Александр Староверов

То, что вы хотели

Часть первая

Узник

Глава первая

Шоу

Самое плохое, что может случиться с человеком, со мной уже давно произошло: я родился. Остальное лишь вытекает из этого печального факта. Остальное – это я, сидящий на холодном металлическом полу тюремной камеры, закрывший глаза и зажавший уши ладонями. Такая фарфоровая обезьянка из детства. Стояла, помню, на комоде в спальне родителей. Точнее, три обезьянки. Ничего не вижу – ничего не слышу – ничего не скажу. Рот руками, как третья обезьянка, я зажать не могу. Не хватает рук. Но я и так не скажу. Потому что сказать мне нечего. В этой позе проходит большая часть моих дней. Или ночей? Не знаю. Дни и ночи остались в совсем другой счастливой жизни. Здесь их нет. Только – ничего не вижу – ничего не слышу – ничего не скажу… Я бы предпочел не существовать, чем так… Но не получается. Даже время стало моим врагом. Оно душит. Вернее, придушивает. Живу на самой грани небытия и никак не могу пересечь эту грань. Никогда не думал, что можно так мечтать о смерти. Сон – мое краткое счастье. Хотя и во сне… Но я научился забывать сны. Об этом никто не знает, это мой главный секрет и пять-десять секунд кайфа, выцарапанного мною у жизни. Пять-десять секунд, когда, выныривая из очередного кошмара, я зависаю в воздухе, чтобы неминуемо плюхнуться в кошмар реальности. В воздухе хорошо. Я забываю сон, забываю, кто я и где я… Заканчивается это всегда одинаково: мне становится нестерпимо хорошо, а затем сразу приходит понимание, почему мне так нестерпимо хорошо. И становится нестерпимо плохо. Я открываю глаза и вижу то, что вижу. И слышу то, что слышу. И понимаю то, чем я являюсь, и чему послужил причиной, и к каким следствиям-последствиям это привело. Тогда я сажусь в позу лотоса на холодный металлический пол своей камеры, закрываю глаза, зажимаю ладонями уши и стараюсь ни о чем не думать.

* * *

Беда в том, что сами мои старания есть мысль. Думать о том, чтобы не думать – мой личный Эверест глупости и безнадеги. На этой вершине я провел первые пять лет своего заключения и все-таки решил якобы неразрешимый логический парадокс. Жизнь заставит – и не такое решишь. Я вообще-то парень умный и упорный. Когда-то был предметом зависти и образцом для подражания всего человечества. Человечества! Ни больше ни меньше! Тьфу, вспоминать противно… К сожалению, нрав у человечества весьма переменчив. Вчера превозносили, обожествляли, награды вручали, а сегодня… А сегодня я сижу в камере-одиночке, обвиненный в заговоре с целью уничтожения вида homo sapiens. И во всех проблемах этих бедных homo виноват практически я один. Что не так уж далеко от истины, к сожалению… А ведь было время – меня, казалось, в космос несло, прямиком в божественные выси. Но вынесло сюда, на холодный тюремный металлический пол, где я ничего не вижу, ничего не слышу и ничего не скажу…

Все же что-то от былого величия во мне осталось. Со временем я научился забывать себя. Это оказалось довольно просто. Любому существу, пожелавшему забыть себя, необходимо закольцеваться, впиться зубами в свой несуществующий или существующий хвост, начать жевать его и перестать понимать, где собственное начало, а где конец. Технически укусить самого себя за хвост гораздо проще, чем объяснять философскую подоплеку этого действа. Достаточно, предельно сконцентрировавшись на одной мысли, много раз (может, и миллион, откуда мне знать, не считал) повторить ее про себя. Да-да, все банально, старые добрые мантры… Не банально, правда, что дошел я до этого сам, никогда не изучая никаких восточных практик. И даже изобрел несколько эксклюзивных заклинаний. Самое бронебойное из которых – “Чумо лока дах о!”. Если и простит меня когда-нибудь оскорбленное и погубленное мною человечество, то именно за “Чумо лока дах о!” Подозреваю, что если бы донес кто-нибудь до людей мое великое открытие, то все можно было бы исправить или хотя бы остановить. Но некому доносить – сторожащие меня силы добра и порядка мне не поверят. Сочтут, что я все-таки сбежал от них в безумие, несмотря на все препараты, которыми они меня регулярно пичкают.

“Чумо лока дах о!” – заклинание, рожденное опытным путем из обыденной фразы на русском языке: “Хочу молока, да!”. Если быстро и много раз ее повторить, то звуки сольются в восхитительную бессмыслицу, случится короткий, но яростный укус, после чего личность перестанет существовать. Главное – повторять много раз. Однообразие приведет к взрыву, и все исчезнет. К сожалению, в моем случае счастье длится недолго. Через некоторое время из блаженства меня вырывает вибрация. Такая незаметная, почти неощутимая дрожь. В пустоте и небытии не может быть дрожи. Кайф рушится. Громкие звуки, которыми пытают меня силы добра и порядка, тепло или холод не способны победить “Чумо лока дах о!”, но вот дрожь побеждает легко.

Все просто – тюрьма, где я обитаю последние восемь лет, находится в трюме авианосца, и двигатели его не замолкают ни на секунду. Дрожь – это не просто вибрация. Это вещественное подтверждение того, чем я стал.

* * *

Выпав из небытия, я вынужден открывать глаза. Почему – могу только строить гипотезы. Но однажды я открыл их не сразу и потом целый месяц не мог достигнуть нужного состояния. И даже “Чумо лока дах о!” не в силах было мне помочь. С тех пор сразу открываю. Первое, что всегда вижу, – себя. Куда бы ни посмотрел – всегда себя. Нет, я не в зеркальной комнате, стены моей темницы, как и полагается по классике жанра, темны и непроглядны. Однако технологии со времен обожаемого мною в детстве узника замка Иф скакнули далеко вперед. Стены научились превращаться в экраны. Во множество экранов… Ни холод, ни звук, ни прожектора, которыми меня слепят, особых хлопот не доставляют. А вот ЭКРАНЫ… Обмануть их стало моей целью. Я верчу головой, моргаю, резко перевожу взгляд, но постоянно утыкаюсь в себя. Даже холодный металлический пол, стоит только посмотреть на него, превращается в ЭКРАН. Датчик слежения за зрачками или что-то в этом роде… Я знаю, я не чужд технологиям, сам когда-то в них верил. А теперь верю, что смогу их обмануть.

Нет, опять не удалось. На ЭКРАНЕ я вижу себя. Бородатый обросший чувак в оранжевом мешковатом комбинезоне, вылупив мутноватые зенки, проступает сквозь пиксели. На запястьях чувака элегантные стальные кандалы с тонкой цепочкой, на щиколотках тоже, разве что цепочка потолще. В нашем безумном мире вполне могли бы сойти за стильные украшения. Но здесь, в трюме тюрьмы-авианосца, у них другая роль. Так же, как у оранжевого комбинезона и у всего этого дешевого, насквозь фальшивого голливудского антуража. Дурацкий реквизит должен унизить меня и превратить в податливое ничтожество. Честно говоря, чувак с экрана примерно так и выглядит. Крупный нос, большие навыкате глаза, серая от отсутствия солнечного света кожа. Возраст чувака неопределенный – и тридцать может быть, и шестьдесят. Все равно под свисающей клочьями спутанной бородой не разобрать. Помесь Кощея Бессмертного, Джона Леннона и бомжа из подворотни. Однако остатки моего сознания утверждают, что он – это я. Хотя при современном развитии технологий цифрового обмана могу быть и не я. Впрочем, какая разница, если мне давно уже все равно. Думаю, силы добра тоже об этом догадываются и потому показывают меня скорее для проформы, как бы соблюдая старинную традицию и лениво разминаясь перед основным представлением. Экран гаснет, на секунду в темнице наступает соответствующая названию темень. А потом стены моей камеры вспыхивают, превращаются в один сплошной ЭКРАН, и начинается высокобюджетное, с размахом поставленное шоу. Это super live reality show идет уже восемь лет и называется “Гибель цивилизации homo sapiens на планете Земля”.

* * *

Звучат бравурные аккорды “Оды к радости” Бетховена, на стенах появляется замысловатая заставка, но еще до ее появления, по одним лишь аккордам, я понимаю, что трансляцию ведет “Евроньюс”. Самая поганая и садистская телекомпания в мире. И не потому, что она творит нечто особенно мерзкое, – все телекомпании показывают приблизительно одно и то же. Мерзость ее заключается в интонации. Такая, знаете ли, спокойная бюргерская манера речи, убеждающая в непоколебимости существующего миропорядка. Причем с этой интонацией они рассказывают и о фестивале пива в Мюнхене, и о взрыве тактической атомной бомбы в Сирии, обратившем в пепел сорок тысяч человеческих существ. Из-за их ублюдской интонации пиво и атомный взрыв становятся явлениями одного порядка. Это же какие-то дикари-полулюди сдохли, а фестиваль пива в Мюнхене все равно проводится и будет проводиться во веки веков. И значит ничего никому не грозит. Потягиваем пивко, смотрим телик дальше… Это так подло и мучительно, что я не выдерживаю и начинаю молиться.

– Господи, – шепчу беззвучно в сторону ненавистных ЭКРАНОВ, – я не могу больше выносить этой паршивой, благостной европейской интонации, как будто ничего не произошло и всех впереди ждет если не светлое, то прогнозируемое будущее. Я знаю, что во всем виноват сам, но пожалей…

На самом пике молитвы мне в голову приходит мысль, что бога, возможно, нет. И даже справедливо будет, если его нет. Такому грешнику, как я, очень правильно просить милости у того, кого нет. Смешно и правильно. И справедливо. Русские, говорят, любят справедливость. Я русский и хлебаю ее полной ложкой. И не к кому даже обратиться, чтобы чашу эту мимо пронесли…

Зато я знаю, что такое мужество. Мужество – это не бросаться грудью на пулеметную амбразуру. Мужество – это широко открыть глаза и смотреть “Евроньюс”. Я открываю и смотрю. Политкорректный диктор-пакистанец, слепя камеру фарфоровыми зубами, под мелькающие в углу экрана картинки зачитывает новости.

Сегодня, 1 июля 2031 года, мэром города Кельна избран лидер гражданского крыла ИГИЛ Мухамед аль Джихади. Избранный мэр заявил, что он друг истинным христианам и даже во многом разделяет христианские ценности, например сжигание на костре за ересь отрицания Господа.

На Красной площади в Москве состоялась очередная публичная казнь активистов ЛГБТ-сообщества, обвиненных в изнасиловании депутата Госдумы Анатолия Милого. Президент России заявил, что не имеет ничего против геев, скрывающих свою ориентацию, а против изнасилований в извращенной форме выступает вместе со всем российским народом. “И вообще, – в свойственной ему манере пошутил президент, – предлагаю Лобное место на Красной площади переименовать в Заднее”.

В бельгийском Брюгге состоялся традиционный фестиваль шоколада.

Президент самопровозглашенной Калифорнийской Республики Илон Маск обсудил с представителями Вашингтонской администрации условия мирного договора с США.

В ЮАР торжественно открылась первая резервация для белых. Председатель местного парламента Мумбо Мугаб отметил, что открытие резервации является огромным шагом на пути сохранения культурного разнообразия самой южной страны африканского континента.

На выборах в Дании победили представители Партии Животных.

Шведский стартап Kill yourself с огромным успехом провел IPO на Лондонской бирже. Более пятидесяти миллионов человек уже скачали это приложение и по uber-модели помогают друг другу совершить эвтаназию.

Португальская “Бенфика” обыграла мюнхенскую “Баварию” со счетом 1:0 в полуфинале Лиги чемпионов.

Мода на кондитерские изделия с добавлением детских слез захлестнула Великобританию. Знатоки говорят, что пирожные со слезами имеют неповторимый вкус. Противников новой рецептуры смущает то, что транснациональные кондитерские гиганты используют слезы детей стран третьего мира, – например, Камбоджи, Венесуэлы и Украины. Сторонники же детских слез в сладостях утверждают, что, если убрать спрос на слезы со стороны золотого миллиарда, большинство детей в этих странах просто умрет от голода. Дебаты в Палате лордов состоятся завтра.

А сейчас смотрите репортаж недели с бала каннибалов из голландской коммуны Людоведховен, что находится неподалеку от Антверпена. Просьба убрать детей от экранов телевизоров.

* * *

Стены темницы превращаются в голубое небо. Такое голубое, что легче становится дышать. И шарики облачков по нему плывут, как мороженое. Как пломбир за сорок восемь копеек из моего далекого советского детства. Мне хочется подползти к стенам и лизать эти шарики, чувствовать на языке их прохладную сладость. А когда камера опускается вниз, становятся видны аккуратно подстриженные зеленые холмы. Они похожи на яблочный мармелад в сахарной пудре белого клевера. Дыхание мое сбивается. Я очень остро реагирую на случайно промелькнувшие в новостях открыточные виды природы. Они редкость, к сожалению. Основное место действия мировой истории – города той или иной степени уродливости. Но иногда пейзажи все-таки встречаются. Вот как сейчас, к примеру. Камера оператора делает еще одно движение, и я вижу лес, а за ним кремовый пряничный городок с оранжевыми черепичными крышами. Его тоже хочется лизать. А еще мне очень хочется плакать. Сам не знаю, почему. Сам не знаю, почему. Сам не знаю…

Я бы, может, и заплакал на радость моим тюремщикам, но в кадре появляется средних лет лоснящийся журналист и, блистая глянцевым рекламным фейсом, начинает бодро говорить. И я не плачу.

– Здравствуйте, уважаемые зрители телеканала “Евроньюс”, я, Густав Хёрц, веду свой репортаж со ставшего уже традиционным ежегодного бала каннибалов из коммуны Людоведховен, что в двадцати километрах южнее Антверпена в Голландии. Эту коммуну восемь лет назад основал знаменитый немецкий художник-акционист Адольф Хайпер, более известный под ником Плоть. Многие его работы по стоимости соперничают с полотнами Рафаэля и Пикассо. Гастроскульптура “Немецкая колбаса любви”, созданная им из собственного ампутированного пениса, была продана на аукционе “Сотбис” за 48 миллионов евро. На вырученные деньги, а также на средства неизвестных спонсоров Плоть основал раскинувшийся перед нами рай. Мало кто верил, что его предприятие увенчается таким грандиозным успехом, однако к настоящему моменту население Людоведховена превысило 25000 человек и продолжает постоянно увеличиваться, несмотря на естественную для каннибалов убыль. Сюда едут люди со всего земного шара. Кто-то для того, чтобы съесть, кто-то для того, чтобы быть съеденными. Многие хотят испытать то и другое последовательно. Двумя важными вехами в истории коммуны явились выход на рынок ныне лидирующего интернет-поисковика Sekretex и легализация каннибализма в Нидерландах. Оба события на порядок увеличили число жителей Людоведховена. Одно из них подарило счастливым обитателям коммуны день их самого главного праздника. Именно первого июля 2015 года тестовая версия Sekretex стала доступна для скачивания в Appstore и на Playmarket. В честь этого грандиозного, изменившего судьбу человечества события жители коммуны и проводят свой ежегодный бал. Но прежде чем мы спустимся в удивительную долину Людоведховена, нас ждет разговор с главой поселения, любезно согласившимся ответить на несколько наших вопросов.

В кадре появляется странное создание. Больше всего оно напоминает престарелого червяка. Голова червяка абсолютно лысая, глаза закрыты то ли темной повязкой, то ли полоской прямоугольных солнцезащитных очков, губы ярко накрашены. На червяке надето нечто среднее между майкой-алкоголичкой и маленьким черным коктейльным платьем. Вместо правой ноги и левой руки у создания безобразные культи, кокетливо украшенные кружевными красными подвязками. Открытые участки кожи дряблые и сморщенные, кое-где угадываются остатки деформировавшихся татуировок. Странный червяк зигзагообразно распластался по электрическому инвалидному креслу, больше напоминающему королевский трон. Я часто вижу это ужасное, химерическое создание во сне, там я кормлю его грудью, тетешкаю и ласкаю. Оно впивается накрашенными губами мне в соски, и я испытываю боль, перемешанную с острым извращенным удовольствием. Во сне я люблю этого червяка и считаю его своим ребенком. Слава богу, что я научился забывать сны. Но будь проклята эта вселенная, не давшая мне способности не вспоминать…

– Господин Плоть, прежде всего позвольте поздравить вас с огромным праздником для всего вашего сообщества – днем рождения Sekretex. Однако многие люди во всем мире считают этот день черным днем календаря. Реакционные силы в России, Китае и на Ближнем Востоке называют вашу коммуну символом упадка Запада и грядущей гибели цивилизации. Да что говорить, даже здесь, в Нидерландах, оплоте свободы и либерализма, проходят многотысячные демонстрации против Sekretex и каннибализма. Как вы относитесь к такой точке зрения?

Плоть отрывисто кашляет, потом еще раз, и еще… Покалеченное существо накрывает приступ кашля, его червячное тело начинает извиваться. Кажется, оно в агонии и сейчас сдохнет. Но внезапно накрашенные губы червяка кривятся в улыбке, и становится понятно, что не кашель это и не агония, а смех. Такой вот смех у существа в кресле. Червяк выпрямляет губы, лицо его вновь превращается в безжизненную маску. Монотонным, ничего не выражающим голосом он отвечает на вопрос.

– Гибель – это то, что ждет нас всех. И Запад, и Восток, и Север, и Юг, и вас, и меня. Гибель – это единственная определенность в нашей жизни. Точнее, предопределенность. Но большинство живет так, как будто ее нет. Выдумывает бога и загробное существование. Гибель для таких людей огромная неожиданность, несмотря на очевидную наглядность кладбищ и трупов животных, которые они жуют каждый день. Все кого-либо жуют, и всех вместе жует время. Каждую секунду оно тупо двигает челюстями, вонзает зубы-мгновения в плоть всего живущего и жует. То, что мы называем смертью, – это просто глоток времени, а жизнь – процесс пережевывания. Основная функция времени пережевывать и глотать. Знаете, что по-настоящему бессмысленно? Сначала все отрицать, потом всю жизнь бояться, а после быть проглоченным тем, что отрицаешь и чего боишься.

– Но простите меня, господин Плоть, а чем вы отличаетесь от времени? Вы тоже жуете и проглатываете.

– Время беспощадно. Слыхали такое выражение? Это правда. Время не может рефлексировать и не способно любить. А мы способны. Мы обречены, но мы восстаем. Мы любим тех, кого едим, и те, кого едят, любят нас. Все происходит не просто по обоюдному согласию, а по взаимной любви. Современный каннибализм – это акт взаимной любви. Это восстание против бессмысленности жизни и смерти. Мы дарим себя тем, кого любим, и обретаем смысл. Так называемое христианское милосердие – лживый садизм по сравнению с честным, революционным гуманизмом каннибалов.

– Безусловно, вы имеете право на такую точку зрения, господин Плоть. Но есть и другая позиция. Многие иерархи церкви, политики, ученые, деятели культуры, да просто рядовые обыватели утверждают, что каннибализм – это темное прошлое человечества. И только такая дьявольская вещь, как Sekretex, смогла разбудить древние инстинкты общества.

– Общество – это инструмент закабаления индивидуума. Но у индивидуума есть инстинкты, это правда, и главный из них – инстинкт свободы. Тот, кого называют Князем мира сего, дал нам Sekretex, освободив нас от кабалы морали. Князь и его предтечи Билл Гейтс, Стив Джобс и Марк Цукерберг подарили людям свободу. Мне семьдесят два года, и всю жизнь я искал, мучился и бродил в потемках. Я протыкал свою плоть иглами, прибивал яйца гвоздями к мостовой, но только с появлением дарованной нам свыше поисковой машины я прозрел. Sekretex – это машина по поиску себя, своей идентичности и своего предназначения. Пятнадцать лет назад я начал кормить своей плотью тех, кого люблю, и сам стал жрать их плоть. Это же так просто и очевидно! Каждый младенец начинает жизнь с пожирания плоти матери, сначала во чреве ее, потом грызя сосцы и выцеживая жидкость ее, называемую молоком. Младенец вырастает, встречает юношу или девушку, и они целуются. Подумайте, что такое поцелуй и на что он похож? Да на едва замаскированное пожирание друг друга! Кого любишь – съешь! Я уже не говорю об оральном сексе и сексе в целом. Даже их любимый Христос говорил им: хлеб – плоть моя, а вино – кровь. Он прямо им это говорил, и до сих пор в своих лицемерных молельных домах они причащаются им, жрут его плоть и пьют кровь. Он любил их и скормил им себя, они любят его и потому сожрали. Распятие на кресте похоже на разделку туши. Но слепы были люди, пока не пришел Князь и не дал им Sekretex, и тогда они прозрели. Да что я говорю. Давайте лучше спустимся в долину, и вы увидите все своими глазами. Пока они у вас есть… Кха-кха-кха-кха…

Чумо лока дах о! Чумо лока дах о! Чумо лока дах о! Чумо лока да… Я не могу это видеть, я наблюдал это уже много раз, такие коммуны возникают по всему миру, говорят, они появились даже в Сибири. Я зажимаю уши и закрываю глаза. Я жалею о том, что у меня есть уши и глаза, но даже если бы их не было… Кашель-смех страшного червяка у меня в голове. Весь этот проклятый мир у меня внутри, и это я его породил – вместе с червяком, детскими слезами в пирожных, с жарящейся на вертеле двадцатилетней девушкой, красивой даже на вертеле, даже с порванным зубами отвратительного червяка горлом… С людоедами, фашистами, церковными фундаменталистами и геями-подрывниками. С православными террористами, католическими подпольщиками и буддистским воинством света, вырезавшим пол-Пакистана. Со всем этим долбаным, съехавшим с катушек, гниющим борделем, притворяющимся цивилизованным обществом… Чумо лока дах о! Чумо лока дах о! Чумо лока дах о! Чумо лока дах о! Чумо лока дах оооооооо!!!!!!

Бесполезно. От жгущего и рвущего меня на куски факта никуда не деться. Он, как и весь мир, у меня внутри. И даже, пора себе честно признаться, – он внутри “Чумо лока дах о”. Дело в том, что человек, давший людям интернет-поисковик Secretex, тот, кого они впоследствии перестали считать человеком и назвали Князем мира сего, – это я.

Глава вторая

Капитан N

Еще минут пятнадцать после того, как экраны погасли, я продолжал стенать, рвать на себе волосы и до крови царапать побелевшие, холодные руки. Я занимался бы этим малоприятным занятием и дальше – обычно острая фаза раскаяния занимает у меня часа полтора. Но в этот раз я увидел Капитана Немо. И не на экране, где я вижу его ежедневно, а вживую, в прямоугольном проеме, внезапно образовавшемся в стенах моей экранной темницы. Так близко я не видел его целую вечность. От шока я перестал стенать и с телячьим восторгом уставился на сошедшее с небес божество.

Капитан был в прямом смысле капитаном. По крайней мере, так к нему обращались на нашем скорбном авианесущем судне. О том, что он Немо, без обиняков сообщал бронзовый бейджик на его красивой песочно-болотного цвета форме. Конечно, там было написано не Немо, а Nо name, но ассоциации это вызывало однозначные. А еще у него единственного было лицо. Все остальные носили глухие черные маски с прорезями для глаз и губ. Трудно испытывать какие-нибудь чувства к маскам, но тем сильнее оказывается симпатия к единственному лицу, которое видишь. И привлекательному, между прочим, лицу – глазастому такому, с четкой линией губ и волевым массивным подбородком. А эти печаль и всепонимающая мудрость во взгляде серых, слегка навыкате глаз? Да за одни глаза можно отдать такому человеку душу! Я и отдал, но, как выяснилось, она ему была без надобности. Или ее у меня просто не оказалось… К счастью, в глубине моей, по всей видимости, отсутствующей души сохранилось несколько капель так называемого здравого смысла. И они шептали мне, что любовь к Капитану – это всего лишь следствие усердной работы аналитиков сил добра и порядка. Узнали они каким-то образом, что “Двадцать тысяч лье под водой” – моя любимая с детства книга, подобрали агента похожего типажа – и вуаля, возникли сначала симпатия, потом привязанность, после любовь, а там и благодать с экстазом. Мне в принципе до фонаря, в моем нынешнем положении так мало радости, что любая сгодится. Капитан ее еще и усилил – подошел ко мне, стоящему на коленях и позорно хлюпающему носом, одной рукой приобнял за плечи, а другой погладил по волосам.

– Бедный, бедный Айван, – сказал он медовым баритоном, – что же ты с собой сделал…

Смысла его слов я не понимал, да и не важен он был совсем. Звук голоса, прикосновение, тепло ладони и запах. Слишком много для меня сразу… От вакханалии давно забытых ощущений меня стошнило прямо под ноги Капитану. И я, даже еще не закончив изливаться, впал в отчаяние. Вот сейчас он обидится, уйдет, и что я тогда буду делать? Лучше бы вовсе не приходил. Я уже почти привык к экранам. Подумаешь, экраны, подумаешь, оранжевый комбинезон, кандалы и “Евроньюс”! У меня было “чумо лока дах о”, у меня были пять-десять секунд кайфа между сном и явью, выцарапанные у беспросветного существования. У меня много чего было. Я был, можно сказать, богат. Хотя… что значат мои богатства по сравнению с голосом и теплом ладони благословенного Капитана? Ничего. Я нищ. И заново мне уже не подняться…

– Ну будет, будет, Айван, – умаслил мое горе ласковый голос Немо, – все не так плохо. Пока человек жив, есть надежда, – продолжил он и обнял меня крепче. – Будет тебе, будет, будет… – проливал он елей и патоку на мою бедную, некогда умную голову. – Будет, будет… – укрывал он меня огромной теплой ладонью. – Будет… – и я верил, что будет еще в моей жизни что-то, кроме ненавистных экранов, людоедов и нудного бубнежа новостей. – Будет! – и я понимал, что есть еще на свете существо, которое меня любит.

А потом, когда, обласканный им, я совсем успокоился, он поднял меня с колен и сказал:

– Пойдем прогуляемся.

Пойдем прогуляемся… Сердечко мое заметалось, как пойманная в кулачок божья коровка. Многие годы моим миром была камера семь на восемь, состоящая из экранов. Экраны, конечно, визуально расширяли пространство, но лучше бы они этого не делали. Пространство в них тухло и превращалось в забытую богом помойку. “Пойдем прогуляемся”. Милосердие Капитана не знало границ. Я даже непроизвольно дернулся, чтобы поцеловать ему руку, но на полпути дернулся еще раз и остановился. Нужно быть осторожным. Любая мелочь может сорвать наклевывающееся счастье. Похвалив себя за предусмотрительность, я набрал в легкие побольше синтетического кондиционированного воздуха и пересек границу светлого прямоугольника, где ждал меня Капитан. Большое Путешествие началось.

Странное ощущение… Я так сросся со своей темницей, что стал воспринимать ее как собственное тело. И вот теперь душа моя покинула плоть и бродит в пространстве потусторонних миров. Все реально и одновременно призрачно. Морок, наваждение, галлюцинация… Настороженной и восторженной зверюгой, не на двух ногах, а, так сказать, на двух лапах я крался за Капитаном, замечая и впитывая в себя все вокруг. О, это было воистину удивительное, полное приключений путешествие. Но, подобно всякому путешествию, оно имело свою цель. Какова она, я понял перед зеленой дверью в конце коридора, когда Капитан Немо протянул мне глухие черные очки на резинке.

– Надень, Айван, – сказал он, – а то глаза сожжешь с непривычки.

Дрожащими руками я взял предвестник чуда. Сейчас я увижу солнце. И небо. И море. Поверить в это было невозможно.

* * *

Я стоял перед открытой зеленой дверью на палубу авианосца, нацепив глухие черные очки и крепко зажмурив глаза. Последний раз меня выводили на прогулку около четырех лет назад. Тогда от меня еще чего-то хотели, на что-то надеялись. И я на что-то надеялся. Однако со временем я и мои мучители, как супружеская пара со стажем, разочаровались друг в друге. Живем и мучаемся по инерции… Но сейчас все по-другому. Соленый, нагретый солнцем, влажный йодистый воздух пробрался внутрь легких и взорвал мой устоявшийся затхлый мир. Я стоял, нелепо таращась на взорванную вселенную, пытался вдохнуть и не мог. Иногда приоткрывал зажмуренные глаза и тут же начинал кашлять. Куски мира никак не хотели собираться в единое целое. Блики солнца на морской глади острыми осколками резали глаза и всего меня на куски. Только рука Капитана Немо на плече не давала мне окончательно обрушиться и прийти в полное соответствие с разбитым миром. Как только я это осознал, куски реальности соединились, и я замер от восхищения… Мир был невозможно сладок и красив. Вот только жаль, смотреть на него скоро будет некому. И это я не о себе, это я обо всех…

– Да, красиво, – проворковал бархатным баритоном Капитан. – Жалко, что лет через двадцать некому будет оценивать всю эту красоту.

Я даже не удивился: помимо прочих достоинств, Немо умел читать мысли. Немо или аналитики добра и порядка у него в наушнике. Какая разница?

– Из-за меня? – спросил я тихо.

– Из-за тебя, – печально ответил он. Помолчал и вдруг, резко повысив голос, спросил: – Что ты сделал?!

– В каком смысле?

– В прямом. Я хочу услышать, что ты сделал. Расскажи мне.

– Ну вы же знаете… – жалобно заканючил я. Уж больно не хотелось вспоминать позорные свои деяния.

– Расскажи. Все… С самого начала, – упрямо повторил Немо.

Я мог бы, конечно, отказаться. Точнее, просто промолчать. Но тогда бы чудо сразу оборвалось, меня снова запихнули бы в мою пыточную медиакамеру, и я сидел бы там, медленно сходя с ума, до следующего раза. Если б он вообще был… Так что я набрал в грудь побольше йодистого солнечного воздуха, медленно выдохнул и начал говорить.

* * *

– Меня зовут Иван Константинович Градов, 1982 года рождения, русский, хотя, когда в зрелом возрасте сделал анализ ДНК, оказалось, что еще и швед, и поляк, и даже еврей немного. Неважно. Существенным фактом моей биографии являются время и место рождения. Союз Советских Социалистических Республик на самом излете существования и его столица город-герой Москва. Родись я, допустим, в Зимбабве или Нью-Йорке на двадцать лет раньше, возможно, вся история человечества пошла бы другим, более спокойным и простым путем. А может, и нет. Не знаю.

Тут еще родители сыграли большую роль. Они были, что называется, интеллигентные люди. Отец – известный ученый-физик Константин Градов, мама – врач-педиатр Ирина, в девичестве Вишневская. Из-за профессий родителей детство в девяностых было у меня голодное, но честное. Между честностью и голодом тогда существовала прямая взаимосвязь. Следуя семейной традиции, я поступил на далекий от коммерции мехмат МГУ, но денег, тем не менее, хотел сильно. Не настолько сильно, чтобы сунуться в какую-нибудь криминальную или олигархическо-банкирскую банду (часть свойственной интеллигентным родителям брезгливости передалась и мне), но достаточно, чтобы еще в университете организовать с сокурсниками небольшую компьютерную фирму. Как было заведено у нас в семье, я пытался честно зарабатывать на жизнь своим умом.

Однако честный путь добычи денег оказался настолько муторным, что в начале десятых годов я всерьез подумывал переквалифицироваться в профессионального игрока в покер. И наверное, стал бы им, не приди мне в 2013 году в голову счастливая, как я тогда полагал, идея. К тому времени в интернете существовало множество поисковиков. Лидером был, конечно, “Гугл”; в России ему успешно сопротивлялся “Яндекс”. Еще с десяток поисковых машин вели бои местного значения на локальных рынках. Все эти поисковики основывались на разных принципах, но было у них и нечто общее: они искали то, о чем человек их спрашивал.

После длинных январских новогодних праздников, с жуткой и непроходящей похмелюги меня осенило. А действительно ли люди хотят найти то, что забивают в строку поиска? Очень часто, если не всегда, наши желания не совсем наши. Они продиктованы социумом, кругом общения, культурой, моралью, нравственностью, семейными устоями, рекламой наконец. И вот человек ищет себе “бентли”, хотя на самом деле жаждет мотоцикл или велосипед. Человек идет учиться на корпоративного юриста, хотя на самом деле всегда хотел стать поваром. Человек женится на длинноногой блондинке с пятым размером бюста, хотя в глубине души ему нравятся маленькие кривоногие брюнетки вообще без сисек. Общество диктует модель поведения любому из нас. Мы все рабы навязанных вкусов и представлений. И все мы, по сути, несчастны.

Именно так я думал тем похмельным днем 13 января 2013 года после изнурительного рождественского запоя. Но тогда я и предположить не мог, сколь чудовищно скажутся на мире эти случайно забредшие в мою не совсем трезвую голову мысли. Наоборот, идея вдохновила меня неимоверно. А главное, она полностью соответствовала моим полуинтеллигентским принципам. Позволяла и рыбку съесть, то есть заработать денег, и на елку одним местом не сесть, то есть заработать честным и где-то даже гуманитарно-возвышенным способом.

Похвалив самого себя за сообразительность, я начал работать. Мне здорово помогала моя девушка или даже скорее гражданская жена Линда. Будучи психологом по образованию и, что еще важнее, по призванию, она на основе действий пользователя в интернете и социальных сетях создала алгоритм выявления истинных желаний человека. Я лишь перевел его в программный код. Вот, собственно, и все, что я сделал, Капитан.

Меньше чем через год тестовая версия поисковика Sekretex появилась в Сети. Сначала никто не обратил особого внимания на это странное изобретение, а потом случилось истинное чудо, объяснения которому я не могу найти до сих пор. Моя крошечная компания из четырех программистов, бухгалтера и секретаря выиграла государственный тендер на создание суверенной поисковой системы. Это был уже 2014 или 2015 год. Я и сейчас не понимаю, зачем им вообще понадобился еще один поисковик. Ведь существовал же “Яндекс”, причем неплохо существовал. И потом, как моя мелкая фирмешка безо всяких завязок во власти смогла выиграть конкурс в стране – чемпионе по коррупции среди расы белых людей? Но чудо на то и чудо, что объяснению не подлежит…

Капитан, я рассказывал это сотни раз, зачем вы меня мучаете? Неужели вам удалось раскопать что-то новое? Помните, я говорил, как перед самым озарением просматривал накопившуюся за праздники почту и увидел дурацкий спам? Так, может, это он во всем виноват?..

Немо грустно улыбнулся и покачал головой.

– Нет. Если ты о жуликах, зазывавших на тренинг самопознания под названием “Что вы хотели?”, то мы просветили их всеми доступными способами. Обычные мелкие мошенники. Рассылали всем письма по электронке. Случайно сыграли роль спускового крючка в твоей глупо-умной башке. Именно после их спама, а еще после ящика выжранной за две недели водки тебя и осенило. Что, водку будем арестовывать за гибель человечества?

– Можно, – охотно согласился я. – А меня тогда выпустите как невиновного, пожалуйста.

– Шутник ты, Айван, – весело рассмеялся Капитан. – Только шутки у тебя какие-то убийственные, – добавил он похоронным тоном.

Замечание Немо было по обыкновению очень точным. Настолько точным, что я сразу погрустнел, перестал глупо хорохориться и страдальчески повторил:

– Ну и зачем вы меня тогда мучаете? Все равно ничего нового я вам не скажу.

– А я и не хочу ничего нового от тебя слышать. Вернее, больше на это не надеюсь. Я хочу знать, в чем, как ты сам считаешь, была твоя ошибка?

Такого вопроса за годы, прошедшие после ареста, мне не задавали ни разу. Он удивлял не меньше моря, солнца и неба. Меня пытали, кололи сыворотку правды, десятки раз прогоняли через детектор лжи. Какие-то совсем дикие следаки с арабским акцентом олдскульно загоняли мне иголки под ногти. Представители русского ФСБ незамысловато отбили мне почки, ребята из ЦРУ однажды трое суток лили на башку холодную воду. Моссад неделю не давал спать. Вместе и по очереди надо мной издевались все ведущие спецслужбы мира. И всех интересовало только одно. На кого я работаю? Кто тот злой гений, по заданию которого… ну и так далее. Не верилось им, видимо, что я сам. Наверное, потому что не злой, а может, потому что не гений. Потом вроде поверили, успокоились и последние четыре года меня почти не трогали. Не считая экранов, конечно… И вот теперь такой вопрос. Великий вопрос. Всем вопросам вопрос. Ответ у меня, безусловно, имелся. Было время подумать. Почти десять лет в заключении – не шутка. Но отвечать я не стал, наоборот, удивленно спросил Капитана Немо:

– А что, собственно, стряслось, почему это вас вдруг так заинтересовало?

– А ты молодец, Айван, – чуть помедлив, с уважением ответил Капитан. – Хватку не растерял, зришь, как говорится, в корень. Стряслось. Нас всех ждут большие перемены. Особенно тебя. Я расскажу. Обязательно. Даю слово. Но только после того, как ты мне ответишь.

