблюдают такую же картину. Так же как глаза отражают истину, работа в отделении скорой помощи отражает социально-экономические проблемы общества и пороки региона. Единственный способ преодолеть это – посмотреть в глаза правде и не отворачиваться от проблемы.

13. Слизь

Кристиану восемнадцать, и первое, что он делает каждое утро, – разбирается со слизью. Его ритуал начинается с применения трех разных небулайзеров подряд, каждый из которых доставляет лекарственное средство в форме аэрозоля глубоко в легкие, чтобы размягчить мокроту, скопившуюся в темных слизистых полостях. Во время этих процедур Кристиан непрерывно кашляет, иногда настолько сильно, что это приводит к растяжению мышц груди и спины. Далее следует пневможилет – надеваемое устройство, которое генерирует резкие колебания давления воздуха в ячейках жилета для вибрации туловища. Кристиан регулярно терпит двадцать минут этой мозготряски, чтобы избавиться от мокроты перед походом в школу.

Единственная цель этого ритуала – вывести слизь. По подсчетам Кристиана, каждое утро у него выходит около двух рюмок слизи различных оттенков зеленого. Он прилежно выполняет это каждое утро, потому что в противном случае будет задыхаться при ходьбе по лестнице и сильно кашлять в течение дня, мешая одноклассникам.

У Кристиана муковисцидоз – заболевание, характеризующееся выработкой самой вязкой слизи, которую можно представить. Как и все пациенты с муковисцидозом, он родился с генетической мутацией, из-за которой легочная слизь становится более густой и вязкой, чем обычно. В результате слизь задерживается в дыхательных путях, что приводит к неблагоприятным последствиям. Ежедневное расписание Кристиана строится вокруг того факта, что даже малейшее изменение состава слизи разрушает организм.

Основное свойство слизи – ее консистенция, которой она отличается от обычной воды. Если вода струится и капает легко и плавно, то слизь медленно течет. В то время как капли воды цепляются друг за друга, соединяясь краями и образуя более крупные капли, вязкая слизь сохраняет цельность и сопротивляется любым воздействиям. С упорством, которого не хватает воде, слизь прилипает к поверхностям, в том числе к стенкам дыхательных путей, и с трудом вычищается оттуда. Разница между водой и слизью такая же, как между фруктовым соком и желе, подсоленной водой и костным бульоном, гамбо[31] до добавления окры и после, – слизь имеет плотную структуру. В организме она содержится не только в виде мокроты, но и в других формах, включая сопли, слюну и вагинальные выделения, а также в меньших количествах в кале и иногда в моче. Но, независимо от названия, все эти проявления – просто вариации на одну и ту же тему: слизь.

Будучи студентом, я быстро понял, что слизь занимает особое место среди биологических жидкостей. Медицинские работники, которые имеют дело со всеми видами биологических жидкостей, похоже, испытывают особое отвращение к слизи. Я слышал, как многие врачи заявляли о своей антипатии к студенистой, желеобразной, липкой консистенции мокроты. Многие медсестры говорили, что предпочтут убрать кровавый стул пациента, даже вызванный Clostridium difficile, чем избавляться от слизистых выделений. Когда друзья и члены семьи интересуются моей работой, они часто спрашивают, не вызывает ли у меня отвращения кровь. На что я отвечаю, что биологическая жидкость, из-за которой медикам обычно неприятно работать, – это вовсе не кровь, а слизь.

Пульмонолог из Пенсильванского университета доктор Джон Мак-Гиннис, с которым я познакомился в институте, описывает работу пульмонолога так: «Я занимаюсь слизью ежедневно и в течение всего дня». Хотя он выбрал профессию, связанную с этой жидкостью, он признает, что она вызывает у многих людей уникальную висцеральную реакцию из-за своей консистенции, характерного булькающего звука, а иногда и запаха.

«Когда в автобусе или в самолете рядом с вами кто-то кашляет, – сказал он, – и вы слышите хрипы из-за скопления слизи, вы думаете: “О боже, что я от него подхвачу?”» По словам Мак-Гинниса, слизь ассоциируется у людей с заболеваниями больше, чем любой другой продукт жизнедеятельности человеческого организма, и вызывает соответствующие эмоции.

В процессе обучения мое собственное отвращение быстро сменилось удивлением и признанием. Я понял, что организм человека производит слизь по той же причине, по которой она покрывает тела многих животных, поверхности растений и грибов в природе, – для защиты. Слизь защищает улиток и слизней: эти существа покрыты толстым слизистым слоем, который оставляет серебристый след, когда они проползают по листьям и тротуарам. Их слизистая оболочка предотвращает высыхание тела и защищает от микробов, как щит. Скаты, акулы и семена тамаринда покрыты похожим слоем смазывающей и защитной слизи, как и некоторые виды грибов.

Но, в отличие от этих представителей живой природы, человеческое тело не покрыто слизью с головы до ног. Она появляется только в определенных местах – в отверстиях, нарушающих цельность внешней оболочки тела из прочной сухой кожи. Существует несколько таких участков, где кожа складывается, образуя карман, и все они сосредоточены в области лица и малого таза. Некоторые из них, например пазухи, заканчиваются тупиком, но большинство, например рот, нос, влагалище и прямая кишка, служат проходами в глубь анатомических полостей и трактов организма. Даже дыхательные пути в легких – это всего лишь еще один из карманов организма, хотя и более сложный и разветвленный, чем большинство других.

У всех отверстий в теле есть одно общее – слизь. В отличие от сухой кожной оболочки, выстилка этих участков всегда остается влажной благодаря постоянной выработке слизи. Рельеф тела напоминает водно-болотные угодья: хотя большую часть поверхности занимает суша, время от времени можно наткнуться на заполненный водой участок. И, в отличие от кожи разных цветов и оттенков, эти участки у всех нас выстланы однородным насыщенно-розовым, обогащенным кровью слоем, называемым слизистой оболочкой в соответствии со своим основным компонентом, присутствующим у всех без исключения.

Тело нуждается в этих отверстиях: они служат входами и выходами, переходными зонами между сухой наружной поверхностью и влажными внутренностями. Но в то же время они постоянно находятся в опасности: помимо того, что люди так и норовят что-то в них засунуть, но не могут вытащить обратно (что часто приводит к визитам в отделение скорой помощи), они представляют наибольший риск вторжения микроорганизмов. Хотя неповрежденная кожа обеспечивает слой кератинизированной брони, каждое нарушение целостности кожи – это уязвимая брешь в этой защите и потенциальный путь для проникновения в организм бактерий и других микробов. Микроорганизмы, распространяющие инфекционные заболевания, с радостью заселяются в эти сырые пещеры, процветая и охотно размножаясь во влажной темноте розовых полостей человеческого тела.

Каждый атакующий нас микроб предпочитает определенное место. Дрожжи размножаются во влагалище (и иногда во рту), а грипп и коронавирус выбирают для своих пиршеств нос, глотку или легкие. Гонорея наименее разборчивая из них: она заселяет любое отверстие со слизистой оболочкой, в которое может попасть, и регулярно поражает уретру, прямую кишку и влагалище. Иногда гонорея проникает дальше в половые пути, доходя до яичников (у женщин) и яичек (у мужчин). Я даже видел, как она поражает глаза и глотку пациентов.

Слизь необходима организму именно потому, что его многочисленные люки нелегко защищать. Она, как универсальное средство защиты и выживания, вытекает из каждого из них ровным непрерывным потоком, не давая проникнуть внутрь микробам, которым в этом случае пришлось бы плыть против вязкого течения. Для поддержания здоровья и целостности покровов также необходимо постоянное увлажнение, и слизь выполняет эту смазывающую функцию так эффективно, как никогда бы не смогла обычная вода. Хотя слизь часто внушает отвращение и отталкивает, ею не следует пренебрегать. Напротив, при правильном составе она ключ к сохранению здоровья при натиске захватчиков. В здоровом организме она производится в достаточном количестве, чтобы покрыть поверхности, которые в этом нуждаются, тонким слоем, достаточным для того, чтобы незаметно выполнять свою защитную миссию.

Однако хорошего понемногу: перебор может привести к неблагоприятным последствиям, и этот факт хорошо известен таким пациентам с муковисцидозом, как Кристиан. В легких слизь должна быть именно такой консистенции, чтобы ее можно было откашлять или удалить с помощью механизмов самоочищения, которые справляются с вдыхаемой пищей и пылью. Слизистый «лифт» функционирует благодаря микроскопическим волоскам, выстилающим дыхательные пути и постоянно вычищающим слизь, увлекающую за собой все подлежащие утилизации частицы вверх к глотке. Этот важнейший механизм обеспечивает гигиеническое удаление мусора, а в качестве швабры выступает слизь. Такой же непрерывный поток слизи помогает очищать и поддерживать здоровыми все остальные отверстия организма, но непрерывность имеет ключевое значение.

Чтобы слизь выполняла свою функцию, необходимо определенное число колебаний волосков и правильное сочетание компонентов: воды, соли, белков и углеводов. Генетическая мутация, вызывающая муковисцидоз, приводит к нарушению транспорта солей на уровне клеток в выстилке дыхательных путей, что не позволяет воде обеспечить надлежащее увлажнение мокроты. В результате она становится густой и липкой и стандартные механизмы поддержания жизнедеятельности не работают. Слизь скапливается в легких, позволяя вирулентным бактериям заселять их, что приводит к повторяющимся приступам пневмонии, которые постепенно ухудшают способность дышать. Эти бактерии, колонизирующие легкие, настолько живучи, что врачи Кристиана предписали ему приходить на каждый прием в маске, что для многих из нас стало нормой лишь совсем недавно. Маска защищает и его, и других пациентов с муковисцидозом от микроорганизмов, которые в случае колонизации легких могут остаться там навсегда.

Риск заболеть очень мотивирует Кристиана тщательно выполнять все процедуры по очистке легких. Он надевает жилет четыре раза в день, а перед сном снова использует небулайзер, выплевывая еще одну рюмку зеленого вещества в небольшое мусорное ведро, которое стоит рядом.

К счастью, у Кристиана кишечник не вовлечен в патологический процесс. Некоторые пациенты страдают от скопления густой слизи в кишечнике, что может полностью закупорить его и потребовать хирургического вмешательства. Детский хирург доктор Дуглас Кац, мой коллега из Камдена, штат Нью-Джерси, много раз проводил эту операцию у пациентов с муковисцидозом. Он описал мне слизь, извлекаемую из закупоренного кишечника, как «густую, вязкую эпоксидную смолу, досаждающие сопли, которые прилипают ко всему».