Что грядут перемены, я понял, еще когда он появился в моем узилище. Но вот подтвердил Капитан мои догадки – и я разволновался. Меня плющила ответственность: скажу что-нибудь не то – и перемены окажутся к худшему. Тщательно подбирая слова, заикаясь и периодически немея, я начал отвечать.

– Я… я… я открыл ящик Пандоры. И… из него поперло все дерьмо, которое только есть в людях. Я… я лишил их стыда. Люди не высказывают своих тайных желаний. А пока они не произнесены вслух, их как бы и не… не… не существует. Я помог их произнести. И каждый увидел свою темную сторону. И стало не стыдно, раз… раз увидел. Люди пошли вразнос, пустились во все тяжкие. В этом моя вина, и в этом моя ошибка.

– Хорошая версия, Айван. Для твоего любимого “Евроньюс” сойдет, а для меня нет.

– Почему? – искренне удивился я. – Я и правда так думаю.

– Ну тогда ответь мне, с чего это люди только темную сторону видят, а светлую не замечают? Или ты считаешь, что нет у людей светлой стороны?

Почему-то этот простой вопрос никогда не приходил мне в голову. Правда, а где же добро? Куда оно подевалось? Все на свете имеет две стороны. Молотком можно убить, а можно гвоздь забить. Ножом можно зарезать, а можно и аппендицит вырезать. И только мое злосчастное изобретение не имело ничего, кроме темноты. Почему?!

– Ну, может, кто-то из людей все-таки увидел светлое? – почти без надежды прошептал я.

Капитан молчал.

– Ну хоть кто-нибудь?

Капитан молчал.

– Ну хоть один человек?

Капитан медленно покачал головой и ответил:

– Нет… Ни один. Мы проверяли. Давали твою штуку в пользование самым отъявленным маньякам и убийцам. Никто лучше не стал. Только хуже, злее и радикальнее.

И тут я понял. Ошибка действительно была, но это была ошибка кода, ошибка алгоритма определения человеческих желаний. Скорее всего, алгоритм был настроен только на темноту. Но как такое могло произойти? Мы же сотни раз все проверяли – фокус-группы, испытания на добровольцах… механизм работал безукоризненно.

– Ошибка кода, да? – обреченно спросил я. – Он видит только темное, да? Я жить не смогу, если это ошибка кода!

– Живи пока, – милостиво разрешил Немо. – Ошибка, но не кода. Код у тебя замечательный, и алгоритм прекрасный. Все он видит, все учитывает – лучшие программисты и психологи проверяли. Все отдают тебе должное как компьютерщику и даже как философу, мыслителю и еще черт знает кому. Некоторые говорят, что ты гений уровня Леонардо да Винчи. В смысле, в самых разных областях гений…

– Тогда что? – взмолился я. – Скажите, где моя ошибка!

– Честность, – буднично ответил Капитан. – Твоя ошибка в честности. Вся человеческая цивилизация построена на лжи, обмане и самообмане. В основном на самообмане, конечно. Вся – с первой обезьяны, взявшей палку и выкопавшей вкусный корешок. Возомнила она себя лучше других, возомнила себя человеком. А ведь это неправда, потому что была она просто обезьяной с палкой. Но это и правда, потому что она стала человеком. Обманула себя и стала! А дальше пошло-поехало. Духи, боги, мораль, культура – все обман и выдумки. Ну сам посуди, взять хотя бы инцест. Да, при инцесте значительно повышается вероятность рождения нежизнеспособных дебилов, но ровно в той же степени повышается вероятность рождения гениев. Это просто теория вероятностей, тебе как математику должно быть понятно. Однако люди считают инцест однозначным злом. Обман? Обман! Причем очевидный и никем при этом не замечаемый обман. Или старики. Безусловно, их рационально убивать, а не тратить на них ресурсы. Зачем они нужны? Обман. Или бог, загробная жизнь и так далее. Явный обман. Я уже не говорю о литературе, искусстве, музыке. Ну что такое музыка? Дурацкие гармонии, соответствующие строению человеческого уха и мозга. Например, муравьиному уху и мозгу эти гармонии не соответствуют. Муравей, может, невыносимо страдает от Девятой симфонии Баха. Обман! Самопожертвование, любовь, сострадание – все глупый нерациональный обман. Но вот ведь какое дело, именно благодаря этим многочисленным обманам и самообманам человек стал доминирующим видом на Земле, построил великую цивилизацию и готовится колонизировать Марс. Мы обманули самих себя, мы самих себя выдумали, высосали из пальца и стали тем, кем мы стали. А твой Sekretex, дав людям честность, сделал их равными самим себе. Обман делает людей больше самих себя, а честность – всего лишь равными. Но если посмотреть на человека непредвзято, он равен только бесхвостой обезьяне. Агрессивной, тупой и эгоистичной. Ну хорошо, в лучшем случае обезьяне с палкой или компьютером. Вот что дает людям честность. Деградацию. Обман же дал людям все, что они имеют. А ты его разрушил – и все полетело в тартарары…

Глава третья

Честность

Я стоял на палубе авианосца и слушал Капитана Немо. Четыре года я не видел дневного света. Четыре года каждый день я задавал себе два вопроса: что случилось, и в чем я провинился? И вот теперь, похоже, ответы получены. Версия Капитана очень напоминала правду. Ну и что теперь? Что мне с этим делать? Никого ведь не волнует, что я не специально. Это даже меня не волнует, все равно останусь в истории цивилизации людей-обманщиков как ее могильщик. Ладно, согласен, “могильщик” так “могильщик”, но ведь не зря же Капитан вытащил меня на прогулку? Хочет от меня чего-то – и про перемены сказал не зря, и вообще… А почему бы не спросить его напрямик? Вот сейчас возьму и спрошу.

– О’кей, Капитан, не подумайте, что я бессердечная скотина, устал просто за десять лет, и эмоции у меня кончились. Скорее всего вы правы. А дальше что? Не для того же вы меня на свет божий вывели, чтобы доказать свою правоту? Я-то что могу сделать?

– Ай умница, ай молодец, – чуть ли не захлопал в ладоши Капитан, – это ж надо, восемь лет в одиночке, последние годы без прогулок и свежего воздуха. Но каков мозг, какова быстрота реакции! И честность, Айван, потрясающая честность! Ты удивительно честный человек. Один на миллион такой, а может, и того меньше. Вот честности мы от тебя и хотим.

– Но я уже все вам рассказал. Я не знаю, что еще. Ну не выдумывать же мне…

– Рассказал. И выдумывать ничего не надо. И верю я тебе, и считаю умным, честным и в целом хорошим парнем. Будь моя воля, отпустил бы давно и не мучил. Да и все обвинения с тебя уже сняты. Так что оснований тебя здесь держать больше нет. Только вот одно обстоятельство…

– Как это – обвинения сняты?! – перебил я Немо. – Не может такого быть. Я же дьявол, враг рода человеческого, Князь мира сего. Об этом десять лет по всем каналам твердят.

– И все десять лет, Айван, я говорю нашим дуболомам, что ты ни в чем не виноват. Ты же не агент влияния, не завербованный мусульманскими террористами алчный дурак из спецслужб. Ты гений, Айван, птичка певчая, птичка редкая. Таких нельзя завербовать втупую. Мне это с самого начала понятно было. Но ты же знаешь наших бюрократов-спецслужбистов. Они же в сказке страшной живут, у них просто так и муха не нагадит. Сплошная теория заговора. Пока им докажешь, пока объяснишь, века пройдут. А мы в десять лет уложились. Быстро, в принципе. Да и по всем кругам ада тебя провести нужно было обязательно. Иначе бы не поверили. Допросы, пытки, полиграфы, сыворотка правды и, наконец, самое страшное – мучение одиночеством и отсутствием интереса к себе. Классика жанра, усиленная в твоем случае во много раз. Но теперь все позади, и я официально, от имени остатков Организации Объединенных Наций, заявляю, что вы, Айван Градов, ни в чем не виноваты!

Я не спешил радоваться удивительным словам Капитана. Во-первых, быть этого не могло, потому что не могло быть никогда. А во-вторых, упомянутая Немо классика жанра требовала, чтобы узника соблазняли свободой. Мол, вот она, бери, протяни руку и бери, все абсолютно реально… Но за этим всегда следовало большое, жирное и, как правило, невыполнимое НО. Капли здравого смысла во мне приказывали молчать, и на этот раз я их послушался. Капитан, не дождавшись моей реакции, слегка погрустнел, однако тем не менее бодро продолжил:

– Да, Айван, ты ни в чем не виноват, ни по чьему заданию ты не действовал и злого умысла не имел. Наши аналитики и нейронная сеть искусственного интеллекта дают 78,6 % вероятности такого варианта. Это много. Так что твою невиновность можно считать практически доказанной.

– Но? – криво усмехнувшись, спросил я.

– Но… – преувеличенно скорбно повторил Капитан. – Всегда есть это паршивое но, и никуда от него не деться. Эти же аналитики и этот же искусственный интеллект утверждают, что тебя использовали втемную с вероятностью 57,4 %. И поскольку ты сам не знаешь, кто тебя использовал, ты нам ничего и не говоришь. Тем не менее есть одна зацепка, очень туманная и слабенькая, но есть. Честность. Ты удивительно честный человек. А это нехарактерно для нашего лживого мира. Не скрою: вероятность, что кто-то намеренно сделал тебя таким, меньше пятидесяти процентов, точнее 48,1 %. Однако и это немало. Вспомни, Айван, вспомни в мельчайших деталях всю свою жизнь и до Sekretex, и после. Скорее всего это кто-то очень близкий к тебе. Думай о честности. Припомни все эпизоды, связанные с честностью, но и не только с ней. Вспомни все. Дай нам ниточку – и… Свободы я тебе не обещаю. Да и не сможешь ты после всего случившегося жить обычной жизнью среди обычных людей. Но остров вроде Эльбы у Наполеона, очень комфортабельный, почти без охраны, с родными тебе людьми, с женщинами и алкоголем, с прекрасным климатом и жильем я тебе гарантирую. Будешь владыкой острова – не мир, конечно, но тоже неплохо. И кстати, насколько я помню, Наполеон с этого острова сбежал. Чего только в жизни не бывает…

В последних словах Капитана явно заключался намек на окончательную свободу и даже, чем черт не шутит, грядущий триумф. Но не это было важно, а то, что они, похоже, действительно убедились в моей, как минимум, незлонамеренности. Уже неплохо. Хотя они думают, что мною кто-то хитро манипулировал… Ой, сомневаюсь! Миром правит хаос, и большая часть происходящего происходит случайно. Впрочем, терять-то мне сейчас особо нечего…

– Согласен, – произнес я твердо. – Но… – Тут я сделал расчетливую паузу, насладился ею: должно же быть, в конце концов, и у меня свое маленькое “но”… – Но что если вы ошибаетесь? Вероятности же не стопроцентны. Или не вспомню я ничего существенного? И что тогда – опять вернусь в свой телевизионный гробик?

– Нет, – искренне, как мне показалось, расстроился Капитан. – К сожалению, не вернешься. Я же тебе говорил, что нас всех ждут большие перемены. Через несколько часов или дней… точнее не скажу, не знаю… но очень скоро к тебе прибудет гость. Некто могущественный и влиятельный. Из небесных, можно сказать, сфер. Он сделает тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. С вероятностью 98,7 % не сможешь. А согласившись, ты в течение недели умрешь самой мучительной смертью, которую только можешь себе вообразить. С вероятностью 100 %. Так что это последний наш с тобой шанс.

Имевшийся в загашнике у Капитана кнут ударил очень больно. Немо никогда явно мне не врал. Недоговаривал, путал, лукавил немного, но все, что он говорил прямо и недвусмысленно, оказывалось правдой. Конечно, я жаждал смерти, однако море, солнце и небо значительно ослабили эту жажду, а призрак грядущей полусвободы почти ее уничтожил. И потом – в речи Немо не смерть была ключевым словом. Мучительная… Мучиться я не хотел. И так уже намучился дальше некуда.

– Понял, – сказал я и для верности кивнул, чтобы Немо понял, что я понял и вспоминать буду со всем возможным усердием. – А можно мне здесь повспоминать? – жалобно попросил я Капитана. – На палубе. Так легче будет.

– Можно, – добродушно улыбнувшись, ответил Немо и показал на прятавшийся за припаркованным истребителем шезлонг. – Но недолго, не больше 48 минут. Так аналитики вычислили. Потом ты с вероятностью 84,6 % слишком расслабишься и ничего уже не вспомнишь. Так что давай, укладывайся на лежак, закрывай глаза и вспоминай. Время пошло.

* * *

Время уже минут пять как пошло, а я так ничего и не вспомнил. Ничего. От слова совсем. Лежал тупо на шезлонге, закрывал и открывал глаза, щурился. И ничего… Нет, у меня не отшибло память. Свою жизнь я помнил более-менее связно лет с четырех. Проблема заключалось в другом: я нынешний никак не мог совместить себя с собой прошлым. С любопытным шестилетним мальчишкой, исследующим мир, с вундеркиндом-школьником, с молодым владельцем небольшой, но перспективной фирмы, с миллионером, а потом и миллиардером, с властелином мира и его Князем. Все эти персонажи были не я, а другие, совсем чужие мне и в общем-то непонятные люди. Десятилетнее заключение порвало связь времен. Я словно бы знал краткое содержание фильма, но сам фильм не смотрел. Этого было недостаточно. Капитан говорил о зацепках, о мельчайших деталях… Плохо, очень плохо. Я взглянул на солнце, на не известное мне море и почти уже позабытое небо. Умирать совершенно не хотелось. Особенно умирать мучительно и скорее всего без толку. Нужно что-то срочно придумать. Выход какой-нибудь, уловку… Прежде я был мастер на такие штуки, потому, скрестив ужа с ежом, и создал Sekretex. Тогда получилось – или не получилось, это как посмотреть… Неважно. Важно, получится ли сейчас.

А что если… а что если действительно фильм? Посмотрю свою жизнь, как кино. Не я? Хорошо, не я. Персонажи! Просто персонажи: маленький мальчик, юноша, миллионер, властелин мира… Я все про них знаю. Они – главные герои эпической трагикомедии под названием “Моя жизнь, сука, непроста”. Я всего лишь посмотрю на них одним глазком и, может быть, что-то пойму. Ну, а начну я с честности, конечно. В ней корень зла, а также 48,1 % вероятности, что меня использовали втемную. Ладно, с честности так с честности. Я закрываю глаза, свет медленно гаснет, и на моем мысленном экране появляется, появляется…

* * *

Маленький мальчик.

Маленький мальчик лет пяти-шести лежал в кроватке и изо всех сил пытался уснуть. Он жмурил глаза, ровно дышал и даже имитировал храп. Ничего не получалось. Рядом с ним в большой комнате лежали еще тридцать маленьких мальчиков и девочек. Многие действительно спали, и маленький мальчик Ванюша им сильно завидовал. “Везет же, – думал он, – уснули и никаких делов, не нужно жмурить глаза, ворочаться и скучать. Время р-р-раз – и прошло. Не тихий час, тихая минутка. А у меня тихий год получается”.

Ванюша изнывал. Как можно днем спать, когда в мире столько интересных вещей? Взять хотя бы Машку или вообще всех девочек. Удивительно загадочные существа, зачем-то садятся на горшок, когда писают. А зачем? Встал, пописал, ушел. Нет, садятся. Колдовство какое-то…

В этот момент с соседней кроватки как раз поднялась та самая девочка Маша и направилась к стоявшему неподалеку горшку. Сделав свои дела, она уже совсем было собралась вернуться в постельку и продолжить прерванный тихий час, когда внезапно набравшийся храбрости Ванечка задал ей вопрос:

– Маш, а Маш, а ты чего сидя писаешь? Ножки у девчонок слабенькие, да?

– Дурак, что ли? – обиделась девочка. – Да у меня ножки посильнее твоих будут!

– Тогда чего?

Машка внезапно застеснялась, покраснела и пробормотала что-то о какой-то щелке или складке, из которой… Ее сбивчивый ответ ошеломил Ванюшу. Желание понять, как там все у девчонок устроено, было настолько сильным, что в голове у него мгновенно созрел первый в жизни мужской план.

– Значит так, – зашептал он горячо и быстро, – забирайся ко мне в кровать, мы укроемся одеялом, ты раздвинешь ножки, и я посмотрю. Ты, главное, не бойся, никто не увидит.

– А вдруг увидит? – проявила типичную женскую нерешительность Маша.

– Точно не увидит! – авторитетно успокоил ее Ванюша.

И Маша сдалась. Она быстро юркнула под одеяло и там… Жаль, что из-за темноты увидеть Ванечке так ничего и не удалось. Он уже малодушно подумывал отказаться от своей смелой затеи, но тут произошло страшное, немыслимое, резкое… Укрывавшее их с Машкой одеяло взметнулось вверх, невинный детский грех захлебнулся беспощадным божьим светом, и свет этот явил ребятишкам великую и ужасную воспитательницу Нину Павловну.

Узрев невозможную, отвратительную картину, воспитательница сначала впала в ступор, а потом ее лицо перекосилось, приобрело свекольный оттенок и изо рта грохочущим камнепадом выкатился мощный рык. Ванечке стало так стыдно и страшно, так нестерпимо душно и огненно больно, что он буквально провопил дурным и тоненьким детским голоском классическое оправдание всех прелюбодеев:

– Это не я, она сама пришла!!!

Конечно, тридцать маленьких мальчиков и девочек мгновенно проснулись. Заорали, засмеялись, заплакали. А Ванечка все вопил:

– Это не я, она сама, сама пришла!!!

Не кричала одна только Маша. По ее красивым щечкам беззвучно текли крупные слезы, и она шепотом повторяла одно короткое слово:

– Нет, нет, нет, нет, нет…

И мотала головой.

* * *

Мать, забравшая Ванечку из детского сада, разбираться с ним не стала, велела сидеть и дожидаться отца в своей комнате. И он сидел в своей комнате, потом стоял в своей комнате, потом лежал в ней и даже прыгал. Это было хуже, чем тихий час. Время до прихода отца тянулось нестерпимо долго. И без того немаленькая вина за время ожидания разрослась и достигла масштабов вселенской катастрофы. К приходу отца мальчик был готов сознаться и повиниться в чем угодно. Родителям даже не пришлось его уговаривать. Как на духу, меньше чем за минуту он выпалил стыдную правду и скорбно замер, уронив на грудь свою непутевую головушку.

– Что ты сделал не так? – после долгой, разрывающей остатки души и сердца паузы, спросил отец.

Тихий отцовский голос действовал сильнее любого ора. Сильнее, чем мамины причитания. Вообще сильнее всего на свете. От шока мальчик вдруг понял, в чем его ошибка, и даже, запинаясь, попытался ее озвучить.

– Я… я… Нине Павловне… сама пришла… а ведь это я… – Говорить дальше сил не было, и он снова расплакался.

– Слава богу, – дав сыну отрыдаться, с облегчением произнес отец, – понял все-таки… Не ожидал, что мой сын вырастет в трусливого обманщика. Ну хоть понял…

Раскаяние несчастного Ванюши было настолько трогательным и искренним, насколько только может быть первое настоящее раскаяние. Смотреть на это было невыносимо. Родители, не выдержав душераздирающего зрелища, с двух сторон обняли бедного мальчика, и отец преувеличенно бодро скомандовал:

– Отставить слезы! Все еще можно исправить!

– Как? – не поверил Ванечка, но плакать перестал.

– Не как, а чем. Честностью.

– А что, так можно? – боясь поверить, но начиная уже осторожно надеяться на лучшее, спросил Ванюша. – Вот так можно все исправить – честностью?

– Да, можно, и это легко.

– Что мне надо сделать?

Ванюша был готов буквально на все. Если понадобится, он отдаст Маше все свои игрушки. И даже любимых пластиковых индейцев, привезенных папой с научного симпозиума в Белграде. К счастью, отец не потребовал от него таких жертв, но и помогать не стал, а просто сказал:

– Думай.

Ваня был очень сообразительным мальчиком, да и родители буквально подталкивали его к правильному решению. Поэтому размышлял он недолго. Набравшись храбрости и решив отныне всегда быть самым честным человеком в мире, он, чтобы не передумать, на одном дыхании выпалил:

– Надо завтра всем сказать, что это я предложил Машке трусы снять!

Родители синхронно кивнули. Мальчик облегченно выдохнул и впервые за этот долгий и трудный день улыбнулся.

* * *

Вечером от перевозбуждения Ванечка долго не мог заснуть, ворочался, представлял завтрашнее утро. Ужасался и восторгался одновременно. Боялся. В конце концов, обессиленный, пошел в туалет, твердо решив по возвращении все-таки уснуть, чего бы это ему ни стоило. На обратном пути он услышал голоса, доносившиеся из родительской спальни, и в нерешительности остановился. Что подслушивать нельзя, Ванечка усвоил, кажется, с самого рождения. Но день сегодня выдался особый, он сильно устал и сопротивляться любопытству сил не имел. На цыпочках подойдя к двери, Ванечка прильнул к ней ухом и услышал…

– …Знаешь, а мне кажется, это ты во всем виноват, со своим прогрессивным социал-демократическим воспитанием. Мальчики не должны лазить в трусы к девочкам, а девочки должны быть скромными. Сейчас ему почти шесть, и сегодня это смешно, а завтра, а послезавтра? Хочешь через десять лет сорокалетним дедушкой стать? Мораль и божеские законы нужно вдалбливать в ребенка с детства.

– Ир, ну прекрати, мы же договорились… Вырастет – сам решит, какие у него будут законы. Божеские, коммунистические, атеистические или законы физики, например. И не такая уж ты фанатично верующая. Не строй из себя старушку в черном платочке со свечечкой.

– Я не строю, Костя, но пойми, что ни один моральный кодекс строителя коммунизма не заменит человеку Божьих заповедей. Каждый раз приходится исключения делать, выворачиваться, диалектический твой материализм придумывать. А по десяти заповедям человечество тысячи лет живет. И все просто, и ничего объяснять не нужно. Я вообще не понимаю, как ты мог в эту свою коммунистическую партию вступить. После Сталина, после голодомора и тридцать седьмого года?

– Ну, эти перегибы, к счастью, далеко в прошлом. У вас тоже, знаешь ли, инквизиция была и людей на кострах сжигали. И что? А потом – я искренне верю в коммунистическую идею. Не фанатично, но по-честному. И в партию я вступил не тогда, когда ее упыри и маразматики возглавляли, а когда нормальный человек к власти пришел. Тебе же нравится Михаил Сергеевич?

– Он всем нравится.

– Вот видишь. Как сказал академик Сахаров, будущее за конвергенцией. Возьмем все самое лучшее и из капитализма, и из коммунизма… да и в христианстве есть замечательные вещи. Именно в таком прекрасном будущем станет жить наш Ванька. Я уверен, Ир, что так и будет. Он парень умный, хороший, сам разберется, что откуда взять. Нас еще научит.

– Он-то да, научит, пожалуй…

– Ну зачем ты так, я ведь серьезно.

– И я серьезно, Кость. Я так вас люблю. И тебя, и Ванечку. Пусть научит…

Голоса за дверью родительской спальни смолкли. Ванюша мало чего понял. Только что он хороший мальчик и всех еще чему-то научит. Это если, конечно, честным останется. Такой вывод его вполне устроил и успокоил. Он постоял у двери еще несколько секунд, послушал какое-то совсем неинтересное шуршание, вернулся в свою комнату, лег в кровать и сразу заснул.

* * *

Кино кончилось, экран погас, и я открыл глаза. Море, солнце, небо, Капитан Немо – все были теми же, только я стал другим. Как будто родилось во мне что-то. Маленький мальчик Ваня, Ванечка, Ванюша стал частью меня, и я изменился. Помягчел, что ли? На человека сделался более похож. А нельзя мне быть похожим на человека. Человеки в таких условиях не выживают.

И все же мне хорошо. Вот сейчас, сию секунду хорошо. Что будет в следующее мгновение, и будет ли оно вообще, я не ведаю. Но сейчас мне так хорошо, как я уже и забыл, что бывает. Правда, грустно немного и в носу пощипывает. Каким же настоящим я был когда-то. Чистым, наивным, любопытным… Такой мальчик, как Ванечка, должен был жить в сотворенном им самим светлом завтрашнем дне, и не просто жить, но еще и дарить счастье всем окружающим. Вместо этого Ванечка живет во мне – могильщике и губителе человеческой цивилизации. Как это произошло? И неужели все дело в честности? Да ну, глупости, миллионы пап и мам проводят со своими детьми подобные беседы. Мол, не надо врать, нужно быть честным, и так далее… Откуда же тогда берутся подонки и негодяи? Ведь они берутся откуда-то, и их много, не исключено даже, что большинство. Хотя, возможно, у них не было таких замечательных мамы и папы? Простите меня, родители, что научил наш прекрасный мир не тому, чего вы от меня ожидали. Я не нарочно, я не хотел…

На мои привыкшие к свету глаза наворачиваются слезы. Действительно наворачиваются – как гайки на заранее приготовленный винт. Глазам становится больно, и я закрываю их руками. Снова ничего не вижу. Но слух у меня остался, уши работают, и в них проникает заботливый баритон Капитана Немо.

– Что, детство вспомнил, Айван? Родителей?

– Угу, – мычу я из-под наложенных на лицо рук.

– А ты поплачь, это не стыдно, это хорошо, нормально это. Поплачь, легче станет.

– У-ум, – продолжаю я мычать, не отнимая рук от лица. Капитан, конечно, благородный человек и явно добра мне желает, но не для него эти слезы. Не должен он их видеть. Мои, только мои…

– Мы знали, что ты с детства начнешь, родителей вспомнишь. Почти стопроцентная вероятность, если тебе интересно. Да не переживай ты так сильно. Легче тебе будет от этих воспоминаний. Вот поверь мне, легче. У тебя непростая судьба, Айван, и вспоминать, заново проживать ее тяжко. Я знаю, знаю… А детство, оно у всех золотое, на него опереться можно, когда совсем невмоготу. На-ка вот лучше выпей, пока никто не видит. Нарушаю, конечно, ну да и черт с ним…

Капитан тычет в мои закрывающие стыдные слезы ладони теплым, округлым металлическим предметом. Я хватаю его и приоткрываю один свой намокший глаз. Фляга. Лихорадочно отвинчиваю пробку и засасываю горлышко губами.

…Словно вскрыли острым ножиком набитое тяжелыми камнями брюхо. И высыпались оттуда камни. И пусто стало. И звонко. И легко. Первый глоток алкоголя за десять лет. Я даже не понимаю, какого. Забыл. Стою – звонкий, пустой, легкий. И морской ветерок колышет меня, как приспущенное знамя. Почти расправляет, почти разглаживает загибы и несросшиеся переломы моей непутевой души… Капитан что-то говорит и уводит меня обратно в трюм. Мне все равно, я спущенное знамя на ветру, я хлопающий расслабленный парус, я невесомое перышко в теплых воздушных потоках. И даже вечный бубнеж экранов в медиатемнице больше уже не раздражает. Экраны бубнят, а мне плевать. Я перышко, меня случайно сюда занесло. И я очень хочу спать. Перышкам, знаете ли, тоже сон нужен. Меня качает и убаюкивает ветер. И я засыпаю. Легко и беззаботно. Легко и беззаботно. Легко… Кажется, впервые за многие годы мне снится что-то, что нельзя назвать кошмаром…

Глава четвертая

Девочка на шаре

Со мной случилось странное: впервые за многие годы мне не хотелось просыпаться. Я, как обычно, завис между сном и явью, но вместо того чтобы поймать традиционный кайф от краткого полуосознанного перерыва в своем беспросветном существовании, ощутил тоску по ушедшему сну. Самого сна я не помнил, однако (скорее на уровне ощущений и смутных догадок) чувствовал в нем что-то очень хорошее, с намеком на надежду, на исправление и еще на что-то, что нельзя выразить словами. Не до конца проснувшись, я попытался ухватить эфемерное сновидение, но оно выскользнуло, а я рухнул в пропасть реальности и открыл глаза.

Как всегда, первым делом увидел себя на экранах привычной медиатемницы. Но какого-то странного себя. Незнакомого. И дело не в том, что человек в оранжевой робе с кандалами на руках и ногах был помыт и чисто выбрит. У него были другие глаза. И он улыбался. Поначалу мне даже страшно стало, как будто встретил на улице неожиданно воскресшего из мертвых близкого родственника. А потом, когда шок схлынул, обрадовался. Я жив, тот я, который, казалось бы, не мог выжить, которого похоронили не только все вокруг, но и я сам, все-таки жив! Однако долго радоваться мне не пришлось: напоминанием того, что жизнь моя висит на волоске, на стенах-экранах возник Капитан Немо. Я дернулся, махнул неловко рукой, мол, не надо, оставьте, дайте наглядеться… Капитан понимающе улыбнулся и, как бы перелистывая неловкий момент, бодро сказал:

– Доброе утро, Айван. Я уверен, что оно действительно доброе.

– Ну да, проснулся – уже хорошо. Мог ведь и не проснуться после той дряни, которую мне во флягу подлили, – неожиданно для самого себя произнес я. Неожиданно, потому что эти слова не звучали как слова знакомого всем узника Айвана. Когда-то давно так разговаривал Иван Градов – резко, дерзко, ослепительно улыбаясь во все тридцать два зуба. С непривычки я мысленно осудил долго отсутствовавшего во мне Ивана. “Куда лезешь? – подумал. – Чего дерзишь попусту, кому вообще нужны эти твои дешевые понты?” Иван возвращался, но вернулся пока не полностью. Во мне словно бы жили два человека: гордый победительный Иван и стиснувший зубы, разочаровавшейся во всем терпеливый Айван. Того и гляди спорить начнут или драться. Айван был уверен, что Капитан, обозлившись на бессмысленную дерзость, сотворит такую же бессмысленную мерзость, а Иван считал, что если уступишь без боя хоть миллиметр свободы, то быстро лишишься вообще всего. Как ни странно, оба оказались неправы. Услышав мой ответ, Немо прямо-таки просиял.

– Ну вот, вот, что и требовалось доказать! – воскликнул он чрезвычайно эмоционально. – Подлили, конечно, только не гадость, а стимулирующий транквилизатор номер ЕК-495987-АС, а если короче – фирменный, но с некоторыми добавками, напиток центральноамериканских индейцев, более известный как “Охуяска”. Трансцедентальные трипы и все такое, да ты знаешь, наверное.

– Зачем? – единодушно удивились оба Ивана внутри меня.

– А затем, Айван, что пришло время вернуться. Тебе при любых раскладах придется воскреснуть, используешь ты свой последний шанс или нет. В одном случае – чтобы вспомнить, в другом – чтобы все убедились, что помер именно ты. Забористая вещь эта “Охуяска”, скажу я тебе. Как твой Sekretex, только лучше. С обратным знаком, что ли. Возвращает человеку потерянную идентичность. Но, заметь, в отличие от твоего темного цифрового монстра, подсвечивает одно лишь хорошее. Часто вызывает галлюцинации, бред, туманные сны. Сон ты, скорее всего, не помнишь, но чувствуешь себя хорошо. Хорошо же? А главное – чувствуешь себя. Чувствуешь?

Я прислушался к внутренним процессам в организме и ответил:

– Чувствую.

Вместе с победительным Иваном ко мне вернулась способность к хладнокровному анализу происходящих событий. На самом деле воскрешение меня прежнего ничего хорошего не предвещало. Силы добра и порядка за бесплатно и пальцем не пошевелят. А цену за свои благодеяния они обычно назначают куда выше рыночной.

– И что я теперь должен сделать?

– Вспомнить! – неудачно закосил под дурачка Капитан. – Сколько раз можно повторять. Эй, Айван, да просыпайся ты наконец!

– Что вспомнить? – не обращая внимания на идиотские подколки, продолжил я гнуть свою линию.

– Линду, – коротко ответил Немо.

Вспомнить Линду… Так вот в чем дело! Ну да, для такого подвига и всей “Охуяски” мира не жалко. И то может не хватить… Линда… Я запретил себе даже мысленно произносить ее имя. И они об этом прекрасно знают. После того, что она сделала со мной… а я с ней… После того, что мы сделали друг с другом, вспоминать ее не то что тяжело – невозможно. Моя самая большая, да чего там, единственная любовь. Мое не единственное, но самое большое разочарование. Горе мое, счастье мое. Великая незаслуженная победа и позорное заслуженное поражение. Я вырвал ее из сердца, и там образовалась пустота. Пустота – это хорошо, она хотя бы не болит. Правда, при соблюдении одного крохотного условия: нужно не вспоминать. А вот сейчас вспомнил, причем даже не саму Линду – имя всего лишь, и вместо пустоты возникла кровоточащая свежая рана. Больно, ох как больно.

– Нет, – замотал я головой, – нет, не буду. Не могу, не хочу…

– Да пойми ты, Айван, без этого ничего не получится. Аналитики и искусственный интеллект говорят, что в ней все дело. С вероятностью 59,6 % в ней. Мир гибнет, Айван…

– Ну и на хрен его! Пусть гибнет. Не буду. Не могу, не хочу!!!

– Тогда погибнешь ты.

– А вот это пожалуйста, нашли чем пугать, давно, между прочим, мечтаю. Вы что же думали – на палубу вывели, солнышко показали, и я раскис? Жить захотел? Да, раскис и захотел, но я Иван Градов, и я вернулся! Сдохну, а вспоминать ее не буду, поняли?!

– Да поняли, поняли, – устало вздохнув, ответил Капитан, – мы давно все поняли. Непросто тебе, сочувствую, но и ты пойми, выхода у нас другого нет. Ты же умный парень, Айван, многие говорят – гений, должен понимать, что заставить тебя, как два пальца…

– Ну давай, попробуй! – закричал прорвавшийся из меня наружу горячий, борзый и молодой Иван Градов. – Как ты меня заставишь?! Ты, чучело тупое, сконструированное из моих детских фантазий. Думаешь, я не знаю, что у тебя в ухе наушник, а в нем искусственный интеллект, потому что своего нет? Чего, пытать будешь? Пытали уже. Я вам нужен, я – свободный и не замученный! Только такой вспомнить сможет, ты сам сказал. А я свободный хрен вам чего вспомню! Убивайте, на куски режьте. Не буду – и точка!

– Видит бог, Айван, я этого не хотел, – театрально вскинув руки, сказал Немо. – Но придется. Ты думаешь, мы тебя пытали? Да мы не начинали еще, просто в тонусе тебя поддерживали, чтобы не расслаблялся. Вот скажи мне, дорогой наш гений, нравится ли тебе то, что ты ежедневно видишь на этих экранах?

– Не нравится, – не понимая, куда он клонит, ответил я. – И что с того?

– Да ничего. Ясно же, что не нравится наблюдать, как тобою погубленный мир агонизирует. И все твои хитрости с медитацией мы знаем. И смотрим на них сквозь пальцы – по моему, между прочим, настоянию. Но то мир, Айван! Нечто настолько большое, что даже трудно поверить, что именно ты его уничтожил. Абстракция какая-то. А вот как насчет Линды? Она жива, кстати. Мы ее не трогаем. Живет своей частной жизнью. Той, которая тебе очень не нравится. Той, которую ты ей устроил. Что, проняло, догадался? Это тебе не человечество, это конкретно твоя гребаная боль. А ну как мы подергаем за это нервное окончание? Хочешь, вместо реалити из жизни загибающегося человечества мы будем транслировать ее жизнь? Круглосуточно, каждый день, все твое оставшееся никчемное существование? Хочешь?!

– Нет!!! – заорал я. – Нет, суки, твари, уроды, нет!!!

Несколько минут я выкрикивал ругательства и проклятия. Капитан Немо слушал их равнодушно, иногда демонстративно поглядывая на часы. В конце концов оба Ивана во мне поняли бесперспективность этого глупого занятия и замолчали. А может, ничего они не поняли. Просто устали и выдохлись.

– Ну что, выпустил пар? – издевательски спросил Капитан после затянувшейся паузы. – Начнем наконец работать? Будешь вспоминать?

– Буду, – обреченно ответил я. – Только экраны погасите и свет выключите. Мне настроиться надо.

– Настраивайся, но не забывай про честность. Важно это, нутром чую. Как закончишь, просто скажи. Я рядом, Айван, я всегда рядом…

На последних словах Немо экраны погасли и наступила полная темень. Я давно не видел темноты. Много лет экраны работали круглосуточно. По сути, я вообще никогда не видел темноты, ибо увидеть ее невозможно в принципе. И вот сейчас наступила как раз такая. Невидимая. “А здорово было бы исчезнуть, раствориться в этом ничто”, – подумал я. Но молодой Иван и постаревший Айван не собирались сдаваться. Оба яростно начали повторять спасительное “чумо лока дах о”. Однако в темноте, как скоро выяснилось, мантра не работала. “Ну что ж, – сказал во мне кто-то третий и мудрый, – видимо, придется выпить эту чашу до дна, ты это заслужил”. – “Заслужили”, – нехотя хором согласились оба Ивана. Мы все трое закрыли глаза, и спустя несколько секунд на нашем общем мысленном экране возник…

* * *

Каледонский водопад.

“Каледонский водопад – одна из прекрасных жемчужин острова Кипр. Находится в Тродоских горах, на высоте около 2000 метров над уровнем моря. Рекомендуется для посещения туристам, желающим разнообразить пляжный отдых необременительной прогулкой по природному заповеднику. Продолжительность экскурсии вместе с трансфером из отеля – четыре с половиной часа. Физическая нагрузка умеренная”.

Молодой человек в лобби пятизвездочного отеля “Аматус” в Лимасоле с интересом рассматривал буклет. Картинка и впрямь была заманчивая. Среди буйной растительности с высокой скалы падали мощные, шириной метра в четыре струи воды. Под ними, по колено в небольшом озерце, раскинув красивые руки, стояла соблазнительная девушка в слегка маловатом ей купальнике. Впрочем, ее это совсем не портило, скорее наоборот.

– Я только что в компьютер заглядывал. Сегодня на эту экскурсию большие скидки, – заметив проявленный интерес, быстро сказал гид. – Это если прямо сейчас ехать. Автобус через сорок минут. Следующая экскурсия в воскресенье. Но предупреждаю, она обойдется почти в два раза дороже. Просто пара мест в автобусе свободных осталась, потому и скидка такая большая. Обычно максимум пятнадцать процентов, а сегодня прям аттракцион неслыханной щедрости.

– Да дело не в деньгах, – усмехнулся молодой человек. – Девушка на картинке прикольная.

– Кстати о девушках, – мгновенно сориентировался гид. – Девушкам этот водопад нравится. Все хотят себе красивые фотки в коллекцию. Вон в соседней гостинице группа из Франции в полном составе едет. В основном девушки. И как раз симпатичные.

Аргумент показался молодому человеку бронебойным, он взмахнул рукой и, по-гагарински улыбнувшись, сказал:

– Поехали.

* * *

Горящую путевку в мае 2009 года Иван Градов купил случайно. Не собирался, не думал, не гадал – просто увидел в ноутбуке всплывший из глубин интернета рекламный баннер, неожиданно для самого себя нажал на него и купил. А потому что задолбало все. Пять лет тянул он бурлаком-доходягой свой небольшой компьютерный бизнес. Иногда даже неплохие деньги зарабатывал. Казалось, еще чуть-чуть – и выйдет он на какой-то новый уровень. Туда, где красивые хромированные машины увозят молодых миллиардеров в шортах и пляжных тапочках на встречи с воротилами Уолл-стрит, где легко и весело меняется мир и совершаются умопомрачительные сделки. Он был ничуть не хуже, и шорты с тапочками у него имелись, но… Но не везло. Во-первых, Россия. Это в Силиконовой долине тепло и климат во всех смыслах приятный. А в суровой северной Гиперборее постоянно случались мелкие и крупные катаклизмы. То менты в офис придут неизвестно по какой причине, то заказчик кинет и не заплатит, то кризис очередной грянет.

Так и топтался Иван со своей фирмой у порога высших сфер. Ходил по инвесторам, предлагал захватывающие дух проекты, питался обещаниями, хватался за любые заказы. Работал много, а зарабатывал не так чтобы очень. Говорили ему умные люди: да езжай ты уже, Ваня, в Калифорнию, голова у тебя золотая, в “Гугле” каком-нибудь на порядок больше заработаешь, и без геморроя. Но он почему-то не ехал. Жизнь высокооплачиваемого программиста казалась ему скучной. Мир он перевернуть хотел, и Россия по неизвестным причинам казалась ему лучшей в мире стартовой площадкой.

Кризис 2008 года его в этом едва не переубедил. Кинули все, кто только мог. Это в хорошие времена компании и государство занимаются внедрением прогрессивных информационных технологий. Лишнее бабло и попилить на модной теме не грех. А в кризис не до жиру. Окукливаются, даже за сделанную работу не платят. Несколько раз Ивану мнилось, что все, кирдык, еще и должен останется. Но вывернулся каким-то чудом. Правда, устал очень. И тут всплыл баннер с пятизвездочным отелем на прекрасном острове по антикризисной цене. Психанул и поехал.

* * *

Он заметил ее еще в автобусе. Не наврал гид, добрую половину туристов составляли непрестанно щебечущие молодые француженки. Не то чтобы юные девушки, многим было слегка за тридцать, но так даже лучше, думал Иван, разглядывая своих соседок. Женщины в этом возрасте идеальный объект для мимолетного курортного романа. Да к тому же француженки… Некоторые путешествовали со спутниками, но большинство (слава европейскому феминизму) сидели стайками по две-три-четыре, беззаботно смеялись и рассматривали окружающие красоты.

То ли из-за работы, то ли из-за давнего эпизода с девочкой Машей в детском саду, но с девушками Иван сходился тяжело. Хотя внешними данными бог его явно не обделил. Высокий, под метр девяносто, атлетически сложенный молодой человек с гагаринской отчаянной улыбкой и серыми, цвета Балтийского моря в погожий солнечный денек, глазами. Женщины сами на него вешались. Но повесившись, тут же и отскакивали. Кому нужен вечно тяжко вздыхающий и невнятно что-то бубнящий парень? Легкость в Иване отсутствовала напрочь. Он старался, шутил выученные шутки, рассказывал забавные истории. Бесполезно – все его попытки выглядели натужно и неестественно. Найти девушку на одну ночь было для него не проблемой, на неделю уже тяжелее, месяц не выдерживал никто. Однажды он даже пошел к модному коучу, чтобы разобраться, в чем дело. Дело оказалось как раз в Маше из детского сада.

– Понимаете, молодой человек, – резюмировал опытный тренер, – вам все время кажется, что вы обманываете женщин, с которыми у вас близкие отношения. Передавили ваши родители с воспитанием и честностью. Вы поймите – без игры, без легкого обмана, с чугунной серьезностью любовь просто не имеет шансов появиться на свет. Перекрываете вы ей родовые пути. Просто расслабьтесь, и все будет хорошо.

Иван согласился, но поделать с собой ничего не смог. В конце концов он вообще бросил попытки завести серьезные отношения. Редко, когда совсем припирало, ходил в клубы, снимал в грохоте и пьяном угаре одноразовых девушек. Пару раз в год выбирался на море и там заводил скоротечные курортные романы. В остальное время работал.

Попав в автобус, полный расположенных к необременительному курортному флирту француженок, Иван полдороги не торопясь выбирал объект для атаки. У каждой кандидатки имелись свои плюсы и минусы. Молодой человек тщательно их взвешивал, делал выводы, запоминал и переходил к следующей даме. Так продолжалось до тех пор, пока его взгляд не уперся в затылок очередной прелестницы. Ничего особенного Иван в затылке не заметил. Ну разве что волосы незнакомки были собраны на макушке в небрежную трогательную пальмочку, от чего хорошо просматривался сам затылок. Беззащитный такой, в ореоле золотящегося на солнце каштанового пуха… Вот и все, пожалуй. Только после этого затылка он почему-то не смог больше выбирать и взвешивать. Нет, он пытался, несколько раз пытался перейти к следующей девушке, но почему-то не мог. Не сильно расстроившись, Иван решил, что выберет уже на водопаде. Негоже, подумал, делать выводы на основании одного лишь затылка. Нужно рассмотреть объекты целиком и желательно в купальниках. А водопад для этого самое подходящее место.

Каледонский водопад оказался и впрямь замечательным. У подножья горы росли пушистые южные сосны, среди них прятались форелевая ферма и небольшая деревенская харчевня. Форель в бассейне из стекающей с гор чистейшей воды излучала благополучие, а также уверенность в завтрашнем дне. “Бедные рыбки, – по гнусной привычке к правде подумал Иван, – нет у них завтрашнего дня, у них и сегодняшнего-то нет. Подадут к обеду, свеженьких, бодреньких и оптимистичных. На средний класс они похожи, на меня, к примеру…” Впрочем, долго грустить Иван не стал. Окружающая буйная растительность, шум горного ручья, смесь сухого соснового воздуха с влажным морским и мелодичное мурлыканье француженок быстро подняли ему настроение. Иван ощутил глупую, какую-то щенячью радость бытия, гормоны разогнали кровь, и он буквально бросился покорять шумящий вдалеке водопад и милых французских мадмуазелей.

Восхождение оказалось не таким легким делом. Горная тропа петляла вокруг ручья, несколько раз пересекала его, иногда почти исчезая среди кустов и деревьев. Во многих местах мостики через ручей живописно разрушились, так что приходилось прыгать с камня на камень. Впрочем, аттракцион был тщательно продуман. Не просто, но сложно ровно настолько, чтобы любой даже самый неповоротливый и раздобревший на вкуснейших греческих харчах турист справился и почувствовал себя покорителем Эвереста.

Мнимая сложность маршрута здорово поспособствовала сближению Ивана с объектами его атаки. То одной девушке руку подаст, то другую по-джентльменски перенесет через бурлящий холодный ручей… а третью, милую голубоглазую блондинку, он вообще практически спас от падения в неглубокую и неопасную пропасть. Большинство француженок прекрасно изъяснялось по-английски, поэтому к концу восхождения у молодого человека скопилось несколько заветных телефончиков. А голубоглазая блондинка даже сама назначила ему свидание. Блондинка Ивана в принципе устраивала, но он почему-то все время искал глазами зацепивший его в автобусе затылок. Торопился, бежал по тропе, как горный козлик, но вожделенный затылок словно в воду канул. “Ну и бог с ним, – подумал он, уже почти дойдя до цели маршрута, – блондинка тоже очень хороша. На ней и остановлюсь”.

* * *

Цель восхождения неожиданно возникла за очередным поворотом стремящейся круто вверх тропинки. И поразила молодого человека. Водопад гудел, как турбина небольшого реактивного самолета, и от него, будто от кондиционера, шла волна холода. Позже Иван побывал почти на всех знаменитых водопадах, но ни один не произвел на него такого впечатления. Каледонский был, как первый поцелуй: никогда не забудешь и ни с чем не спутаешь. К тому же долгое восхождение как бы подразумевало награду. Одно дело, когда тебя доставляют на машине или вертолете, а другое – когда ползешь наверх сам, обдирая ноги в сандалиях о камни, потея и даже умеренно рискуя своей драгоценной жизнью. Заслужил – и замер в восхищении, глядя на выстраданное тобой чудо природы.

Не только Иван испытывал подобные эмоции. У долгожданного водопада образовалась изрядная толпа. Одни молча стояли, любуясь и переживая свою победу, другие, стянув промокшие от пота шорты и майки, ухая и повизгивая, заходили в неглубокое холодное озерцо. Вода едва достигала колен, а дно состояло из пологих скользких валунов. Многие падали, некоторые возвращались назад, но самые стойкие, в основном женщины и девушки, добирались до летящих с горы струй, чтобы сделать эффектное фото. И это был еще один, отдельный аттракцион.

Вот прелестное юное (или не очень) создание грациозно стягивает с себя платьице или маечку. Расчетливо так стягивает, вполглаза следя за реакцией восхищенных зрителей. Вот это создание, выставив одну ножку вперед, делает первые фото и селфи. И наконец осторожно пробует изящной ступней ледяную водичку. Отдергивает в ужасе, но, набравшись храбрости, решительно заходит в озерцо. А там скользко! И вся грациозность вместе с расчетливостью мгновенно улетучиваются. Нелепо раскорячившись, выворачивая красивые коленки под невероятными углами, оттопыривая все самые свои соблазнительные места в самых непрезентабельных ракурсах, прелестное создание упорно бредет к струям. И видно, что трудно девице, и скорее всего матерится она про себя, проклиная свое стремление к красивому кадру. Однако не сдается – бредет.

Доковыляв кое-как до водопада, создание отважно встает под него и несколько секунд борется с остановившимся дыханием. Больно барабанят струи по нежному девичьему телу. Но непреодолима тяга красавицы к художественной фотографии. Стиснув зубы и каким-то чудом укрепившись на скользком камне, она принимает пленительную позу, ослепительно улыбается и, не разжимая растянутых в улыбке губ, кричит подруге или другу:

– Да фоткай же, фоткай скорее, а то свалюся!

После того как подруга или друг знаками показывают, что, мол, готово, кадры отсняты, все повторяется в обратном порядке. Ослепительная улыбка сползает с перекошенного от холода лица, и прелестное создание, выворачивая ноги и проклиная судьбу, бредет обратно.

Еще труднее приходилось тем, кого снимали на видео. Они были вынуждены не просто улыбаться из последних своих женских сил, не просто принимать соблазнительные позы, но и игриво повизгивать, смеяться и издавать прочие завлекательные звуки, что в такой ситуации казалось совершенно невозможным.

Иван с нескрываемым удовольствием наблюдал забавное зрелище, не забывая при этом изучать полуобнаженные тела потенциальных кандидаток во временные дамы сердца. Голубоглазая блондинка, назначившая ему свидание, одержала неубедительную, но все же победу по очкам. Посчитав кастинг оконченным, он совсем уж было собрался и сам прогуляться под струи, но тут внезапно увидел поразивший его в автобусе затылок. И не только затылок – он увидел ее всю! Девушка разительно отличалась от своих спутниц. Длинная, узкая, она словно стремилась к вершине водопада и дальше в небо, к солнцу и звездам, а может, и еще дальше. Наплевав на осторожность, она не опустила изящную ножку в озерцо, пытаясь привыкнуть к ледяной водичке, а сразу вспорхнула на ближайший скользкий валун, широко раскинула руки, побалансировала пару секунд и запорхала с камня на камень, точно и красиво отклоняя стреловидное тело в разные стороны.

– Девочка, – восхищенно прошептал Иван, – Девочка на шаре.

Молодой человек будто увидел ожившую картину Пикассо. Это очень смахивало на чудо. Ему вдруг захотелось помолиться, или заплакать, или сделать еще что-то столь же глупое и нелогичное. Момент настойчиво требовал безумия, но Иван просто стоял, не в силах пошевелиться, и шептал:

– Девочка… Девочка… Девочка на шаре…

Тем временем удивительная девочка, быстро достигнув ледяных струй, повернулась к восхищенным зрителям, и Иван наконец увидел ее лицо. Она даже не распустила смешную пальмочку на макушке. Она не улыбалась, не визжала игриво. Ее никто не снимал. Она просто несколько мгновений, зажмурившись, постояла под водопадом, а потом открыла свои огромные черничные глаза и отчетливо произнесла:

– Курва!

И еще несколько мощных ругательств – на английском, французском, русском и на каком-то незнакомом языке, слегка похожим на русский.

Толпа у озерца притихла. Контраст грациозности Девочки на шаре и понятных всему интернациональному туристическому сборищу ругательств оказался ошеломляющим. Не бывает таких девочек в природе, чтобы то и другое одновременно. В голове не укладывается… Незнакомка тем временем привыкла к холодной воде и перестала ругаться. С минуту, почти не шевелясь, она стояла под летящими сверху струями, то открывая, то закрывая свои удивительные черничные глаза, а потом блаженно рассмеялась, вспорхнула на ближайший скользкий валун и волшебным образом перелетела на берег, к притихшей от недоумения публике.

И сразу будто звук включили в телевизоре или сняли с паузы остановленный фильм. Все зашевелилось, послышались прежние взвизги и уханья, прелестные создания, отклячивая разные части тела, вновь двинулись к водопаду… А Ивану вдруг стало тошно на все это смотреть. Чудо исчезло, продолжилась обычная жизнь, хорошая даже и красивая, как спасенная им голубоглазая блондинка, но – обычная. И невозможная после чуда.

Иван лихорадочно пытался отыскать растворившуюся в толпе удивительную Девочку на шаре. Наконец после долгих поисков нашел: она стояла в сторонке за камнями и банально вытирала полотенцем мокрую голову. Самая обыкновенная, с растрепанными волосами и мурашками по всему телу от холода. И не такая уж девочка, лет тридцать, не меньше, морщинки в уголках глаз, еле заметная грудь… Ну стройная, симпатичная, спортивная – не более того. У спасенной им блондинки фигура была лучше, фигуристее, что ли… Но для Ивана и в мурашках, и в морщинках, и в растрепанных ее волосах все равно жило чудо.

“Надо подойти, надо подойти, – мысленно уговаривал он себя, – я же не прощу себе, если не подойду. Ну же, ну… Подойди и скажи какую-нибудь глупость. Я же знаю глупости, которые им нравятся. Учил. Подойди давай, сейчас же!!! Пусть лучше к черту пошлет, чем не подойти. Жалеть потом буду всю жизнь…”

На молодого человека накатила неведомая ему прежде робость. Сердце его стучало, казалось, везде. Мутило, по спине лил пот, ноги и руки не слушались и не хотели идти к чудесной Девочке на шаре. Невероятным усилием воли он их все же заставил. Шаг, еще шаг, еще один шаг. Подошел, открыл рот. Закрыл. Наконец с трудом выдавил из себя:

– Do you speak English?

– Я и по-русски говорю, – ответила девушка, вытирая голову и даже не посмотрев в его сторону.

Иван совершенно растерялся. Одно дело – легкий курортный роман с иностранкой. С ними как бы с самого начала все несерьезно и от этого просто. А тут своя, родная, русская. Черт знает, во что это может вылиться. Но – чудо, в ней было чудо, оно присутствовало даже в полотенце, которым она вытирала голову. И молодой человек решился.

– Райское место, не правда ли? – проклиная себя за отсутствие фантазии, еле слышно пробормотал он и растерянно смолк.

Девушка перестала наконец вытирать голову и внимательно посмотрела на молодого человека. Так внимательно на него не смотрели, даже когда оформляли допуск к секретности по одному хитрому госконтракту. Смущаться дальше было некуда, но он все-таки смутился. Окончательно раскис, стал нелепо хлопать ресницами и хватать ртом воздух. А она все не сводила с него своих удивительных и строгих черничных глаз. “Куда я со свиным рылом в калашный ряд-то…” – обреченно подумал молодой человек, но девушка вдруг рассмеялась, и его отпустило. Смех у нее был… Смех у нее был тоже чудесный.

– Иван? – спросила она.

– Иван. А откуда вы…

– Ну как, русский – значит Иван. И потом, похож…

Акцент у нее все-таки был. Но мягкий, еле уловимый, смазывающий острые углы привычного родного языка, делающий речь густой и вязкой. И успокаивающей.

– А я Линда, – представилась она после небольшой паузы. – Значит, считаешь это место райским? А знаешь вообще, что такое рай? Хочешь, поговорим о нем?

Господи боже мой, да он готов был говорить с ней о чем угодно. Хоть о рае, хоть об аде, хоть о двигателе внутреннего сгорания. Лишь бы говорить…

– Очень, очень хочу, – поспешно произнес он, боясь, что Линда передумает. И кивнул для верности. Но она не передумала. Отбросив полотенце, присела на камень и жестом предложила ему сесть рядом.

– Мало кто знает, мой юный русский друг, – сказала она, впервые улыбнувшись и этим заставив Ивана подавиться сладким горным воздухом, – что Господь не сразу поселил людей в райский сад… точнее, поселил-то сразу, но сад оказался не таким уж и райским. Ползали по саду змеи, насекомые кусали Адама и Еву, волны морские заливали их ночью, бананы и кокосы быстро надоели, а соусы и молекулярную кухню Господь не догадался тогда еще придумать, ну и без алкашки, честно говоря, тоже скучновато было. В общем страдали в райском саду божьи дети Адам и Ева совсем не по-детски. Осознал тогда Господь свою ошибку, пожалел детей своих и сотворил им настоящий рай. Построил за шесть дней самый крутой на свете торгово-развлекательный центр. Из-за воистину божественной системы отопления и кондиционирования там никогда не бывало жарко или холодно, зато имелся аквапарк с настоящим песком и искусственными ласковыми волнами. Для особо взыскательных там был даже планетарий со звездным небом над зрительным залом и каким-никаким, но нравственным законом внутри него. Для Адама Господь создал тир, чтобы его первенец охотился и играл в войну, а для Евы – студию депиляции, салон тайского массажа и множество СПА-центров. Чтобы они не заскучали, в многозальном IМах постоянно крутили высокобюджетные блокбастеры. Я уже не говорю о целой куче баров, ресторанов и кальянных, в которых Господь в своей немыслимой всеблагой милости разрешил не только алкоголь, но и легкие наркотики. Многочисленные дизайнерские бутики довершали картину райской жизни. Там были даже секс-шопы и клиники пластической хирургии. Адам, например, в два раза увеличил член, а Ева, соответственно, сиськи. Больше всех вновь обретенному раю радовалась, разумеется, Ева. Мужик, как более ранняя версия человека, был существом простым и неприхотливым, он в принципе и дальше мог бы жить на земле, прихлопывая комаров и подтирая задницу листьями лопуха. А вот Ева твердо понимала, что ад – это место, где нет прокладок и освежителя воздуха.

Услышав остроумное определение преисподней, Иван не выдержал и рассмеялся. Он был в восторге от удивительной Девочки на шаре. Невероятным бонусом к ее хрупкому телу оказались парадоксальный живой ум и такое чувство юмора, какое он встречал только у мужчин, да и то два-три раза в жизни. Линда перевернула все его представления о женщинах. Она ТАКАЯ просто не могла существовать, но – существовала. Не над ее язвительными шутками он смеялся, а от счастья, что встретил. Что существует… Сама же удивительная девушка, казалось, все понимала. Лукаво улыбаясь, она подождала, пока молодой человек отсмеется, и продолжила:

– Короче, мой юный друг, поселил Господь своих детей в торгово-развлекательном центре под названием “Эдем”, выдал им платиновые безлимитные кредитные карты, и зажили там дети его относительно счастливо. Относительно, потому что довольно быстро этим неблагодарным созданиям стало скучно. Ну, сходили в киношку, откисли в аквапарке, увеличили даже член и сиськи, а дальше что? Кто это все видит, кто это оценит, кто подтвердит их высокий социальный статус? Скукотища. Пошли тогда они от тоски напиться в байкерский бар “Подколодный змий”. Местный бармен по кличке Сатана славился на весь торговый центр своими адскими по силе коктейлями. Несмотря на грозную кличку на самом деле он был, конечно же, ангел. Впрочем, как и все работники торгово-развлекательного центра. И даже ничуть не падший ангел, а самый что ни на есть обыкновенный, на твердой ставке ежемесячной господней милости плюс премия, соцпакет и выслуга лет. Изрядно набравшись, первые люди рассказали ему о своей беде. (Именно с тех пор, кстати, завелся обычай изливать барменам душу.) И правильно, как выяснилось, сделали, потому что Сатана был отличным работником – добрым, человеколюбивым, внимательным. В полном соответствии с должностной инструкцией решил он божьим созданиям помочь. “Да не вопрос, чуваки, – сказал, – ваша беда – не беда. Давайте я вам штуку такую сделаю, интернет называется, и людишек при ней миллиардов несколько. Вы их, в принципе, даже видеть не будете, они во льдах где-нибудь обитать станут. Далеко очень. А вот они вас видеть будут, потому что фотки со своей райской жизнью в нашем замечательном ТРЦ вы разместите в интернете. И завидовать они вам начнут люто, на контрасте, так сказать. Потому что одно дело льды, а другое – наш Эдем, сами понимаете. И статус социальный у вас сразу появится. Это, поверьте, ничего мне не стоит, чертежи человека Господь в нашей корпоративной сети в публичный доступ выложил”. – “Ой, давайте, давайте!” – радостно захлопала в ладоши Ева.

А Адам, напротив, засомневался, жалко ему людей во льдах стало. Вроде они с Евой здесь, в Эдеме, а остальные во льдах мерзнут – несправедливо как-то, не по-пацански, но Сатана его успокоил. “Да что вы, – пропел ласково, – это ж как бы не совсем люди. Я же не Господь вам, полноценных людей создавать. Это просто такие твари, по чертежам скроенные, а души бессмертной у них нет, потому что ее только Господь вдохнуть может. У меня дыхалки не хватит”. – “Ну вот видишь, и не люди даже, – заканючила Ева. – Давай, давай, давай. Хочу, хочу, хочу!” – “Может, бухнем лучше?” – вяло возразил чувствовавший неладное Адам. Но Ева канючила, Сатана ласково уговаривал, и первый человек сдался.

Миллиарды бездуховных тварей во льдах завалили Адама и Еву лайками и восхищенными комментариями. Они спрашивали, что нужно сделать, чтобы добиться такого же успеха, какие бренды носить, как правильно питаться и заниматься фитнесом. В общем, скуки и след простыл. Только успевай отвечать и повышать свой и так высочайший социальный статус.

Но скоро нарисовалась новая проблема. Узрел Бог все это безобразие и рассердился. Он им, значит, целый Эдем с планетарием, нравственным законом и аквапарком, а этим неблагодарным еще и социальный статус подавай. Без него им, видите ли, скучно!

Нет, из рая людей Господь, как в классической версии, не изгнал. Он же добрый все-таки. Просто ограничил кредитный лимит на карте, сделал все услуги платными и не то чтобы вдохнул душу в бездуховных тварей во льдах, а скорее взял да и плюнул в них чем-то таким, что и определить четко невозможно. Но не душой точно. А еще он им тоже карты раздал – дебетовые, правда, для начала. Однако если твари в результате внутривидовой борьбы зарабатывали или крали много денег, то карты автоматически превращались в кредитные и становились пропусками в Эдем. Временными, конечно, как и все пропуска, – пока не исчерпается кредитный лимит.

С тех пор, мой юный русский друг, так и живем – зарабатываем, воруем, крутимся как белка в колесе… Одна проблема: денег достаточно никогда не бывает. И в рай можно вырваться лишь на пару недель, как мы, или на несколько лет, это уж кому как повезет. Ну и, разумеется, любая бездуховная тварь в окружающих нас льдах мечтает с помощью бабла выбиться в люди. Так что наслаждайся, Иван: раз мы здесь, нам с тобой это почти удалось.

* * *

Линда закончила говорить и, отвернувшись от него, сладко потянулась. “Да как она может после всего?.. – мысленно возмутился Иван, но тут же успокоился. – Может. Она может всё”. Констатация этого факта сильно помогла молодому человеку. Он давно догадался, что с ним происходит, но боялся признаться даже самому себе. До встречи с удивительной Девочкой на шаре Иван сильно сомневался в существовании этого чувства. Думал, как минимум преувеличение, а скорее всего – полное вранье. Но любовь, несомненно, существовала, более того – сидела перед ним на камне, набросив на плечи влажное полотенце. Все оказалось довольно просто. Просто затылок в ореоле каштановых, золотящихся на солнце волос. Просто девочка, порхающая по мокрым, скользким валунам. Несколько забористых ругательств на разных языках под холодными струями водопада и этот вот блестящий стендап. Смешной и печальный одновременно. А все вместе была – любовь. И жизнь тут же необратимо изменилась. У нее появилось еще одно, пожалуй, самое главное и необходимое условие – Линда. И все сразу стало ясно. Куда-то подевались все страхи и комплексы, больше не нужно было что-то выдумывать, выдавливать из себя шутки, изображать легкость и веселье.

– Здорово! – блаженно улыбаясь, промурлыкал Иван.

– Что здорово?

– Да все здорово. Особенно что мы встретились. Слушай, а давай я тебе расскажу о себе? Это, конечно, менее интересная история, но, мне кажется, очень сейчас нужная.

Линда снова внимательно на него посмотрела и со спокойной серьезностью согласилась:

– Да, мне тоже так кажется. Говори.

И Иван рассказал ей все. О девочке Маше из детского сада. О детских страхах и взрослых комплексах. О бизнесе, о родителях. Вообще обо всем. Линда слушала, иногда улыбалась, чаще хмурилась, и тогда ее глаза из черничных превращались в черные. Но не гнев, а скорбь проступала на ее лице. А потом снова улыбка. Как смена дня и ночи. Как жизнь. Она была как жизнь… Неожиданно Иван вспомнил, что на иврите имя первой библейской женщины, Евы, – Хава, что буквально означает Жизнь, и ему стало окончательно понятно: она его жизнь отныне, и другой у него не будет.

Он говорил много и сбивчиво. Несколько раз к ним подбегал экскурсовод, звал вниз на форелевую ферму обедать. Но они так синхронно махали руками, что гид в конце концов рассмеялся, понял, что дело тут серьезное, и отстал. Только сказал напоследок, что при всем желании ждать их больше пятнадцати минут не сможет. Они на это просто не обратили внимания. Бог с ним, с автобусом, уедет так уедет. Линда слушала Ивана очень внимательно, не перебивала, нервно комкала в руках полотенце, как будто решала что-то для себя. Посреди его монолога наконец решила и произнесла внезапно:

– Извини, Ваня, я должна тебе кое-что сказать.

“Она назвала меня Ваня!” – внутренне возликовал парень, но ее следующие слова повергли его в ступор.

– Дело в том, что я не женщина… Не совсем женщина…

В голове у Ивана пронеслись мысли одна причудливее другой. Инопланетянка? Дух из высших сфер? Трансвестит? Он испугался на мгновенье, и Линда это увидела. А потом успокоился и подумал: “Ну и что? Да хоть черт с рогами! Теперь это неважно. Она – жизнь моя, и ничего уже с этим не поделаешь”. Линда увидела и это. Улыбнулась. И вдруг захохотала.

– Да ты чего! – простонала сквозь смех. – Я не в этом смысле… Ха-ха-ха, женщина я, женщина… просто детей иметь не могу… ха-ха-ха… матки нет… операция неудачная… ха-ха-ха…

Иван не выдержал, хмыкнул, вспомнил свои абсурдные мысли, посмотрел на хохочущую Линду, попытался сдержаться, потому что грешно ведь, грешно смеяться над таким… Но чем больше он с собой боролся, тем сильнее его разбирало.

– А я… я… ха-ха-ха… думал, инопланетянка… – зашелся он в смеховой истерике, – трансвестит, думал… ха-ха-ха… а тут… тут… матка всего лишь… ха-ха-ха… операция…

Постороннему их прерываемый хохотом диалог мог, наверное, показаться приступом безумия. Но они ничего странного в нем не находили. Ведь правда смешно… Это было похоже на обмен сигналами “свой – чужой” между двумя нечаянно встретившимися самолетами. Они оказались друг другу своими. Как потом рассказывала Линда, именно в этот момент, заливаясь смехом и вытирая текущие из глаз слезы, она его полюбила.

* * *

Они сидели на камне у водопада и никак не могли наговориться. Шумели, разбиваясь о скользкие валуны, бесконечные ледяные струи, жара постепенно сменилась прохладой, а потом холодом. Короткие сумерки поглотила ночь. В небе всплыли особенно крупные в горах звезды. Они не замечали абсолютно ничего. Хороший, конечно, фон для первого романтического свидания, но с таким же успехом могли и в “Макдональдсе” сидеть. Или посреди ревущей автострады. Без разницы им было. Только друг на друге концентрировались. Сливались, проникали в жизнь друг друга, делали ее общей, одной на двоих жизнью.

…Линда родилась в Болгарии. Четырьмя годами старше его. Тридцать один недавно исполнился. Папа – болгарин с примесью сербской крови. Мама – наполовину француженка, наполовину турчанка. Французская бабушка, приехав в девичестве на отдых в Турцию, влюбилась без памяти в статного турецкого офицера. А тот в семидесятых, во время очередного военного переворота, был вынужден бежать с женой и маленькой дочкой (будущей матерью Линды) в соседнюю Болгарию. Бабушка, конечно, предпочла бы Францию, но обстоятельства сложились так, что Болгария была и ближе, и доступнее. Маленькая Линда жила в трехъязычной семье и, кроме болгарского, в совершенстве владела турецким и французским. Русский она выучила значительно позже, оказавшись с папой-дипломатом в Москве и проучившись три года в самой обычной средней общеобразовательной школе. С семи до двенадцати лет жила в семье бабки-француженки и турецкого деда. Отца послали работать куда-то в Африку, взять дочку в малярийную саванну он не рискнул. А мать умерла, когда ей едва исполнилось шесть. Из-за нее.

– Она умерла из-за меня, – сказала Линда.

А Иван, увидев и услышав, как она это сказала, вдруг прошептал:

– Не надо…

– Из-за меня, из-за меня… – повторила она несколько раз. Помолчала недолго и продолжила: – Летом мы поехали к бабушке и дедушке на море в Созополь. Я и мама, отец остался в Софии по работе. Ну, обычный отпуск, фрукты, море, просторный деревенский дом. Почти у каждого ребенка есть своя идиллическая деревня. Она на всю жизнь с ним остается. Этакий потерянный рай. Вот и у меня он остался…

– Не надо, – еще раз повторил Иван.

– Да, остался, – глядя прямо ему в глаза и игнорируя мольбу, произнесла Линда. – К сожалению… Все в моей идиллической деревеньке было прекрасно, кроме пляжа. Ближайший благоустроенный был в Созополе, а рядом находился дикий, но главное – только наш с мамой пляж, такая небольшая полоска песка среди живописных белых скал. И вот однажды в очень жаркий день мы, как всегда, сидели у моря. Мама запретила купаться из-за больших волн. А купаться мне очень хотелось, жара же… Вообще-то я послушной была, но в тот раз… Жарко было… Очень… Я маме сказала, что камешки пойду собирать за скалой, а сама… сама…

– Я понял, не надо!

– Да, она утонула. Сначала тонула я, волны утащили меня в небольшой грот и били об острые камни. Я кричала, мама кинулась на помощь, каким-то чудом выбросила меня на берег, а сама, сама…

Иван обнял Линду, она уткнулась ему в грудь, но не заплакала, а продолжила свою быструю и страшную скороговорку, только голос понизила почти до шепота:

– Несколько минут я, истекая кровью, вся в ссадинах, стояла на коленках и смотрела под скалу. Мне казалось, что мама просто решила поиграть со мной, сейчас появится из грота и скажет: “Шутка, шутка, доченька, а ты и испугалась, глупышка”. Такое уже прежде бывало. А потом я поняла – не выплывет. Очень хорошо помню, когда поняла. Посмотрела на гладкие белые камни, увидела на них прихотливой формы лужицы своей крови, поразилась красивому сочетанию цветов – красное на белом стекает в лазоревое. И поняла вдруг – не выплывет. Никогда. Так страшно стало… Я побежала прочь, к людям, к бабушке и дедушке, лишь бы не видеть, как красное на белом стекает в лазоревое… И орала, все время орала: “Это не я, она сама, сама попросила меня искупаться, не я…”. Такую орущую, всю в крови, меня и привели в деревню случайно встреченные прохожие. Я орала эту фразу несколько часов, пока не приехала скорая и не вколола мне успокоительное. Тогда я заснула, но и во сне, как потом рассказывала бабушка, шептала: “Не я, не я, она сама попросила, сама…”. Мне поверили, ведь я была очень послушная девочка, а мама, судя по рассказам близких, отличалась некоторой легкомысленностью, что ли… Но я-то все про себя знала, мучилась, ощущала себя убийцей… Я замкнулась, плохо училась, не ладила со сверстниками. Меня все жалели – еще бы, такое потрясение для ребенка… И только в Москве, лет в тринадцать, я не выдержала и рассказала отцу. Он так и не женился, всю жизнь любил свою полутурку (так он ее ласково называл). А когда услышал от меня правду, поначалу не поверил. Стал говорить, что это ложное воспоминание от стресса, жалел меня, как и все. Но к тому времени я уже была подкованной девочкой, прочитавшей кучу литературы по психологии. Я точно знала, что не ложное, приводила аргументы, доказательства. И он поверил. И расплакался. И я вместе с ним. А потом он сказал, что это не важно, что судьба… И что я очень смелая, а главное, честная девочка. Что все беды людей от лжи, но у меня их не будет, потому что я честная и сильная. И что он мною гордится. В тот вечер я решила, когда вырасту, стать психологом. И стала.

* * *

Иван держал в объятиях удивительную Девочку на шаре и боялся ее выпустить хоть на секунду. Она проникала в него, как воздух, которым он дышал, но, в отличие от воздуха, оставалась в нем навсегда. Текла по жилам, проходила через сердце, совершала круг за кругом, становилась им. Они были очень похожи, оба помешаны на честности, только ее рана была и больше, и страшнее. До нее он, считай, и не жил, благополучный мальчик из хорошей семьи, без особых трагедий и приключений. Летел, куда ветер нес. Ну не дурак, конечно, потому худо-бедно выруливал в бурных циклонах. А она… она всегда шла против ветра – настоящая потому что. В восемнадцать лет, никому ничего не сказав, без копейки денег сорвалась в Париж и поступила в Сорбонну учиться на психолога, в двадцать выскочила замуж за какого-то местного мажора. В двадцать один забеременела, а он сказал, что не готов еще к детям. Она сделала аборт, но не потому, что боялась ослушаться мужа, – просто это ведь нечестно: рожать, когда мужчина не хочет. Аборт прошел с осложнениями, удалили все, что могли удалить, и она бросила своего мажора. И опять – не потому, что по его вине детей иметь не могла. А потому, что нечестно, нечестно жить с человеком, пожелавшим от нее не детей, а аборта.