Будучи ординатором в педиатрическом отделении, я лечил пациентов с муковисцидозом, госпитализированных в связи с обострениями заболевания легких, вызывавшими затрудненное дыхание, ухудшение функции легких и повышенную выработку слизи. Обычно это были худые и болезненные подростки, и их легкие при прослушивании через стетоскоп издавали какофонию из всех патологических дыхательных звуков, которые я когда-либо изучал. Я лечил муковисцидоз самыми мощными антибиотиками – препаратами «последней надежды», – которые редко назначал другим пациентам. Есть веские причины выделять новейшие антимикробные препараты широкого спектра действия только для самых больных пациентов с наиболее резистентными штаммами бактерий, в частности для таких пациентов с муковисцидозом, как Кристиан. Его последняя госпитализация была в июле прошлого года, после того как несколько суток он кашлял так сильно, что не мог спать по ночам. Несколько дней в больнице, где ему внутривенно вводили мощнейшие антибиотики, привели его дыхание и выработку слизи в норму.

На практике по внутренним болезням в ординатуре, где я лечил взрослых, у меня редко были пациенты с муковисцидозом, потому что они обычно не доживают до зрелого возраста. В прошлые десятилетия продолжительность жизни людей с муковисцидозом составляла около двадцати лет, но благодаря последним достижениям медицины, в частности благодаря более эффективным методам, которые использует Кристиан для очистки легких от слизи, продолжительность жизни удвоилась и достигла сорока лет. Кристиан знает, что слизь в конце концов разрушит его легкие, как бы тщательно он ни чистил их каждый день, и однажды его единственной надеждой на выживание будет двусторонняя трансплантация легких. Если Кристиан когда-нибудь получит новые легкие, в них будет вырабатываться слизь нужной консистенции и его жизнь изменится навсегда.

Мак-Гиннис и его коллеги-пульмонологи из Пенсильванского университета начали использовать совершенно новые многообещающие методы таргетной терапии муковисцидоза, которые позволяют улучшить мрачный прогноз заболевания при некоторых его формах. Эти современные препараты действуют непосредственно на перемещение ионов натрия, выполняющих функцию насоса в легких, и резко снижают выработку слизи. Однако, как говорит Мак-Гиннис, они заставляют пациентов нервничать. Для людей с муковисцидозом отхаркивание слизи – неотъемлемая часть повседневной жизни с самого детства, поэтому, когда это резко прекращается, они испытывают тревогу. По словам Мак-Гинниса, они беспокоятся, что слизь больше не выходит, а значит, застряла глубоко в легких, что опасно для жизни. Пациентам с определенными генетическими мутациями – увы, не теми, которые вызвали заболевание Кристиана, – эти препараты кардинально меняют жизнь, как никакая другая терапия в истории лечения муковисцидоза.

Слизь из отверстий тела – это фоновые выделения организма, с которыми люди живут каждый день. У некоторых она вырабатывается в большем количестве, например у людей с множественной аллергией и у курильщиков, у которых выработка слизи в легких происходит на повышенных оборотах из-за хронического раздражения табачным дымом. У других количество выделений минимально. Что касается влагалищного секрета, он тоже разнится у всех женщин по цвету и объему. Благодаря нашей близости с продуктами жизнедеятельности собственного тела мы легко замечаем, когда что-то меняется.

Мы видим даже мельчайшие изменения, которые обычно и заставляют в первую очередь обращаться за медицинской помощью. Вернувшийся из развивающихся стран путешественник может обнаружить слизь в стуле. Родители обращаются за помощью, когда слышат звуки слизи, подобные вибрациям мурлыкающей кошки, в груди кашляющего ребенка и беспокоятся о пневмонии. А женщины часто идут к врачу из-за едва заметных изменений в привычном характере вагинальных выделений. В медицине оценка слизи, вытекающей из тех или иных отверстий организма, часто имеет первостепенное значение.

Как и любая другая биологическая жидкость, слизь полезна для меня как диагностический инструмент. Я прошу пациентов описывать выделения, их изменения и начальные проявления, спрашиваю, в какое время суток они беспокоят больше всего, заметили ли окружающие эти изменения и многое другое. Интерпретация слизи для выявления заболеваний подобна интерпретации остальных жидкостей организма: консистенция, цвет и количество дают подсказки, необходимые для постановки диагноза.

Когда я провожу физикальный осмотр пациентов, значительную его часть составляет заглядывание во влажные отверстия в поисках слизи. Я направляю луч света, чтобы осветить их глубины в поисках диагноза. При боли в горле я отодвигаю язык и прошу пациента сказать «а-а-а»: такое «пение» обнажает миндалины, и я могу увидеть, покрыты ли они густым гноем, что является признаком фарингита (или, реже, гонорейного фарингита). Для осмотра влагалища пациентки я использую гинекологическое зеркало с подсветкой, которое позволяет обнаружить творожистую слизь при дрожжевых инфекциях или густую жижу при хламидиозе. При этом у мужчин ЗППП обычно не вызывают столь впечатляющих выделений. Для осмотра каждого отверстия требуется своя техника, и я овладел всеми возможными.

Иногда мне нужно извлечь слизь, чтобы провести анализы и выяснить диагноз, а это часто требует большего мастерства. Пациентам с дыхательной недостаточностью, которым необходима искусственная вентиляция легких, дыхательные трубки обеспечивают прохождение воздуха через горло, а также позволяют заглянуть в мир легочной слизи. На практике в ОРИТ в качестве ординатора я узнал, что такое отсасывание. Под руководством медсестры я вводил катетер через дыхательную трубку во рту пациента, пока его кончик не исчез в трахее. По хлюпающему звуку отсоса я понял, что близок к скоплению мокроты. Затем я начал медленно вытягивать катетер, продвигая вязкий сгусток по трахее. Он сопротивлялся, но в конце концов я вытащил комок зеленовато-желтой мокроты, испещренной коричневыми пятнами. Я чувствовал себя победителем, как будто только что поймал на удочку огромную рыбу и вытащил ее на берег. Удаление значительного объема слизи из организма пациента – одна из самых приятных процедур в медицине.

Еще одна важная часть оказания экстренной медицинской помощи заключается в том, чтобы избавить пациентов от тревог и страхов, связанных со слизью. Изменение количества слизи указывает на какие-то процессы в организме, но чаще всего это результат вирусной инфекции, которая пройдет сама по себе, а не более серьезной бактериальной инфекции, требующей применения антибиотиков. Хрипы в груди ребенка обычно связаны с простудой и постназальным затеком, а слизь зеленого цвета, вопреки мнению многих моих пациентов, обычно не указывает на что-то более серьезное.

Несмотря на то что я уделяю огромное количество времени обсуждению слизи и что многие из назначаемых мною методов лечения направлены на уменьшение ее объема и снижение ее выработки, слизь не причиняет вреда организму. Когда микроорганизмы проскальзывают мимо защиты и заселяют какой-то участок, слизь становится нашим главным оружием. Ее выработка увеличивается, чтобы вывести микробы, а цвет и консистенция меняются, поскольку ее солдаты – ферменты, антитела и воинственные иммунные клетки – вступают в бой, защищая организм и одновременно непреднамеренно загущая секрет, как куриные лапки, добавленные в суп. Когда слизь становится обильной, желеобразной и меняет привычный оттенок, это признак того, что организм ведет борьбу.

Хотя мы чаще замечаем слизь во время болезни, она всегда присутствует в отверстиях тела и способствует заживлению травм. Когда я выяснял, какие из рваных ран требуют наложения швов, а какие прекрасно заживают сами, я обнаружил значительную разницу между повреждением сухой кожи и слизистых оболочек. Раны на коже часто требуют наложения швов, скоб или клея, чтобы стянуть края и ускорить зарастание. Но раны на розовых слизистых оболочках заживают практически по волшебству в течение нескольких дней, обычно не требуя никакого вмешательства. Даже довольно обширные повреждения полости рта, внутренней поверхности щеки, языка или слизистой влагалища заживают довольно быстро, и я обычно накладываю швы только на самые крупные и глубокие раны. Слизь организма действует как самодельная лечебная мазь, которая обладает успокаивающим эффектом и ускоряет восстановление организма. Хотя большинству людей не приходит в голову зализывать раны, как это делают собаки, я часто думаю, что порция слизи могла бы способствовать заживлению ран.

Со школьных уроков мы все знаем, что человеческое тело состоит в основном из воды: у взрослых примерно на 60 % – такова статистика. Я узнал этот факт еще в детстве и понял, что этим человек схож со всеми живыми организмами. Я представлял себе живых существ в виде пластиковых пакетов, наполненных хлюпающей прозрачной водой, хотя мое собственное тело казалось гораздо более твердым. Годы спустя, когда в медицинском институте я изучал строение тела, вооружившись скальпелем и объективом микроскопа, я обнаружил, что обычной воды в нем почти не было. Слезы и моча были единственными жидкостями, которые действительно казались водянистыми, без намека на вязкость, но они вытекали из тела и не были частью его состава.

Вместо этого человеческое тело наполнено различными более желеобразными текстурами. Даже кровь немного гуще воды – старая пословица о главенстве родственных отношений верна и с физиологической точки зрения[32]. Благодаря высокому содержанию белка, похожего на яичный, кровь достаточно густая, чтобы ее можно было взбить, а по тому, как она течет у пациентов с травмами, заметно, что она более сиропообразная, чем вода. Это же придает вязкость консистенции наших внутренностей: например, глаз заполнен субстанцией, по консистенции напоминающей сырой яичный белок, в то время как некоторые внутренние органы ощущаются как плотный покачивающийся холодец из телячьих ножек. Скользкая правда заключается в том, что человеческое тело содержит гораздо более разнообразные текстуры, чем предлагает упрощенное дихотомическое деление на «плоть и кровь». В нас столько же различных консистенций, сколько на французских сыроварнях.

Еще одна вещь, о которой нам говорят в школе, – это то, что клетки – основные строительные блоки организма и что мы состоим из них, как здания из уложенных друг на друга кирпичей. Но в институте я наконец узнал, что между клетками находится волокнистая и желеобразная субстанция, или внеклеточный матрикс (ВКМ). Он заполняет все межклеточные пространства организма, окружая клетки, подобно упаковочному пенопласту, которым защищают хрупкие предметы при транспортировке. Если клетки – кирпичи организма, то слизистое вещество, находящееся по всему организму, – это строительный раствор.

В отличие от привычной слизи, вытекающей наружу, с которой мы имеем дело изо дня в день, ВКМ – это внутренняя слизь, которую мы обычно не видим. Тем не менее она составляет значительную долю организма. На гистологии я просмотрел сотни предметных стекол с образцами из всех частей тела, и почти на каждом из них был ВКМ в той или иной форме. Обычно под микроскопом мы в первую очередь изучали клетки, но между ними и вокруг них находился ВКМ. Он выглядел как свободные волокна, как арматура, придающая плоти форму и прочность на разрыв, а слизь служила наполнителем, как залитый бетон, обеспечивающий структурную поддержку и выдерживающий силу сжатия.

Гистологи называют слизь ВКМ основным веществом, словно подчеркивая ее основополагающую роль в организме. Основное вещество и волокнистые структуры ВКМ составляют значительную долю каждой части тела и органа: примерно 15 % массы тела взрослого человека. Будучи самым крупным единым компонентом организма, ВКМ объединяет все наши части в единое целое, и именно этот непрерывный поток слизи придает всем органам эластичность.