Линда была настоящая, упрямая, радикальная и очень живая. Жизни интеллигентному закомплексованному мальчику Ивану не хватало, и он вцепился в Девочку на шаре, как аквалангист в баллон с кислородом. А она вцепилась в него, потому что человека, готового терпеть ее радикализм, живость и упрямство, найти было практически невозможно. Да еще такого симпатичного человека, с гагаринской улыбкой, блестящими мозгами и, подобно ей, двинувшегося на честности. Степень откровенности между ними была запредельная. В любой момент они могли задать друг другу любой вопрос. И честно на него отвечали. Абсолютно честно. И умудрялись при этом любить друг друга. И считали, что им сильно повезло.

После Кипра они уехали каждый в свою страну, но часами разговаривали по Скайпу, а через две недели Иван, не выдержав, без предупреждения прилетел в Париж. Там они окончательно поняли, что жизнь порознь для них уже невозможна. А как жить вместе, они не знали. К удивлению Ивана, Линда оказалась намного успешнее его. Училась в докторантуре Сорбонны, была модным практикующим психоаналитиком. Отлично зарабатывала, имела прекрасную квартиру недалеко от музея д’Орсе и огромное количество знакомых из парижского высшего света. Будущее ее было безоблачным и хорошо прогнозируемым. А он, кто он в этом замечательном городе? Всего лишь мелкий предприниматель из дикой северной страны. Можно было, конечно, устроиться в какую-нибудь небольшую компанию, например, сисадмином, но до этого предстояло хотя бы выучить французский, которого он совершенно не знал. Что делать? Линда знала, что.

– Понимаешь, – сказала она ему решительно, – я русским владею, а ты пока еще французский выучишь… А на родине у тебя бизнес, какой-никакой статус. Не возражай, я знаю: для мужчин статус – это важно. Не сможешь ты здесь за мой счет жить, или даже не за мой, а просто меньше моего зарабатывать. Сожрешь сам себя и меня возненавидишь. Давай-ка лучше я к тебе поеду. Так будет честно.

И поехала, плюнув на свою докторантуру, успешную практику модного психоаналитика и безоблачное будущее. Первое время трудилась за копейки в государственной психологической консультации. Но потом пообвыклась, заработала себе имя, клиентуру и даже защитила в МГУ докторскую диссертацию. Вся психологическая Москва в свое время гудела от ее работы “Роль навязанной социумом ложной нравственности при психопатических расстройствах личности”. Да и не только Москва – ее статью опубликовали ведущие научные журналы мира. Награждали какими-то премиями и даже сравнивали с Фрейдом.

Единственными, кто омрачал их московский период жизни, были родители Ивана. Отец еще ничего, а мать приняла Линду в штыки. На четыре года старше, детей иметь не может (о чем Линда, конечно, сообщила при первой же встрече), заедает, сучка иностранная, век их единственного сыночка. Добрая, мягкая, верующая мама Ивана, срываясь на крик, сообщила ей, что это как минимум не по-христиански.

– Я знаю, – тихо согласилась Линда. – Не по-христиански, не по-женски и даже не по-человечески. Я бы сама так сказала, если бы могла иметь детей и мой сын такую в дом привел. Поэтому даю вам слово: никогда я за Ивана замуж не выйду. И как только он найдет молодую здоровую девушку себе по вкусу, я отойду в сторону. Клянусь. Я так с самого начала решила, хотите верьте, хотите нет. Ну а пока… пока разрешите нам полюбить друг друга немножко. Вы же видите, мы правда любим…

Мать Ивана в ответ только заплакала и молча ее перекрестила. Смирилась. С годами она даже подружилась с Линдой. Но все равно, все равно… Слова были сказаны, услышаны и все время стояли между ними. Иван точно знал: их счастье не навсегда – как только Линда почувствует себя старой или, не дай бог, страшной, уйдет от него, не задумываясь. Только вот молодой и красивой удивительная Девочка на шаре оставалась до самого последнего дня… А наступил он по его, Ивана, вине намного раньше отведенного Линдой срока.

Глава пятая

Компромисс

Вот никогда не понимал людей, которые живут, чтобы было что вспомнить перед смертью. Допустим даже, останутся у них одни положительные воспоминания. Тем обиднее: вспомнил – и адью, не будет уже кайфа. Гораздо легче, когда одно дерьмо в бэкграунде: терять нечего, а приобрести можно как минимум спокойствие. Наверное, поэтому перед смертью большинство людей болеет и мучается. Чтобы не жалко было с жизнью расставаться. Беда в том, что я совершенно здоров и до определенного момента жил весело и счастливо. У меня любовь была. Большая. Вспоминать ее невыносимо, особенно после того, что я с этой любовью сделал. А главное, зачем они меня заставили вспоминать? То, что без своей гражданской жены я бы Sekretex не создал, факт общеизвестный. Вон, даже в Википедии написано, не говоря уже о многочисленных интервью, где я всегда это подчеркивал. Ну, и чего они от меня хотят? Чтобы я сказал, что Линда меня науськивала, что она засланный казачок? Так это ложь голимая. Кем она могла быть заслана? Инопланетянами с Альфы Центавра? Ну да, была помешана на честности, и что с того? Она всего лишь боролась с тривиальным лицемерием. Докторскую об этом написала. Считала, что все неврозы человека и человечества от обмана самих себя. Но ведь так не она одна считала, древние вон еще до нашей эры догадались. И потом, у нее были веские причины – детская травма с утонувшей матерью и все такое. Да я и сам был помешан на честности задолго до нашей встречи. Нет, Линду они не получат!

* * *

Как только я определился, стены-экраны ожили и на них появился Капитан Немо. Мне показалось, что он сильно нервничает. Следит за мной, словно я шарик рулетки, прыгающий по красным и черным циферкам, ждет, затаив дыхание, куда упаду. Поставил он на меня, много поставил, ва-банк пошел, бедняга.

– Ну что, Айван, решил? – поинтересовался Немо срывающимся голосом. Мне даже жалко его стало.

– Давно хотел спросить, Капитан, – сказал я, издевательски растягивая слова, – вот как вы узнаёте, решил я или нет, бодрствую или сплю? Нет, я понимаю, датчики слежения разные, но сейчас же темно, как вы узнали?

– Под кожей они у тебя, под кожей, – раздраженно отмахнулся Капитан. – Ты скажи лучше, что решил?

– Значит, ваши датчики понять этого еще не могут. Хоть и под кожей… А знаете, почему? Потому что под кожей я, Иван Градов, и никогда вам меня до конца не просчитать. На флейте играть умеете, Капитан?

– Нет, а причем здесь флейта?

– Вот видишь, ты даже на простой дудочке играть не умеешь. Так почему ты, чучело картонное, думаешь, что сможешь сыграть на таком сложном инструменте, как я?!

– Флейта – это аллегория твоей гениальности, да? – после долгих консультаций с наушником в ухе спросил Капитан. – Мол, куда нам, обыкновенным людям, тебя просчитывать, не получится, как бы ни старались, да?

– Ага, – ответил я, развеселившись, – точно, далеко вам до меня. И тебе, и аналитикам твоим, и искусственному, такому же тупому, как вы все, интеллекту. Вы даже “Гамлета” не читали, дурачки сельские. Все, отстаньте от меня. Можете начинать пытать.

– Ну зачем так грубо, Князь. Физически пытают простых смертных, а интеллектуалов голубых кровей, читавших “Гамлета”, мучают намного изысканней. Я тебе обещал показать нынешнюю жизнь Линды? А отца хочешь? А мать?

– Нет!!! – заорал я в ужасе. – Не надо!!! Пожалуйста!!!

– Раньше нужно было думать, ваше сиятельство…

Капитан мстительно улыбнулся, щелкнул красивыми тонкими пальцами, и вместо него на стенах-экранах появилась… появилась…

* * *

Пушкинская площадь в Москве, точнее сквер с фонтаном в самом начале Тверского бульвара, тот, что напротив “Макдональдса”. У фонтана собрались несколько десятков человек с красными флагами. Очередной коммунистический митинг. Довольно обычное дело для тех мест. Ничего интересного, но я ощущаю какой-то дискомфорт… Взгляд цепляется за неприметного старика на возвышении, где виднеется красное полотнище с надписью “Настоящая коммунистическая партия имени В. И. Ленина”, и сразу отпрыгивает в сторону, утыкается в витрину магазина “Армения” через дорогу. Будто пружина натянулась между мною и вскользь замеченным стариком. Куда бы я ни смотрел, она только сильнее натягивалась. Я не хотел, не хотел на него смотреть, чувствовал, что не нужно, больно, неприятно… Но не смотреть я не мог, пружина натянулась до предела, а потом вдруг схлопнулась, и меня буквально ударило о показываемое крупным планом лицо старика. От боли и неожиданности я стал тереть ладонями глаза. На меня смотрел известный физик, академик и теперь, видимо, настоящий коммунист из настоящей коммунистической партии – мой отец, Константин Иванович Градов.

Он постарел. Нет, не так. Он превратился в скрюченного злобного старикашку. Нет… Он вообще не был собою. Есть такой банальный литературный оборот: “только глаза выдавали в нем прежнего человека…” Так вот, в нем и глаза не выдавали. Но я был твердо уверен – это мой отец. Что-то в движении склоненной набок головы, во взмахе кисти и повороте шеи совместилось с навечно отпечатанным во мне образом, и я понял – он. Ведущий митинга как раз предоставлял ему слово.

– А сейчас, товарищи, перед нами выступит заслуженный советский ученый, академик, член президиума ЦК нашей партии и отец главного революционера нашей эпохи Ивана Градова, Константин Иванович Градов!!!

Ого, я еще и главный революционер, ничего себе! Вот уж не думал… Я даже начинаю смеяться в голос, но тут же замолкаю и второй раз ударяюсь о лицо злобного старика, когда-то бывшего моим отцом. Больно, опять больно… Лицо открывает страшный, беззубый, опустившийся от старости рот и начинает говорить. Становится еще больнее. Голос знаком мне с детства. Он неожиданно молод, он родной, он любимый. Контраст голоса и отвратительного, чужого лица сводит меня с ума. Я царапаю в кровь руки, чтобы не впасть в истерику. Слушаю. Смотрю. Царапаю.

– Товарищи, мир рушится! Каждый день мы видим это собственными глазами. Всех этих православнутых, либеральнутых, всех этих сторонников однополой любви, многоженства, многомужества, всех этих радикальных исламистов, империалистов, фашистов, фетишистов, педофилов и других уродов. Нам кажется, что мир сошел с ума и наступает конец света. Многие от безнадежности бегут в самые дальние и глухие уголки нашей родины, многие ударяются в религию, некоторые кончают жизнь самоубийством. Я не умнее и не лучше других. Я тоже хотел сбежать, я тоже молился, а потом решил свести счеты с этой поганой опостылевшей жизнью. Я проклял собственного сына, которого часто обвиняют в том, что произошло. Я развелся со впавшей в христианскую ересь женой. А потом я понял. Да, мир гибнет! Но не весь. Гибнет мир буржуазии, эксплуатации и капитала. Он зашел в тупик, ему некуда больше развиваться, ему нечего больше предложить человечеству. Мало того, что людей закабалили и лишили радости свободного труда, так капитал в погоне за прибылью еще и навязывает им самые низменные, фальшивые и противоестественные потребности. Люди сидят по двенадцать часов в душных офисах, мучаются в горячих цехах и большую часть своей скудной зарплаты отдают за никому не нужные игрушки, вроде смартфонов с пятью камерами и вибратором. Но и их становится все тяжелее придумывать, и тогда людям навязываются новые потребности – лишь для того, чтобы открыть новые рынки сбыта. Мода для геев, генное конструирование детей, операции по смене пола… Для капитала нет ничего святого и запретного, ради прибыли он готов на все! Теперь наконец стал понятен революционный замысел моего сына. Его поисковик помог вскрыть всю подлую сущность капитализма. Разводя людей по разные стороны баррикад, он только ускоряет неизбежный крах мира бессовестных эксплуататоров. Эта гидра уже пожирает сама себя, и наш с вами, товарищи, долг, не дать ей пожрать вместе с собою весь мир! Я правильно говорю, товарищи?!

– Верно! Правильно! Старик дело говорит… Даешь революцию! – послышались выкрики из толпы.

– А если я говорю правильно, – продолжил после паузы человек с голосом моего отца, – то возникает вопрос “что делать?”, на который Владимир Ильич давно дал однозначный ответ. Нужно брать власть в свои руки! Причем не откладывая в долгий ящик. Вот мы стоим здесь, в центре Москвы, сотрясаем воздух, а напротив нас, в каких-нибудь нескольких десятках метров, располагается оплот мирового капитала.

– Где? Где? Покажи нам, где эта погань? – возмущенно загудела толпа.

– Да вот же она, прямо перед вами! – бодро взмахнул рукой возбужденный старик и показал в сторону “Макдональдса”. – Вот они, пионеры навязанных потребностей. Они пичкают нас всякой химической гадостью. Добавляют усилители вкуса, подсаживают на свои тухлые гамбургеры наших детей. Травят их, превращают в безвольных разжиревших баранов – и все ради миллиардных прибылей, ради того, чтобы всякие Ротшильды и Рокфеллеры жили по сто тридцать лет с восьмым пересаженным сердцем! Можем мы это терпеть?!

– Нет… Долой! Не дадим! Не можем!

– А если не можем, то вперед, товарищи! Начнем с малого, закончим мировой революцией! Я стар, мне нечего терять, не бойтесь и вы. ОМОН – это обманутые слуги капитала, рано или поздно они будут с нами. Не бойтесь, отдать жизнь за революцию не страшно. Страшно жить скотом, стоя на коленях! Вперед!!!

Старику помогли спуститься с трибуны. По всей видимости, он хотел возглавить шествие, но возбужденная его речью толпа уже рванула в сторону ненавистного “Макдональдса”. Путь ей перекрывала немногочисленная цепочка ОМОНа. Менты особенно не сопротивлялись. Наверное, тоже ненавидели гамбургеры или получили приказ от начальства не препятствовать погрому. То, что это погром, стало ясно при первых звуках разлетающихся от брошенных камней витрин. Митингующие переворачивали столы и били посуду, но посетителей не трогали – те сами, выплюнув недоеденные котлеты, разбежались в разные стороны. Некоторые из них, поддавшись революционной стихии, присоединились к погромщикам. Зато работникам “Макдональдса” не поздоровилось: тех, кто не успел убежать, жестоко избивали. К моменту, когда мой бывший либеральный папочка, а ныне предводитель погромщиков доковылял до места событий, все было кончено. На полу валялись осколки посуды, переломанная мебель и несколько окровавленных сотрудников ресторана. Непонятно было, живы они или нет. Потирая руки, довольный старик, бодро похохатывая, обходил поле боя.

– Хорошо… хорошо… Вот это правильно, по-ленински, так и нужно – давить их, гадов, отжировали свое, сволочи!

В его речи проклюнулась какая-то картавая, раскаленно-истеричная интонация. Это было бы даже смешно, если б не было так грустно. И если б он не был моим отцом. И если бы это не я со своим долбаным изобретением превратил его в чудовище. И не только его, а большую часть человечества…

– Товарищ Градов, – сказал на экране неприметный парень в майке с портретом Ленина, – вот, наймита нашли. В холодильнике прятался, дурачок.

За спиной неприметного парня появились несколько человек, которые тащили упирающегося, дрожащего от холода и страха мальчишку лет шестнадцати. Он плакал и повторял как заведенный:

– Нет, нет, я больше не буду, не буду, не буду…

– Отпустите пацана, – по-доброму улыбнувшись беззубым ртом, сказал отец. Улыбка получилась страшной, и мальчик захлебнулся в рыданиях. – Вот, товарищи, – обратился к соратникам старик, – эти негодяи не стесняются эксплуатировать детский труд. Не бойся, малыш, – сказал он мальчику, – все уже позади, мы тебя не тронем, только расспросим немножко и отпустим.

И погладил его по голове. Пацан сразу успокоился, даже потянулся доверчиво к доброму на вид дедушке. Он и меня так гладил, когда я был маленьким, и я тоже всегда успокаивался. Сейчас смотреть на это было невыносимо.

– Ну расскажите, юноша, зачем вы пошли работать в это гнусное заведение? – ласково поинтересовался мой отец. – Только честно расскажите, за честность вам ничего не будет, обещаю.

Ободренный его словами, мальчик на выдохе, словно бросаясь в омут, ответил:

– На айфон восстановленный заработать хотел. Мы с мамкой одни живем, без отца, денег мало, а айфон хочется. – Он помолчал немного, отдышался и торопливо добавил. – Но вы не подумайте, я в свободное от учебы время, строго по КЗоТу, четыре часа в день…

– Это хорошо, что по КЗоТу, и что из бедной семьи хорошо – значит, наш ты парень, рабочий. А вот айфон – плохо, есть же хорошие дешевые телефоны производства китайских товарищей. Ну это ладно, реклама голову задурила, бывает… Ты мне, юноша, лучше вот что скажи. Чего в “Макдональдс”-то пошел, много же работ есть и более высокооплачиваемых? Ну там, вагоны разгружать, или в доставке еды… Я и сам в юности вагоны разгружал. Ты не бойся, главное, честно скажи.

Мальчик, казалось, засомневался. Он посмотрел на окровавленные тела коллег, оглянулся на держащих его здоровенных, мрачных мужиков, потом бросил взгляд на допрашивающего его ласкового деда. И все-таки решился.

– Я это… бигмак очень люблю… с картошечкой и колой… и коктейль еще ванильный. А здесь… здесь бесплатно для сотрудников…

С отцом произошла быстрая и страшная перемена. Из почти благообразного старичка он мгновенно вновь превратился в злобного гоблина. Лицо его побагровело, глаза выпучились, а из беззубого рта посыпались проклятия:

– Сука, тварь, тварь продажная! Картошечка, значит?! За картошечку, за гамбургеры и ванильный коктейль, за колу их поганую родину продал? Мать свою несчастную, одинокую продал, да?! Хорошо, гаденыш, получишь ты сейчас у меня свои печеньки, жрать будешь, пока не лопнешь, сука! А ну-ка, ребята, принесите ему этих вонючих бигмаков.

На кассах оставались еще теплые, не розданные покупателям бургеры. Молчаливые, мрачные мужики притащили несколько подносов и встали с ними перед парнем.

– Ешь! – заорал отец на несчастного испуганного мальчишку. Тот стал трясущимися руками разворачивать бумажную упаковку.

– Быстрее, тварь!

Мальчишка ускорился и, даже не до конца развернув бумагу, впился зубами в булку с котлетой. От волнения кусок не лез ему в горло. Он жевал, давился, старался, но проглотить все равно не мог.

– Жри давай, скотина, чего мешкаешь?!

Мальчик лихорадочно задвигал челюстями, из глаз его потекли детские крупные слезы, он подавился, закашлялся, и его стошнило. Несколько волокон непережеванной котлеты в слизи и слюнях попали на костюм стоящего перед ним старика. Серый такой костюм, финский, цвета мокрого асфальта, я его с детства помнил. А отца – нет, не то что не помнил – не представлял даже… Он просто не мог быть таким. Но он был. Кусочки гамбургера, оказавшиеся у него на брюках, превратили его в чудовище, в фашиста, почти гестаповца… Схватив с подноса завернутый в бумагу бигмак, он буквально впечатал его в рот кашляющего мальчика.

– Жри, сука! Бесплатно, тварь, жри, как и хотел. Что, гад, не наелся? Тогда вот тебе еще, жри, скотина!

Парнишку крепко держали гогочущие мужики. А отец брал все новые и новые завернутые в бумагу гамбургеры и впечатывал их в лицо задыхающегося мальчика. Они выползали из упаковки, размазывались по детскому лицу, покрывая его полностью, так что и глаз становилось не видно. И текущих из них крупных слез. А отец хватал все новые и новые гамбургеры и впечатывал, впечатывал, впечатывал… И орал:

– Жри, жри, жри, жри, паскуда!

* * *

…чумо лока дах о, чумо лока дах о, чумо лока дах о, чумо ло… К черту мантры! К черту обманы и самообманы! Я все решил. Мне просто не нужно жить. Просто не нужно. И это действительно очень просто, ведь они забыли надеть на меня кандалы. Я встаю, разбегаюсь и бьюсь своей глупо-умной башкой о стены-экраны. Что-то трещит – то ли экраны, то ли… Но я еще двигаюсь, шевелюсь. Я поднимаюсь, падаю, отползаю, снова поднимаюсь. Сил бежать уже нет, но я бегу. Бегу к экрану, где застыл мой отец, запихивающий гамбургеры в глотку несчастному мальчику. Вот он, конец моего глупого существования, он совсем близок, я вижу его так отчетливо… слишком отчетливо… он распадается на ненавистные мне пиксели и превращается в серую кашу, в хаос. Как и я…

Возвращение сознания было похоже на возвращение домой пьяного, давно разлюбленного и опостылевшего мужа. Видеть его невозможно, сам запах его противен, и одна только тошнотворная мысль в голове: “Опять?” К сожалению, сознание – не бухой мужлан, от него не сбежишь в туалет или на кухню. Пришлось очнуться и принять действительность. Моя скудная реальность состояла из привычной медиагробницы со стенами-экранами и металлическим полом. На экранах со всех четырех сторон склонялся надо мной с преувеличенной заботливостью обаятельный Капитан Немо. Знакомая, набившая уже оскомину мерзость. Но были и новшества. Я сидел теперь не на холодном полу, а на некоем подобии высокого трона. Более того – я был прикован к нему металлическими пластинами, мою голову что-то стягивало и из этого “чего-то” к креслу тянулись разноцветные провода. Шевелиться я не мог, но тем не менее шевелился. Очень необычное ощущение: хочу повернуть голову, но не могу, а вместо этого поворачиваюсь весь, вместе с головой. Или наклоняюсь к полу. Или опрокидываюсь к потолку. Или заваливаюсь набок. Мне понадобились несколько минут и пара простейших экспериментов, чтобы понять: двигаюсь не я, а кресло. Причем повинуясь моему взгляду. “Суки, – подумал я. – Страхуются, сволочи. Ну ладно…” Еще в детском саду пацаны научили меня страшно закатывать глаза, так что и зрачков становилось не видно. Попробую, на детские трюки они небось не рассчитывали…

Движущееся кресло сошло с ума. Оно начало вращаться во все стороны одновременно, трещать от натуги и жалобно скрипеть шестеренками. Я почувствовал, как шею обвили провода, идущие от моей стянутой головы. Стало нечем дышать, и я обрадовался. Принялся еще усерднее, до боли закатывать глаза, чтобы они оторвались на хрен. “Не мытьем, так катаньем, – думал, ликуя. – Не мытьем, так катаньем! Все равно сдохну, назло вам, уроды!”

Кресло, зависнув под каким-то странным, алогичным углом к полу, внезапно остановилось. Потом выпрямилось и сделало несколько оборотов вокруг своей оси. Провода перестали стягивать горло. Я усиленно закатывал глаза, но кресло больше не шевелилось. Догадались, гады, отключили от управления… Все равно глаза открывать не буду. Вот такой у меня сегодня мирный протест.

– Ты правда думаешь, что мне трудно открыть тебе глаза? Хотя да, трудно, но главное – в этом нет необходимости. Здравствуй, Айван, давно не виделись.

Он появился у меня в голове. Повис, заполнив все пространство внутри моего тела, то приближаясь, то удаляясь, то почти сворачиваясь в точку на белом слепящем фоне. Сначала его контуры были расплывчатыми, но очень быстро, после нескольких приближений и удалений, приобрели резкость. Он был реальнее, чем в жизни. Я смог рассмотреть (хотя чем, собственно?) даже поры на его красивом римском носу. От ужаса я открыл глаза. Ничего не изменилось. Он все так же висел внутри меня. Ненавистная медиагробница с экранами показалась мне навечно потерянным раем. Я попробовал заплакать. Опять ничего не изменилось. Он висел. Улыбался сочувственно, подрагивал ноздрями. И висел. Внезапно я понял, что не могу плакать. Нечем. От ужаса я перестал дышать и думать. А Капитан строгим голосом детсадовской воспитательницы назидательно произнес:

– То-то же, шалун. Обещаешь больше не безобразничать?

Я очень хотел пообещать, больше всего на свете хотел, но не знал, как и чем. Язык, глаза, руки, ноги, голова меня не слушались. Я даже перестал понимать, кто я, кого именно они не слушаются. Только Капитан все висел в ком-то, кто уже был почти никем – площадкой для его изображения, неодушевленным экраном… В самом дальнем конце этой площадки каким-то чудом еще сохранялось эхо знания о том, кто я. От эха рождался и расходился волнами ужас. Единственное оставшееся во мне живое. Ужас.

Внезапно все кончилось. Капитан исчез. Нет, не так. Он по-прежнему был, но теперь проникал в мой мозг через глаза, в виде фотонов, излучаемых экранами медиагробницы. Мне стало несравненно, во много миллионов раз лучше. Я имел огромное, безбрежное личное пространство. Не маленькую точку в дальнем углу неодушевленного экрана, а всего себя, хоть и прикованного к технологичному креслу. Я являлся крепостью, нерушимой стеной между собой и миром. Я был в безопасности и понял наконец, что такое безопасность. Это просто когда ты существуешь, а не когда что-то помимо твоей воли существует в тебе.

– Точно, Айван. Безопасность – это когда ты существуешь. И точка. Так чего же ты, дурачок, башку свою об экраны разбивать начал?

Я ничего не ответил. Я боялся думать. Они читали мои мысли. Дословно.

– А вот этого бояться пока не надо. Технология новая, экспериментальная. Дословно пока не получается. Да и не мысли она читает, а образы. И то лишь сильно эмоционально окрашенные. Но образы эти в любом случае твои, а можно сделать так, что будут наши. Это, поверь, намного хуже – да ты сам минуту назад видел. Поэтому предлагаю оценить мою безмерную доброту и наконец-то начать диалог.

Мне страшно, мне очень страшно, то, что они научились со мной делать, хуже любой пытки. Я не хочу переживать это еще раз. Но и про близких подробности рассказывать тоже не хочу… Значит, нужен компромисс. Давным-давно, когда я занимался бизнесом, вся жизнь моя состояла из компромиссов, должно получиться.

– Вы поймите, мы с вами не враги, – говорю, чуть ли не со слезой в голосе, – я от своего дурацкого изобретения пострадал больше всех и больше всех мечтаю найти тех, кто использовал меня втемную. Если использовал, конечно, в чем я далеко не уверен. Но я все равно готов наизнанку вывернуться, чтобы доказать существование гипотетических темных сил. Это же очевидно: если темные они, то светлый я. Ну и наоборот, соответственно. Я все сделаю, даю слово, так и передайте своим Джеймсам Бондам. Есть только три исключения. Папа, мама и Линда. Поверьте, мне о них скрывать нечего и лично вам я бы рассказал все подробности. Но вы, к моему огромному сожалению, всего лишь функция, фронтмен, голос сил добра и порядка у вас в наушнике. А насколько бывают подозрительны и неадекватны эти силы, вы знаете намного лучше меня. Поэтому всего три исключения. А в остальном полная прозрачность и честность. Договорились?

– Договорились, Айван, конечно, договорились, – неожиданно быстро соглашается Капитан. – Официально тебе заявляю: договорились. Мы точно не враги, мы союзники. Да и искусственный интеллект говорит, что ты уверен в невиновности Линды на 97,2 %. Поэтому не сомневайся даже. Договорились железно. И насчет родственников не переживай. Если они ни при чем, проблем у них не будет.

Я напрягся. План сил добра и порядка был очевиден: согласиться на мои условия, вывести меня на разговор, а потом, как бы между делом, выудить необходимые подробности. Капитан, видимо, покопался в моей голове или заметил мое напряжение и поэтому поспешно – слишком, на мой вкус, поспешно – добавил:

– Если хочешь, можешь вообще не упоминать родственников. Точнее, что посчитаешь нужным, то о них и скажешь. Мы же договорились… Так с чего начнем?

– Это вам видней, Немо… – выдохнул я обреченно. Снова эти тараканьи бега с целью обдурить друг друга на финише. Противно, но ничего не поделаешь, придется участвовать. Несколько секунд я набирался сил, а когда набрался, то преувеличенно бодро продолжил: – Хотя есть для меня один самый неясный в этой истории вопрос. Если и прячутся где темные силы, то только там, в этом вопросе.

– Где, где, где, какой вопрос? – занервничал Капитан и даже, как мне показалось, от нетерпения засучил ножками.

– Мне до сих пор непонятно, почему моя вшивая на тот момент фирмешка выиграла тендер на создание общенационального поисковика? Почему он вообще был объявлен при наличии вполне процветающего “Яндекса”?

– Ах, это… – разочарованно протянул Капитан. – Копали мы в эту сторону. Можно сказать, начали с этого. Короче, дохлый номер, уж поверь на слово.

– Почему на слово? Расскажите! Рассказать, что ли, трудно?

– Трудно, – вздохнул Немо. – Да и не поверишь ты. Невероятная на самом деле история, очень, как бы это сказать… русская, что ли. В пересказе звучит крайне глупо.

– Ну тогда покажите, вы же умеете показывать у меня в голове. Только прошу обойтись без крайностей, чтобы я у себя в голове тоже оставался, а не как… Ну, вы понимаете.

– Понимать-то я понимаю, и режим мысленного чата у нас есть, где личность полностью сохраняется, но… – замялся Капитан. – Но не могу, санкция нужна. И ладно бы моего начальства, это еще можно устроить…

– А чьего начальства нужна санкция?

– Российской Федерации. Самого главного у вас там человека.

– Чего, прям Вла…

– Не надо имен, лишнее это. Прямо его.

– А он тут каким боком?

– Не боком, а всем туловищем, Айван. По самое, как вы говорите, не балуй. Он лично расследование провел и нам результаты передал, потому что всех касается. У него разрешения и нужно спрашивать.

– Ну так спросите. Скажите, вопрос спасения мира. И вообще, наше сотрудничество – это улица с двухсторонним движением. Чтобы вспомнить, мне нужно знать всю правду.

– Попробую, – коротко сказал Капитан, и экраны моей медиагробницы погасли.

Я остался в полной темноте и недоумении, прикованный к своему величественному креслу. Моя прошлая жизнь с каждой минутой становилась все любопытнее. Оказывается, сам русский царь заинтересовался моей скромной персоной. И это еще когда я был никем и ничем. Чего только на свете не случается…

Под эти льстящие самолюбию мысли я задремал. Разбудил меня смех. Сначала он показался мне дьявольским, но потом я увидел Капитана Немо и слегка подуспокоился. Хотя увидел – громко сказано. Он снова возник у меня в голове, но на этот раз не заполнил ее всю целиком. Зрелище было умеренно жутким – на три четверти я все-таки оставался собою. А когда он перестал смеяться, мой ужас исчез и сменился сильным любопытством.

– Разрешил, – в последний раз хохотнул Капитан и добавил: – Сказал: “Говорите все как было. Кто ж в такую ересь от вашего князька недоделанного поверит? Болтать будет – только народ рассмешит”.

– Чего, настолько все бредово?

– Ну как сказать… Ровно настолько, насколько бредова вся наша цивилизация людей-обманщиков. То есть еще бредовее, чем ты думаешь… Смотри сам. Заодно узнаешь, из какого сора произрастает современная геополитика.

Часть вторая

Иванушка-дурачок

Глава шестая

Егорыч

– …Ну а вообще, Иван-царевич, как дела, как бизнес, как дома?

Егорыч излучал благодушие. Я прямо чувствовал исходящее от него тепло. Еще я чувствовал удивление. Какого черта он вообще здесь появился, он-то тут при чем? Напоследок я почувствовал себя еще и Егорычем. Тем самым, который излучал благодушие. С ума можно было сойти от такого интерактива. К счастью, я смог поставить действие на паузу. Не знаю как, но смог. Картинка застыла, я начал ее рассматривать, и она стала медленно вращаться, как Киану Ривз со товарищи в фильме “Матрица”. Бугристое лицо Егорыча с красными прожилками на щеках и носу, портрет Феликса Эдмундовича позади него, потом – расплывшийся его профиль с родинкой на втором подбородке, потом вид сзади и сверху, на солидную плешь посреди седых волос, – и я на этом фоне. Молодой, глупый, бедный, счастливый. Только, в отличие от “Матрицы”, “Аватара” и прочих киноаттракционов, иллюзия реальности оказалась полной. Я ощущал даже запах канцелярской пыли, сохранившийся в кабинете, видимо, еще с советских времен.

Прямо дух захватывало. Я наслаждался адреналиновым ураганом и технологическим совершенством сил добра и порядка. А еще я вдруг понял, что испытывали первые зрители картины братьев Люмьер “Прибытие поезда”. Это самое и испытывали… Но человек – наиболее адаптивное существо во вселенной, так что привык к адреналиновому урагану и я. А вот появление в истории о случайно выигранном моей маленькой фирмешкой гигантском тендере Николая Егорыча Кургана стало для меня неожиданностью. Егорыч звезд с неба не хватал, в высших сферах не вращался, а был скромным и даже неудачливым подполковником организации, которую сам он предпочитал остроумно именовать “Недетским миром”. Это потому, что на Лубянской площади, где располагалась штаб-квартира организации, находился еще и культовый магазин игрушек с жизнеутверждающим названием “Детский мир”.

Мир Егорыча действительно был не детским, а подростковым, что ли… Как и положено в пубертатном периоде, его обитатели на полном серьезе и даже на нереальном пафосе делали крайне дурацкие и бессмысленные вещи. Иногда проявляли благородство, чаще жестокость и ощущали себя при этом властелинами как минимум евразийского мира. Многие им верили, я – не очень. Общался я с Егорычем потому, что так было заведено. По древней русской традиции каждому творческому человеку полагался собственный куратор из тайной полиции. За Пушкиным вот Бенкендорф приглядывал, а за мной всего лишь Егорыч, большего я тогда не заслуживал. Ежемесячно я встречался с ним в его небольшом кабинетике на Лубянке. Всегда приходил с подарками – виски, коньячок, фрукты. На Новый год и день рождения – модный смартфончик. Пару раз он просил меня наладить программное обеспечение на ноутбуке сына-оболтуса. Вот до чего доходило…

Другие пубертаты из “Недетского мира” в его возрасте и с его связями имели генеральские звезды и курировали олигархов со всеми вытекающими последствиями, а подполковник Курган сидел в небольшой комнатке и занимался всякой мелочью вроде меня. Что-то человеческое в нем было, доброе даже, поэтому, наверное. И как же он мог повлиять на мою судьбу и судьбу мира? Любопытно, очень любопытно. Ну что ж, как говорится, будем посмотреть…

– …Да нормально, Николай Егорыч, дома все нормально, по бизнесу вот только… Бегаю, кручусь, суечусь, а денег как не было, так и нет. В общем все, как всегда.

– Ну не прибедняйся, Иванушка, это карты слезу любят, а Москва слезам не верит. Москва верит наглым ухватистым прохвостам, как выясняется. Какие твои годы, пацан? Подожди, придет время, станешь еще олигархом и мне, старичку, на пенсию подкинешь. Ты же хороший парень, совестливый, подкинешь ведь?

– Было бы чего подкидывать, а так подкину, конечно.

– А глазки-то у тебя блестят… Придумал небось опять чего-нибудь? Ну давай колись, чего придумал? Здесь стены намоленные, здесь правду говорить нужно.

Удивительно, но Егорыч испытывал ко мне симпатию. Надо же, никогда бы не подумал. А сейчас, частично проникнув к нему в мозг, узнал. Нравился я ему. Молодой, симпатичный, толковый, не гад, что редко встречается. Других своих подопечных он и нагибал, бывало, и доил, как полагалось в его “Недетском мире”. А меня не мог, но главное – не хотел. Вроде как к сыну относился. Возможно, тогда, в 2013-м, без всяких нынешних технических средств, я тоже это чувствовал. Наверное, потому и рассказал ему о только что разработанном прототипе Sekretex.

– Выходит, это такой детектор лжи, что ли? – спросил меня на середине объяснений Егорыч.

– Ну вроде того, только лжи не другим, а себе. Мы же чаще всего самих себя обманываем. От этого в основном и страдаем.

– А как твоя штука узнает, что именно я хочу на самом деле?

– Секрет, – ответил я, улыбнувшись, – поэтому Sekretex и называется.

– Но-но, ты тут без шуток давай. Думай, где и что говоришь, – театрально нахмурился Егорыч.

– Да я не шучу, Николай Егорыч, просто объяснить трудно. Ну если очень сильно упрощать, там анкета есть из нескольких десятков вопросов, она определяет психотип человека.