Ученые только начинают понимать важность внутренней слизи организма, особенно когда речь идет о создании искусственных органов, которые однажды (я надеюсь) будут получать все кандидаты на трансплантацию, включая больных муковисцидозом, нуждающихся в выращенных в лаборатории легких. Хотя в СМИ в основном освещают стволовые клетки, ВКМ, в котором они обитают, не менее важен для их правильного функционирования и роста. Внеклеточная слизь, окружающая клетки, служит центральной площадью организма, где происходит обмен питательными веществами, отходами метаболизма и сигналами межклеточной коммуникации.

Как и внешняя, внутренняя слизь также играет важную роль в защите. Когда микробы вторгаются в организм – не только во влажные отверстия, но и в более глубокие структуры, – они должны пройти непосредственно через ВКМ, который может замедлить их, как грязь, в которой вязнут копыта несущейся лошади. То же самое касается и злокачественных опухолей, метастазы которых могут расти через слизь, только выделяя специальные ферменты, расщепляющие ее. Когда организм посылает на помощь лейкоциты для усиления защиты, борьба происходит в той же слизистой среде. Таким образом, слизь – это не только признак битвы, но и само поле боя. Основное вещество подобно темной материи человеческого организма: оно играет основополагающую роль, но игнорировалось до недавнего времени. Восприятие его как клея, удерживающего компоненты организма вместе, может стать одним из ключей к открытию новых методов лечения.

Оказывается, живые существа похожи не на пакеты с хлюпающей водой, как я представлял себе в школе, а скорее на тушенку. Хотя подавляющую часть составляет вода, сама по себе она пуста, если не содержит «загустителей» – органических молекул, из которых строятся организмы. Вода сама по себе безжизненна. Слизь же, напротив, является ключом к здоровой жизни при условии, что имеет нужные свойства и консистенцию. Тот «факт», что наши тела состоят в основном из воды, ошибочен. На самом деле мы состоим из слизи.

14. Пальцы

Я никогда не осознавал свои пальцы рук и ног так отчетливо, как во время первой поездки в Россию. Я приехал в Санкт-Петербург под Новый год, когда температура в городе была значительно ниже нуля. Каждый раз, когда я покидал теплое помещение, мои пальцы быстро холодели и немели, и постоянный дискомфорт портил мне впечатление от поездки.

Вскоре после окончания колледжа я отправился в Россию, чтобы пройти практику в центре социальных исследований, где мне предстояло изучать влияние организаций по защите окружающей среды на российскую лесную промышленность. О медицинском институте я тогда еще не думал. Через несколько дней после приезда мои коллеги Тоня и Ваня, семейная пара, пригласили меня отпраздновать русское православное Рождество с их друзьями и родственниками. Они собирались отмечать праздник в деревне где-то в глуши на северо-западе России. Я охотно принял приглашение.

Мы с Тоней, Ваней и их двумя маленькими дочками Сашей и Машей сели на ночной поезд, после чего долго ехали на автобусе, из которого вышли уже к вечеру, когда дорога уперлась в заснеженный лес. Было темно, но в свете автобусных фар было видно, что наш путь по лесу пролегает через нерасчищенные сугробы. К тому времени мои пальцы на руках и ногах уже озябли в стареньком продуваемом автобусе, и мысль о том, чтобы идти по глубокому снегу, пугала меня. Ваня с густой бородой до груди, который совсем не говорил по-английски, первым погрузился в снежный наст. Тоня жестом указала мне следовать за ним. Снег доходил мне до середины бедер, мы с Ваней шли впереди, периодически обгоняя друг друга и с каждым шагом упираясь коленом в нетронутый, девственный снег, а Тоня, Саша и Маша шли за нами.

Через некоторое время я с удивлением ощутил, что моему телу тепло, даже пальцам. И действительно, мои перчатки и ботинки были мокры от пота. Впервые с момента приезда в Россию моим пальцам было комфортно на улице, и произошло это в темном лесу, ночью, когда я был почти по пояс в снегу. Когда мы остановились передохнуть, я тяжело дышал от усталости, изо рта вырывался пар и меня снова начал быстро пробирать холод. Через минуту мои пальцы остыли и мне стало некомфортно, но, как только мы продолжили идти, они быстро согрелись. Пока я продолжал двигаться, мне было хорошо и я мог наслаждаться окружающей зимней сказкой с заснеженными вечнозелеными деревьями, устремленными к морозному звездному небу.

Мы вышли на поляну среди деревьев, и я увидел вдалеке одинокий бревенчатый домик, в окне которого горел свет, а из трубы валил дым. Друзья Тони и Вани уже приехали на лыжах и начали обогревать дом. Где-то в перерыве между огнем, который они развели в печке, и объятиями и приветствиями от совершенно незнакомых людей я почувствовал облегчение от того, что снова оказался в тепле и все мои пальцы были целы.

В домике было четыре небольших комнаты, расположенных кольцом вокруг дровяной печи, которая занимала всю центральную часть. Печка представляла собой кирпичный куб высотой с меня, такой же глубины и ширины, с небольшим отверстием со стороны кухни для подкидывания дров, и служила единственным источником тепла в доме. Проснувшись на следующее утро, еще лежа в кровати, я увидел Тоню.

Она разводила огонь, а на голове у нее был ярко-красный платок. Я наблюдал, как она длинной деревянной лопаткой кладет бледные сосновые дрова в закопченное отверстие в печи. Она засунула горящую газету под сооруженную ею решетку, и та быстро загорелась и заискрилась тем же цветом, что и ее головной убор. Живительное тепло прорывалось из тусклых, безжизненных оттенков дерева.

Огонь, который развела Тоня, поддерживался в течение дня, а тепло от него исходило из центра дома в окружающие комнаты, просачиваясь в каждый уголок. Печка обогревала даже короткий темный коридор, ведущий к далекой входной двери – «пальцам» дома. Эти традиционные печи сконструированы таким образом, чтобы получать все возможное тепло из горящих дров. Кроме того, она создавала уют и обеспечивала тепло в доме, несмотря на то что температура на улице опускалась до тридцати семи градусов. Печка была расположена по центру, будто в знак почтения теплу в царстве мерзлоты и хрупкости человеческой жизни и конечностей (особенно пальцев) при экстремально низких температурах.

После завтрака я отправился исследовать ландшафт вокруг домика на беговых лыжах. Было холоднее, чем в Санкт-Петербурге, и, несмотря на вчерашний комфорт в ночном лесу, вскоре после выхода из дома у меня начали болеть пальцы рук и ног.

Я испробовал все известные мне приемы, чтобы разогреть их. Я вспомнил старое изречение о том, что нужно надевать шапку на голову, когда холодно ногам, но даже самая большая, до смешного громоздкая шапка-ушанка, позаимствованная у Вани, не помогала удержать тепло. Меховые уши шапки защищали мои нежные уши от ветра, но никак не согревали пальцы ног. Я пытался энергично переминаться с ноги на ногу и стучать онемевшими пальцами о камни и деревья вдоль тропы, чтобы вернуть в них тепло. Поначалу, когда пальцы только слегка онемели, несколько хороших ударов ненадолго помогали, но, когда холод пробрался в ботинки, это стало бесполезно. Я проигрывал борьбу за тепло и комфорт своих пальцев всепоглощающему русскому холоду, хотя удары ногами были хорошим способом выплеснуть недовольство.

Я поспешил назад в домик. Пальцы ног у меня одновременно онемели и пульсировали от боли. Вдоль тропинки были разбросаны березы, напоминавшие мне человеческие тела: белый вертикальный ствол был похож на позвоночник, от которого отходили тонкие ветви-конечности. Большие сучья заканчивались крошечными веточками, полностью покрытыми льдом и снегом. Сквозь полупрозрачный лед я видел почки на концах ветвей деревьев и знал, что, хотя сейчас они замерзли, весной они все равно набухнут и распустятся листья, как будто зимы и не было.

Я завидовал деревьям. Несмотря на свои замерзшие конечности, насмехающиеся надо мной березы стояли спокойно и молчаливо, в то время как меня уже сводила с ума атака холода на кончики собственного тела – ответвляющиеся от рук и ног пальцы. Если бы мои пальцы тоже покрылись льдом, они бы точно не уцелели. По сравнению с упругостью древесной плоти мое собственное тело казалось ужасно хрупким.

Я раздумывал, не связаны ли мои страдания с дешевой зимней одеждой, привезенной из Штатов. Перед отъездом родственник подарил мне вязаные перчатки, которые выглядели теплыми, но вовсе не оказались такими по приезде в Россию. Ветер легко проникал сквозь свободную вязку и морозил руки. Мои ботинки также быстро доказали свою несостоятельность в условиях российского холода. Или проблема заключалась в моем теле? Я думал: может, у меня плохое кровообращение и мое тело просто не в состоянии переносить такую холодную погоду? Вернувшись в домик, я прижал руки к разогретой печке. Мои пальцы начали оттаивать, и боль от согревания была мучительной, гораздо хуже, чем от холода. Я был в отчаянии, вспоминая, как жарко было моим пальцам тогда в лесу. Я знал, что этого комфорта реально достичь, но все же решил держаться поближе к дому каждый раз, когда отваживался выйти на улицу, чтобы в случае необходимости быстро вернуться в согревающее убежище. Это был единственный способ защитить мои многострадальные пальцы от бесконечного неумолимого холода.

На следующий день с помощью перевода Тони Ваня подсказал мне полезный трюк: когда мерзнут пальцы, нужно вытащить руки из перчаток и засунуть их под куртку. Я попробовал так сделать в свой следующий выход на улицу и обнаружил, что пальцы действительно быстро оттаивают, если прижать их к коже груди, как если бы я вернулся в домик и прижал их к печке. Мне часто хотелось провернуть то же самое с пальцами ног, но не позволял недостаток гибкости.

Тоня также показала мне ценность варежек. Вместо того чтобы разделять каждый палец в перчатках, создавая отдельные участки тепла, можно объединить их варежкой, чтобы они могли обмениваться теплом. По тому же принципу люди согреваются при переохлаждении, используя один спальный мешок на двоих. Это крайняя мера, когда нет другого источника тепла. Тепло, создаваемое пальцами в варежке или парой человеческих тел в спальном мешке, – больше, чем сумма отдельных участков тепла.

Несколько лет спустя в институте я узнал новые факты о человеческом теле, и мой опыт в России стал более понятен. Пальцам рук и ног сложнее всего оставаться в тепле в холодную погоду из-за их формы. Кожа в этой области всячески изгибается в разных направлениях, создавая запутанную телесную топографию. Именно поэтому пальцы рук и ног имеют гораздо большую площадь поверхности, чем плоские участки груди, спины или живота, и легко отдают тепло в окружающую среду. В результате, когда холод атакует наше тело, они страдают больше всего. И я хорошо это знал.

Наши пальцы также являются полярной противоположностью внутренних органов: они настолько далеки от центра тела, насколько может быть далека собственная плоть. Органы в грудной и брюшной полости, особенно сердце и печень, служат основными генераторами тепла в организме и поддерживают температуру тела в нормальном диапазоне. На занятиях по биохимии я узнал, что тепло выделяется в качестве побочного продукта непрерывной работы наших самых активных органов из-за несовершенной термодинамики химических реакций метаболизма. Этот избыток тепла согревает кровь, когда она проходит через туловище, а затем она доводит тепло до конечностей. Но пальцы – самые дальние части тела, выходящие из тела в холодную пустоту, – согреть труднее всего.

Во время интенсивных физических нагрузок, как при следовании за Ваней по темному заснеженному лесу, мышцы должны усиленно работать, чтобы перемещать туловище вперед. При этом мышцы, например соединяющие таз и бедра, тоже участвуют вместе с внутренними органами в производстве тепла. Мои работающие мышцы согревали меня, создавая побочный продукт – тепло, подобно тому как двигатель автомобиля, сжигающий бензин для передвижения, так нагревается, что к нему невозможно прикоснуться. Моим пальцам было комфортно в лесу благодаря тому же побочному действию удачной неэффективности метаболизма.

В кистях рук и стопах тоже есть мышцы, но они слабые. Неважно, насколько часто они сокращаются, как много сгибаются и разгибаются пальцы ног в ботинках или пальцы рук сжимаются в кулак и разжимаются, – от них можно получить лишь минимальное количество тепла. Большинство мышц среднего размера, которые фактически перемещают пальцы, расположены ближе к телу, в икрах и предплечьях, но в выработке тепла их возможности тоже ограничены. Только самые крупные мышцы таза достаточно велики, и только такая изнурительная физическая активность, которая потребовалась, чтобы добраться до домика, может обеспечить достаточно тепла, чтобы согреть пальцы.

Дом, рассчитанный на низкие температуры, должен иметь центр, испускающий тепло, подобно человеческому телу. Тот дом с печкой по центру сильно отличался от домов с дровяными каминами, которые я видел в детстве в своем пригороде. Камины в США часто располагают в углу на периферии дома, что эквивалентно попытке генерировать тепло в пальцах и заставить его излучаться в туловище. Американские камины в основном привносят в дом романтику и эстетику, при этом большая часть тепла уходит в дымоход, в то время как в России печи служат для выживания. Когда Ваня учил меня прикладывать пальцы к груди или животу, это был способ обмануть врожденную форму тела: мне не нужно было ждать, пока кровь прильет к конечностям, чтобы согреть пальцы.

Когда я изучал кровь в институте, я понял, что из всего, что она доставляет в отдаленные уголки организма, тепло – один из самых важных ее грузов.

Когда наши тела проигрывают в борьбе с внешним холодом, результатом становится обморожение – замерзание человеческой плоти, при этом больше всего подвержены риску пальцы. Хотя, когда я уехал из России, все мои пальцы были на месте, многим моим будущим пациентам не так повезло.

На Аляске я лечил одного мужчину. Он ехал зимой по тундре на снегоходе и соскользнул в реку, пробив лед капотом снегохода. Обе его ступни застряли под водой, зажатые между льдом и снегоходом, и он никак не мог их вытащить. Когда погруженные в воду пальцы начали быстро остывать, его тело попыталось сохранить тепло, уменьшив приток крови к ногам. Эта стандартная физиологическая реакция при охлаждении конечностей: организм не позволяет крови охлаждаться в пальцах ног и доставлять холод в туловище, что привело бы к охлаждению внутренних органов. Это предотвратило бессмысленную потерю драгоценного тепла и, возможно, спасло его от переохлаждения, но обрекло на гибель пальцы ног.

Когда поисково-спасательная команда вытащила его спустя несколько часов, все десять пальцев на его ногах были отморожены. В последующие дни они почернели (приобрели универсальный цвет мертвой плоти), сморщились и отпали от тела, как мертвые высохшие ветви отламываются от дерева. В таких экстремальных ситуациях пальцы становятся расходным материалом, и тело избавляется от них, чтобы спасти жизненно важные органы и, следовательно, свою жизнь. Но если дерево может отрастить новые ветви, то отмороженные человеческие пальцы уже не вырастут.

Риску обморожения подвержены не только пальцы. Все удаленные от целительного корпуса части тела, выступающие в холодный окружающий воздух, также находятся в опасности, включая уши, нос и пенис. Пенис – заложник тех же топографических особенностей, что и пальцы. Его нелегко согреть из-за большой площади поверхности, и большинство случаев обморожения пениса происходят, когда постоянный поток воздуха еще больше охлаждает орган, например во время пробежки в прохладную погоду[33]. Яички, с другой стороны, находятся в безопасности, несмотря на то что являются единственным внутренним органом, свисающим из тела. Температура для выработки спермы должна быть на несколько градусов ниже температуры тела, поэтому, когда окружающий воздух теплый, мошонка опускается ниже, а когда он холодный – сжимается. Так она регулирует близость яичек к теплому телу для поддержания идеальной температуры. В отличие от пальцев, яички обладают более продуманной анатомией, которая позволяет им втягиваться и оставаться в безопасности в холодную погоду.

Только после окончания ординатуры я понял, насколько сильно пальцы подвержены опасности. Во время ординатуры моим хлебом были болезни внутренних органов: сердца, легких, почек и печени, в то время как пальцы были лишь периферийными персонажами, играющими второстепенную роль в нескольких заболеваниях. Проблемы с пальцами редко требуют госпитализации, поэтому мой опыт их лечения оставался минимальным. Во время обучения я получил мало знаний из области травматологии, поэтому по окончании ординатуры не знал, как вести пациентов с телесными повреждениями – как с опасными для жизни травмами туловища и головы, так и с менее тяжелыми, затрагивающими конечности.

Когда я работал в отделении неотложной помощи после ординатуры, я обнаружил, что разнообразие травм пальцев почти бесконечно. У меня были пациенты с частично ампутированными пальцами, глубоко впившимися занозами, укусами собак и раздробленными ногтями. Весь окружающий мир, казалось, представлял опасность для пальцев, больше всего страдающих от бесчисленных бытовых мелких травм.

Ожоги пальцев были обычным делом. Я видел ребенка, которому на руку попало горячее масло. Когда он пришел в клинику, его пальцы были обернуты лоскутами ткани, оторванными от его футболки. Я видел пациентов, чьи пальцы были согнуты под неестественными углами из-за вывихов суставов и переломов костей, которые я научился быстро вправлять на место. Однажды к нам поступил подросток, раздробивший большой палец ноги в результате ДТП с квадроциклом. Кончик пальца был направлен прямо вверх, и этот аномальный угол сбил меня с толку, пока я не обезболил палец инъекцией лидокаина и не начал собирать его по частям обратно. Я понял, что с кончика пальца содралась кожа, он частично оторвался и вывихнулся, когда парень проехал на квадроцикле слишком близко к дереву. Возможно, пациенту следовало обратиться в скорую помощь вместо клиники неотложной помощи, но я был эгоистично рад, что он этого не сделал.

Каждый случай был новой и непростой задачей и давал мне возможность учиться. У многих пациентов я видел такие травмы, о которых раньше и не подозревал. Ожидая результатов рентгенографии поврежденного пальца пациента, я часто изучал, как правильно лечить повреждение, с которым сталкиваюсь впервые.

Передо мной открылся совершенно новый и увлекательный мир: практика повседневной медицины с акцентом на самые незамысловатые части тела. При диагностике привычных для меня внутренних болезней, таких как почечная недостаточность, заболевания печени и пневмония, мне обычно приходилось назначать анализы крови и мочи и визуализационные исследования, чтобы косвенно оценить органы, скрытые от моего взгляда. Но пальцы я мог осматривать с помощью своих органов чувств. Это было гораздо удобнее, и я мог использовать собственные пальцы для чего-то еще, помимо ведения записей и отправки направлений на компьютере.

Бонусом такого обучения без отрыва от работы была возможность давать советы друзьям и родственникам, которые тоже постоянно набивали себе шишки и синяки. Я знал лучшие методы наложения шин на пальцы, принявших неестественную форму, которая свидетельствовала о том, что нужно немедленно ехать в скорую помощь, а рентген может подождать. Мой опыт лечения повреждений пальцев в отделении неотложной помощи открывал мне доступ к самым практическим секретам медицины, и я чувствовал, что приношу больше пользы, чем когда-либо прежде.

Я зарабатываю на жизнь, используя пальцы, как и почти все мы. Они выполняют много важных повседневных функций, но в этом и заключается проблема. Мы взаимодействуем с окружающим миром руками – единственными частями тела, достаточно ловкими для манипулирования предметами. Пальцы подвергаются опасности, когда мы захлопываем двери, хватаемся за горячие кастрюли, разбиваем стекла и гладим дружелюбных на первый взгляд собак. Хирурги полагаются на свои пальцы при выполнении сложных операций, и я слышал, что некоторые оформляют страховку на отдельные пальцы на случай травмы. Многие люди проводят большую часть дня за компьютером, но даже печатание на клавиатуре может наносить вред: нарушения из-за чрезмерной нагрузки на руки, такие как туннельный синдром, вызывают боль и покалывание в пальцах. Именно из-за своей неоценимой пользы пальцы постоянно находятся в опасности.

Пальцы на ногах тоже имеют свое применение: большой палец помогает держать равновесие и отталкиваться при ходьбе. А поскольку пальцы ног находятся на самом краю стопы и всегда расположены впереди при каждом шаге, они часто подвергаются ударам. Работа в отделении неотложной помощи показала мне, что для перелома крошечных костей в пальцах не нужно большой силы. Пальцы ежедневно требуют заботы и внимательного отношения, как в самые холодные зимы. И что еще хуже, пальцы – одни из самых чувствительных частей тела из-за огромного количества нервных окончаний в сравнении с другими поверхностями тела. Именно поэтому все бытовые травмы причиняют сильную боль.

Особенно сильно меня поразили травмы ногтей. Я быстро понял, что нужно делать, когда ногти разрезаны, раздроблены или оторваны частично или полностью. Ногти – уникальная часть пальцев, пластины для защиты от острых лезвий и хлопающих автомобильных дверей. Они принимают на себя основной удар, снижая воздействие на находящуюся ниже мягкую плоть. Без них кончики пальцев были бы истерзаны повседневной жизнью с ее травматичными пытками. У нас нет врожденного оружия в виде когтей, которое есть у животных, и, хотя ногтями можно разорвать кожу, в основном они выполняют защитную функцию. И иногда она срабатывает.