– Кто же будет отвечать на несколько десятков? Торопятся все сейчас, нет, тухлая идея…

– Правильно мыслите, но анкета – это так, крючок да наживка, можно и не заполнять, мой поисковик собирает все данные о человеке в открытом доступе. Социальные сети, комментарии, Инстаграм, постановления судов, статьи, заметки, подписки. Но главное, когда вы начинаете им пользоваться, вы сами ему пищу для анализа даете. И чем больше пользуетесь, тем точнее анализ, а значит и результаты. Примерно через пару месяцев использования Sekretex знает о вас все, даже то, о чем вы сами не догадывались.

– То есть ты, мелкий паршивец, сделал этакое КГБ в миниатюре, да еще заставил людей на самих себя в него стучать? – удивился Егорыч.

– Ну если вам так легче понять, то да. Только я никого не заставляю. Люди сами, сами… потому что удобно… И все данные у меня зашифрованы по алгоритму, который даже я взломать не могу. Каждый раз новый случайный шифр. Поэтому не КГБ, а небольшой личный Зигмунд Фрейд и священник-исповедник в одном лице.

– Это как тебе удобнее, так и называй. Мы все тут, в “Недетском мире”, Зигмунды Фрейды и священники в одном лице Феликса Эдмундовича. И наш священный долг – лечить любимую родину от психических заболеваний. Мозги ей вправлять, родненькой, в нужную сторону. Но это я так, для красного словца, не обращай внимания… В общем, любопытная эта твоя штука. Ты мне ее на ноутбук установи, я поюзаю.

– Николай Егорыч, я установлю, конечно, но зачем вам? Сыворотка правды с детекторами лжи у вас и так имеются. А еще, говорят, в подвалах пытошные с палачами расположены. Вы и без моего поисковика все секреты узнаете, если нужно будет.

– Узнаем. Что нужно и что не нужно узнаем. Эх, Иванушка, не понимаешь ты нашего служения. Я, положим, помочь тебе мало чем могу. А вот насрать могу конкретно. Это же с незапамятных времен основа всего нашего русского бытия. Кто выше сидит, тот и насрать может. А за то, чтобы не насрали, дань платить положено. У меня дань крошечная. Мне просто знать нужно обо всех твоих закидонах. Служба такая. Да не бзди, Ванька, узнаю, пойму, что безопасно это для нашей Родины, – и заколачивай себе бабло на здоровье. Мне, опять-таки, на пенсион подкинешь, если не забудешь. И вообще, чем черт не шутит, может, полезной твоя штука окажется. А что? Вдруг поймет наш безбрежный русский человек про себя что-нибудь ценное? Например, то, что, при всей своей безбрежности, в отсутствие пастухов, его в рамках держащих, жить он не способен. То есть и способен вроде, но рушит все вокруг, в том числе и себя, и государство. Как думаешь, могут люди с помощью твоей штуки такое понять?

– Не знаю. Может, и могут.

– Вот мы и узнаем. Давай скачивай.

Я относился к желаниям Егорыча, как к придури строго чудаковатого дядюшки. Да, случались с ним время от времени приступы служебного рвения, но никогда они ни к чему не приводили. Человеком он был незлобивым, потому и застрял навечно в подполковниках. Угрожать угрожал, а пакостить не пакостил. Даже помогал иногда, подтаскивал мелкие заказы и решал мелкие проблемы. Поэтому я со спокойной душой скачал ему на компьютер сырой еще прототип Sekretex.

С этого момента темп представления у меня в голове значительно ускорился, производственная драма обернулась лихим триллером, и понеслось…

* * *

Сочащаяся медом фонарей ночная Москва. Вид из космоса или стратосферы. Масштаб стремительно увеличивается, и вот уже появляются башни Кремля, гостиница “Москва” и Исторический музей. Камера снижается, поворачивает к “Метрополю” и останавливается на Лубянской площади, ровно посередине между зданиями “Детского” и “Недетского” миров. В “Недетском мире” горит всего несколько окошек, к одному из них и устремляется камера. Окно быстро растет и вскоре занимает… нет не экран, а, пожалуй, всего меня. Опять захватывает дух от адреналинового прилива. Холодно. Я вижу, как со звоном колотятся о стекло маленькие снежинки. Одна из этих снежинок я. Страшно. Сейчас разобьюсь, наверное… Но каким-то чудом я просачиваюсь сквозь стекло, а потом через едва приметную щелочку в тяжелых портьерах проникаю в полутемный кабинетик Егорыча. На столе горит тусклая лампа с зеленым абажуром. Она освещает усталого подполковника с покрасневшими глазами, склонившегося над ноутбуком. Пиджак его висит на стуле, рукава белой рубашки неряшливо закатаны. Умаялся, бедняга, за айтишниками шустрыми надзирать. Нет, правда устал, я чувствую это, я как будто сам потягиваюсь и массирую отяжелевшие за день веки. Егорыч уже собирается выключить компьютер и идти домой, но вдруг замечает на мониторе смешной значок иконки Sekretex – алые вытянутые губы с приложенным к ним изящным женским пальчиком. Иконка манит Егорыча, чем-то напоминая ему эмблему родного ФСБ. Он передумывает уходить и щелкает мышкой. На белом экране появляется окошко – поиск со значком лупы. Под окошком расположен большой красный овал, где крупным шрифтом написано: “ЧТО ВЫ ХОТИТЕ”. Егорыча удивляет отсутствие вопросительного знака в конце предложения. Он грустно думает, что это больше похоже на сожаление: мол, что ж вы хотите, я-то что могу сделать… Что выросло, то выросло. Тем не менее подполковник решительно кликает по овалу. На экране медленно, со щелчками, как если бы кто-то печатал на машинке, появляется текст.

Здравствуйте, уважаемый Felix-waw007. Меня зовут Sekretex. Я найду все, что вы пожелаете…

– Денег найди, сука, – хмуро бурчит Егорыч, пока буквы появляются на мониторе.

Для того чтобы точно знать, что вы хотите, и даже предугадывать ваши желания, нам нужно познакомиться поближе.

– А конфеты, а кино, а поцеловать? Ишь ты, какой шустрый, сразу в постель тащишь…

Заполните, пожалуйста, анкету. Это займет у вас не больше 15 минут, но существенно повысит точность поиска. Заполнить анкету сейчас или сделать это позже? Да. Нет.

Егорыч раздраженно подводит курсор к “нет” и щелкает мышкой.

– Тоже мне, кадровик нашелся, анкету ему заполняй… – ворчит он себе под нос.

На экране тем временем продолжают появляться буквы.

Очень жаль, уважаемый Felix-waw007, хотя, с другой стороны, вы правы. Нам нужно присмотреться друг к другу. На это понадобится несколько недель. Я сообщу вам, когда кнопка “что вы хотите” будет активирована. А пока вы можете пользоваться мною, как простой поисковой машиной. Иногда я буду предлагать вам необычные варианты ответов на запросы. Не удивляйтесь. Ваша реакция поможет мне понять, чего вы действительно хотите. Надеюсь, мы с вами подружимся…

На несколько секунд буквы на экране замирают, но затем, после тщательно рассчитанной паузы, выскакивает еще одна фраза.

…И заполните все-таки анкету, когда будет время, это сэкономит нам время. Ха-ха-ха, время – время, каламбур☺

“Человечненько, – думает Егорыч, – очень даже мило, может и сработать, попробую”. Ради эксперимента он пишет в строке поиска: “купить Chivas Regal по минимальной цене в районе Лубянки”. Кликает по первой же ссылке, обнаруживает удовлетворившую его цену и отправляется покупать виски.

* * *

Следующие полтора часа я наблюдал картину тоскливых будней Егорыча. Они и впрямь были тоскливыми и состояли в основном из никому не нужной писанины. На каждое свое действие подполковник писал отчет. Даже про встречу со мной он накатал три страницы мелким одиннадцатым шрифтом. Sekretex он использовал преимущественно для проверки орфографии. Самый популярный запрос начинался со слов “как пишется…”. “Как пишется в последствии, вместе или раздельно?”, “Как пишется лево радикальный?”, “Как пишется не с наречиями?” Егорыч не любил, не знал и не очень хотел знать русский язык. А его начальник, генерал Овдеенко, напротив, язык знал, любил и жестко имел подчиненных за грамматические ошибки. Поэтому Егорыч, не доверяя автоматической проверке, обреченно отстукивал на клавиатуре: “Как пишется… как пишется… как пишется…” Для личных целей он пользовался поисковиком редко. В основном искал алкоголь. Недели через две на привычный вопрос, где купить дешевый скотч, вылез неожиданный ответ с адресом магазина, торгующего десертными французскими винами. Подполковник, естественно, решил проигнорировать европейскую сладкую гадость, но, когда ссылка появилась в пятый или шестой раз, он шутки ради все-таки купил бутылку сотерна. Продавец втюхал ему еще и баночку фуа-гра, сказав, что хорошо сочетается. Тот гастрономический и культурный шок, который испытал Егорыч после дегустации, в плохой литературе принято называть райским блаженством.

– Ну надо же, надо же, – ошалело повторял он, дососав бутылку и выскребая ложкой остатки паштета, – а я-то, старый дурак, всю жизнь или водяру, или скотч. Ну надо же! – снова повторил он и побежал за второй бутылкой.

По точно такому же сценарию вместо огромного джипа “мерседес” он купил “мини купер”. Удлиненный правда, но все же… “Мини купер”, как и сотерн, приходилось скрывать от сослуживцев. Однако в те редкие дни, когда, вернувшись с дачи на новенькой машинке, Егорыч открывал бутылочку сотерна, он бывал почти счастлив. Проанализировав два своих неожиданных поступка за столь короткий период, подполковник быстро понял, что дело в Sekretex, и стал испытывать его на прочность. Теперь он не игнорировал бесившие его ссылки, а, наоборот, спешил реализовывать даже самые нелепые предложения поисковика. Например, он стал пользоваться антиперспирантами. И ему понравилось! Жена, Светлана Сидоровна, правда, напряглась, логично предположив появление у ее старого дурака беса в ребре в виде молодухи на полном содержании. Но он ее успокоил, отправившись вместе с ней по совету Sekretex в школу бачаты. Понравилось обоим. Необычные движения огромной пятой точки благоверной так разволновали Егорыча, что он по приходе домой впервые за несколько месяцев исполнил не долг перед родиной, а супружеский, так сказать, долг. Светлана Сидоровна, вдыхая сладкие ароматы антиперспирантов, визжала от счастья, словно извалявшийся в теплой грязи поросеночек, и благословляла произошедшие с ее немолодым Штирлицем перемены.

…Скучно, бес. Может, кого-то и развлечет превращение сурового подполковника ФСБ в продвинутого метросексуала, но не меня. Сколько я видел таких превращений туда и обратно. Чаще почему-то туда… В принципе, ничего иного я и не ожидал. Мое чудесное изобретение работало как часы. Странное ощущение… я-то в будущем, я уже знаю, чем все обернулось, и мне не до смеха, мне жалко славного доброго эфэсбешника Егорыча, сейчас с ним случится то же, что и с нашим несчастным миром. Я жду. И чем забавнее становится его превращение, тем мне страшнее. Наконец ЭТО происходит. Спустя несколько недель овальная кнопка с надписью ЧТО ВЫ ХОТИТЕ становится из просто красной ярко-бордовой и начинает мигать. В строке поиска появляется уведомление: Кнопка секретных желаний активирована. Нажмите ее и узнайте о себе все. Рука Егорыча тянется к мышке. Несколько раз тянется и с полпути возвращается назад. Ему страшно, мне тоже. Я кричу: “Нет, не делай этого, оставь все как есть, не делай!”, но он меня не слышит, раздается щелчок мышки, и я вижу…

Я вижу страх, боль и отчаяние в его глазах. Я не вижу того, что видит он, камера снимает его спереди. Экран ноутбука загораживает нижнюю половину лица. Только глаза – и в них такое… Усилием воли я залезаю в бедного Егорыча, мое или его сердце (разница почти исчезла) перестает биться, мозг отказывается обрабатывать поступающую информацию. Через несколько секунд я скорее угадываю, чем понимаю текст на первой странице поиска. Вся страница состоит из ссылок на гей-порно, сайты гей-знакомств и рекламы анальной смазки.

* * *

Я был внутри Егорыча и слышал, видел, чувствовал, как осыпается человек. С тихим, грустным шелестом откалывались от него куски и падали куда-то в пропасть, исчезая там навсегда. Подполковник ФСБ Николай Егорович Курган твердо знал, кто он такой. Он мужчина, он воин, муж, отец, защитник. Он честный человек, противостоящий разнообразной гнили, которая разъедает его страну. Да, он не очень образован, он не знает манер, иногда от него плохо пахнет, но у него есть стержень, а значит, есть и смысл в его простой, честной жизни. Теперь же этот стержень с тихим и грустным шелестом осыпался, словно тонкая березка на злом октябрьском ветру.

Егорыч еще трепыхался, несколько раз перезагружал компьютер, думал, ошибка, сбой системы… Но похабная первая страница поиска не только никуда не девалась, а становилась все похабнее: там появлялись свежие ссылки на каких-то шаловливых зайчишек, добавлялись затейливые кремы, кляпы, фаллоимитаторы… На двадцатой или тридцатой перезагрузке Егорыч не выдержал, уронил голову на клавиатуру и горько расплакался. Этого не случалось с ним лет с четырех, с тех пор как строгий деревенский папашка вломил ему кулаком по лбу за украденную из серванта конфету.

Как ни странно, после рыданий Егорычу полегчало, и он попытался максимально отстраненно проанализировать приключившуюся с ним катастрофу. Сотерн, “мини купер”, бачата и многое другое указывало на то, что Sekretex имел существенные основания для своих выводов. Накручивая себя, Егорыч вдруг вспомнил, как лет семь назад впервые посетил уролога. Он тогда очень боялся: как это чужой мужик у него пальцем в заднице ковыряться будет? Да и больно, наверное… Но ему неожиданно понравилось. Врач был ласков и даже нежен, движения его пальца вызывали скорее приятные ощущения…

– Да… коготок увяз – всей птичке пропасть, – прошептал Егорыч, представив, как в его заднице вязнет коготок ласкового уролога.

Он резко встал, подошел к большому железному сейфу и вытащил на свет божий литровую бутылку Blue Label. Выпив прямо из горла сразу четверть бутылки, он поморщился, сплюнул на пол, мысленно похвалил себя за настоящее мужское поведение и сразу подумал, что сотерн с фуа-гра все-таки лучше. Расстроился. Нельзя так думать, не по-мужски это.

– А что по-мужски? – задал сам себе вопрос Егорыч и тут же ответил: – А по-мужски признать, что пидор я гнойный, достать из сейфа пистолет и застрелиться.

Так он и сделал, точнее – попытался сделать. Подошел к сейфу, взял пистолет, снял его с предохранителя, приставил к виску, потом к сердцу. Затем опять к виску, опять к сердцу… к виску… к сердцу. Никак не мог решить, что лучше. Потом подумал, что стреляться стоя неэстетично, придется валяться на полу, а там грязно, уборщица три дня уже не заходила. Сел. Снова приставил пистолет к голове… Что-то было не так, упустил он какую-то деталь… Ах да, записка! Без записки кто же стреляется? Тем более здесь, в много чего повидавших стенах “Недетского мира”. Начнут расследование, станут копать, еще шпионом объявят, тогда семье не позавидуешь, всего лишат…

Егорыч достал из принтера лист бумаги, положил его перед собой и написал: “Я пидор”. Звучало двусмысленно, могли принять за метафору. Вроде и на самом деле предатель, ведь все предатели пидоры. “Но не все пидоры предатели”, – утешил себя подполковник и зачеркнул только что написанную фразу. Взял ручку и начал заново: “Я узнал, что я пидор. Жить с этим не могу. Прощайте”. Это ему тоже не понравилось – двусмысленность оставалась. Он порвал листок на мелкие кусочки, пошел в туалет и спустил обрывки в унитаз. Вернулся в кабинет, взял новый лист и быстро, почти не задумываясь, написал: “Будучи православным патриотом нашей великой Родины, на склоне лет я обнаружил в себе непреодолимую тягу к мужчинам. Не считаю возможным жить с этим. Желаю умереть мужем, отцом, офицером и честным человеком. В своей смерти виновен только я сам. Честь имею”. Егорыч перечитал текст и остался доволен. Выпив для храбрости еще четверть бутылки, он быстро, чтобы не передумать, взял пистолет, поднес его к виску и положил палец на курок. Однако в самый последний момент ему пришла в голову мысль, что слово “непреодолимый” он, возможно, написал неправильно. Генерал Овдеенко ругаться будет. Испуганно опустив пистолет, Егорыч открыл ноутбук с ненавистным Sekretex и вбил в окошко поиска “Как пишется непреодолимый, через а или через о”. Он уже совсем было собрался нажать на ENTER, но вдруг осознал, что даже перед смертью, за минуту до собственного конца боится начальника. Стреляться, беспокоясь о грамматике, было стыдно и невозможно.

– Сука! – заорал он и хрястнул кулаком по столу. – Сука, тварь голимая! Хуже, чем пидор, раб я! Сука!!!

Слова опрометчиво выскочили изо рта, и от них уже было никуда не деться. Я находился внутри Егорыча и чувствовал его отвращение к себе. Видел, как на месте старого стержня появляется еще слабенький побег нового. Подполковник многое про себя понял. Главное, что жил до этой минуты неправильно. Жил, как другие хотели, чтобы он жил. А сам-то и не жил, получается… Да даже если и пидор, ну и что? Он чего, Родину предал? Жену и сына без куска хлеба оставил? Может, он и плохой, да только ничего плохого никому не сделал.

Егорыч отхлебнул еще виски, занюхал нагревшимся в его руке пистолетом, вдохнул кислый металлический запах оружия. Выдохнул, сказал тихо: “Да пошли они все…” – и кликнул мышкой на первую ссылку про шаловливых зайчишек.

* * *

Егорыч пустился во все тяжкие, смотреть на него было и стыдно, и противно, и смешно одновременно. Открытие истинной природы своей сексуальности гнало Егорыча по самым темным московским гей-притонам, и он, безумный, но счастливый, бежал, не разбирая дороги. Будь он юной красавицей, я наблюдал бы за этим забегом со вполне простительным интересом. Но шестидесятилетний лысеющий и обрюзгший чекист в поисках крепкой мужской задницы… Тяжкое зрелище, и выдерживал я его с трудом. К моему счастью, довольно скоро среди десятков партнеров Егорыч все-таки нашел свою любовь. Добрейшего, застенчивого и очень образованного историка моды Тимура. Ему было около сорока, он считался убежденным геем, дружил с геями, одевался как гей, но Егорыч оказался у него первым. Вот ведь как бывает: тончайший рафинированный интеллигент и неотесанный мужлан-эфэсбешник, а оказались предназначенными насмешливым мирозданием друг другу. Очень трогательно. Я чуть не прослезился. Несмотря на все закидоны, было в моем кураторе что-то неуловимо хорошее. По крайней мере обаятельное.

После того как Егорыч обрел постоянного партнера, он вышел из угара, где пребывал предыдущие недели, и задумался о своем незавидном положении. Супруга Светлана Сидоровна его не очень волновала, они с ней и так многие годы как муж с женой практически не жили. А вот по работе неприятности грозили нешуточные. Скрыть произошедшую с ним перемену даже и мечтать было бесполезно. Во-первых, все за всеми следили. А во-вторых, Sеkretex он пользовал на Лубянке, отчеты с логами его запросов уже давно лежали где надо, и не дергали его только потому, что хотели посмотреть, что еще выкинет бывший настоящий мужчина и подполковник. Недолго поразмышляв, Егорыч решил пойти и сдаться. В свое оправдание он придумал легенду, что стал пидором из-за любви к Родине, героически испытывая на себе новую и крайне опасную разработку врагов России. После бурной, со слезами и истериками, ночи с Тимуром он немного выпил напоследок для храбрости, прибыл на службу и поднялся на шестой этаж, где находился кабинет его непосредственного начальника и любителя русского языка генерала Овдеенко.

* * *

Все у генерал-лейтенанта Овдеенко было большое и основательное – кабинет, портрет Дзержинского, стол, лампа с зеленым абажуром и даже он сам, начальник управления недетских шалостей могущественного и сурового “Недетского мира”. Впрочем, выглядел генерал весьма привлекательно. Хотя и постарше Егорыча, но подтянутый, сухопарый, спортивный. Тонкие губы, правильные, но слегка смазанные, будто для маскировки, черты лица. Идеальный типаж для одиноких женщин бальзаковского возраста. Мужчина с большой буквы “М”… глаза, правда, немного пованивали опасностью и смертью.

– Ну садись, подполковник, коли пришел. Адъютант мне всю плешь проел о срочности твоих государственных дел. Выкладывай.

Генерал указал подчиненному на стул за огромным столом для совещаний. Стул был маленьким и неудобным. “Наверное, специально, – внезапно догадался Егорыч, – чтобы ничтожными все казались. У него-то вон какой трон во главе стола. Сразу видно, кто в берлоге медведь, а кто…” Егорыч нервно поерзал на стуле и вдруг выпалил:

– Пидор!

– Что-о-о-о-о-о?! – побагровев лицом, пикирующим “мессершмитом” завыл генерал.

– Я, я пидор, Евгений Иванович! – торопясь и проглатывая звуки, поспешил объяснить Егорыч. – Недавно узнал, и вот… Пришел доложить.

– В переносном смысле, надеюсь? – усмехнулся генерал.

– Да нет, в прямом, – убитым голосом ответил Егорыч и всхлипнул.

– Ну ни хрена ж себе… – поразился начальник. – Ты – и пидор… Как-то не вяжется…

– Вяжется, товарищ генерал-лейтенант, ой как вяжется… – еще раз всхлипнул Егорыч и разрыдался.

Хозяин кабинета достал откуда-то хрустальную бутылку Hennessy, себе налил на донышке, а посетителю – полный стакан. Выпил сам, занюхал стоящей на столе фотографией царя с дарственной надписью. Рассмеялся. Сказал подполковнику:

– Пей. Пидоры тоже пьют. Или тебе сотерна?

“Знает, все знает”, – понял Егорыч и от ужаса выпил стакан залпом.

– А ты как думал, проказник, мы тут в бирюльки, что ли, играем? Мы здесь работаем на благо нашей могучей Родины, пидоров выявляем в прямом и переносном смысле. Вот и тебя выявили. Ты мне только одно скажи, Николаша. Ты или тебя?

– Не понимаю… я вас не понимаю, Евгений Иванович… – проблеял вконец растерявшийся, пьяненький уже Егорыч.

– Ну, ты в жопу долбишь голубков своих, или они тебе очко терзают?

– Я… я, товарищ генерал-лейтенант, я долблю, даже не сомневайтесь…

– Ну тогда еще ничего… – успокоился Овдеенко. – Тогда еще есть надежда… Исправим, пролечим. И вообще – молодежь, хипстеров этих всяких учить надо. Чтобы жопой, так сказать, почувствовали крепкую ось нашего русского добра и духовные скрепы. Чтобы в сторону Запада и не смотрели, а Русь нашу во всей ее красе поняли и полюбили. Да, через боль, через геморрой и разрывы прямой кишки, но полюбили.

Егорыч было обрадовался такой трактовке особенностей своей половой жизни, но, взглянув в пластмассовые глаза генерала, понял, что радоваться рано. “Проверяет! Знает все и проверяет, сука!”

– Нет, товарищ генерал-лейтенант, – произнес подполковник, как бы что-то внезапно вспомнив, – было пару раз, когда и меня. Очень мне стыдно, но и такое было.

– И тебе понравилось? – вкрадчиво спросил хозяин кабинета.

– Понравилось, – ответил Егорыч и опять разрыдался. На этот раз совершенно осознанно, даже несколько преувеличивая свои переживания. Всю жизнь он проработал в “Недетском мире” и правила знал хорошо. Разоружаться перед партией и старшими товарищами следовало полностью.

– Вот теперь верю, – по-деловому сухо прокомментировал генерал. – Рассказывай. Хотя я и сам все знаю. Но ты расскажи, лишним не будет.

Егорыч, подхватив официальный тон, коротко изложил суть дела. В конце, правда, для верности пару раз сдержанно всхлипнул. Кашу маслом не испортишь.

– Вот что, Николай Егорыч, – после паузы сказал Овдеенко, – как быть с тобой, я пока не знаю. От службы ты временно, до окончания проверки, отстранен. Можешь сходить в отпуск, но дальше дачи не езди. Понадобишься – позовем, а чувствую, что понадобишься. Штука этого парнишки действительно интересная, я распоряжусь, чтобы мне установили, сам разобраться хочу. Может, и стоит двинуть ее в массы, под нашим контролем, естественно. О каждом знать его подноготную – это невредно. А может, и на Запад стоит двинуть, еще интереснее получится. Что касается твоей сексуальной ориентации… Плохо, конечно, Светлану Сидоровну жалко, сына, но бог тебе судья. Главное, чтобы нравственная ориентация патриотической оставалась. А пока иди. Иди себе с богом.

Воспрянувший от благосклонности генерала Егорыч резво вскочил и двинулся к дверям. Уже у самого выхода он услышал слова как бы вслух рассуждающего хозяина кабинета:

– А вообще, если что, так у нас отряд боевых пидоров есть. Спецназовцев, так сказать, жопного фронта. Может, туда его…

Последним, что различил подполковник Николай Егорович Курган, покидая кабинет, был издевательский смех генерала.

Глава седьмая

Царь

Дальше смотреть реконструкцию реальности, предоставленную русским царем силам добра и порядка, стало скучновато. История повторялась много раз, пока не добралась до самого верха. У каждого начальника, к которому по цепочке попадало мое злосчастное изобретение, оказывалась своя червоточинка. В принципе начальники мало чем отличались от всех остальных людей, разве что гниль у них была гнилее, а демоны, дремлющие внутри, демонее. Мой поисковик, как раскаленная эстафетная палочка, жег им руки, и они, крича от боли и ужаса, перебрасывали его друг другу.

Около года Sekretex бродил по высшим эшелонам российской власти. Прежде чем он дошел до САМОГО, его протестировали на бизнесе, творческой богеме и даже оппозиции. За это время случилось много страшного, мерзкого, а иногда (очень редко) и смешного. Например, некий крупный чин в администрации президента, в обязанности которого входило надзирать за внутренней политикой и обеспечивать, охраняя богом данную власть кесаря, отсутствие реальной оппозиции, после месяца использования Sekretex вдруг понял, что он этого самого кесаря ненавидит всеми фибрами своей внезапно обнаружившейся души. Позиционируя себя скромным технократом, чиновник совсем такого не ожидал. Есть Бог, есть кесарь, есть он, умеющий лучше всех делать эту трудную работу. А эмоций, чувств, принципов нет и никогда не было. Он профессионал, ему платят фантастический гонорар. Деньгами, влиянием, возможностями. Какие, к черту, эмоции? Но Sekretex упрямо выкидывал его на оппозиционные сайты. Сплошные Каспаров с Навальным – и он, о ужас, с ними соглашался! Это было уже в самом конце цепочки, у самого подножия трона. Финал, тем не менее, оказался такой же, как у остальных. Пошел разводила каяться к царю, и цепь из начальников уперлась в вершину.

– Не вели казнить, вели миловать, царь-батюшка, – молвил, склонив повинную головушку, разводила.

– Что случилось? – без удивления спросил привыкший к таким заходам царь.

– Ненавижу я тебя, царь-батюшка. Всеми фибрами души ненавижу. Оказывается, есть она у меня.

– И как же ты это понял?

– Штука такая появилась дьявольская, инновационная, Sekretex называется, интернет-поисковик. Она и помогла. Она из кого хошь все тайные желания вытащит, о которых сам человек, может, и не подозревает. Все-все, царь-батюшка, вокруг тебя, оказывается, лжецы, негодяи и пидорасы.

– Так за что же ты меня ненавидишь?

– Так за это, царь-батюшка, и ненавижу. Уродов ты вокруг себя собрал.

– Но ведь ты и сам такой. Лжец, негодяй и урод.

– За это еще больше, батюшка, ненавижу. Особенно за это…

– Ладно, но они хоть мышей-то ловят?

– Кто?

– Ну вот эти, как их… негодяи – гомосеки – уроды.

– Ловят, царь-батюшка.

– А ты ловишь?

– Сами видите, ловлю. Изо всех сил стараюсь на ваше, ваше величество, благо.

– Ну и лови дальше, – сказал царь. – Тебе за это деньги платят. Хорошие.

Все происходило, конечно, совсем не так. Беседа разводилы с царем растянулась на несколько часов. Там произносилась масса умных слов, вроде “экзистенциональный кризис”, “выгорание на работе”, “усталость от жизни” и “философский тупик”. Чиновник имел черный пояс по плетению словесных кружев. Царь тоже был не лыком шит и мнил себя искусным манипулятором, обладающим непревзойденным даром убеждения. Для ценителей их беседа явилась бы истинным наслаждением. Но не для меня. Немного смешно, слегка противно и чуть-чуть стыдно…

Как бы там ни было, но, пройдясь ураганом по российской элите, мой Sekretex попал в руки главного начальника всея Руси. Случилось это аккурат перед зимней Олимпиадой в Сочи. Сопоставив время и место, я ужаснулся и начал догадываться, к чему привела вся эта нелепая и даже смешная, на первый взгляд, история.

* * *

Не то чтобы русский царь не знал о морально-нравственном облике своих приближенных. Знал. На то он и царь, ему это по должности положено. Для того, чтобы знать, у него на содержании имелась куча конкурирующих спецслужб. Они постоянно грызлись, стучали друг на друга и воевали за влияние. Из их многочисленных противоречивых справок и докладов возникала объективная картина реальности. Неприглядная, честно говоря, картина. Воровали, охреневали от наворованного и поэтому потихонечку морально разлагались. А как иначе? Деньги и власть портят человека. Для поддержания баланса мерзости и здравого смысла существовал он, Русский Царь, защитник простого народа, униженных, оскорбленных и обездоленных. Особо зарвавшимся надает по шапке, жадных заставит поделиться, подлежащих исправлению исправит. Не он эту схему придумал, а многонациональный русский народ, причем еще тысячелетие назад. Именно так – “многонациональный русский” – называл про себя своих подданных руководитель государства. И даже не совсем своих. Белорусов и украинцев тоже. Да чего там украинцев, он и казахов считал своими родными русскими людьми. Чем они, в конце концов, от бурятов с якутами отличаются? Такие же узкие глаза, и вообще…

Будучи русским национальным интернационалистом, царь любил практически весь мир. Окрестные народы чувствовали эту любовь и потому слегка его побаивались. А приближенные так вообще трепетали от одного только его имени. Они знали, что он все про них знает, но это было еще полбеды. Древнерусскую схему управления они знали тоже… Терпеливый, но охочий до крови чиновников-богатеев многонациональный русский народ периодически требовал жертв. Никому не хотелось быть выброшенным из роскошных палат на растерзание кровожадной толпе. Поэтому и спешили могущественные вельможи на покаяние в Кремль.

Когда количество раскаявшихся грешников-миллиардеров перевалило за полтора десятка, царь задумался. Это что же, какой-то неведомый Sekretex, и не человек даже, и не государство, а так, программуля, написанная нелепым ботаником, взяла на себя его царские функции? Теперь поисковика, что ли, бояться будут?! Хотя, с другой стороны, если он так хорошо работает, можно частично заменить им многочисленные прожорливые спецслужбы. Государству от этого только польза выйдет.

Чтобы прийти к окончательным выводам, царь решил испытать инновационное изобретение на себе. С технологиями он не дружил. Не царское это дело – дружить вообще, а с технологиями в частности. Зато у него имелся относительно молодой и относительно прогрессивный первый министр. Вот он-то во всех этих примочках хорошо шарил. За пару недель и смешной десяток миллиардов рублей он организовал правителю России эксклюзивный, особо защищенный планшетный компьютер с оригинальной операционной системой, понятной даже трехлетнему ребенку. Он же за несколько минут научил царя пользоваться продвинутым девайсом. Упростить Windows, покрасить планшет в цвет хаки и перебить китайские иероглифы на задней крышке кириллицей стоило максимум десять миллионов рублей. Из десяти миллиардов… Н-да, воровать у нас всегда умели… Такая наглость вызывала даже восхищение.

Царь, кстати, был в курсе, воровство он считал неотъемлемой частью русского многонационального характера. Когда всего так много, как же не воровать? Это пусть швейцарцы какие-нибудь по-честному скупердяйничают, им размеры честность диктуют, не разгуляешься… Зато русские бескорыстные и за други своя порвут последнюю рубаху. Даже воры. Однажды какой-то премьеришка из просвещенной Европы спросил его при встрече: “Как такое может быть – воровство, бесчестность и бескорыстие в одном и том же человеке?” Царь упомянул загадочную русскую душу и послал наивного демократического коллегу к Достоевскому. На следующем саммите коллега сказал, что прочел романы великого русского писателя и все понял. Сам царь Федора Михайловича не особо помнил, но рецепт ему понравился. С тех пор каждого иностранного лидера, посмевшего задать неудобный вопрос, он посылал к Достоевскому. Лидеры покорно шли, чего-то там понимали, но сговорчивее от этого не становились. Наоборот, гадили, где только могли. Царь даже подумывал, не начать ли посылать их к Пушкину. Он все же легче, что ли…

* * *

Узнать страшную правду про себя царь не боялся. Просто потому, что ни одна правда про него не могла быть страшной. Он царь, помазанник божий, он не родился в семье монарха, его Господь напрямую выбрал. Буквально ткнул указующим перстом в грудь. Враги объясняли его приход к власти случайным стечением обстоятельств. Он тоже поначалу так думал, но когда все стало получаться, когда даже упавшая нефть его молитвами поперла вверх, когда начавший лучше жить благодарный народ стал петь ему дифирамбы, он понял – не случайно. Избранник он. Да и потом – какая страшная правда про царя после Сталина и Ивана Грозного? Русский царь чем страшнее, тем лучше. До сих пор полстраны на рябого грузина молится. Страшный – это хорошо, главное, смешным не быть и слабым. Этого многонациональные русские не прощают. Хотя… Большую часть жизни он работал на имя, теперь уже имя работает на него. Если, не дай бог, окажется, что он пидор, как половина придворных, или педофил, или еще какой извращенец, как другая половина, дрессированные пропагандисты быстро все объяснят обалдевшему от такого поворота народу.

С пидором совсем просто: мол, весь мир идет в эту сторону, а ему приходится общаться с западными лидерами, которые все сплошь пидоры, вот и нужно быть с ними, так сказать, на одной волне… Ради Родины, ради Руси-матушки пожертвовал героический царь-батюшка самым дорогим. И еще туманные намеки, будто не западные лидеры его, а он их употребляет соответствующим способом… Тут вообще бурные, долго не смолкающие аплодисменты. Мол, мужик, красавчик, как он их, прямо в…

Царь представил совещание в Кремле, где руководители федеральных СМИ получают от главы его администрации новую вводную. “В связи с обострившейся международной обстановкой с завтрашнего дня пидором быть хорошо”. И методичку с аргументами для пропагандистов. Забавная картинка резко подняла настроение. “Ведь даже виду не подадут опытные бойцы медиафронта, – подумал царь весело, – чего хошь исполнят за ваши деньги. Вернее, за мои… Значит, бояться глупо, смело жмем кнопку и узнаем о себе страшную правду”.

Страшная правда оказалась не такой уж и страшной. С ориентацией у царя было, слава богу, все в порядке. Нормальный такой гетеросексуальный альфа-самец-гомофоб, как и полагается царю северной консервативной страны. Немного напрягало, правда, что через некоторое время в поисковике стали мелькать ссылки на какой-то неведомый АУЕ. Опасливо кликнув по ссылкам, царь быстро понял, о чем идет речь. Удивился слегка, где он и где Арестантский Уклад, который Един? Ну да, шансон ему нравился, конечно, но мягкий, вроде Розенбаума или “Любэ”. И не до такой степени, чтобы изучать значение татуированных звезд на плечах уголовных элементов. Оказалось, однако, что до такой. Очень интересным и правильным счел он арестантский уклад, очень разумным и соответствующим подвластной ему огромной территории. Все четко, понятно, а главное справедливо. Не косячь, соблюдай законы, отстегивай в общак, которым распоряжаются паханы, и все будет хорошо. И с тобой (гражданином), и с государством (зоной). Это где-нибудь у теплых морей можно в демократию играть, а для сурового многонационального русского народа ничего лучше арестантского уклада и придумать нельзя. Самый что ни на есть реалистичный и мягкий, между прочим, вариант. Ведь есть еще и беспредел… Был уже в девяностых. А песни какие у воров! Даже самый очерствевший человек с каменным сердцем не сдержится и слезу пустит. Вот он же пустил, и ему сразу полегчало. На минуту мир стал плюшевым и добрым, на минуту он и сам таким стал…

…Цыганка с картами, дорога дальняя. Дорога дальняя, казенный дом… Быть может, старая тюрьма Центральная меня, парнишечку, по новой ждет…

Добрая, мягкая минуточка проскочила и исчезла. “Старая по новой, – зло подумал царь, – старая по новой, сука, ждет. Точно. Ведь хотел в двенадцатом году соскочить с концами к другу Сильвио на Капри. Хотел оставить эту гребаную тюрьму молодому парнишечке-премьеру. Не получилось. Волки позорные всюду рыщут. Западные суки-партнеры. Загрызли бы парнишечку, в натуре, вместе с нашей огромной, горячо любимой тюрягой. Падлой буду, загрызли бы. Поэтому «старая по новой», как раб на галерах уже четырнадцатый год…”

Царь совсем было загрустил, но вдруг заметил изменения в своем мысленном лексиконе и рассмеялся. Успокоился. Да, сложись судьба по-другому, сидел бы он сейчас на нарах и ботал по фене. Талант у него, видимо, к этому делу. Но не пропал бы, нет. Правильный человек нигде не пропадет. И вообще – его неожиданная тяга к блатному миру имеет вполне рациональное объяснение. Послевоенное детство, где, как пел Высоцкий, одни “без вести павшие”, а другие “безвинно севшие”, питерский двор-колодец – та же зона в миниатюре, и наконец сама Россия, в которой всегда правил пахан, как бы он ни назывался. Других правителей эта огромная суровая страна не знала, а значит, другие ей и не были нужны.