Однако ногти, как никакая другая часть тела, подвергают нас другому виду травм – самоповреждению. В отделении неотложной помощи я видел различные последствия обкусывания ногтей, такие как нарывы на кончиках пальцев и оторванные кусочки плоти. Я сам грызу ногти и хорошо знаю загадочный порыв мозга, который заставляет людей зубами истязать собственные пальцы. Я часто прикасаюсь к пациентам, поэтому мои руки должны выглядеть презентабельно, и, чтобы не портить их внешний вид, я использую горький лак для ногтей. Хотя в теории ногти призваны защищать наши пальцы от травм, они в то же время побуждают совершать над ними насилие. Наряду с ежедневными ударами в результате взаимодействия с окружающим миром пальцы часто несут урон из-за наших неврозов.

Самым важным уроком, который я усвоил при лечении многочисленных повреждений пальцев рук и ног, была оценка их температуры. Однажды утром в отделении неотложной помощи я осматривал женщину, у которой застряло на пальце обручальное кольцо. Она была на третьем триместре беременности и уже несколько месяцев страдала от нарастающих отеков. Но в то утро ее безымянный палец на левой руке распух больше, чем остальные девять, и стал напоминать пурпурную сосиску в крапинку. Я прикоснулся к ее безымянному пальцу и отметил, что он значительно холоднее остальных. Это дало мне важную информацию: приток крови к пальцу был нарушен. Кольцо могло лишить ее пальца, поскольку стягивало его как двойной жгут, инкрустированный бриллиантами. Люди любят использовать пальцы для украшения тела или объявления о помолвке, но иногда наши символические драгоценности несут прямую угрозу.

Проверка температуры – необходимый первый этап оценки практически любого повреждения пальцев, а также травм на любом участке от плеча до кисти и от бедра до стопы. Пока пальцы теплые, это отвечает на мой главный вопрос о состоянии плоти: кровь приливает к ней должным образом. Но палец этой женщины был холодным, и мне нужно было срочно это исправить.

Я испробовал все возможные приемы, чтобы снять кольцо. Я сжимал ее палец, чтобы вытолкнуть лишнюю жидкость, а когда отпустил, он уменьшился и на нем был виден отпечаток моей руки. Но кольцо не сдвинулось с места. Тогда я смазал ее палец хирургической смазкой – и снова ничего. Я попробовал другой трюк: плотно обмотал палец ниткой и просунул один ее конец под кольцо, но, когда я потянул за нитку, чтобы размотать ее, кольцо по-прежнему не двигалось. Пришло время использовать устройство для разрезания колец. Я продел защитную часть под кольцо, чтобы защитить палец, и начал вращать пилообразный диск. Меньше чем за минуту серебряная полоска кольца раскололась, и, как только я потянул ее на себя и снял, распухшая сосиска стала сдуваться и превратилась из фиолетовой в розовую. Когда через несколько минут я снова потрогал палец, он был теплым.

Связь между нашими пальцами и теплым центром тела работает и в обратную сторону: температура конечностей служит диагностическим признаком серьезных проблем с внутренними органами. Самые холодные пальцы, которые я когда-либо трогал, были у женщины с обильным послеродовым кровотечением. Когда я вошел в палату, ее лицо было бледным, а губы слегка розоватыми, что указывало на критический объем кровопотери. Я представился и пожал ее вялую руку – пальцы были холодны как лед. Удивительно, насколько холодной может быть живая человеческая плоть, когда теряет согревающую ее кровь. Она взволнованно и растерянно оглядывала больничную палату. Ее искаженное восприятие действительности и ледяные пальцы свидетельствовали об одном – острой сердечно-сосудистой недостаточности.

Температура ее конечностей говорила о том, что ее «печка» терпит неудачу в борьбе за сохранение тепла в пальцах даже при умеренной комнатной температуре, поэтому через несколько минут ее срочно направили на операцию по спасению жизни. Мы часто соприкасаемся пальцами при общении с другими людьми в знак приветствия или привязанности, и этот контакт наших самых далеких частей тела в какой-то степени отражает контакт с сердцем. Этот же простой жест сообщает мне важную информацию о состоянии организма пациента.

Человеческое тело, как и дом, нельзя нагреть полностью равномерно. Температура тела сильно варьируется от теплых внутренних органов до пальцев рук и ног, которые обычно на несколько градусов холоднее. В хорошую погоду мы не замечаем разницы в температуре тела или явной взаимосвязи между туловищем и конечностями, но на холоде она становится болезненно очевидной. Пальцы не могут позаботиться о себе и полностью зависят от тепла, которое излучает «печка» тела – неустанно работающие и метаболически активные органы. Пальцы – наиболее часто используемые части тела, но иногда и самые расходные, и, когда они принимают на себя удары внешнего мира, это напоминает нам об их пользе.

Единственный раз я получил легкое поверхностное обморожение во время прогулки на снегоступах по замерзшему озеру в Онтарио. Правда, тогда я обморозил не пальцы, а щеки. Как и пальцы, скулы тоже достаточно сильно выступают, чтобы быть в зоне риска. Идя на снегоступах против ветра, я даже не ощущал, что мое лицо покрывается восковой белизной. Внезапно я почувствовал чьи-то пальцы на моих щеках: один участник похода заметил неладное и согрел мою кожу руками, нагретыми в меховых варежках.

15. Кровь

В ординатуре до меня доходили слухи о том, что в больничной аптеке продаются живые пиявки, но я думал, что это шутка. Я никогда раньше не видел пиявок и знал об этих кровососущих только из исторических данных о тех временах, когда врачи почти ничего не знали о заболеваниях. Много веков они ошибочно полагали, что все болезни возникают из-за дисбаланса четырех «гуморов» организма – совокупности не поддающихся четкому описанию и количественной оценке загадочных жидкостей, которые якобы текут по всему человеческому телу. Из четырех составляющих (крови, желтой желчи, черной желчи и флегмы) избыток крови чаще всего считали причиной всех бед – от головной боли до подагры и психических заболеваний[34]. Очевидным решением этой проблемы была терапия, известная как кровопускание, при которой пациенту разрезали вены острым лезвием ланцета и кровь вытекала из них до тех пор, пока врач не считал, что удалено достаточно для восстановления гуморального баланса.

Пиявки, которых собирали в дикой природе и накладывали на кожу пациента, были более щадящим методом достижения той же цели. Обитающие в озерах, прудах и водоемах всего мира, пиявки – это черви, похожие на слизней, которые питаются тем, что высасывают кровь из всего, что появляется в их среде обитания. Ставить пиявки и позволять им удалять кровь было менее болезненным, чем делать надрезы ланцетом, и врачи тех времен назначали определенное количество пиявок в соответствии с диагнозом пациента, что сродни подбору дозы лекарственного средства в миллиграммах. В средневековой Европе так часто применяли это лечение, что и самих врачей в просторечии называли пиявками, а медицинские учебники – учебниками по пиявкам[35]. Доктора и пиявки образовали уникальную межвидовую связь, партнерство в области целительства, основанное на ошибочной в корне одержимости удалением крови из человеческого тела.

Гуморальная теория развития заболеваний и практика кровопускания утратили популярность, поскольку врачи узнали больше о здоровье и болезнях. Из всех биологических жидкостей кровь наиболее важна: поступая к каждой части тела, она обеспечивает все необходимое для поддержания жизни. Ее целенаправленное удаление может вызвать анемию, при которой в организме недостаточно эритроцитов для переноса кислорода к тканям. Историки медицины утверждают, что вплоть до XX века врачи скорее вредили, чем помогали пациентам, и это, вероятно, было в значительной степени связано с кровопусканием[36].

Для меня пиявки олицетворяли варварство и невежество жутких времен в истории медицины. Именно поэтому, когда я услышал о пиявках в больничной аптеке, мне нужно было убедиться, что это правда. Я позвонил в аптеку, как часто делал, чтобы получить совет о дозировке или времени приема препаратов. Однако на этот раз я спросил фармацевта о том, правдивы ли слухи о пиявках. «Да, они у нас есть», – усмехнулась она.

Мысль о живых существах среди таблеток, порошков и ампул с инъекционными препаратами, которые я привык выписывать пациентам, взбудоражила меня. В больничной аптеке были представлены одни из самых передовых и мощных лекарств, известных человечеству: химиотерапевтические средства, иммуномодуляторы и антибиотики, поэтому казалось нелепым держать среди них живого паразита, которого врачи использовали для того, чтобы тот питался человеческой кровью.

«Кто их использует?» – спросил я и получил ответ: «Пластические хирурги».

Я немедленно связался с дежурным пластическим хирургом доктором Эдвардом Кобреем, чтобы разузнать больше. Хотя у большинства людей пластическая хирургия ассоциируется с изменениями формы носа и груди, основная задача, как сказал Кобрей, заключается в «перемещении тканей». Пластические хирурги могут пересаживать мышцы и кожу из одной части тела в другую для устранения дефектов, оставшихся после хронических ран, ожогов или операций. Однако, чтобы пересаженная ткань прижилась в новом месте, необходим правильный приток крови, и в этом могут помочь пиявки.

Я попросил понаблюдать за сеансом лечения пиявками, но, к сожалению, в тот момент у Кобрея не было пациентов, получающих эту терапию. Тем не менее через два дня он перезвонил мне: накануне вечером к нему поступил пациент с серьезной травмой пальца, и Кобрей начал лечение пиявками, чтобы сохранить поврежденный орган. Он назвал мне имя пациента, Майкл, и номер палаты. Я поспешил в отделение пластической хирургии.

Кровь – это внутренняя жидкость, которая несет наибольшую ответственность за поддержание жизнедеятельности организма. Это драгоценный компонент, который не стоит расходовать. Каждая часть нашего тела, каждый кусочек плоти требует постоянного притока крови как минимум для того, чтобы оставаться в живых и продолжать функционировать. В этом и состоит основная задача сердечно-сосудистой системы: она служит оросительной системой организма, а кровь – ее материалом. Когда доставка крови прерывается даже на короткое время, клетки начинают увядать и погибать, как растения в пересохшей почве из-за недостатка живительной влаги. Сердце играет центральную роль в поддержании здоровья организма, а прекращение сердцебиения считается самой экстренной ситуацией во всей медицине именно из-за нарушения кровотока. Смерть человека – это фактически смерть триллиона микроскопических клеток, каждая из которых погибает в первую очередь от прекращения кровотока именно к ней.

Кровь – еще и самая сложная биологическая жидкость: она служит универсальной транспортной средой, распределяющей всевозможные питательные вещества по организму. Проходя через кишечник, она забирает питательные вещества, полученные из пищи, и доставляет их в самые дальние уголки тела. Она также проходит через легкие, где насыщается кислородом для его доставки в другие органы, и именно здесь она становится красной. Кровь богата железом, поэтому под воздействием кислорода она становится такого же цвета, как кусок металла, ржавеющий на открытом воздухе. Когда новорожденные начинают дышать, их кожа розовеет по той же причине: кровь цвета ржавчины поступает ко всем тканям организма и доставляет кислород к голодным клеткам. Затем кровь синеет и возвращается в легкие, чтобы снова окраситься в красный, и этот непрерывный цикл продолжается всю жизнь.

Поскольку в крови содержится целый шведский стол из белков, углеводов, жиров, солей, минералов и клеток, она несет в себе все аспекты здоровья человеческого организма. Именно поэтому врачи регулярно назначают анализ крови в рамках обследования. Анализ крови может рассказать практически все об организме, начиная от состояния органов и гормонального баланса и заканчивая наличием скрытой инфекции. Результаты анализа крови – это секретный код, элементы которого сообщают врачам, здоров пациент или болен и насколько ситуация серьезная. Мы полагаемся на анализ крови для диагностики и контроля многих заболеваний. Эти отношения между врачами и кровью пациентов более зрелые, чем в Средние века. Эта новая форма кровопускания, флеботомия, применяется в основном в диагностических, а не терапевтических целях и позволяет получить максимально обширное представление о внутренних органах пациента.

Благодаря своему богатому составу кровь не только полезна для врачей, но и чрезвычайно питательна. В течение всех девяти месяцев беременности единственным источником питания растущего в утробе плода является кровь матери, обеспечивающая его всем необходимым для роста и развития. Даже взрослым кровь животных может обеспечивать полноценное питание и служит ходовым продуктом во многих культурах, особенно среди коренных жителей Крайнего Севера, где трудно найти в природе содержащиеся в ней витамины и минералы. Однажды в России на Камчатке я разговорился в автобусе со священником, который недавно проповедовал среди коряков с целью обратить их в православие. Он жаловался, что коренные жители отказываются принимать его учение и прекращать следовать своему многовековому обычаю – пить кровь оленей.

Пока он говорил, я думал о полчищах комаров, которые мне довелось увидеть тем летом на Камчатке. Высасывая кровь капля за каплей, они воруют драгоценное железо у организма. Я думал, что кровь животных может быть хорошей заменой высосанным паразитами питательным веществам. Кровь – один из самых полноценных продуктов питания в мире, поэтому она может служить единственной пищей для комаров, клещей, клопов, некоторых летучих мышей и, конечно, пиявок. Однако, в отличие от других кровососущих паразитов, пиявок удобно использовать в медицине: они высасывают достаточный объем крови за раз, не могут улететь и легко хранятся месяцами в холодильнике. Именно поэтому они стали применяться в медицине и используются по сей день.

День Майкла, строителя из Вермонта, начался как обычно, и ничто не предвещало грядущего кровопролития. Он сидел на кухне, пил кофе и смотрел в окно своего дома, выходившее на задний двор. Внезапно он заметил, что их собака, сидящая на привязи у раскидистого клена, запуталась задней лапой в поводке. Майкл подошел, отстегнул поводок от ошейника и потянулся вниз, чтобы освободить ей лапу. В этот момент собака резко дернулась, поводок обвился вокруг большого пальца Майкла, как удавка, и затянулся до отказа.

Палец повис, лишившись своей скудной связи с телом, а из раны на руке полилась кровь. В этот момент началась медицинская эпопея, в которой самые прогрессивные хирургические методы в мире соединились с одними из самых древних.

Жена Майкла быстро привезла его в ближайшее отделение скорой помощи, где врачи наложили тугие давящие повязки, чтобы остановить кровотечение, и ввели обезболивающее, чтобы уменьшить сильную боль. Когда врач скорой помощи осмотрел повреждения, ему сразу стало ясно, что для пришивания большого пальца Майкла потребуется хирург-специалист, и пациента перевели в Общеклиническую больницу штата Массачусетс в Бостоне.

Кобрей узнал о травме, когда Майкл был еще в машине скорой помощи в часе езды от больницы. Он ждал пациента в отделении, одетый в стандартную синюю униформу с колпаком, пока парамедики завозили Майкла на каталке. Кобрей осторожно размотал толстую марлевую повязку, покрывавшую весь оторванный палец. Палец был холодным на ощупь и мертвенно-бледным, какой становится обескровленная плоть. Кобрей внимательно осмотрел рану и увидел порванные кровеносные сосуды. Он знал, что если быстро не восстановить кровоток, то палец спасти не удастся.

Майкла привезли в операционную, где Кобрей и команда хирургов надели стерильные халаты и налобные осветители с увеличительными линзами. После нескольких надрезов палец совсем не кровоточил, это свидетельствовало о том, что поврежденные артерии были не в состоянии доставлять кровь. Кобрей сшил артерии и вены тонкой нитью, не различимой невооруженным глазом, и только после этого ярко-красная кровь начала заполнять раны и капать на синие хирургические салфетки. Кровотечение может происходить только в здоровой живой плоти – это признак (хотя и нездоровый) ее жизнеспособности.

Спустя час с небольшим операция была закончена и Майкла перевезли на каталке в палату отделения пластической хирургии. Зайдя через несколько часов проверить состояние пациента, Кобрей обнаружил неоднозначные результаты: палец был теплым и снова наполненным кровью – это значило, что поврежденные артерии были эффективно восстановлены, но при этом он сильно опух и имел фиолетовый оттенок – это указывало на разрыв вен.

По словам Кобрея, артерии сшить легче, чем вены, поскольку их стенки толстые и прочные, сплетенные с мышечными волокнами, что позволяет им выдерживать пульсацию при каждом ударе сердца. Вены же более тонкие, податливые и хрупкие, поэтому часто не выдерживают сильного натяжения швов. Даже когда вены сшивают в операционной, медленно текущая по ним кровь более склонна к свертыванию, подобно тому как неторопливо движущаяся или стоячая вода замерзает быстрее, чем стремительные потоки.

Кровь поступала в палец Майкла, но не могла вытекать обратно: не хватало второй части уравнения кровообращения. Из-за этого в пальце скапливалось слишком много крови, и Кобрей знал лучший способ решить эту проблему – пиявки.

Я познакомился с Майклом в его палате на следующее утро, когда он проснулся от голоса медсестры. В его утомленном остекленевшем взгляде читались последствия прерывистого сна, введения лекарственных препаратов и усталость от свистопляски, ворвавшейся в его жизнь, когда петля поводка кровожадно затянулась на его пальце. Я представился и попросил у него разрешения понаблюдать за процедурой, он нисколько не возражал.

Медсестра внесла в палату красный пластиковый контейнер, закрытый на защелку. Не дожидаясь указаний, Майкл положил травмированную руку на прикроватную тумбочку: ему явно все это было не в новинку. Распухший палец выглядывал из клубка бинтов, покрытых засохшей бордовой кровью. Из подушечки торчали два тонких металлических штифта, которые позволяли стабилизировать раздробленные кости и способствовали восстановлению кровеносных сосудов, удерживая большой палец вверху в ироничном позитивном жесте. Медсестра поставила красный контейнер на тумбочку рядом с покорно протянутой рукой Майкла.

В «пиявочном мотеле», как называли его медсестры, хранилась суточная порция из двадцати четырех пиявок – по одной на каждый час. Контейнер принесли в отделение пластической хирургии рано утром вручную из больничной аптеки. Более стандартные лекарственные средства обычно доставляют из аптеки в палаты по пневматическому трубопроводу, но живые существа, такие как пиявки, слишком хрупкие для такой жестокой транспортировки с перепадами давления. Пиявок нужно доставлять в отделение здоровыми и голодными, ведь аппетит пиявки – это ее целительная сила.

Наклонившись к руке Майкла, медсестра внимательно осмотрела его большой палец и прижала свой палец в перчатке к его розовой подушечке. Я увидел, как плоть на мгновение побледнела и стала серовато-белой, а затем снова быстро приобрела розовый оттенок. Это заполнение мельчайших капилляров было обнадеживающим признаком того, что кровь поступает к поврежденному пальцу, а, значит, пиявке будет чем поживиться.

Медсестра раскрыла «пиявочный мотель» и взяла тонкий пинцет. Порывшись в пластиковой ванночке, она выудила ленточку длиной около трех дюймов, извивающуюся между блестящими металлическими браншами. Пиявка была гораздо красочнее слизня: ее спину украшал роскошный гобелен из желтых и оливково-зеленых пятен, а по бокам проходили бежевые полосы. Пиявка извивалась и выгибалась в тщетной попытке вырваться из пинцета. Крепко сжав пиявку, медсестра прижала ее прямо к кончику большого пальца Майкла. Пиявка стала корчиться еще активнее: мне показалось, что она уловила запах крови. Майкл с отстраненным равнодушием наблюдал, как пиявка присоской исследует его кожу. Медсестра тихонько нашептывала слова поддержки извивающемуся существу.

Наконец пиявка нашла нужное место, присосалась к коже и мгновенно замерла, когда первый вкус крови увенчал ее исступленные поиски. Я спросил Майкла, не больно ли ему. Он ответил, что почти ничего не чувствует. Когда тело пиявки пошло волнами глотательных сокращений, Майкл снова опустил голову на подушку.

Мы с медсестрой вернулись в палату Майкла через пятнадцать минут, когда, по ее расчетам, пиявка уже должна была закончить трапезу. Майкл спал, а пиявка, все еще сосущая кровь из пальца, распухла и стала вдвое больше, чем с момента нашего ухода. Медсестра достала пинцет и подцепила пиявку, когда та оторвала присоску. Мы вернулись как раз вовремя. По словам медсестры, накануне она обнаружила по возвращении кровавый след, тянущийся от ножки кровати по белому линолеуму в ванную комнату. Пройдя по следу, она нашла пиявку, неподвижно лежащую за унитазом. Я подумал, что пиявка могла уползти в поисках темного водного убежища, похожего на ее родную среду обитания, чтобы отдохнуть и спокойно переварить пищу.

Я внимательно осмотрел палец Майкла: после процедуры отек значительно уменьшился, а кожа из фиолетовой стала ярко-розовой. После операции у Майкла была именно та проблема, которую средневековые врачи ошибочно приписывали пациентам, – избыток крови. Из-за ее застоя ткани не заживают должным образом, и пиявки удаляли ее излишки, пока поврежденные вены не заживут в течение следующих нескольких дней.

Ежечасный ритуал кровопускания продолжался три дня. Затем команда Кобрея постепенно сокращала частоту процедур в течение еще двух дней, пока вены в пальце не восстановились. На фоне лечения пиявками у Майкла развилась анемия (как и у уймы пациентов в истории медицины), но его основная медицинская проблема, в отличие от большинства других существующих заболеваний, требовала удаления крови даже в ущерб всему организму. Несколько переливаний крови легко устранили анемию. В конце концов лечение пиявками прекратили и кровообращение в пальце наладилось. Майкла выписали домой в Вермонт, где его ждали месяцы амбулаторного лечения и физиотерапии.

Через полгода мне довелось снова поговорить с ним. К тому времени он уже вернулся на работу и снова катался на лыжах в горах у дома. Он без проблем держался за лыжные палки, но большой палец уже не так хорошо переносил холод, как раньше. Кровь, поступающая для согревания органа, должна была преодолевать рубцы на своем пути по сосудам, но, по крайней мере, у Майкла все еще был большой палец.