Следующая страшная правда, оказавшаяся совсем не страшной, состояла в том, что царь не любил людей. Всех. Женщин, мужчин, патриотов, либералов, гомосеков, донжуанов – вообще всех. Проницательный Sekretex постоянно выкидывал его на сайты, где говорилось, что женщина – это не человек. Особенно ему понравилась работа Шопенгауэра, убедительно доказывавшая, что эти существа – нечто среднее между ребенком и взрослым и при отсутствии родственников мужского пола нуждаются в опеке государства. “Еще как нуждаются”, – подумал он, вспомнив своих баб. Мужчин, впрочем, царь не любил не меньше, а может, и больше. Ницше, Фрейд и другие великие умы его в этом только поддерживали. Sekretex услужливо подбрасывал ссылки на сайты с соответствующими цитатами. Самих работ царь, как правило, осилить не мог – времени недоставало и подготовки, но и одних цитат оказалось достаточно. “Животные во время течки не с такой легкостью путают свое сердце и свои вожделения, как это делают люди и особенно бабенки” (Ницше). “Кому не хватает секса – говорит о сексе, голодный говорит о еде, человек, у которого нет денег – о деньгах, а наши олигархи и банкиры говорят о морали” (Фрейд).

Цитат было много, но все они утверждали примерно одно и то же. Человек – это ленивая, лживая, жестокая и лицемерная скотина. Доверять ему – смерти подобно. Верить в него – опасный и глупый юношеский романтизм. Человека можно или запугать, или подкупить. Третьего не дано. Царь был с этим согласен. Уж он-то навидался за жизнь всякого, помнил, как в девяностых лучших друзей за копейку душили. И потом – высокая должность царя убивала веру в людей лучше, чем дихлофос тараканов. Сверху все виднее, вся человеческая подлость. А ничего другого, получается, и нет… В его личном рейтинге цитат первое место безоговорочно занимало высказывание грустного клоуна Чарли Чаплина: “Жизнь – это трагедия, когда видишь ее крупным планом, и комедия, когда смотришь на нее издали”. Очень умный был человек этот Чарли, оттого и такой грустный, наверное…

* * *

Долго предаваться рефлексии царю не позволили сочинская Олимпиада и обострившаяся обстановка на Украине. Одно было безусловно связано с другим. Поднасрали западные суки-партнеры, специально вагон печенек жадноватым хохлам выкатили, чтобы испортить ему и всему русскому многонациональному народу заслуженный спортивный праздник. А ведь он по всем направлениям прогнулся, главного олигарха-оппозиционера из тюрьмы выпустил, риторику смягчил, гайки открутил до предела. Все, как они хотели… Не оценили, суки. Никто в Сочи не приехал. Наоборот, все приехали в Киев со своими печеньками. Подкупили, запалили мать городов русских, подожгли шины, стали избивать ментов и гнать ссаными тряпками законно избранного президента. Да, не лучшего президента, но своего, “многонационального русского”, хотя и уголовника в прошлом. Ну и что? У них свои сукины сыны, у нас свои уголовники. Такова человеческая природа, для порядка людям не философы, а паханы нужны. Им, значит, можно, а нам нет?

…На фоне пяти олимпийских колец окончательно гибла некогда могучая русская империя. Только-только с колен подниматься начали, только оправились чуть-чуть от величайшей геополитической катастрофы, а белозубый пахан в ковбойской шляпе взял да и отвесил подзатыльник наглому выскочке: мол, даже не думай, твое место под шконкой, шестерка. Нельзя так с Россией, и с ним так нельзя…

Однако что делать – было неясно. Sekretex направлял на сайты, где говорилось, что русские и украинцы один народ, что нет вообще никаких украинцев, а есть малороссы, южная ветвь великороссов. К сожалению, это почти ничего не меняло. Царь сидел в царской ложе на стадионе “Фирташ” в Сочи, одним глазом наблюдал закрытие Олимпиады, а другим, косясь в планшетный компьютер, видел, как пылает Киев, как откалывается, уходит невозвратно к атлантическим берегам русская мать, русский корень и фундамент, родная и любимая Украина.

На стадионе бушевало красочное шоу. Лазеры, музыка, иконы, колокола, Родченко, Кандинский, балет – все, чем могла гордиться огромная угрюмая, но хлебосольная страна. Наизнанку вывернулись, денег не считали, зиму в субтропиках организовали, но приняли с размахом людей доброй воли со всего мира. А эти люди… эти люди… вернее, паханы этих людей, вот прямо сейчас, когда мы мечем им на стол все что есть, хлебосольную Россию нагибают, ставят в коленно-локтевую позицию и…

Царя душил гнев. Это очень страшно, когда русского царя душит гнев, это и раньше страшно было, а сейчас еще страшнее. Красная кнопка-то вот она, всегда под боком, офицер с ядерным чемоданчиком в десяти метрах сидит, только подзови… Самодержец всея Руси встал прямо посреди очередной сцены и начал аплодировать. За ним удивленно поднялся весь стадион. Чего это он, вроде не финал еще? А он яростно бил в ладоши, будто желая прихлопнуть всех этих заокеанских ковбоев. “Они еще пожалеют, еще поймут, с кем связались, суки, – колотя в ладоши, ожесточенно думал царь, – это вам не Калифорния, это, на хрен, Россия, пока вы там апельсины жрали и бабло заколачивали, мы здесь выживали, нам мало надо, гораздо меньше, чем вам, но то, что нам надо, мы всегда получаем, поскольку за ценой не стоим. Терять нам нечего потому что… Не растут у нас апельсины”. Когда после аплодисментов царь сел на свое место, первое, что он заметил, была мигающая бордовым кнопка на планшетном компьютере, спрятанном от посторонних глаз в неприметную нишу. На кнопке было крупно написано: “ЧТО ВЫ ХОТИТЕ”. Второе сообщение, помельче, гласило: “Поздравляем, кнопка тайных желаний активирована”. Царь протянул руку и большим пальцем, с усилием, словно хотел раздавить назойливую муху, нажал на кнопку.

* * *

Крым. На первой странице поисковика в каждой ссылке присутствовало слово “Крым”. “Какой Крым, причем здесь Крым? – удивился самодержец. – Украина уходит, а тут Крым какой-то…” Но на ссылку все-таки кликнул. На самую первую, где было написано: А. Н. Толстой. Роман “Петр Первый”, о флоте и Крыме.

“Зимой будем строить большой флот в Воронеже, – сказал Петр, поднимая покрасневшие глаза. – Завтра нужно взять Азов, Петр Иванович. (Указал чубуком на небольшой залив на западе от устья Дона.) Гляди… Здесь поставим вторую крепостицу. За зиму турки не проснутся в Азовском море, а весной мы приплывем сюда с большим флотом… Гляди – в проливе под Керчью ставим крепость – и все море наше… Строим морские корабли, и – в Черное море. (Чубук летал по карте.) Здесь мы уже на просторе. Крым будем воевать с моря. Крым наш. Остаются Босфор и Дарданеллы. Войной ли, миром пробьемся в Средиземное море”.

“Крым наш”. В этих словах была бешеная энергетика. Царя аж передернуло. “Крым наш, Крым наш, Крымнаш, крымнаш…” – попробовал он на вкус удивительное словосочетание и пришел в чрезвычайное возбуждение. Это было похоже на заклинание, на волшебное “сим-сим откройся”, решающее все проблемы. Это как за два хода до неминуемого мата доску шахматную перевернуть. Некрасиво, не по правилам, но очень эффективно. Особенно если потом еще этой доской ухи заокеанским ковбоям прищемить где-нибудь подальше, в Сирии, например, или Венесуэле. Да, вой поднимется страшный, да, есть риск санкций, в худшем случае девальвируется рубль и обеднеет народ. Но… кто не рискует, тот под шконкой сидит, а он там сидеть не будет. Ни он, ни Россия. Терпеливые многонациональные русские все вытерпят, еще и счастливы станут от того, что в их безрадостной, нищей жизни хоть какой-то смысл появился. Пускай хрен без соли доедают, зато Крым наш! Зато наглые, разжиревшие и зарвавшиеся ковбои ходят теперь с распухшими красными ушами. Ходят и боятся. Нас боятся, с нашим хреном без соли и безрадостной жизнью… Он знает свой народ. Наивный, глупый, угрюмый, жестокий, добрый. Он сам и есть воплощение многонациональных русских. Его Господь помазал на царство и дал ему в руки эту дурацкую смешную игрушку под названием Sekretex. Но не игрушка это, а знак… Знамение!

…Снова встает со своего трона русский царь. Снова начинает аплодировать. Снова подхватывает его аплодисменты олимпийский стадион “Фирташ”. Камера, транслирующая церемонию, показывает его лицо. На этот раз счастливое. Добрые царские глаза ласково смотрят на каждого зрителя. Полтора миллиарда людей по всей земле восхищенно следят за грандиозным шоу. И почти у всех одна и та же мысль: “Какой милый и болеющий за свою страну человек этот русский царь. Ну не может быть плохим глава государства с такими добрыми и счастливыми глазами”.

* * *

Последняя сцена длинного кино у меня в голове оказалась довольно неожиданной. Происходила она на торжественном приеме в Кремле по случаю награждения героев присоединения Крыма, спустя почти год после церемонии закрытия Олимпиады. В Георгиевском зале брутальные мужчины держали грубыми пальцами непривычно хрупкие для них фужеры и неловко закусывали тарталетками с черной и красной икрой. Были здесь и другие мужчины, не такие брутальные, в хороших английских и итальянских костюмах. Эти управлялись ловчее, но лица их омрачала печаль. Тяжелый выдался год, много денег сгорело, а перспективы впереди туманные… Был здесь и русский царь. Все получилось, как он задумывал. Терпеливый народ терпел и был при этом счастлив. Нашлись, конечно, отщепенцы из пятой колонны, но где же их нет? Ничего, повоняют и смирятся…

Царь теперь окончательно превратился в самого могущественного владыку мира. За границей его боялись, на родине боготворили. Среди подданных утвердилась вброшенная пропагандистами и льстящая самолюбию мысль: есть царь – есть Россия, а нет царя – и России нет.

Самодержец поднялся с трона и подошел к скромно стоящему в сторонке чиновнику-разводиле, ненавидящему его всеми фибрами обнаружившейся год назад души. В качестве наказания и легкого троллинга царь назначил его на должность смотрящего за Восточной Украиной и Крымом. Знал, что не одобряет чиновник его лихих геополитических экзерсисов, а все равно назначил. Чиновник, как всегда, справлялся блестяще. Страдал и справлялся. Царю метания продажной шкуры – одаренного сребролюбца – доставляли эстетическое наслаждение.

– А главного-то героя мы с вами наградить забыли, – благосклонно улыбаясь, обратился самодержец к чиновнику.

– Вас? – льстя и заискивая, спросил чиновник, стараясь стать ниже невысокого царя.

– Меня хрен забудешь. Вон, каждый день все мировые СМИ полощут…

– Заказать несколько хвалебных статей? Это легко, вы только скажите. У нас там свои люди везде, и бюджет уже выделен.

– Это понятно, что с бюджетами вы классно научились справляться. Даже не сомневаюсь. Но я сейчас не об этом. Парнишка-то, который Sekretex создал, прозябает, бедняга. А ведь это его изобретение меня на мысль натолкнуло. Так что, если бы не он, может, и не пили бы мы с вами сейчас.

– Ясно. Наградим. Квартиру дадим в центре Москвы, Героя России присвоим.

– Ты себе квартиру присваивай. Да чего я говорю, присвоил, наверное, уже, и не одну. А парнишке… Не знаю, сделай, чтобы у него все было хорошо.

– Совсем хорошо? – уточнил чиновник.

– Совсем. Прямо чтобы лучше некуда. Вот до какой степени. Штука его полезная очень. Нужно поддержать, под нашим контролем, конечно. А то потом, как всегда, будем свои русские изобретения на западе покупать. Понял?

– Понял. Выполним. Разрешите идти? – удачно мимикрируя под военного, спросил чиновник.

– Иди, шампусик вот только допей и иди, – ласково ответил ему царь.

Глава восьмая

Измена Родины

– А что, часовню тоже я развалил?

После длинного кино в голове услышать свой голос было неожиданно и приятно… особенно именно эти такие нелепые сейчас слова из детства. Зачем я их произнес? Не знаю. Вырвалось. Уж больно абсурдная выходила ситуация. К тому, что я корень зол и причина всех бед современного человечества, я привык. Но еще и Крым на меня повесить?! Да даже и не это меня поразило. Подумаешь, Крым! Крымом больше, Крымом меньше, какая теперь разница? Просто геополитика, как и обещал Немо, росла из такого сора, по сравнению с которым компостная яма казалась ванной с амброзией. Какие-то педофилы, педерасты, детские обиды, взрослые страхи, жадность, зависть, трусость… И ведь раньше, до Sekretex, было так же, но мало кто о том догадывался… Большие начальники по всему миру произносили пафосные речи о национальных интересах, проливали реки чужой крови, ставили памятники павшим, награждали героев и раздували вечные огни, а в основе их действий лежали все те же детские обиды, зависть, трусость и жадность взрослых, больных на всю голову, извращенцев. Это было так страшно, что даже смешно. И еще, как ни странно, это снимало с меня изрядную долю вины за съехавшее с катушек человечество. Потому я не только произнес “А что, часовню тоже я развалил?”, но еще и рассмеялся с облегчением – однако тут же, не успев даже глаза открыть, услышал голос Капитана Немо.

– Не смешно, Айван. Но, кстати, да, церковь, в широком смысле слова, ты таки развалил. Половина священников, попользовавшись Sekretex, узнала, что они атеисты, а четверть – что вообще сатанисты. И это священники, а уж обычные прихожане… Ну, ты сам знаешь.

– Знаю. Конечно, куда как лучше, чтобы атеисты с сатанистами церковью рулили. Так оно в принципе и было предыдущие две тысячи лет.

– Лучше, Айван, реально лучше, даже кое-какой прогресс наблюдался местами. Не то что сейчас – с ума все посходили от правды твоей никому не нужной. Взять хотя бы тот же Крым…

– Ну уж нет, Капитан, церковь ладно, так и быть, я развалил, но Крым… Вы же сами все видели. Sekretex, “Яндекс”, “Гугл” – нет между ними разницы. Все равно бы Крым хапнули. Советник бы какой подсказал, или царь бы сам догадался. Потому что дело не в царе, дело в униженных и оскорбленных “многонациональных русских”. Объективная реальность, ничего не поделаешь. Люди хотели великое – люди получили великое. Не мы первые, не мы последние. Вон немцы сравнительно недавно тоже… Россия еще по-легкому выступила, добрая все-таки страна, в отличие от Германии. А большая потому что. Большие все добрые.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Немо, – вообще-то ваши межславянские разборки мало кого волнуют. А вот то, что в результате этих разборок твое дурацкое изобретение вырвалось на оперативный простор и покорило мир, волнует многих. А если я тебе скажу, что Трамп в 2016 году стал президентом в основном благодаря Sekretex? Тут уже вероятность 94 %. Не поспоришь.

– Я, Капитан, и спорить не буду. Только разрешите задать один вопрос. Чем вам так Трамп не угодил, вы же ему служите, как я понимаю? То есть в буквальном смысле – ЦРУ, ФБР или откуда вы там еще?

– Я служу не Трампу, а великой американской демократии! – отчеканил железным голосом Капитан Немо, оглянулся по сторонам и значительно тише добавил: – Трампы приходят и уходят, а демократия остается.

– Что-то не уходят, – ехидно заметил я, – нет, был, конечно, небольшой перерыв на Байдена, а потом все… геронтология и трансплантация органов делают в последнее время огромные успехи.

– У вас, что ли, уходят? – обиженно буркнул Капитан. – Царь ваш скоро Моисея переплюнет, сорок лет уже вас по нефтяной тундре водит.

– Да какая разница, Капитан, вы, мы… Нет никаких вы-мы. Люди есть. И они оказались гораздо хуже, чем о них думали. И Трампа, и царя люди выбирают относительно по-честному, между прочим. И Sekretex здесь ни при чем. Так что зря вы не любите мистера Дональда, Капитан, пустое это…

– Да, не люблю! – с вызовом ответил Немо. – И в отличие от граждан твоей рабской страны, могу в этом открыто признаться. Потому что моя страна все еще свободная, несмотря ни на что.

– Поздравляю. Никого вам это не напоминает?

– Кого? Нет. Ты о чем вообще?

– Да ни о чем, – с мстительным удовольствием подковырнул я Капитана. – Просто вспомнил чиновника-разводилу из вашего фильма. Он тоже царя ненавидел, но служил ему при этом, как преданная собачонка за сахарные косточки. А вы, случаем, не такой? Может, все-таки помимо демократических убеждений у вас еще и ипотека имеется за домик в хорошем районе?

Подковырнул – и сразу же пожалел. Это, конечно, был удар ниже пояса… Ну а чего он, русские у него, видите ли, самые плохие… Не только русские, все люди ужасны, и я, кстати, тоже. Вот, не удержался, ударил приличного в принципе человека по больному месту. Он – меня, я – его, так и живем, все избитые, пока не сдохнем…

– Ну извините, извините, пожалуйста, – сказал я почти сразу примирительно, – не хотел я вас обидеть. Это от бессилия. Горько, что мы все такими мерзкими оказались. Я ведь, между прочим, всю жизнь верил в американскую мечту. Думал, это у нас все через жопу, а там, в прекрасной Америке, прекрасные свободные люди все знают, все понимают и ведут заплутавшее человечество к миру и прогрессу… И что? Эти прекрасные и свободные выбрали себе собственного царя – тупорылого хренова популиста. Бесполезно, Немо, вы понимаете, что все бесполезно? Любые идеалы и душевные порывы летят к черту, столкнувшись с человеческой природой. Не с русской, не с американской, а с человеческой…

– Понимаю, – грустно ответил Немо. – Бесполезно. Но нужно же что-то делать.

– Что?

– Бороться, искать причины. До твоего Sekretex все шло более-менее нормально. Значит, в нем причина.

Я бы мог поспорить. Припомнить Гитлера или Карибский кризис, когда мир стоял на пороге ядерной войны. Но я не стал. Бороться все же лучше, чем не бороться. Было б только с кем… А то других врагов, кроме самих себя, пока что не наблюдается.

– О’кей, – сказал я устало, – давайте бороться вместе. Я не против. У меня тут пара вопросов возникла по поводу фильма. Ответите?

– Ну конечно, задавай.

– Вы говорили, фильм вам русский царь предоставил по результатам своего расследования? – спросил я, максимально демонстрируя готовность включиться в работу.

– Да.

– А чего он о себе так нелестно-то, типа людей не любит, к уголовникам хорошо относится? Уж не фальшивка ли это, вашими умельцами состряпанная?

– А ты сам как думаешь – бывают такие точные, психологически достоверные фальшивки?

– Думаю, бывают. Если сильно постараться, и не такое сделать можно.

– Ну и на фига нам сильно стараться? Для тебя, что ли? Нет, Айван, не все так просто. До момента, как царь в фильме появляется, мы вообще ни одной буквы не исправили. А царя, естественно, слегка подкорректировали. Он себя в таком свете не дурак выставлять. Ну, прогнали через искусственный интеллект, тот сделал нейролингвистический анализ текста и восстановил изначальный вариант. Да ты не переживай, ваш царек знал, что мы так поступим, и тоже не переживал. Он же у вас юрист, главное, чтобы за базар в суде не поймали. А выводы самообучающихся программ до сих пор в судах доказательством не считаются.

– Искусственный интеллект, говорите?

– Да в его версии все то же самое сказано, только более политкорректными выражениями. Не веришь – могу исходник прокрутить.

– Не нужно. Я просто для очистки совести спросил.

– А я для очистки совести спрошу, не агент ли ты случайно вашего царя-батюшки?

– Агент? – удивился я. – Это с моими-то убеждениями? Вы вообще дело мое помните, в курсе, почему я в 2017-м из России свалил?

– В курсе-то я в курсе. А вот почему тебе дали свалить, до сих пор понять не могу.

– Я же рассказывал. На полиграфе, под сывороткой правды, миллион раз рассказывал.

– Айван, пойми меня правильно. Я тебе верю. Но я не один. Напоминаю: у нас с тобой сейчас последняя попытка. Потом все. Плохо будет. Ты вообще с вероятностью 97 % процентов умрешь в течение месяца, а мир с вероятностью 64 % погибнет в ближайшие двадцать лет. Так искусственный интеллект говорит, а он никогда не ошибается. Я понимаю, что вспоминать тебе неприятно, но ты постарайся, пожалуйста. Не ради меня – ради себя и своих близких хотя бы.

– Ну почему же неприятно, Капитан? Ошибаетесь – о том, как я обвел вокруг пальца могучую матушку Россию во главе с хитро сделанным батюшкой царем, мне вспоминать приятно. Весело, в принципе, было, хотя и страшно. Причем страшно больше, чем весело…

* * *

После того как моя мелкая фирмешка в 2015 году неожиданно выиграла тендер на создание общенационального поисковика, жизнь радикально изменилась в лучшую сторону. Банки наперебой стали предлагать кредиты, из инвесторов выстроилась огромная очередь, а меня ввели в различные советы при президенте и премьере. Начальник аппарата Госдумы чуть не на коленях умолял меня войти еще и в их совет. Честно говоря, я охреневал. Голос простого парнишки Вани Градова говорил мне, что здесь пахнет какой-то разводкой, но его заглушал все более громкий голос солидного и успешного бизнесмена Ивана Константиновича Градова. “Да нет, сам заслужил, талантом, трудолюбием, упорством своим заслужил. Есть еще на свете справедливость, есть”.

В принципе я не видел ни одного успешного человека, который считал бы свой успех незаслуженным. Это потом, когда с горы катишься, скромность прорезается, а на пике все воспринимается как должное. Только Линда, с ее интуицией и экстремальной любовью к честности, портила иногда мне настроение. “Что-то здесь нечисто, Ваня, – говорила она почему-то шепотом, – и кончится все плохо, наверное. Ты там поосторожнее…” Но даже она замолчала, когда на мою буйную молодую головушку обрушился успех. Успех с большой буквы У. Не приглашения в дурацкие советы, а, к примеру, стомиллионный пользователь, установивший написанную мною программу. Это произошло не сразу. Поначалу прогрессивная молодежь (а именно она, как известно, является двигателем прогресса) относилась к Sekretex c опаской. Считала кремлевским проектом со всеми вытекающими последствиями. Бесило это меня страшно, потому что совершенно не соответствовало действительности. От меня ничего не требовали, на связь со мной никто не выходил. Я буквально замучил своего эфэсбешного куратора Егорыча вопросами:

– Ну как, как такое может быть?

– Россия – страна возможностей, – угрюмо отвечал он.

А когда я ему принес давно обещанный пенсион в виде толстой пачки долларов, он, мне показалось, даже испугался. И не взял. Я это объяснил себе резким расхождением наших статусов. Я внезапно набрал вес, а он остался прежним. Страшно получать взятку от внештатного советника по информационным технологиям самого царя-батюшки.

Несмотря на формально большое количество скачиваний и поддержку государства, пользоваться моим поисковиком боялись. Именно из-за этой поддержки и боялись. Согласно постановлению правительства, большинство бюджетных учреждений должны были установить его на свои компьютеры. Устанавливали, но воспринимали как еще один инструмент контроля и слежки. Втихую пользовались “Яндексом” или врали, заполняя профиль. В итоге кнопку тайных желаний активировали меньше одного процента пользователей.

Так продолжалось до тех пор, пока несколько топовых техноблогеров не решили разоблачить кремлевский заговор. Рассчитывая нехило хайпануть, они громогласно объявили об этом и принялись с пристрастием тестить Sekretex. В результате хайпанул я, а они обрели простое человеческое счастье. Двое из пяти перестали вести блоги. Один стал поваром, о чем, оказывается, тайно мечтал всю жизнь, другой поступил контрактником в десантные войска. Третий продал свою “тойоту камри” и обрел мечту всей жизни – российский “УАЗ Патриот”. Двое оставшихся изменили семейный статус. Один женился, другой, напротив, развелся. Все оставили восторженные отзывы. И понеслось…

За какие-то полгода семьдесят миллионов скачиваний. Количество пользователей росло в геометрической прогрессии. Эпидемия жажды правды охватила мир, и сделать с этим было уже ничего нельзя. Когда Sekretex опередил “Гугл” в Польше, Егорыч познакомил меня с моим новым куратором. Я как раз собирался выходить на IPO в Лондоне, для чего зарегистрировал на острове Мэн компанию и перевел на нее все активы. Как ни странно, мне позволили это сделать. Немного позже я понял, почему.

Все происходило стремительно – еще вчера был никем, а сегодня… Я не успевал задуматься. Времени не хватало. Спал я тогда не больше четырех часов в сутки, и то не каждый день. Поэтому знакомству с новым куратором значения не придал. Ну дядька какой-то, ну генерал-полковник, ну глаза у него, в отличие от Егорыча, злые. И что? Я вырос, и куратор у меня подрос, а там, в этом недетском учреждении, чем старше, тем злее. Короче, познакомился и понесся дальше, не замечая препятствий.

На второй встрече куратор представил меня программисту в погонах и предложил сделать его техническим директором компании. На вопрос, для чего, он ответил: для Родины. Я сказал, что для Родины я плачу налоги, все до копейки, и больше ей ничем не обязан. Он сказал, что обязан и скоро пойму это сам. И отпустил на все четыре стороны.

Понял я все через неделю, когда меня задержали прямо в офисе, по делу о якобы сбитом мною два года назад пешеходе. Мои заверения, что у меня даже и прав нет, а перемещаюсь я либо на такси, либо на служебной машине с шофером, впечатления на следователя не произвели. Он отпустил меня под подписку о невыезде и посоветовал порешать вопросы с “Недетским миром”. IPO в Лондоне пришлось отложить. Выехать на презентацию к инвесторам я не мог.

Сначала я позвонил недавно образовавшимся влиятельным знакомым и даже прорвался на прием к профильному вице-премьеру. Все отнеслись ко мне очень душевно. Цокали языками, возмущались и обещали наказать зарвавшихся ментов-беспредельщиков. Вот только сперва нужно порешать вопросы с “Недетским миром”, а уж потом… Потом, безусловно, зло будет наказано. Делать нечего, набрал номер генерал-полковника и договорился о встрече.

Если коротко излагать суть поставленного ультиматума, меня лишали буквально всего. В лучшем случае обещали сделать наемным управляющим и номинальным фронтменом принадлежащей мне фирмы. Правда, весьма высокооплачиваемым управляющим. Предлагали двадцать процентов от прибыли. В противном случае грозились посадить, а Линде, гражданке Франции и Болгарии, аннулировать вид на жительство в России. До кучи еще пугали, что отца сгноят в тюрьме за какие-то мифические растраты в его академическом институте. Я попросил на размышления неделю. Они дали три дня.

…Все-таки хорошо быть молодым. И наглым. И честным. У пожившего человека есть опыт – сын ошибок трудных и, как его следствие, страх. “Поживший”, конечно, испугался бы и был бы прав. Отдал бы все да и смотался с припрятанными на всякий случай несколькими миллионами на теплые острова. Но я тогда был не “поживший”, а молодой, наглый и честный дурак без опыта. Не знал злой генерал-полковник, что я буквально умолял Линду взять половину компании. Потому что она принадлежала ей по праву. Если бы не ее психологические изыскания, не было бы никакого Sekretex. Не знал генерал и того, что Линда отказалась. Не умолил я ее. А потому что тоже была молодой, беспредельно честной и искренней дурой. Вот взяла бы акции – и тогда б генерал знал. И ничего бы у меня не получилось. Но она не взяла. Единственное, что я смог ей всучить, и то после долгих уговоров, это доверенность на управление моей долей и завещание. Мол, кто, если не она, вдруг со мной что-нибудь случится? Но об этом вообще никто, кроме нас и адвоката с Риджент-стрит, не ведал. Гуляли мы как-то по Лондону и совершенно случайно увидели вывеску юридической конторы. Заскочили на полчасика. Как оказалось, именно это нас и спасло.

В общем, главной задачей было успеть за срок ультиматума эвакуировать Линду. В принципе, по закону они не могли задерживать гражданку Франции. Но какой же у нас закон? Если бы был закон, то и ультиматума не было бы. “Недетский мир” следил за нами не по-детски. Телефоны прослушивались. Куда бы я ни пошел, за мной следовала наружка. Наружка торчала даже у дома родителей, не говоря уже о слежке за Линдой. Оставалось только одно, любимое наше с нею занятие – быть честным. Правда, на этот раз не до конца и помня о своих интересах.

Я позвонил генералу и сказал, что на все согласен, подпишу им любые бумаги, но при одном условии: если они выпустят из страны Линду. В моем личном деле у них наверняка значилось, что за нее я не то что Sekretex или Родину – душу дьяволу продам, поэтому просьба не показалось им странной. Опасности моя подруга для них не представляла. Просто долбанутая француженка, помешанная на честности и свободе. Без нее даже лучше будет. Да и во всех их учебниках было написано, что вербуемому объекту нужно оставлять чуть-чуть воздуха и жизненного пространства. Отпустили они ее, пошли мне навстречу. А я в благодарность за это подписал все, что от меня хотели. Все доверенности, договора купли-продажи – короче говоря, вообще все. Только это уже не имело никакого значения. В день, когда Линда приземлилась в Париже, она, воспользовавшись доверенностью, переписала Sekretex на резервную компанию. Еще целых два года пубертаты из “Недетского мира” не догадывались, что им досталась пустышка.

* * *

Оставалось только выбраться самому. Это оказалось не так просто и заняло гораздо больше времени, чем я предполагал. Мало того что куратор генерал-полковник мне не доверял, – он еще и ненавидел меня какой-то чудовищной, почти классовой ненавистью. Буквально растерзать хотел и по ветру развеять. Однажды я не выдержал и спросил: а за что, собственно?

– Вы, Иван Константинович, ошибка природы. Знаете, как альбинос или теленок с двумя головами. Может, где-то это и нормально, но не у нас. Одним фактом своего существования вы смущаете и разлагаете наше здоровое в целом общество.

– И как же это происходит, по вашему мнению?

– Очень просто. Есть общество, есть правила этого общества. Если вкратце, люби родину, слушайся старших, будь смиренным, не задавай лишних вопросов, трудись, терпи, не высовывайся. По этим правилам Россия тысячу лет существует и еще много тысяч лет существовать будет. Вы же, Иван Константинович, делаете все наоборот. Не слушаетесь, высовываетесь, вопросы задаете. Да и бог бы с вами, у нас в России такие уроды долго не заживаются. Но вы живете, мало того – хорошо живете, у вас слава, у вас деньги, вас по телику показывают. “Значит, можно?” – думают простые русские люди. Особенно молодежь. И давай высовываться, не слушаться, вопросы задавать. А мы им по шапке, по шапке, жизни мы им вынуждены портить, а некоторым и ломать. И виноваты в этом вы, Иван Константинович. Вот за это я вас и не люблю.

Самое противное, что я не смог ему ничего ответить. Промямлил невразумительно, что тоже для блага Родины стараюсь, и прикусил язык. Ладно, с собственными моральными страданиями я еще кое-как справлялся, но когда они потребовали ключи шифрования запросов пользователей, я впал в окончательное уныние. Мой Sekretex, даже в названии содержавший понятие секретности, утрачивал свое главное свойство. Более того: он, призванный раскрепостить людей и сделать их свободными, превращался в инструмент закабаления и тотальной слежки.

Я опять бросился к своим влиятельным либеральным знакомым. Взволнованно и аргументированно доказывал, что они режут курицу, несущую золотые яйца. Но все, чего удалось добиться, это устного обещания, что массовых проверок пользователей не будет до тех пор, пока Sekretex окончательно не завоюет мир.

Чувствовал я тогда себя мерзко, и это несмотря на то, что мой поисковик триумфально шагал по планете. Европа была уже покорена, а на рынках Азии и Америки его доля достигла тридцати процентов и продолжала увеличиваться. Но чем оглушительнее были успехи, тем хуже становилось у меня на душе. Ладно Россия, здесь действительно привыкли слушаться, терпеть и не задавать вопросов, но закабалить весь мир… Вот тогда я наконец понял, что открыл ящик Пандоры, и ужаснулся.

От ужаса я сделал огромную глупость. Однажды ночью психанул и вошел в систему через кротовую нору, оставленную на всякий случай, по старому программистскому обычаю. Я чуть-чуть изменил код, совсем немного, буквально на пару знаков. Но с этой ночи педофилы в системе стали педерастами, а педерасты – любителями волейбола… На какое-то время должно было помочь. Приблизительно представляя себе, как работают неповоротливые механизмы “Недетского мира”, я оценивал отведенный мне срок от полугода до года. Потом вникнут и… Я не знал, что “и”. Расстреляют, посадят, мучить станут? В любом случае, ничего хорошего меня впереди не ждало.

За границу они меня не выпускали. Приставили ко мне телохранителя в звании капитана. Шоферы, секретари, уборщицы – все были из их долбаного “Недетского мира”. Обложили со всех сторон, сволочи… Я задыхался, я жить не мог под их ласковой опекой. Вдобавок приходилось нести отвратительную пургу при общении с журналистами и инвестбанкирами. Почему отменил IPO? Да просто жадный. Хочу срубить бабла, конечно, но по максимуму, поэтому и не тороплю события. Отчего уже почти год не выезжаю из России? Дел много, да и вдохновение меня посещает только на Родине. Нельзя мне сейчас от корней отрываться… В довершение всего жизнь без Линды давалась мне очень непросто. Воздуха и так было мало, а без нее он исчезал совсем. Она очень хотела вернуться, но я ей запрещал. Меня будут мучить – выдержу, но если станут издеваться над ней… Да, мы каждый день созванивались по Скайпу, но поговорить толком ни о чем не могли. Знали – прослушивают каждое слово, сканируют каждый взгляд… Она в парижской квартире с видом на Эйфелеву башню, я в пентхаусе на Арбате. Оба смотрим в прямоугольники телефонов. Вроде бы все хорошо, мы успешны, молоды и красивы, а – выть хочется. Разговариваем в основном о погоде. Глотаем слезы, чтобы никто их не заметил.

– У вас сколько градусов?

– Двадцать один и солнце. А у вас?

– У нас ноль и мокрый снег.

– Да, ноябрь все-таки. Париж не Москва.

– Не Москва. Ну ладно, до завтра.

– До завтра.

Апофеозом неприятностей стал приказ встроить в Sekretex программулю, убеждающую пользователей из США, что Трамп их искренний, хотя и тайный выбор. Тогда в США как раз выбирали очередного президента. Поначалу они сами попытались, да ничего у них не вышло. Только испортили все. Поисковик стал глючить, зависать и в конце концов вообще отказался работать. Посыпались жалобы пользователей со всего мира. Компьютерщики в погонах напряглись, быстро откатились до предыдущей версии и принялись давить на меня… Sekretex был сделан на интуиции и озарении. На моей интуиции и моем озарении… я понимал его, он понимал меня. В этом и состояла моя главная ценность для их “Недетского мира”, иначе давно бы уже грохнули.

Я стал упираться, сказал, что мы так не договаривались. Они ответили, что ни с кем ни о чем не договаривались, и вызвали отца на допрос к следователю по делу о мифических хищениях в его институте. Тогда я потребовал письменного приказа. Они взяли с отца подписку о невыезде. Я уперся и сказал, что без бумажки ничего делать не буду. Не хочу быть стрелочником, когда все вскроется. Пускай придумают чего-нибудь…

И они придумали. Сварганили секретное решение новых акционеров моей компании на острове Мэн о лишении меня доступа к Sekretex и временном отстранении от должности генерального директора. Бумажку отправили Линде в Париж на хранение. Я сделал вид, что меня это удовлетворило, и сочинил им программулю. Она их тоже удовлетворила. Еще бы – ведь каждому американцу, пользовавшемуся поисковиком, недвусмысленно давали понять, что ему втайне нравится Трамп. Но на самом деле давали понять так, что в случае, когда это оказывалось неправдой или не совсем правдой, у человека возникала обратная реакция в виде желания назло проголосовать за Клинтон. Этому психологическому трюку меня в свое время Линда научила. Назывался он, по-моему, то ли негативная мотивация, то ли позитивный негативизм, не помню точно. Программисты в погонах психологии не знали и в тонкости не вдавались. Работает – и хорошо. Главное, об успехах начальству отчитаться. Мол, сломали строптивого задрота.

Напакостив пубертатам из “Недетского мира”, я испытал нечто похожее на счастье. К сожалению, срок до моего разоблачения значительно сокращался. До выборов в США оставалось меньше четырех месяцев. После, когда Трамп пролетит со свистом (а в этом я не сомневался, не такие же американцы идиоты, да и мой позитивный негативизм поможет), меня разоблачат. Начнут разбираться, наймут психологов и разоблачат обязательно. Надеяться мне было не на что. Я обреченно и уже даже с нетерпением ждал финала.

За неделю до выборов с промежутком в час произошли два потрясших меня нелогичных и даже нелепых события. Во-первых, мне позвонил генерал-полковник и сказал, что он знает о негативном позитивизме, и про секретную кротовую нору в коде он тоже знает, и чтобы я готовился, но не думал и мечтать о легкой смерти, и что осталась всего неделя, а потом… Вот зачем он это сделал, до сих пор не пойму, я бы мог попытаться убежать, наложить на себя руки или еще что-нибудь неприятное для “Недетского мира” сотворить… Видимо, достал я его сильно, с эмоциями не совладал генерал-полковник. Помучить ему меня захотелось. А во-вторых, через час после его звонка в пентхаус на Арбате вошла Линда.

Она вошла и увидела меня, стоявшего с бутылкой виски на подоконнике перед раскрытым окном. У нее ключи свои были. А я стоял на подоконнике уже минут двадцать. Потому что зачем еще неделю ждать, какой в этом смысл? Попрощаться с родителями и любимой женщиной? Так только душу травить. И потом – взять меня могли в любую минуту, а если бы прощаться начал, точно взяли бы. Так чего тянуть? Жизнь закончена уже, и закончена крахом.

Я стоял перед открытым окном и за неимением возможности попрощаться с родственниками прощался с Москвой. “Прощай, – шептал, отхлебывая виски, – прощай, город, где я прожил всю свою глупую жизнь. Прощайте, сиреневый московский закат и дымы, поднимающиеся из труб ТЭЦ, прощай, метромост над Москвой-рекой, прощайте, погубивший меня Кремль и МГУ, где я учился, прощайте, Лужники по соседству и отчий дом в Леонтьевском переулке. Я был плохим москвичом, дерзким, непослушным, амбициозным, но я был хорошим человеком. Я любил маму, папу, Линду и этот город с его сиреневым закатом, пробками и дымом из труб ТЭЦ. А ты, город, меня не любил. Поэтому я сейчас шагну из окна и вмажусь с разгона в твой равнодушный асфальт – и тебе станет больно на какое-то время. А потом ты меня забудешь. Ты ведь только сцена, тебя не волнуют успех или провал актеров. Сцена всегда имеет успех, в отличие от спектаклей, на ней разыгрывающихся. Так прощай же … И будь ты проклята, Москва!”

Чем больше я пил, тем патетичнее становилось мое прощание. А у меня план такой был: самому шагнуть в пропасть сложно, инстинкт не дает, значит нужно стоять на подоконнике и пить до тех пор, пока не подкосятся пьяные, усталые ноги, а там как повезет – либо в пропасть, либо обратно в пентхаус, в эту поганую, несправедливую, поманившую, но предавшую меня жизнь. Я надеялся, что повезет и в пропасть. Я был очень хитрым и умным мальчиком. Я не учел только одного. Линду. Она открыла дверь своим ключом, я обернулся на скрип, увидел ее, обалдел и испугался. Не за себя, за нее испугался. Мать утонула на ее глазах, теперь я… Да она сама за мной сиганет от отчаяния. Меня шатнуло и повело в сторону улицы. Каким-то чудом я сохранил равновесие, зарычал, оттолкнулся ослабевшими ногами от подоконника и рухнул на пол квартиры.

* * *

Она поняла все по моим глазам в окошке Скайпа. Как-то очень поэтично тогда выразилась, “глаза заклеванного петуха” или что-то в этом роде… Помню, я застыл на несколько секунд, шокированный этим образом, а потом спросил:

– Почему петуха?

– Ну, знаешь, есть такие бойцовские петухи, – ответила она, ничуть не смутившись, – я по телевизору видела. И после того, как один другого заклюет до смерти, у этого другого глаза такие становятся, когда он свою петушиную душу богу отдает…

– Какие?

– Такие, как у тебя в последнее время.

Да, аналогии у нее, конечно… Я не знал, плакать мне или смеяться. А мы все делали тогда – и смеялись, и плакали, и богу души отдать готовились. Парадоксально, но ни до, ни после я не был так счастлив. Полная жизнь, на острие ножа, с любимой, преданной тебе женщиной, – это, скажу я вам, удовольствие для избранных… Линда, конечно, совершила ошибку, не должна она была приезжать. Глупость с ее стороны несусветная. Но в результате этой ошибки я выжил и продержался ту бесконечную страшную неделю перед американскими выборами.

…Никогда не думал, что буду так мечтать видеть рыжего хамоватого придурка президентом США. Только его победа могла спасти нас с Линдой. Надежда практически отсутствовала. В ночь выборов мы сидели перед телевизором и смотрели CNN. Это иконостас наш был, мы почти молились на него. После закрытия участков объявили данные экзитполов. Клинтон опережала Трампа более чем на три процента.

– У тебя водка есть? – спросила Линда.

– Есть, – удивленно ответил я. – Но ты же не пьешь ее никогда…

– Сегодня пью. Доставай.

В кладовке у меня завалялся ящик именной “Градовки”. Сотрудники на пятилетие фирмы подарили. Я притащил весь ящик. Сначала мы бухали культурно, чем-то запивали и закусывали. Но по мере обновления экзитполов мы окончательно плюнули на формальности и начали отхлебывать водку прямо из бутылок, как пиво. Наутро я подсчитал – вышло литр семьсот на двоих. Ладно я, но Линда…

Пьяные, мы признавались друг другу в любви, но не как мужчина и женщина, не только как мужчина и женщина… Как два друга, как два простых русских алкаша, два самых близких человека на всем белом свете. С русскими алкашами после литра выпитого такое случается, я знал, пробовал пару раз… Наверное, это и есть счастье, или любовь, или… Последнее, что я запомнил перед тем, как отключиться, были с трудом, сквозь икоту выговоренные слова моей подруги:

– С-с-смотри… ик… а он, к-к-кажется, п-п-побеждает… ик…

– Б-бред… п-пьяный бред… спи, Ли… лю… лю-бима… я, – ответил я и вырубился.

Утром нас разбудил телефонный звонок из ФСБ. Звонил мой куратор генерал. Голос его был взволнован и сочился елеем.

– Поздравляю, Иван Константинович, поздравляю с огромной победой. Мы с вами сделали это!

Голова раскалывалась, спал я не больше трех часов, плохо соображал и вообще был еще пьян. Дико раздражало, что эта сволочь, испортившая мою прекрасную, многообещающую жизнь, еще и поспать не дала напоследок. Меня, может, сегодня в переполненную камеру поместят, где спят в три смены. А он, сука, звонит, издевается…

– Да пошел ты в жопу, козел! – крикнул я в трубку. – Задрал ты уже со своими подковырками. Не боюсь я тебя, давай, присылай своих гребаных опричников. Но учти, дверь им придется взламывать, потому что я спать буду. Понял?!

И отшвырнул трубку. Однако через несколько секунд телефон зазвонил снова. Я накрылся подушкой, зажмурил глаза, а он все звонил и звонил. Вот же назойливый гад! Надо бы найти отброшенный телефон и разбить его к чертовой матери, но тогда я проснусь окончательно, а просыпаться не хотелось. Поэтому я лежал, накрывшись подушкой, и слушал бесившие меня приглушенные трели. Так продолжалось до тех пор, пока Линда ласково и осторожно не тронула меня за плечо:

– Возьми, Вань, он не успокоится, лучше ответить…

Я послушался. Долго искал тренькающий аппарат, чертыхался, наконец нашел его в самом дальнем углу, под кроватью, и нажал на зеленую кнопку.

– Иван Константинович, не бросайте, пожалуйста, трубку. Вы что, не знаете? – прозвучал удивленный голос генерала. – Ну да, выпивали вы со своей супругой, – кстати привет ей большой, мне уже доложили. Но я думал, вы отмечаете… Вы телевизор-то включите, если не верите. Я правду вам говорю, Трамп выиграл.

Я ошарашенно повернулся к Линде, откашлялся и сипло произнес:

– Говорит, Трамп выиграл. Предлагает включить телевизор. Издевается, наверное…

– А я думала, мне приснилось, – так же взволнованно ответила Линда. – Включай.

По телевизору сияющий от счастья диктор говорил, что на выборах американского президента, вопреки всем прогнозам, победил Дональд Трамп. Дальше шел репортаж из Госдумы, где радостные депутаты пили с утра шампанское. Атмосфера была похожа на Новый год или Девятое мая. Я поднес телефон к уху и сказал только:

– Во прикол…

– Ага, – радостно согласился генерал-полковник, – вы, Иван Константинович, прямо слова Верховного повторили, когда ему доложили. Он, кстати, просил передать вам свои поздравления и благодарность. Прямо так и сказал: поздравьте и поблагодарите. Я, естественно, присоединяюсь. И хочу сообщить, что в ближайшее время напишу представление о присвоении вам, Иван Константинович, звания Героя России. Это самое малое, чем Родина может вас отблагодарить.

– А как же кротовая нора и негативный позитивизм? – не сдержавшись, спросил я.

– Ну что вы, Иван Константинович, забудьте. Мы все перенервничали. Я знаете каких слов от своего начальства наслушался? Особенно когда опросы Клинтон победу предрекали, да еще и с отрывом. Никто не верил уже. Так что забудьте, это просто рабочие моменты. И еще раз поздравляю с огромной победой. Вы и правда совершили настоящий подвиг!

– Служу Советскому Союзу, – на автомате ответил я фразой из детства.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся генерал-полковник, – хорошо, что вы не теряете чувство юмора. Хотя какой юмор? С вашей помощью мы его действительно восстановим. Я без шуток – как оказалось, для нас нет ничего невозможного. В общем, еще раз с победой и до встречи.

На этой высокой ноте генерал отключился. Вторую часть нашего разговора я поставил на громкую связь, и Линда все слышала. Я посмотрел на нее. Помятая, с опухшим лицом, она даже не улыбнулась – наоборот, выглядела задумчивой и грустной. Нужно было что-то сказать, и она сказала:

– Прикол. Трамп – президент, ты – Герой России. По-моему, мир сошел с ума. Но лучше быть живым в сумасшедшем мире, чем мертвым в нормальном. Правда? А сейчас дай мне водки. Я слышала, опохмел лечит от белой горячки и сумасшествия. И вообще, если после стакана Трамп все еще останется президентом, а ты героем, вот тогда, значит, это реальность, а не белая горячка, тогда и будем праздновать.

Идея показалась мне блестящей. Я разлил водку, и мы выпили. Сил праздновать у нас не было. У нас ни на что сил не было. Мы просто обнялись и уснули.

* * *

Самое смешное, что мне действительно присвоили звание Героя России. Правда, секретным, не опубликованным указом, но тем не менее… Все по-взрослому – звезду мне вручал в Кремле сам Верховный Главнокомандующий.

Легко презирать власть, когда сидишь у себя на кухне и фрондерствуешь перед женой или приятелями. Когда же попадаешь в блистающий золотом Кремль, когда видишь гербы и штандарты, когда диктор торжественным левитановским голосом объявляет: “Президент Российской Федерации…”, то все презрение и фронда разом исчезают. Трепет внутри возникает и мелкое дрожание всех членов, и чувствуешь ты себя крошечной частью чего-то великого. Сияет во всем блеске славы власть, и заходится от восторга душа. И не то что убеждения, а саму жизнь готов ты отдать за это сияние и эту славу.

Хорошо, что модный коуч научил меня технике самоанализа в стиле стрим-плюс. Отрефлексировав свои восторги в онлайне, я быстро заметил, что позолота кое-где облупилась, люди вокруг неприятные, а царь-батюшка… Ну скажем, просто молодящийся дедушка с вымороженными цепкими глазками. Этакая современная реинкарнация Кощея Бессмертного. Короче говоря, я успокоился и почувствовал себя буквально сказочным Иванушкой, идущим спасать из лап отвратительного старикана Василису Прекрасную. В роли Василисы выступал, естественно, Sekretex. Да еще мы с Линдой.

– Поздравляю, Иван Константинович, важное вы для страны дело сделали, – сказал, изображая радушие, Верховный Главнокомандующий и вручил мне медальку.

– Спасибо большое, но я, собственно, только программу написал, чтобы люди честны с собой были. И все.

– А это и есть самое главное. Мы, русские, честные от природы, а они от природы лицемеры. Лицемерие – это их иголка в яйце, и мы с вашей помощью ее сломали.

На мгновение мне стало страшно. Показалось, прочел всевидящий руководитель мысли о Кощее и теперь глумится. Но потом стало ясно, что я далеко не первый, кому на ум приходит такая аналогия. И он об этом знает, поэтому глумится не конкретно надо мной, а вообще над всем мирозданием.

– Спасибо еще раз, – попробовал подхватить я царский тон. – Теперь только осталось башку Кощею мечом снести. Но это уж ваша забота.

– Ха-ха, – неприятно рассмеялся царь, – да они сами себе снесут, мы если и поможем, то самую малость, говорить не о чем… А ты борзый, Иван Константинович! Не боишься?

– Вас?

– Ну да… Меня многие боятся, робеют, заикаются.

– А чего мне бояться человека, защищающего меня и мою страну? Пускай вас враги боятся.

Сказал – и посмотрел честным голубым глазом на царя, и улыбнулся широкой, искренней русской улыбкой, разве что в пояс ему не поклонился. За образец я взял типаж Ивана-дурачка из фильмов Роу. Там, где он с Бабой-Ягой встречается. Давно известно, что сказочные русские злодеи обожают простых, честных, искренних русских людей. И каждое слово тут ключевое: простой – чтобы, значит, без всяких этих закидонов да философствований, желательно бедный и обязательно искренний. Чтобы как на ладони был. Можно даже и зла желать злодею, но открыто, без камня за пазухой, а с камнем в руке. Ну и русский, конечно. Потому что только русские, по мнению злодеев, способны на такое дурацкое поведение – бесхитростно и тупо протягивать камень превосходящему в силах противнику. По злодейским меркам я полностью соответствовал идеальному образу. Правда, с бедностью промашка вышла, но по сравнению с царем я был нищ, как церковная крыса. Так что могло и сработать. И сработало!

– Молодец, Иван, – сказал царь после паузы, – смелый ты, а смелость города берет. Я в тебя сразу поверил, и в твой дерзкий проект тоже. Ну а теперь говори, чего нужно. Знаю – сам не попросишь, гордость и воспитание не позволят. Поэтому говори сейчас, только хорошенько подумай, другого шанса может не представиться.

Я ждал этого, ох как ждал! Глупо, но все происходило, как в классической русской сказке. Я почти дошел до финала. Фигурально выражаясь, можно было попросить принцессу и полцарства в придачу. Для меня всем этим была свобода. Ее я и попросил.

– Разрешите выйти на IPO. По-настоящему захватить этот рынок можно, только если стать международной компанией. И еще одно: смените мне куратора.

– А чем тебе старый не угодил – опекал излишне, да? Придирался к этим, как его… кротовым норам и позитивному негативизму?

От страха у меня скрутило живот. Царь был в курсе всего и внимательно наблюдал за моей реакцией. Первым порывом было бухнуться на колени и во всем признаться, но потом я вспомнил, что я в Кремле, а не в подвалах Лубянки, и не зубы мне выбивают, а вручают золотую звезду Героя России. Значит, не все так страшно. Просто нужно быть честным и искренним русским человеком. Иванушкой-дурачком нужно быть, и тогда все получится.

– Настучали уже, дуболомы тупорылые… – сказал я вроде как про себя, а потом якобы спохватился и продолжил: – Они же ничего не понимают, стоит несколько уголовных дел на основе информации о пользователях Sekretex завести – и поисковик можно выбрасывать в помойку. Никто им пользоваться не будет, ни у нас, ни тем более на Западе. А с Трампом… это просто так не работает. Нельзя людям подсовывать несуществующие желания, можно подталкивать, наводить на мысли, но указывать нельзя. А им вынь да положь, чтобы написано было черным по белому: голосуйте, хлопцы, за кандидата Трампушку. Ну пусть пользуются тогда тупой баннерной рекламой. И самое страшное – объяснить им ничего невозможно. Но мы-то с вами прекрасно понимаем, что Трамп – это только начало, и действовать надо очень аккуратно.

– Да уж, Иван Константинович, мы-то с вами понимаем… – злобно перебил царь и принялся сверлить меня маленькими цепкими зенками.

Ошибся я, использовал дешевый трюк из дешевых учебников по технике ведения переговоров. Объединил позиции: мол, мы с вами понимаем, а остальные дураки неразумные. Верховный щелкал такие трюки как семечки. С другой стороны, без ошибок тоже нельзя, неестественно получается.

– Простите, господин президент, слукавил, – поправился я виновато. – Я понимаю, я один… Но очень надеюсь, что и вы поймете. Потому как не на кого мне больше надеяться. – И посмотрел на него прямым честным взглядом Иванушки-дурачка.

Несколько секунд мы играли в гляделки, а потом царь расслабился и, как мне показалось, искренне улыбнулся.

– Хорошо, Иван, убедил. Ты не серчай сильно на генералов, работа у них такая, всех подозревать. И в технологиях они действительно не очень. И нового они боятся, потому что функция у них консервативная такая – государство оберегать. С сегодняшнего дня я твой куратор, лично. Помощники передадут телефон, звони по нему в любое время, но не злоупотребляй, человек я все же занятой. Будет, конечно, и формальный куратор, как бы мой уполномоченный, с ним решай текущие вопросы. А по стратегии – добро пожаловать ко мне. На IPO выходи, но так, чтобы у нас всегда контрольный пакет оставался. И еще… я не пугаю, пойми меня правильно… но если ты обманешь или предашь, ты не Родину предашь, сынок, вернее, не только Родину, – ты меня лично предашь, а это больно.

Царь опять стал буравить меня глазами. Можно было, конечно, поклясться на крови или заверить в своей преданности и патриотизме. Но я просто сказал:

– Я знаю.

Видимо, мой ответ удовлетворил хозяина земли русской. Он крепко пожал мне руку, и мы расстались. Весь разговор продолжался не больше трех минут.

* * *

Все, я был свободен. После разговора с царем и присвоения звания Героя России я мог делать что угодно. Новый куратор из “Недетского мира” стелился передо мной так, будто не он мой куратор, а я его. Наружку сняли, отца перестали мучить допросами. Первым делом мы с Линдой полетели на любимый Кипр. Никого не спросили, просто взяли билеты, поехали в аэропорт, сели на самолет и через три часа оказались на острове, где когда-то познакомились. То, что раньше воспринималось как обыденность, казалось теперь чудом. Разве из России можно уехать просто так? Я и забыл уже, что можно. Прямо с Кипра мы отправились в Париж, взяли там машину и поехали в Лондон. Встретились в Сити с инвестиционными банкирами и сказали, что готовы выходить на IPO.

Мир жил своей обычной жизнью. Мир загорал, купался, ел в ресторанах, надевал строгие костюмы и заколачивал деньгу в красивых стеклянных офисах. ФСБ, генералы, даже сам царь быстро превратились в туманный морок, в мимолетный кошмарный сон. Будучи в эйфории, я почти решил не возвращаться, но Линда напомнила мне о заложниках. Прежде чем сваливать окончательно, следовало выдернуть из железных лап родины родителей. Я вернулся, но только затем, чтобы объявить отцу с матерью, что мы едем в круиз по греческим островам. Мол, снял яхту, давно мы вместе отпуск не проводили, а поводов для праздника накопилось достаточно. Подумал – там, на яхте, в благоприятной обстановке объявлю им о своем решении, они покочевряжатся, конечно, но потом согласятся. И возвращаться в Москву будет не нужно. Куплю им дом на море или в горах, и пусть они встретят там свою счастливую старость. А я буду к ним приезжать. Часто.

Кого я хотел удивить арендованной яхтой? Потомственных шестидесятилетних советских интеллигентов? Им стыдно было на ней находиться, мама все время пыталась выхватить у официантки тарелки, порывалась идти на камбуз лепить пельмени, а когда делать становилось совершенно нечего, утыкалась в книжку и даже глаза боялась поднимать на окружающие красоты. Отец, чтобы чем-то себя занять, пропадал в машинном отделении и пытался разобраться в работе автоматики двигателя. Оживали они, только когда сходили на берег, ужинать предпочитали не в роскошной кают-компании, а в дешевых греческих забегаловках. Мы с Линдой уныло плелись следом. Лишь однажды, в потрясающей красоты бухте острова Санторини, они позволили уговорить себя остаться ужинать на яхте.

Я решил, что подходящий момент настал, и все им рассказал. Даже о том, как стоял перед открытым окном своего пентхауса с бутылкой виски в руке и надеялся, что ноги от пьянства удачно подкосятся в нужную сторону. Знаю – нельзя такое рассказывать родителям, но я рассказал. Закончил утешительным хеппи-эндом. Мол, все выдержал, все перенес. Опцион на право владения Sekretex уже больше года на резервной компании, и реализовать я его могу в любой момент. Не то чтобы я ожидал похвалы, но на жалость и сочувствие рассчитывал. Думал, бросится ко мне мама, обнимет, заплачет, спросит: “Сынок, да как же это, почему нам не сказал?” А отец сдержанно похлопает по плечу и закурит нервно свою вечную трубку. Но это лирика, главное, чего я ожидал, – их согласия покинуть Россию. К сожалению, все произошло совсем не так.

– Молодец, сынок, всех обдурил, – сказал отец, пыхнув трубкой. Раздраженно смахнул дым от глаз и добавил: – Весь мир. Браво тебе! А от нас с матерью тебе чего нужно?

– Как чего?! – возмутился я. – Неужели вы не понимаете? Вы же заложники! Как только я реализую опцион и уведу у них из-под носа Sekretex, они станут вас мучить. Это же элементарно, у них мышление уголовников, они ничего другого не умеют. Вы должны остаться со мной, у вас все будет, об этом не беспокойтесь. Но главное, мы будем вместе, живыми, здоровыми, счастливыми…

Я замолчал, не зная, какие еще можно привести аргументы и нужно ли их приводить, и вдруг до меня дошло…

– Подожди, – сказал пораженно, – что значит “обдурил”? Кого я обдурил, какой мир, ты вообще чего такое говоришь?

– Я, как всегда, правду говорю, сынок. Грустную, но правду… Вот ответь – тебе за что Героя России дали?

– За Трампа. Ну да, за Трампа… Если ты в этом смысле, то согласен, обманул я их, но больше никого!

– А ты уверен, что обманул? Трампа-то ведь избрали.

– Пап, это сами американцы, без моей помощи. Я, наоборот, программу встроил, чтобы меньше за него голосовали, от противного… Ну помнишь, негативный позитивизм, я же рассказывал. Может, ты не понял?

– Я все понял, сынок, я давно все понял, только сказать тебе не решался, а сейчас скажу… Ты совершил чудовищную ошибку, Ваня. Нет, технологически ты создал практически чудо, а вот по смыслу… Никогда у самой могущественной страны мира не было такого президента. Были хорошие, были плохие, были умные, были дураки, но хамоватого тупого реакционного маргинала они себе не избирали, пока… Пока не появилось твое технологическое чудо. Оно же само по себе работает, без всякого твоего участия и дурацкой агитации! Да, в человеке много дерьма, да, человек больше чем наполовину животное, это все правда. Но тысячелетия, очень-очень медленно, человек учился подавлять в себе зверя, учился засовывать свое дерьмо поглубже. Это называется культура, это называется мораль, это называется нравственность. А все вместе – мечта. Вечная мечта о всеобщем мире и счастье. Лучшие представители рода человеческого отдавали за эту мечту жизнь, горели на кострах, подыхали в застенках, оплеванные, никому не нужные, неизвестные. И почти получилось… А ты своим ужасным изобретением все перечеркнул. Поднял со дна человеческих душ веками копившуюся там муть. И вот в Америке президент Трамп. А шлюхой быть уже не стыдно И, уверяю тебя, это еще цветочки. Мне страшно, Ваня, мне мало когда было страшно. А сейчас страшно…

Слова отца показались мне не более чем стариковским брюзжанием. Старики, они всегда против прогресса, всюду им мерещатся угрозы и катастрофы. Когда-то так об электричестве говорили, потом об атомной энергии, потом о компьютерах. Нет, угрозы, конечно, есть и будут, но как-то же человечество с ними до сих пор справлялось? И сейчас справится. Примерно это я и высказал отцу, а в конце добавил:

– И вообще, мне кажется, ты сильно преувеличиваешь. Все вокруг счастливы, ты почитай отзывы. Люди тратят деньги на то, что действительно хотят, а не на то, что им навязывает реклама и столь ненавидимое тобою общество потребления. Они покупают машины и дома, какие хотят, занимаются тем, чем хотят, женятся и выходят замуж за тех, кто им действительно подходит, а не за картинки в глянцевых журналах. И эту возможность дал им Sekretex. Я просто сделал людей свободными.

– Свободными от чего? – грустно спросил отец.

– Как от чего? От диктатуры рынка, конечно. Пап, да я практически коммунист, как ты, а ты опять недоволен.

– Был уже один такой, тоже сделал людей свободными.

– Ленин? – поглумился я.

– Нет. Его звали Адольф Гитлер. И он сделал людей свободными от химеры совести…

– Костя, Кость, – вмешалась молчавшая до этого мама, – ну ты Гитлера-то хоть из Вани не делай. Это уже перебор.

– Да как ты не понимаешь?! – вскипел отец. – Мы же говорили с тобой об этом миллион раз. И вообще, как ты себе представляешь наш отъезд? У меня институт, у тебя больница. Мы жизнь, Ириш, прожили в этом городе и в этой стране. Взрослые деревья не пересаживают, потому что они не приживаются. Без языка, без работы…

– Слушай, я перевезу весь твой институт! – вклинился я, почувствовав слабину в его позиции. – И всю твою больницу перевезу, мам. Я построю всем вашим сотрудникам СПА-курорт на берегу моря. Они в раю у вас будут жить. Еще спасибо скажут!

– А Леонтьевский переулок ты тоже перевезешь? – спросил отец, и в глазах его была такая тоска, что мне стало не по себе. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а потом он поднялся и, тяжело ступая, пошел к себе в каюту. Мать двинулась за ним, но успела все-таки шепнуть мне на ухо:

– Я с ним еще поговорю. Хотя в главном я с отцом согласна. Плохую вещь ты сделал, сынок…

После нее подошла Линда и просто меня обняла. И не сказала ни слова. Но именно это мне тогда и требовалось.

* * *

Я еще несколько раз пытался заговаривать с родителями об эмиграции. Ловил подходящие моменты, выбирал самые красивые бухты и пейзажи. Под винишко, под водочку, под закат и вкуснейшую еду… Но результат становился все хуже. Они раздражались, замыкались в себе, не хотели меня видеть, а через неделю, на Крите, попросили отвезти их в аэропорт: мол, что-то ужасное случилось у отца в институте и без него никак там не обойтись. Врали, конечно, чтобы меня не обидеть. Я разозлился. Самые близкие, самые любимые люди загнали меня в патовую ситуацию. Оставаться нельзя, но и уехать, оставив их, тоже нельзя. Куда ни кинь, всюду клин. И все из-за их стариковского брюзжания. Перед самым отъездом родителей, когда вызванное такси уже подъезжало к яхте, я предпринял последнюю попытку.

– Мама, папа, ну я вас умоляю, ну пожалуйста, останьтесь! Хотите, на колени встану? Без вас я не уеду, и что же мне дальше делать? Работать на приблатненных чекистов? Да я лучше сдохну! Вы этого для меня хотите?!

– Сынок, ты не горячись, успокойся, ничего еще не решено, – примирительно сказала мама. – Вот приедем в Москву, подумаем вместе и обязательно найдем выход. Обязательно!

– Есть выход, – решительно выдохнув, вдруг вклинился в разговор отец. – Я его сегодня ночью придумал. Даже матери еще не говорил. Отличный выход для нас всех, но, думаю, он тебе не понравится.

– Откуда ты знаешь? Может, понравится? Ты скажи, я сейчас на все согласен.

– Ну хорошо, сынок. Мы готовы уехать из России и жить с тобой там, где ты пожелаешь. – Мать недоуменно всплеснула руками, а я от радости аж подпрыгнул. – Подождите, подождите, дайте договорить… – беспомощно и совсем по-стариковски произнес отец, подождал, пока все успокоятся, и продолжил: – Мы готовы, но… при одном условии…

– Любые, любые условия, папа, только бы мы были вместе! – перебил я его, счастливый.

– Подожди, сначала дослушай. Ты ведь имеешь сейчас полный доступ к коду Sekretex?

– Конечно, я всегда его имел, даже когда они думали, что мне его закрыли. Но я не понимаю, к чему ты клонишь…

– Подожди, ответь еще на один вопрос, и я все объясню. Они же, наверное, скопировали код и к копиям ты доступа не имеешь?

– Обижаешь, пап. Скопировали, конечно, но это им ничего не даст, я там защиту хитрую поставил. Любая несанкционированная копия сначала начинает слегка глючить, потом перестает работать, а после и вовсе самоуничтожается.

– Я так и думал, – с гордостью произнес отец. – В меня, в меня ты пошел, Ванюша, в плане изобретательности, уж не знаю, к сожалению или к счастью. И поэтому, поэтому… – он замялся, достал трубку, минуту ее раскуривал, хлебнул пару раз дыма, но все-таки решился: – …поэтому сотри ты на фиг этот код. Сотри так, чтобы ни одна сволочь не могла его восстановить! И тогда, Ваня, мы будем жить с тобой там, где скажешь. Тогда смысл в этом появляется. Я понимаю, сложно, душу ты вложил в свое детище, без души такие вещи не получаются. Это как ребенка убить. Но знаешь, скажу тебе страшное: есть такие дети, которых стоит убивать, того же Гитлера, например, или Чикатило. Послушай меня, послушай своего старого и отсталого, как ты думаешь, отца. Твой Sekretex принесет массу бед и погубит человеческую цивилизацию. Я в этом абсолютно уверен. Ты джинна из бутылки выпустил, и сейчас последний шанс загнать его обратно. Вот тогда мы вместе уедем за границу. Гэбэшники нам, конечно, твоего подвига не простят, поэтому придется уехать. Но хоть понятно будет, ради чего.

Он действительно предлагал мне убить собственного ребенка. Чудовищный, бессердечный выбор – родители или дети. И он предопределен, к сожалению. Люди всегда выбирают будущее, выбирают детей. Мучаются после, но выбирают. Чтобы потянуть время и от растерянности я стал молоть всякую чушь.

– Но… но… на что мы будем жить и где? Денег ведь не останется. Меня разорят, процесс IPO уже запущен, по судам затаскают…

Я запнулся. Родители или дети, прошлое или будущее? Выбор был невыносим, он сломал меня, я его уже сделал, но он меня сломал… Я сорвался, у меня снесло крышу, отказали тормоза, и я буквально впал в истерику.

– …да вы просто мне завидуете! – завизжал на всю яхту. – У самих духу не хватило что-то сделать. Отцу в Принстоне лабораторию предлагали в восемьдесят девятом, а вы отказались. Потому что трусы! Ни на что никогда не могли решиться со своей вшивой интеллигентностью. Ну как же, там все чужое, сотрудников в Москве бросить нельзя, Ванечка русский язык забудет. Да лучше бы я не знал его никогда. Что он мне дал, этот ваш русский язык, – гэбэшных кураторов?! Все это дешевые оправдания собственной лени и трусости! А теперь вы хотите мою жизнь засрать?! Не позволю, не дам, не допущу! Катитесь оба в свою гребаную Москву, в свой гребаный убогий Леонтьевский переулок и смердите там, пока не сдохнете. А я другой! Я смог, я решился, и мне удалось… А вы давайте, катитесь, видеть вас больше не могу!

Линда повисла на мне, пытаясь своими маленькими ручками зажать мне рот. Мать рыдала и трясла головой. Мол, нет, нет, нет, это невозможно, это не их сын, не их добрый и хороший мальчик Ванечка. А отец с каменным лицом все хватался за чемоданы. Они падали у него из рук, но он, как робот, снова поднимал их и снова ронял. Не позволял никому из команды помогать ему. Поднимал и ронял, поднимал и ронял…

Они уехали. Минут десять я бился на груди у Линды, бессвязно выкрикивая какие-то гадости, а потом успокоился и понял, что натворил. Ужаснулся, бросился звонить родителям, но они не отвечали. Тогда я рванул в аэропорт, строча по дороге эсэмэски с извинениями. Не успел. Они уже прошли пограничников. Пока покупал первый попавшийся билет, пока регистрировался и проходил таможню, их самолет улетел. Улетело оскорбленное мною прошлое, а я остался с будущим. С Sekretex – и еще с чувством вины. И с Линдой.

* * *

Смириться с происшедшим было невозможно, поэтому через несколько дней я вернулся в Москву. Опять писал эсэмэски и электронные письма с извинениями. Караулил у дома в Леонтьевском, приходил к матери в больницу и в институт к отцу. Несколько раз мне даже удалось их отловить, но они просто прошли мимо, не обратив никакого внимания на мои вопли. Но я не успокаивался, все гонялся за ними, и в конце концов отец мне ответил:

– Прекрати юродствовать, Иван, мы с матерью все решили. Мы никуда не поедем. За нас не беспокойся. Это сын за отца не отвечает, а отец за сына должен. И я отвечу, если спросят. И буду считать это справедливым. Поэтому веди себя достойно. Хочешь уезжать – уезжай. А нас оставь в покое. Мать пожалей, если хоть капля совести осталась. У нее сердце больное…

Больше попыток объясниться с родителями я не делал. Работал на автомате, готовился к IPO, но из России не уехал и почти перестал спать по ночам. Я искал выход и не находил его. То, что я потерял двух самых дорогих мне людей навсегда, было ясно. Но позволить, чтобы их сгноили в тюрьме, я не мог. И погубить дело всей своей жизни тоже не мог. Я ничего не мог. Время выхода на биржу неумолимо приближалось, нужно было что-то решать… Вместо этого от тоски я запил. Незаметно так. Сначала виски, чтобы уснуть. Потом снотворное, потом виски и снотворное… Линда долго молча наблюдала за моими страданиями, но как-то раз, увидев меня с очередной бутылкой в руках, не выдержала и заговорила.

– Знаешь, Ваня, – произнесла она решительно, – мне кажется, твой отец прав.

– В каком смысле?

– В прямом. Ты только пойми меня правильно, я в любом случае сделаю, как ты захочешь, но я много думала над его словами – и, похоже, он прав. Давай сотрем Sekretex от греха подальше.

– Ты с ума сошла? Это же бред голимый! Запомни, Трамп – историческая неизбежность. Все ведущие аналитики сейчас на эту тему распинаются. Мы не при делах. У нас только миллионы счастливых пользователей и новый уровень свободы человека. Да у меня почта скоро лопнет от благодарственных писем! Ты почитай…

– Я тут последние месяцы расчеты кое-какие делала. Не буду забивать тебе голову, но не выбрали бы Трампа без Sekretex. Клинтон бы победила, причем с большим отрывом. Прав твой отец, к сожалению.

– Ну и что? Один Трамп против миллионов счастливых людей. И я из-за него должен лишить их и себя счастья? Ты же видишь – этот рыжий придурок сделать ничего толком не может, система ему не дает и дальше давать не будет.

– Вань, а вдруг Sekretex сломает систему? Система из людей состоит, и они пользуются нашим поисковиком… Я пыталась сделать релевантный прогноз, но ничего не вышло, слишком много факторов. А вдруг? Риск слишком большой.