Лечение пиявками позволяет удалять застой крови из тканей, но секрет его эффективности вовсе не в высасываемой крови. Когда пиявка заканчивает трапезу и отделяется, рана продолжает кровоточить. Об этом последствии укусов пиявок врачи и натуралисты знали с древних времен. И хотя традиционная терапия пиявками потеряла популярность в начале XX века, это наблюдение сохранило медицинскую актуальность и навсегда изменило врачебную практику.

Переворот, давший начало современной медицине, произошел, когда патологоанатомы при вскрытиях обнаружили, что истинные причины заболеваний – это опухоли, инфекции и отказ органов, а не дисбаланс гуморов. Помимо этого, они выявили значительную роль тромбов в гибели пациентов. Конечно, кровь должна сворачиваться, иначе даже порез бумагой и кровотечение из носа были бы опасны для жизни, но нежелательные сгустки, образующиеся в кровотоке, были признаны причиной многих наиболее распространенных и смертельных заболеваний, включая инфаркт, инсульт и тромбоэмболию легочной артерии. Это открытие подтолкнуло ученых к поиску средств для лечения и профилактики образования тромбов, и они нашли такое средство в пиявках.

Тщательные исследования укусов пиявок показали, что в слюне этих паразитов содержится мощный разжижитель крови под названием гирудин. Он предотвращает свертывание всасываемой ими крови, что позволяет им питаться дольше. После отсоединения паразита остатки слюны в ране от укуса способствуют беспрепятственному течению крови, объем которой гораздо больше, чем пять миллилитров, которые пиявка в среднем отсасывает во время процедуры[37]. Основной эффект, за который пластические хирурги вроде Кобрея ценят лечение пиявками, заключается именно в дополнительной дренажной функции. Осознание пользы слюны пиявок привело к созданию в начале 1900-х годов первого коммерчески доступного средства для разжижения крови – экстракта из измельченных голов пиявок[38].

Значительная часть моей работы как терапевта заключается в разжижении крови пациентов с целью профилактики и лечения тромбов, и выбор различных препаратов-антикоагулянтов становится все больше. Производные гирудина по-прежнему широко используются, и только за десять лет, прошедших с тех пор, как я окончил институт, на рынке появилось несколько новых препаратов для разжижения крови. У врачей сейчас больше, чем когда-либо прежде, средств для лечения огромного количества заболеваний, связанных с тромбами, но пиявки появились в нашем деле первыми.

Это неудивительно: паразиты служат идеальным компонентом терапевтических методов. По своей природе они выживают за счет хозяев и способны обходить защитные механизмы человеческого организма и кормиться его питательными веществами, превращая наши слабости в свою пищу. Пиявки жили и эволюционировали рядом с людьми и животными много веков, выпивая их кровь поколение за поколением. Благодаря этому в слюне пиявки развилась уникальная способность нарушать естественное свертывание крови. Каждый раз, когда пиявка впивалась в человека на протяжении всей истории человечества, ее слюна смешивалась с его кровью, и жидкости паразита и хозяина сливались в едином танце. Это была природная лаборатория, в которой пиявки развили способность манипулировать нашей физиологией, использовать ее слабые места и извлекать необходимое для себя.

Врачи зарабатывают на жизнь точно так же. Каждый назначаемый мной препарат тоже меняет биохимические процессы в организме пациента и манипулирует физиологией с целью восстановить здоровье или уменьшить симптомы заболевания. В частности, препараты для разжижения крови воздействуют на кровь так же, как пиявки. Методы моей профессии не так уж сильно отличаются от методов, которые используют паразиты, а порой они абсолютно одинаковы. Возможно, в ближайшем будущем мы обнаружим, что живых пиявок можно использовать в лечении еще большего количества различных заболеваний.

Когда я думаю о будущем медицины, я часто задаюсь вопросом, какая революция изменит сегодняшние методы системы здравоохранения. Какие аспекты современной практики будут считаться варварскими? Наверняка таких будет немало. Я полагаю, что врачи в будущем станут удивляться тому, как специалисты начала XXI века продолжали откачивать кровь из человеческих тел – даже спустя столетие после краха гуморальной теории. Врачи часто грешат тем, что берут слишком много крови у пациентов: порой мы назначаем ненужные анализы, а у пациентов, находящихся в больнице долгое время, может развиться анемия из-за постоянного взятия образцов. Когда можно будет провести целый комплекс анализов, используя лишь одну каплю крови, нас будут считать жестокими пиявками.

Медицинская практика всегда стремится к совершенствованию, особенно через изучение мира природы, хотя ее история не раз сворачивала не туда. Иногда новейшие достижения для спасения жизни или конечностей основываются на ошибках прошлого, а давно забытые методы лечения получают второе дыхание. Врачи всегда будут обращаться к природе в поисках подсказок для лечения человека, ведь первым манипуляциям с кровью мы научились у существ, которые к тому времени уже целую вечность оттачивали свое мастерство.

Благодарности

Многие люди за прошедшие десятилетия внесли свой вклад в то, чтобы эта книга стала реальностью. Я благодарен всем, кто делился со мной знаниями о человеческом теле, начиная с человека, которого я препарировал во время учебы, и заканчивая каждым пациентом, которого я когда-либо обследовал.

Несколько врачей значительно повлияли на мою медицинскую карьеру, включая Ларри Вайсберга и Уильяма Суркиса, которые первыми дали мне общее понимание профессии врача, Джима Уизерса, вдохновившего меня на выбор профессии, и Джека Прегера, который показал мне, сколько добра может сотворить один врач.

Мне посчастливилось обрести много наставников и проводников в моих исследованиях окружающего мира, но самым значимым был Марк Гуссен. Он не только научил меня определять съедобные растения в дикой природе и мастерить лук, но и дал мне более глубокое понимание места человека в мире природы. Я благодарен Марии Тысячнюк, которая научила меня путешествовать и тем самым изменила мою жизнь, и Ларри Миллману, который подпитывал мой интерес к отдаленным географическим точкам, непривычным блюдам и написанию заметок о путешествиях. Многие люди расширили мой кругозор, в том числе Лесли Ван Гелдер, Том Браун – младший, Антонина и Иван Кулясовы, Герман Ахсоак, Стив Брилл, Джим Риггс, Мэтт Ричардс, Килин и Дейв Маррон, Крейг Джордж, Гленн Шихан, Энн Дженсен, доктор Н. Стюарт Харрис, доктор Уоррен Заполь, «Леди-пиявка», доктор Том Хеннесси, доктора Кахаби Исангула и Вивек Кришнан, доктор Санни Джайн и все студенты-медики, с которыми я познакомился в Мумбаи.

Сандра Барк оказала неоценимую помощь в редактировании и структурировании материала при написании этой книги. Я благодарен Лорен Биттрич за то, что она приняла этот проект и довела его до конца, а также Ноа Икеру, Саре Мёрфи, Меган Линч и Бобу Миллеру из издательства Flatiron Books за то, что они поверили в эту книгу. Спасибо моему литературному агенту Джеффу Силберману, который подтолкнул меня к ее написанию. Мне посчастливилось получить полезные отзывы о рукописи от Эли Кинтиша, Бретта Мола, Вивиан Райзман, а также докторов Бенджамина Юдкоффа, Тамара Райзмана и Дэниела Флиса.

Создание этой книги мотивировало меня познакомиться с самыми разными людьми и засыпать их странными вопросами на нестандартные темы. Я искренне благодарен всем, кто уделил мне время: Ари Миллеру, Кики Араните, Айрису Кацнеру, Сандре Моул, Эйгло Гейре, Синтии Грабер, Николе Твилли, доктору Нилу Юдкоффу и Дженнифер Кирби за обсуждение необычных продуктов питания; докторам Будде Басняту и Кену Зафрену за обучение оказанию медицинской помощи в горах; докторам Евангелии Беллас, Либби Хохманн, Эдварду Кобрею, Дэвиду Дингесу, Джону Мак-Гиннису, Ли Каплану, Дугласу Кацу, Томашу Стрыевски, Кахаби Исангула, Шрираму Мачинени, Полу Янми, Хоссейну Садеги, Мусе Юнеси, Шарлотте Нуссбаум, Дэниелу Крошински и Саре Гилпин за ответы на мои нестандартные вопросы о кале, жире, слизи и т. д.; Ричарду Блейксли, Дэвиду Вейту, Ани Чотен, Теодору Ругеру, Оуэну Патерсону и докторам Анкуру Калра, Нимешу Везувала, Юлии Слоновой, Дэвиду Барнсу, Томми Хейну, Бернарду Кинейну и Марджори Бравард за то, что с юмором относились к моим необычным вопросам обо всем – от водопроводной системы и сна в больницах до религии и закона о питании. Я также благодарен Мэрилин Зейдель за новый взгляд на аспирацию и Танесвару Бандхари, Соне Бекер и доктору Аливе Де за помощь в проведении интервью.

За объяснение еврейских законов я благодарен Иегуде Векслеру, доктору Шайе Векслер, Чайе Векслер и раввину Шломо Векслеру. В поиске федеральных документов, относящихся к легким, мне помогали библиотекарь юридического факультета Пенсильванского университета Сьюзан Гуалтье, а также Кирстин Нельсон и Эшли Джонсон из Министерства сельского хозяйства США. С историческими справками мне помогла Сьюзан Кавано из Медицинской школы Купера, а Лорен Стейнфельд и Хелен Оскиславски предоставили юридические консультации.

И наконец, спасибо Анне – главному источнику вдохновения, благодаря которому эта книга увидела свет. Я не могу выразить словами всю мою благодарность за то, что она была для меня поддержкой, редактором, спутницей жизни и музой. Она помогала мне сохранять реальный взгляд на вещи, сосредоточенность и благоразумие, как и во всем остальном, что я делал в жизни с момента нашего знакомства. Я бесконечно благодарен ей за огромную любовь и поддержку.

Об авторе

Джонатан Райсмен, доктор медицинских наук, терапевт и педиатр. Вел медицинскую практику в самых отдаленных уголках мира: в Арктике, горах Непала, городских трущобах Калькутты и племени оглала-сиу в Южной Дакоте. Возглавляет некоммерческую организацию по развитию системы здравоохранения и образования в Индии. Автор статей в The New York Times, Slate и The Washington Post.

Живет в Филадельфии с женой и детьми.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Светлана Мотылькова

Ответственный редактор Юлия Константинова

Литературный редактор Екатерина Закомурная

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайн обложки Наталья Савиных

Корректоры Елена Гурьева, Елена Сухова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Эту книгу хорошо дополняют:

Женское сердце

Анджела Маас

Кости: внутри и снаружи

Рой Милз

Penis

Стурла Пилског

Вы точно доктор?

Лиам Фаррелл

Жизнь на кончике скальпеля

Рахул Джандиал

Сноски

1

Больницы такого типа аффилированы с медицинскими университетами, на базе которых происходит обучение студентов, медицинских сестер и ординаторов. Прим. пер.

2

Finucane T. E., Bynum J. P. W. Use of tube feeding to prevent aspiration pneumonia // Lancet, 1996, Nov 23; 348 (9039):1421–1424. James A., Kapur K., Hawthorne A. B. Long-term outcome of percutaneous endoscopic gastrostomy feeding in patients with dysphagic stroke // Age Ageing, 1998, Nov; 27(6):671.

3

Periyakoil V. S., Neri E., Fong A., Kraemer H. (2014). Do unto others: doctors’ personal end-of-life resuscitation preferences and their attitudes toward advance directives // PLoS ONE, 2014; 9(5): e98246.

4

Ричард Альперт (1931–2019), более известный как Баба Рам Дасс, – американский гуру, профессор психологии Гарвардского университета, автор бестселлера «Быть здесь и сейчас» (Be Here Now, 1971). В 1960-х годах жил какое-то время в Индии, где обратился в индуизм. Прим. ред.

5

Lakshminarayanan S., Jayalakshmy R. Diarrheal disease among children in India: current scenario and future perspectives // J Nat Sci Biol Med, 2015, Jan-Jun; 6(1):24–28. Million Death Study Collaborators. Causes of neonatal and child mortality in India: nationally representative mortality survey // Lancet, 2010, Nov 27; 376(9755):1853–1860.

6

Следует понимать, что микрофлора каждого человека индивидуальна и подобрать донора для подобной процедуры далеко не так просто. Прим. науч. ред.

7

Pochobradsky J. Independence of human menstruation on lunar phases and days of the week // Am J Obstet Gynecol, 1974, Apr 15; 118(8):1136. Gunn D. L., Jenkin P. M., Gunn A. L. Menstrual periodicity: Statistical observations on a large sample of normal cases // J Obstet Gynecol Br Emp, 1937, Oct; 44:839.

8

Ziomkiewicz A. Menstrual synchrony: Fact or artifact? // Hum Nat, 2006, Dec; 17(4):419–432. Yang Z., Schank J. C. Women do not synchronize their menstrual cycles // Hum Nat, 2006, Dec; 17(4):433–477.

9

Отсылка к цитате из поэмы Уильяма Блейка «Бракосочетание Рая и Ада» (1793): «Если бы двери восприятия были чисты, все предстало бы человеку таким, как оно есть, – бесконечным» (пер. М. Немцова). Прим. пер.

10

Gabel V., Maire M., Reichert C. F., et al. Effects of artificial dawn and morning blue light on daytime cognitive performance, well-being, cortisol and melatonin levels // Chronobiol Int, 2013, Oct; 30(8):988–997.

11

Hoevenaar-Blom M. P., Spijkerman A. M., Kromhout D., Verschuren W. M. Sufficient sleep duration contributes to lower cardiovascular disease risk in addition to four traditional lifestyle factors: The MORGEN study // Eur J Prev Cardiol, 2014; 21(11):1367. Knutson K. L., Van Cauter E., Rathouz P. J., et al. Association between sleep and blood pressure in midlife: The CARDIA sleep study // Arch Intern Med, 2009, Jun 8; 169(11):1055. King C. R., Knutson K. L., Rathouz P. J., Sidney S., Liu K., Lauderdale D. S. Short sleep duration and incident coronary artery calcification // JAMA, 2008, Dec 24; 300(24):2859. Lao X. Q., Liu X., Deng H. B., et al. Sleep quality, sleep duration, and the risk of coronary heart disease: A prospective cohort study with 60,586 adults // J Clin Sleep Med, 2018, Jan 15; 14(1):109. Sabanayagam C., Shankar A. Sleep duration and cardiovascular disease: Results from the National Health Interview Survey // Sleep, 2010; 33(8):1037. Patel S. R., Hu F. B. Short sleep duration and weight gain: a systematic review // Obesity (Silver Spring), 2008, Mar; 16(3):643–653. Cappuccio F. P., Taggart F. M., Kandala N. B., et al. Meta-analysis of short sleep duration and obesity in children and adults // Sleep, 2008, May; 31(5):619. Spiegel K., Tasali E., Penev P., Van Cauter E. Brief communication: Sleep curtailment in healthy young men is associated with decreased leptin levels, elevated ghrelin levels, and increased hunger and appetite // Ann Intern Med, 2004, Dec 24; 300(24):2859. Greer S. M., Goldstein A. N., Walker M. P. The impact of sleep deprivation on food desire in the human brain // Nat Commun, 2013, Aug 13; 4:2259. Cappuccio F. P., D’Elia L., Strazzullo P., Miller M. A. Quantity and quality of sleep and incidence of type 2 diabetes: A systematic review and meta-analysis // Diabetes Care, 2010, Feb; 33(2):414–420.

12

Guerrero J. M., Reiter R. J. Melatonin-immune system relationships // Curr Top Med Chem, 2002, Feb; 2(2):167–179. Besedovsky L., Lange T., Born J. Sleep and immune function // Pflugers Arch, 2012, Jan; 463(1):121–137. Spiegel K., Sheridan J. F., Van Cauter E. Effect of sleep deprivation on response to immunization // JAMA, 2002, Sep 25; 288(12):1471–1472. Cohen S., Doyle W. J., Alper C. M., Janicki-Deverts D., Turner R. B. Sleep habits and susceptibility to the common cold // Arch Intern Med, 2009, Jan 12; 169(1):62. Rechtschaffen A., Bergmann B. M., Everson C. A., Kushida C. A., Gilliland M. A. Sleep deprivation in the rat: Integration and discussion of the findings // Sleep, 1989, Feb; 12(1):68. Rechtschaffen A., Bergmann B. M. Sleep deprivation in the rat: An update of the 1989 paper // Sleep, 2002, Feb 1; 25(1):18–24.

13

Bartsch H., Bartsch C. Effect of melatonin on experimental tumors under different photoperiods and times of administration // J Neural Transm, 1981; 52:269–279. Lissoni P., Chilelli M., Villa S., et al. Five years survival in metastatic non-small cell lung cancer patients treated with chemotherapy alone or chemotherapy and melatonin: A randomized trial // J Pineal Res, 2003, Aug; 35:12–15.

14

Кольцо Аннапурны – один из самых популярных и имеющих мировую известность многодневных пеших туристских маршрутов в Непале. Маршрут проходит в Гималаях по тропам, соединяющим населенные пункты в окрестностях горного массива Аннапурна. Прим. ред.

15

Honigman B., Theis M. K., Koziol-McLain J., et al. Acute mountain sickness in a general tourist population at moderate altitudes // Ann Intern Med, 1994, Apr 15; 120(8):698. Hackett P. H., Rennie D., Levine H. D. The incidence, importance, and prophylaxis of acute mountain sickness // Lancet, 1976, Nov 27; 2(7996):1149–1155.

16

Shukitt-Hale B., Lieberman H. R. The effect of altitude on cognitive performance and mood states. In: Marriott B. M., Carlson S. J., eds. Nutritional Needs in Cold and In High-Altitude Environments: Applications for Military Personnel in Field Operation. Washington, DC: Institute of Medicine (US) Committee on Military Nutrition Research, National Academies Press, 1996. www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK232882.

17

Pun M., Guadagni V., Bettauer K. M., et al. Effects on cognitive functioning of acute, subacute and repeated exposures to high altitude // Front Physiol, 2018, Aug 21; 9:1131.

18

Лама – религиозный учитель в тибетском буддизме. Прим. ред.

19

Канталупа – растение семейства тыквенных, разновидность дыни. Прим. ред.

20

В XIX веке шахтеры, спускаясь в шахту, брали с собой канарейку в клетке. Более чувствительная к опасным газам, она погибала при повышении концентрации отравляющих веществ – так шахтеры заранее узнавали об опасности. Прим. ред.

21

1 фут = 30,48 см. Прим. ред.

22

1 дюйм = 2,5 см. Прим. ред.

23

Dutton G. R., Kim Y., Jacobs F. R., et al. 25-year weight gain in a racially balanced sample of U.S. adults: The CARDIA study // Obesity, 2016, Sep; 24(9):1962–1968.

24

Fumagalli M., Moltke I., Grarup N., et al. Greenlandic Inuit show genetic signatures of diet and climate adaptation // Science, 2015, Sep 18; 349(6254):1343–1347.

25

Более 225 кг. Прим. ред.

26

Более 360 кг. Прим. пер.

27

Около 450 кг. Прим. пер.

28

9 C.F.R. § 310, 325 (lungs).

29

9 C.F.R. § 310.17 (mammary glands).

30

Shulchan Aruch, Code of Jewish Law, Yoreh De’ah, 39:1. Found at: www.sefaria.org/Shulchan_Arukh%2C_Yoreh_De’ah39?lang=bi. Accessed August 18, 2020.

31

Блюдо американской кухни, густой суп со специями. Окра – один из его основных ингредиентов. Прим. пер.

32

Отсылка к английской пословице «Кровь гуще воды» (англ. Blood is thicker than water), означающей, что узы кровного родства сильнее любых других. Прим. пер.

33

Hershkowitz M. Penile frostbite, an unforeseen hazard of jogging // N Engl J Med, 1977, Jan 20; 296(3):178.

34

Leech. In: Britannica, T. Editors of Encyclopedia. Encyclopedia Britannica. Britannica Website. http://www.britannica.com/animal/leech. Accessed August 18, 2020.

35

Magner L. M. A History of Medicine. 2nd ed. New York: Informa Healthcare, 2007.

36

Wootton D. Bad Medicine: Doctors Doing Harm Since Hippocrates. New York: Oxford University Press, 2007. Kang L. Quackery: A Brief History of the Worst Ways to Cure Everything. New York: Workman Publishing, 2017.

37

Mode of Action. Leeches USA. http://www.leechesusa.com/information/mode-of-action. Accessed August 25, 2020.

38

Nowak G., Schrör K. Hirudin-the long and stony way from an anticoagulant peptide in the saliva of medicinal leech to a recombinant drug and beyond. A historical piece // Thromb Haemost, 2007, Jul; 98(1):116–119. Jacobj C. Verfahren zur Darstellung des die Blutgerinnung aufhebenden Bestandtheiles des Blutegels. D. R. P., 1902; Patent Nr. 136103, Klasse 30h/204. Jacobj C. Über hirudin // Dtsch Med Wochenschr, 1904; 33:1786–1787.

Content

Джонатан Райсмен
Неизведанное тело. Удивительные истории о том, как работает наш организм

Введение

1. Горло

2. Сердце

3. Фекалии

4. Гениталии

5. Печень

6. Эпифиз

7. Мозг

8. Кожа

9. Моча

10. Жир

11. Легкие

12. Глаза

13. Слизь

14. Пальцы

15. Кровь

Благодарности

Об авторе

Над книгой работали

Эту книгу хорошо дополняют:

Сноски