– Вдруг, Линда, бывает только сама знаешь чего… Да если бы человечество не рисковало, оно до сих пор на деревьях бы от хищников пряталось. Ты мне лучше скажи, как уехать и родителей уберечь от тюрьмы, а философствовать каждый может.

– Ты что, не знаешь? – удивилась она. – Я думала, ты знаешь, просто родителей не хочешь терять.

– О чем не знаю?

– Ты, изобретатель Sekretex, благодаря которому избрали Трампа, ты, Герой России, – и не знаешь?!

В голосе Линды слышалось такое удивление, что я почти протрезвел. Решение мучающей меня проблемы лежало очень близко, совсем на поверхности, просто я, погрузившийся в истерику и алкоголь, его не заметил. Я оторвался от бутылки, посмотрел в изумленные глаза своей подруги, и на меня снизошло озарение…

Решение действительно лежало на поверхности. Они сами, не сознавая того, дали его мне в руки. Внешне все выглядело так, будто я по их требованию обеспечил победу Трампу. Я не хотел, упирался, требовал в виде гарантий бумажку об отстранении меня от должности, но потом все же уступил шантажу и сварганил им агитационную программку, влияющую на мнение американских избирателей, а значит и на выборы в целом. И никого не будет волновать, что эта программка работала противоположным образом. Они сами подтвердили ее эффективность, наградив меня красивой золотой медалькой в виде пятиконечной звезды. Охранной для моих родителей звезды, как оказалось…

Проблемы вообще не существовало, я ее сам выдумал от расстройства и собственной тупости. Ну, можно на всякий случай письмо им послать, когда свалю в Калифорнию. Мол, если хоть волос упадет с драгоценных голов моих мамы и папы, я тут же дам показания в суде о вмешательстве в американские выборы, копии секретного указа о награждении меня званием Героя Российской Федерации и других бумаг прилагаются… Скорее всего, за такой трюк и за то, что увел у них Sekretex, меня попытаются грохнуть. И за меньшее убивали, примеров миллион… Но с теми деньгами, которые у меня скоро будут, я хоть весь Моссад смогу нанять для охраны. Хрен им без соли в зубы, а не Иван Градова!

От избытка чувств я принялся целовать Линду, она слабо протестовала, говорила что-то о родителях, которых я теряю, но я ее не слушал. Меня захлестнул восторг. Я молодой, здоровый, талантливый, у меня фантастически преданная, умная и красивая подруга. Я создал нечто великое, навсегда изменившее жизнь всего человечества. Я обдурил ФСБ и самого царя. Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел. Я ото всех уйду и поведу за собой благодарных хомо сапиенсов в сияющие дали!

А родители… что родители? Поймут когда-нибудь, не будут же они упираться вечно. И потом, моя правота скоро станет всем очевидна. Уж если я такие проблемы решил, то и с родителями разберусь, дайте только время…

Все это я шептал, занимаясь с Линдой любовью, и она отвечала мне:

– Да, да, да… да… да-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Через месяц мы улетели в Калифорнию. В аэропорту я последний раз увидел родителей. Пришли меня тайно провожать и сбежали, как только я их заметил. Я надеялся, что еще вернусь, еще увижу своих папу и маму… Ошибался. Из России мы уехали навсегда. Родине я не изменял, но измена Родины со мной все-таки произошла.

* * *

Я закончил говорить и только тогда заметил, что все еще пристегнут к своему креслу-трону. Привык, что ли… А скорее, просто увлекся рассказом и забыл о себе. Хорошее время тогда было, время надежд. Сейчас уже нет надежды, остались только камера со стенами-экранами и трон бывшего Князя мира сего, к которому я прикован навечно.

Капитан Немо сидел передо мной на неизвестно откуда взявшемся стуле. Нога на ногу, руки крепко сцеплены на коленях, и лицо такое… Странное лицо, словно это его, а не меня пытали предыдущие десять лет.

– Айван, ты прости меня за вопрос, – сказал он глухо, – но не задать его я не могу. А что приятного и веселого в твоем рассказе?

– Ну как, – попытался сформулировать я, – обвел этих железных феликсов вокруг пальца, пустышку им вместо Sekretex подсунул. Это весело.

– Айван, неужели ты не понимаешь, что себя ты вокруг пальца обвел, а не чекистов?! У тебя такие родители были… Ты, между прочим, первый раз про них рассказываешь так подробно, я и не подозревал… Отец у тебя умный очень, далеко вперед глядел, предупредить пытался, и Линда, и мать, а ты, ты…

Я понял. Не отойдя еще от событий пятнадцатилетней давности, понять было легко. Я, такой умный и успешный, я, которого полмира называло гением уровня Леонардо да Винчи, умудрился просрать свою единственную жизнь. Мне вселенная все козыри сдала. Здоровый, неглупый, симпатичный, с добрейшими, любящими, умными родителями, с Линдой – удивительной Девочкой на шаре, тоже почему-то меня полюбившей. Я, родившийся не в Зимбабве и не в сталинское время в России, я, обладающий блестящим образованием и свободой передвижения по миру… И этот вот “я” не только свою жизнь в унитаз спустил, не только мир погубил, а потерял, искалечил, превратил в чудовищ трех самых близких мне людей – маму, отца и Линду.

Жить мне расхотелось давно, но сейчас, после слов ошеломленного Капитана Немо, я перешел на следующий уровень. Мне расхотелось умирать, мне вообще все расхотелось. То есть я все-таки умер. Да, я дышал, потреблял кислород, перерабатывал его в углекислый газ, но глаза мои погасли, безумие затянуло их мутной пленкой, и слюни закапали из безвольно раскрытого рта. Безумие… оно горьким оказалось. А все потому, что где-то в самой глубине моей пустой головы притаился осколок ума. Он ничего не мог сделать, этот ум, у него отрезали руки, ноги, выдавили глаза, с него содрали кожу. Но он, сука, оценивал…

– Вот видишь, до чего дошел, урод, – шептал этот крошечный умишко. – И поделом-ом-ом-ом-ом-омммм…

От разрывающего “оммм…” гудела голова, в ней рождался ужас – и еще абсолютное, твердое знание о заслуженности этого ужаса. Да, безумие оказалось горьким.

Меня спас Капитан. В который уже раз этот добрый человек, по ошибке назначенный моим мучителем, за волосы вытащил меня обратно в жизнь и сознание. Хотя, может, мучение в этом и заключалось? Я не знаю, помню только, что осознавать себя и воспринимать реальность начал, только когда Немо влил мне в рот обжигающую нёбо и язык дрянь. Потом я услышал звуки, они сложились в слова, и слегка искаженный голос Капитана проник мне в уши.

– Пей, Айван, пей, это поможет. Прости меня и пей. Помнишь, как тогда на палубе? Ты выпил – и помогло. И сейчас поможет. Поможет, поможет, поможет…

Я вспомнил. На палубе напиток, принятый мною за алкоголь, правда помог, и сейчас поможет. Поможет, поможет, поможет… Все происходило по знакомому сценарию, я успокоился, меня закачало на невидимых волнах, я перестал слышать Капитана, потом перестал видеть и дышать, потом заснул и окончательно прекратил существование. Капитан оказался прав. Мне помогло…

Часть без номера

Сон

Глава девятая

Погасшая звезда

Абхилаша карабкалась по скалам, раздирая в кровь руки и ноги. Очень хотелось сбросить сковывающее движения сари, но она не решалась. Во-первых, под выцветшей от многократных стирок тряпкой ничего не было, а во-вторых, изнасилование в этом случае становилось неизбежным. На голое женское тело любого возраста местные правоверные дикари реагировали однозначно. Ее насиловали уже по пути в этот, как она надеялась, оазис. Тогда не умереть удалось только благодаря медитации и бегству из насилуемого тела. Восемь лет занятий прана-йогой у Великого учителя в благословенном Гоа не прошли даром. Сбежала, поднялась к верхушке кокосовой пальмы и зависла там, среди острых, похожих на кинжалы листьев. Но даже оттуда наблюдать за собой насилуемой было страшно. Повторения Абхилаша не хотела и поэтому упорно, раздирая в кровь руки и ноги, карабкалась вверх по скалам. И мешающее двигаться сари не сбрасывала. И думала только об одном. О спасительном куполе обсерватории на вершине горы.

О погоне Абхилаша старалась не вспоминать. А она была уже близко: явственно слышались цокот лошадиных копыт, гиканье возбужденных всадников и редкие выстрелы древних английских винтовок. Кони, к счастью, карабкаться по скалам не умели. Это давало ей шанс. Но они умели быстро бегать, а это уменьшало шанс до микроскопических размеров. Она не успеет. Всадники доберутся до обсерватории раньше нее. С другой стороны, говорили, будто могущественные звездные братья дают свое покровительство всем изгоям в округе. Может, и отобьют они ее у всадников. Но ходил также слух о том, что звездные братья сестер к себе не берут и помощи женщинам не оказывают. Местные дикари опасливо называли их злобными колдунами-мужеложцами. Если так, то шанс все же есть. По прошлой и уже почти забытой жизни в Калифорнии Абхилаша знала: гомосексуалы к женщинам относятся хорошо.

Она остановилась на небольшом уступе, чтобы перевести дух. И зря: недаром же великий учитель твердил, что цель достигается только максимальной концентрацией праны. Ее прана рвалась вверх, к заветному куполу обсерватории, вот и надо было ползти, но остановилась дурочка – и рухнула прана, растеклась по телу, скопилась в уставших, окровавленных ногах, не давая им двигаться, а в опустевший мозг, на освободившееся от праны место, нахлынули воспоминания о калифорнийской жизни.

* * *

Она родилась в Соединенных Штатах Америки, в небольшом городке недалеко от Лос-Анджелеса. При рождении у нее было другое имя. Не Абхилаша, но очень созвучно, то ли ели кашу, то ли пили лажу… вспоминать его она себе запретила. Полная счастливая семья – отец, мать, старший брат, золотой век Америки начала двухтысячных. Ей повезло, она появилась на свет в лучшее время и в лучшем месте на земле. Единственным, что омрачало ее замечательное детство, был синдром Туретта. Несколько раз в день ее внезапно начинало корежить. Ужимки, странные движения, громкие и грозные звуки, самопроизвольно вылетающие из прелестного детского ротика. Другие бы родители залечили необычного ребенка до полной психушки, но ее прекрасные, творческие мама и папа сказали: “О’кей, в этом что-то есть, клевые у тебя, дочка, движения и отличный голос”. И отдали ее в хор и танцевальную студию.

Лет в пятнадцать, когда синдром Туретта стал ослабевать, а вызванные им движения и звуки, наоборот, преобразились в нечто удивительное и чудесное, Абхилаша, дурачась вместе со старшим братом-музыкантом, записала самодельный клип и выложила его на YouTube. Короткий золотой век человечества был тогда на последнем издыхании. Мало кто это пока понимал, бубнили еще что-то о конце истории и наступающей эре всеобщего благоденствия, а пластиковый благополучный мир уже трещал и лопался. Шоу-бизнес, как всегда, почувствовал слом тренда первым. Резиновые мальчики еще мацали своими глянцевыми ручками каучуковых девочек, а мир уже алкал правды. Грязной, угловатой, пусть страшной, но правды. Потому что он до тошноты переел сладкого и больше в него не влезало.

Странная, с огромными безумными глазами девчонка взорвала интернет. Детишки сходили по ней с ума, потом что-то разглядели взрослые, и на нее обрушилась слава. Это было приятно, денежно, но очень быстро стало раздражать. Она еще не успела выйти из периода подросткового бунтарства, может, поэтому? А может, потому, что физически чувствовала, как ее окутывает сладкая патока лжи и всеобщего лицемерия? И вырваться было невозможно… Она пыталась, конечно: эпатировала поклонников, носила подчеркнуто асексуальную мешковатую одежду, делала шокирующие заявления, писала все более странные, режущие слух и мозги песенки. Но ничего не помогало. Буквально на другой же день все становилось модой. Покрывалось глазурью из сахарной лжи и шло, зализанное до дыр, в массы.

Однажды Абхилаша поняла, что сопротивление бесполезно. Любое искреннее чувство, любой душевный порыв и даже самопожертвование равнодушный мир переварит и превратит в сладкое говно. А потом будет поедать его, пока тошнить не начнет. Тогда мир снова станет искать искренние чувства и душевные порывы, но только затем, чтобы снова превратить их в сладкое говно. И цикл запустится сначала.

К тому времени Sekretex уже почти завоевал Америку. Яркая глазурь на дерьме начала трескаться, и в реальность проникли ранее тщательно скрываемые неприятные запахи. То, что самые близкие люди – мама, папа, брат, тогдашний ее парень – относились к ней, как к станку, печатающему доллары, было не страшно. Пусть так, хотя не этого она ожидала. Хуже всего, что она сама оказалась такой же. Эмоционально тупой, что ли… Поисковик постоянно выкидывал ее на какие-то садомазохистские сайты с групповыми оргиями. Причем ей самой нравилась скорее роль жесткой госпожи. Вот это было открытие… Она, такая хрупкая, ранимая девушка – и вдруг садистка? Нужно было в этом разобраться.

Сначала Абхилаша отправилась в тур по психоаналитикам. Самые модные светила Голливуда, европейские знаменитости и даже один модный вьетнамский шарлатан говорили ей примерно одно и то же: “Это нормально, люди имеют разные склонности, нужно принять себя такой, как есть, и жить дальше”. Но позвольте, возмущалась она, а как же творчество? Как же ее тонкие грустные песенки о несчастной любви, от которых сходит с ума весь мир? Получается, все ложь? Не может садистка писать такие песенки. Но она ведь пишет…

– Деточка, – отвечали ей мудрые психоаналитики, – в человеке много чего намешано. Есть и то, и другое, и третье… Все это бурлит и, как правило, конфликтует между собой. Вам еще повезло, у вас талант есть. Давным-давно старик Фрейд сделал открытие, что творчество – это лучшая сублимация подсознательного. Буквально самая эффективная терапия таящихся в глубине каждого человека страшных желаний и комплексов. Ну так и живите, деточка, счастливо, вам эта сублимация не только излечение приносит, но еще и немаленькие деньги.

Она попробовала. К сожалению, песни больше не писались. Пропала из них искренность. Ну не могла она снова тосковать по несчастной любви к мальчикам, зная, что на самом деле хочет прищемить этим мальчикам яйца сапогами с кованой подошвой. Мир вовсе не обволакивал ее протест карамельной патокой – ее песни изначально были сладким лживым говном. Как и все вокруг.

Эта ужасная правда разбомбила Абхилашу вдребезги. Остались только наркотики, чтобы забыться. Они помогли – под кайфом даже удалось выдавить из себя очередной альбом и заработать очередную кучку бабла. Но это был последний ее взлет. Дозы увеличивались, краткие периоды просветления в дорогих реабилитационных центрах сменялись длинными месяцами наркотического забытья. Начались передозы, пару раз наступала клиническая смерть, каким-то чудом ее откачивали, но конец был явно не за горами.

В одном из реабилитационных центров она познакомилась с техникой прана-йоги. Ей понравилось. На мгновенье она ощутила себя чистой и даже поинтересовалась, где этому учат по-настоящему.

– В Индии в районе благословенного Гоа живет Великий учитель, – ответили ей, – но попасть к нему трудно, и неизвестно, стоит ли. Денег он не берет, слава для него ничего не значит. От своих учеников он требует полного отречения от прошлой жизни, а результат никому не гарантирует. Лечение у Великого учителя может длиться десятилетия. Самому же учителю, по слухам, больше двухсот восьмидесяти лет.

Почти все оказалось правдой. Разве что сведения о возрасте было никак не проверить. Но девяностолетний старик на полном серьезе называл себя праправнуком Великого учителя. Выйдя из реабилитационного центра, Абхилаша уже совсем было решилась свалить к чудо-йогу в Индию, но жизнь рок-певицы, наркотики, концерты… Все понеслось по новой, а точнее по старой, проторенной десятками звезд, дорожке к кладбищу.

Из Америки Абхилаша все-таки уехала, но не в Индию, а в Нидерланды. Как-то раз, после очередного выступления на стадионе, она вмазалась с любимым старшим братом героином и под кайфом залезла в Sekretex. Там появилась тогда новая фишка – объединение профилей двух пользователей. В этом случае поисковик выдавал ссылки, стопроцентно нравящиеся обоим. Они попробовали, и первая возникшая ссылка привела их на сайт коммуны каннибалов в Людоведховене.

Под героином мысль нагрянуть в необычное людоедское место показалась брату и сестре очень забавной. Тем более рядом был частный самолет, зафрахтованный для мирового тура в поддержку нового альбома. Через два часа они уже летели над океаном, а еще через шесть приземлились в Нидерландах. Там оба вмазались по новой и поехали в коммуну. Их встретили как дорогих гостей и сразу же повели на торжественную церемонию, оказавшуюся обыкновенной садомазохистской оргией. Специально для них в местный храм, где проходила мистерия, доставили очень красивых и очень послушных мальчика и девочку. Иногда и только под кайфом Абхилаша позволяла себе такие развлечения. “А что тут плохого? – убеждала саму себя. – Все по обоюдному согласию, все всем нравится и не приносит никакого вреда. Да, в людях сидит зверь, и если хотя бы изредка не выпускать его на прогулку, он сжирает человека изнутри”. Но когда наркотический кайф улетучивался, всегда обнаруживалось, что развлечение оставило после себя неприятный осадок, да такой, что приходилось вмазываться снова.

…Когда церемония закончилась, их позвали на ужин, и там произошло нечто страшное; что именно – она не помнила и вспоминать не хотела. Даже Великий учитель спустя многие годы говорил, что к этому она еще не готова, – может, лет через десять-двадцать, а может, и никогда… Ночью она обнаружила себя бегущей по зеленым мармеладным холмам, кривляющейся и издающей бессвязные громкие звуки. Синдром Туретта вернулся. Она будто танцевала на бегу ломаный брейк-данс. Ее руки и лицо были в крови, а во рту прочно застрял вкус жареного мяса… Так она бегала всю ночь, пока под утро не заметила речку и внезапно не решила утопиться. Бросилась с небольшого обрыва, через секунду ощутила холод воды и вдруг успокоилась. Вода оказалась настолько чистой и приятной, что умирать мгновенно передумалось. Проплавав чуть ли не два часа, она смыла с себя всю кровь, протрезвела, перестала корчиться и кричать. На берег она вышла другим человеком. Быстро добралась автостопом до Амстердама, отыскала известный алмазный квартал, загнала там за гроши дорогие сережки и через неделю, дав взятку капитану грузового судна под нигерийским флагом, отчалила в Индию.

Ее искали. Поднялся огромный шум – еще бы, все-таки мировая знаменитость! Хотели даже разогнать коммуну каннибалов и посадить брата-продюсера и художника по имени Плоть. Но никого не разогнали и не посадили. Певица просто исчезла, превратившись в легенду, как Элвис или Джон Леннон. Одни верили в то, что она приняла мученическую смерть от людоедов. Другие полагали, что ее похитили инопланетяне. Третьи утверждали, что она откисает на собственном острове где-то в районе Новой Зеландии. Судьба звездной девочки стала предметом многочисленных расследований и огромного количества ток-шоу для домохозяек. Сама же девочка, никем не узнанная, восемь лет была скромной ученицей Великого учителя прана-йоги в индийском штате Гоа. Именно там она взяла себе новое имя Абхилаша, что в переводе с хинди означало “желание”. В ее жизни было много желаний, и почти все они исполнились. Последнее, видимо, осуществилось в коммуне людоедов, но вспоминать о нем она не могла и не хотела. У нее осталось лишь одно, зато самое большое и почти невыполнимое желание. Она желала, чтобы не было у нее больше желаний. В ад ведут человека желания, а их отсутствие и есть нирвана. Так говорил Будда Шакьямуни, а он знал, что говорит. Поэтому и Абхилаша, то есть желание последнее и окончательное. Великий учитель прана-йоги, услышав ее новое имя, рассмеялся и сказал, что она гордая девушка, и что у нее все получится, и что у мироздания на нее большие планы.

* * *

Восемь лет по шестнадцать часов в сутки Абхилаша медитировала и упражнялась под руководством Великого учителя. Концентрация, управление, избавление — три основных принципа прана-йоги и буддизма в целом – дались ей нелегко. Впрочем, они ни одному человеку, принадлежащему к современной западной цивилизации, легко не даются. Другие у западной цивилизации принципы, полностью противоположные. Скольжение, потакание, экспансия. Мир изменчив, огромен и непредсказуем – поэтому скользи, не заморачивайся, относиться к чему-либо серьезно глупо. Серьезное сегодня наверняка окажется ерундой завтра, и наоборот, поэтому просто скользи, лови восходящие потоки и старайся удержаться на плаву. Да, сложно жить в хаосе и непредсказуемости, поэтому потакай. Прежде всего себе, прими себя таким, как есть. Жирным, мерзким, злым, извращенным, завистливым, ленивым, тупым. Любым себя принимай, потому что так скользить легче. Сопротивляясь себе, сопротивляешься воздушным потокам, а это опасно, расшибиться можно. Так что потакай себе и другим, используя мир к своей выгоде. Наконец, скользя и потакая, – захватывай. Хапай сколько унесешь, один раз живем, получай удовольствие, пробуй максимум, удовлетворяй все возникающие потребности. Не оглядывайся на других и придуманные другими ограничения. Ты сам высшая ценность, мир принадлежит тебе по праву, он только для тебя и существует…

Все это Великий учитель сказал Абхилаше в первый же день. Не так прямо, конечно, а через притчи, загадки, парадоксы и поэзию. Но она поняла, а поняв, ужаснулась, а ужаснувшись, разрыдалась, припала к заскорузлым стопам старого йога и стала молить, чтобы он указал ей выход.

– Все выходы и входы в тебе, – грустно ответил ей Великий учитель. – Ты скользила, ты хорошо скользила, куда лучше многих, талант у тебя к скольжению, но принять ни себя, ни окружающий мир ты не смогла. Это и привело тебя сюда. Где выход, сама найдешь, но для начала нужно научиться сосредотачиваться, а после управлять тем, что сосредоточила в себе. Потом откроется выход. Будда говорил, что выход – это выбросить, избавиться от сосредоточенного навсегда. Взять и выйти из вечного колеса желаний на свободу. Свободу от желаний… Но это выход лишь для Будды, для того, кто стал Буддой. Для тебя может быть другой выход. Разрушить мир, или создать, или спасти. В каждом цикле перерождений свой выход. Я не знаю, какой у тебя цикл и какой выход, догадываюсь, но точно не знаю. Точно узнаешь только ты сама, когда научишься сосредотачиваться и управлять сосредоточенным. Потому, если ты готова, мы можем начать прямо сейчас.

Она была готова. После того, что произошло в коммуне людоедов, она была готова на все. Она дошла до края и даже зашла за край. Но к способу обучения, предложенному Великим учителем, она оказалась не готова. Он велел ей очиститься, а для этого год молчать и не общаться с людьми. Чтобы не впасть в безумие, Абхилаша должна была много работать. Ее поселили в глиняной хижине на окраине лагеря. Каждое утро она находила под дверью бумагу со списком дел на день. Готовка еды, уборка, чистка выгребных ям. Великий учитель уходил с учениками на берег океана медитировать, а она готовила, прибиралась, чистила, стирала в огромном деревянном корыте у себя в хижине грязную одежду, штопала чужие трусы и носки… Она, мировая звезда, хрупкая девочка с огромными безумными глазами, сочинившая лучшие на свете песенки о несчастной любви, штопала чужие трусы…

Несколько раз она пробовала сбежать. Ее никто не держал, она даже добиралась на попутках до ближайшего городка, но – всегда возвращалась. Повсюду за пределами ее хижины был Людоведховен, международная и всеохватная коммуна людоедов, а рядом с замызганным корытом хотя бы присутствовала надежда… Абхилаша смирилась, подурнела, отупела от тяжелой работы, и через некоторое время вся предыдущая жизнь уже казалась ей причудливым красочным кошмаром. Несколько месяцев спустя кошмар потерял яркость, поблек, погрузился в дымку и почти исчез. Остались только простые желания – есть, спать, пить. Тогда, примерно через год, к ней в хижину вошел Великий учитель и сказал три слова:

– Ты очистилась. Пойдем.

Первые услышанные ею за год слова прозвучали небесным громом, она упала и потеряла сознание. Очнулась от укола шприца. Учитель вводил ей в вену героин. Мгновенно узнав прилив ненавистного кайфа, она слабо пискнула сквозь слезы:

– Зачем?

– Нужно, – спокойно ответил Учитель.

Три дня ее выворачивало наизнанку. Она чуть не умерла, хотя доза была микроскопической. Больше наркотики она никогда не употребляла. Не хотелось.

* * *

Учеба шла медленно – более-менее концентрироваться Абхилаша научилась только через три года. Успокоить мозг оказалось труднее, чем утихомирить орущего младенца. Мозг капризничал, реагировал на тысячи мелких раздражителей, сосредоточиться на чем-то одном казалось невозможным. Но ежедневные упражнения и специальная техника дыхания делали свое дело. Получилось. Мир сразу же заиграл новыми красками, и Абхилаша поняла, что большинство людей живут, словно лыжники, несущиеся с крутой горы по черной трассе. Все силы уходят, чтобы просто на лыжах удержаться: по сторонам не смотрят, только под ноги. На вершине выплевывает их в жизнь мать, а на финише гостеприимно встречает могила. В промежутке же – лишь страх упасть и сливающийся в бесконечный саван белый снег. И это когда вокруг красота неописуемая! Горы, небо, сосны, радостное ласковое солнышко, воздух, по вкусу напоминающий изысканное вино… Прежде она тоже так жила, но у нее хватило сил остановиться, а остановившись – понять, насколько прекрасен мир. Наркотики посреди такой красоты?! Безумие! Какой нормальный человек будет есть заплесневелые сухари, оказавшись в кондитерской лавке со вкуснейшими сладостями?

Осознанная красота давала силу и энергию. Абхилаша чувствовала себя всемогущей, хотя распоряжаться своим могуществом еще не умела. Целых пять лет ежедневных медитаций и тренировок понемногу приблизили ее к следующей цели – управлению сосредоточенной энергией. Научилась в конце концов и этому. По собственной воле останавливала сердце и дыхание, впадала в транс и выходила из своего тела. Ее некогда мятежный дух успокоился и мирно летал над красивейшими уголками планеты. Она любила путешествовать. Города, правда, предпочитала облетать стороной, ничего хорошего в них не было. А вот удивительные места, где обычному человеку ни за что не побывать, посещала часто и с удовольствием. Океан, освещенный в шторм случайно пробившимся сквозь тучи солнечным лучом, восход на Эвересте, закат на Южном полюсе, ночное шуршание песка в монгольской пустыне… Она даже в космос пыталась выйти, но у нее не вышло. Спросила об этом Учителя и получила ответ:

– Не твоя задача, Абхилаша. Твоя задача на земле.

Очень хотелось узнать, какова же ее задача, но она сдержалась. Дураку ясно, что задачи, поставленные Вселенной перед человеком, понять может только он сам. И ни один учитель, даже самый великий, вроде Будды или Христа, тут не помощник. Более того: понять свою задачу и есть самая главная задача человека. Понял – считай, что выполнил. Просто нужно больше тренироваться и медитировать, больше путешествовать, и тогда все само тебе откроется. Абхилаша бесконечно тренировалась, почти перестала спать, несколько раз, преодолевая себя, залетала в города, узнала, как живет ее семья в Америке, пришла в ужас от картинок гибнущей цивилизации, спросила себя, может ли чем-то помочь, ответила, что не может, попыталась прекратить свое существование, отринув желания, как поначалу и хотела, но не смогла. Поняла – рано, не выполнила она еще свое предназначение. Опять медитировала сутками напролет и носилась над землей в поисках выхода. Не нашла. Отчаялась, от отчаяния погрузилась в себя, чтобы выяснить наконец, что произошло той страшной ночью на ужине в людоедской коммуне Людоведховена.

…Черная стена. Глухая, отталкивающая, непреодолимая, несмотря на все ее обретенное могущество. Абхилаша не выдержала и обратилась к Учителю. Не просто обратилась, а с упреком и жалобой. Мол, он ведь обещал: когда освоит концентрацию и управление, откроется выход. Она освоила – и ничего… Совсем ничего, даже события страшной ночи, после которой она пришла в школу, вспомнить не может, даже в космос не способна прорваться, а другие способны, вон, один ученик на Сатурне побывал, если не врет…

– Значит, ты еще не готова, – загадочно улыбнувшись, ответил Учитель. – Да, освоила, но не готова. Может, лет через десять-двадцать, а может, никогда. А может, и завтра, или сегодня, или прямо сейчас… Дыхание, медитация, выход из тела – это все важная, необходимая, но техника. Не в этом чудо. Чудо – в просветлении. Это как удар молнии, или как укус мошки, или как вообще ничто, но после этого все становится ясно. Этого не объяснить. Это пережить нужно. А Сатурн… подумаешь, Сатурн, скоро любой Илон Маск сможет там побывать, если захочет, ну, не скоро, лет через семьдесят, но какая разница? Ты не расстраивайся, недолго тебе ждать осталось, укус мошки уже близок…

– Так близко, или через двадцать лет, или никогда? – уличила обиженная Абхилаша Учителя в отсутствии логики.

Он ничего ей не ответил. Просто медленно поднялся в воздух, завис на пару секунд, а потом скрылся за пальмами. Логика в словах Учителя действительно отсутствовала. Зато он умел летать. Левитацию Абхилаша увидела впервые, Учитель не рекламировал эту свою способность. Увидев же, она устыдилась и поняла, что действительно не готова. Только очень тупой и ленивый человек за восемь лет обучения не догадается, что есть на свете вещи поважнее того, что западные люди называют логикой.

* * *

Учитель оказался прав. Или не прав, это как посмотреть… Жизнь Абхилаши действительно вскоре изменилась. И не только ее жизнь. Все привычное существование с ежедневными медитациями и тренировками на берегу Индийского океана в один день исчезло, словно и не было его никогда. А произошло это так…

Школу йоги местные любили, но побаивались. Великого учителя считали могущественным колдуном, скорее справедливым, чем добрым. Беспокоили его только в самых крайних случаях, в основном, когда кто-нибудь серьезно заболевал. Учитель для крестьян из ближайших деревень был чем-то вроде лотерейного билета. Одних он лечил, других не лечил, а некоторых, хотя и очень немногих, убивал. Просто говорил им: “Я тебя отпускаю”, – и те, спокойно закрыв глаза, отдавали богу душу. Причины своего поведения Учитель не объяснял, за него это делали окрестные крестьяне, верившие, что его устами говорит сам Шива. Значит, так нужно. Шиве виднее, кому жить, а кому нет. Ученики шептались, что Учитель прекращает существование неизлечимо больных из жалости, избавляя их по доброте душевной от бессмысленных мучений.

Хотя школа и находилась в разрекламированном туристическом штате Гоа, знал о ней мало кто. Но самые настойчивые иногда до школы все-таки добирались, и их сразу предупреждали: лечение Учителя может привести к смертельному исходу, так что подумайте… Простые люди не думали, помрут – значит карма такая. Индийские и западные богатеи, если была хоть какая-то надежда на традиционную медицину, в основном отказывались. Временами возникали, конечно, конфликты, но до тех пор, пока мир окончательно не съехал с катушек, у властей предержащих хватало ума не связываться с Учителем. Всем было известно, что могущественному йогу около трехсот лет, а последнее недоразумение у него случилось в позапрошлом веке с богатым и влиятельным раджой, больную жену которого Учитель отпустил на следующий цикл перерождений. Для решившего отомстить раджи все закончилось очень печально: он превратился в черепаху и был съеден в виде супа безжалостными английскими колонизаторами. Существовали также и менее милосердные версии произошедшего.

На этот раз все началось с того, что Учитель отказался лечить безнадежно больного финансового воротилу из Дели. Тот, естественно, через некоторое время помер, но перед смертью завещал детям наказать зазнавшегося йога. Поступил воротила по обыкновению хитро и расчетливо. Ему-то что, он уже отправился в очередной цикл, а дети пускай сами за себя отвечают. Детки у него оказались развращенные и избалованные, к тому же распространившийся тогда в Индии Sekretex подсказывал им, что они ни больше ни меньше сверхчеловеки. Разве может сверхчеловек бояться какого-то трухлявого йога? Они снарядили несколько карательных экспедиций. Вреда это не принесло ровным счетом никакого: каратели просто не нашли школу в прибрежных джунглях. Великий учитель хорошо умел путать следы и отводить глаза. Тогда детки подкупили местные власти, и те организовали масштабную полицейскую операцию. Столь же, впрочем, безуспешную. Проплаченные детками СМИ начали издеваться над губернатором штата. Мол, с каким-то мошенником справиться не может, разворовал, наверное, весь бюджет, выделенный на полицию и безопасность. Губернатор бюджет действительно разворовал, поэтому нападки воспринял очень остро. Кроме того, Sekretex намекал ему на место премьер-министра страны в недалеком будущем… В общем, выхода у него не оставалось, и он подключил армию.

Великий учитель умел летать, но у армии были вертолеты и ракеты “земля – воздух”. Он умел отводить глаза, но у войск были разведка, навигация и спутники. Скорее всего, он все-таки мог бы с ними справиться, но почему-то не захотел. Вместо очередной медитации он произнес прощальную речь:

– Ученики, мы встретились не случайно. То, что люди называют случайностью, всего лишь не познанная ими закономерность. У каждого из нас есть своя задача и свое предназначение. Через пару часов все задачи и предназначения будут выполнены. Мы закончим этот цикл и перейдем к следующему. Я ждал этого долго, около трехсот лет. Я не лучше вас, а хуже, именно поэтому я так долго ждал, отрабатывая карму, и вот наконец отработал. Если кто-нибудь хочет уйти, сделать это еще не поздно. Вставайте и уходите. – Никто даже не пошевелился. За исключением Абхилаши, она непроизвольно дернулась, но все же, овладев собой, осталась на месте. – Правильно, – сказал Великий учитель, – так и должно быть. В следующем цикле у всех нас хорошие шансы. У всех… кроме Абхилаши. Потому что ее цикл не закончен и задача ее не выполнена. Ступай прочь, сестра, дай нам подготовиться к переходу.

– Но куда я пойду? – испуганно спросила Абхилаша. – И зачем, и что я буду делать?

– На эти вопросы ты найдешь ответы сама. В этом твоя задача. Но я тебе дам подсказку. Ты звезда, Абхилаша, ты родилась звездой, так иди к звездам, там твое место.

– К каким, на хрен, звездам?! – сорвавшись и впав в истерику, закричала она. – В Голливуд, в Людоведховен?! Я не хочу, я не смогу больше, я боюсь!!!

Великий учитель подошел к ней, погладил по голове и тихо, так, чтобы не слышали остальные ученики, прошептал:

– Посмотри на меня, звездная женщина, посмотри на этих людей. Наш отрезок пути закончен. Задумайся, а не для тебя ли мы все жили? Может, ты была нашей задачей или одной из задач? Мы уходим, подготовив тебя. Ты готова, не бойся. Иди. Иди к звездам…

От ладони йога шла какая-то неистовая, но успокаивающая и приятная энергия. Очень было похоже на нирвану. Счастливая Абхилаша зажмурилась. Она слушала голос, купалась в нем, растворялась… А когда наконец открыла глаза, то увидела, что стоит в центре туристической зоны Северного Гоа. Вокруг ездили мотороллеры, бродили обдолбанные хиппи и кричали зазывалы из маленьких лавчонок. Школа йоги во главе с Великим учителем исчезла. Абхилаша недоуменно огляделась – она, конечно, привыкла к чудесам, но этого просто не могло быть… А еще ее что-то беспокоило, какой-то дискомфорт на лице. Она коснулась щек и поняла. По ним текли слезы.

Глава десятая

Звездная женщина

Не было знакомых, не было денег, не было документов, нечего было есть и негде было спать. Все это, однако, Абхилашу практически не волновало. Пригодились умения, полученные в школе йогов. Она могла подолгу обходиться без еды и воды, неделями не спать, а холод и жара не доставляли ей неудобств. Но вот куда двигаться дальше, было абсолютно неясно. Ну не отправляться же, в самом деле, в Голливуд! Во-первых, не хотелось, а во-вторых, Великий учитель всегда изъяснялся образно. “Иди к звездам” могло означать что угодно, вплоть до – стать учительницей астрономии или проституткой. Шлюхи же работают в основном по ночам, когда звезды… Несколько недель Абхилаша прожила в Гоа. Чтобы не привлекать лишнего внимания и скрыть плохое знание хинди, прикинулась немой полубезумной попрошайкой. А сама слушала, читала выброшенные на пляже газеты, смотрела выставленные в барах и ресторанах телевизоры.

Мир стоял на краю пропасти. Вернее, уже летел туда. Ее родина, Соединенные Штаты Америки, распалась на несколько частей, Калифорния теперь была отдельным государством, как и вольный город Нью-Йорк. Индия и Пакистан вели войну, грозившую вот-вот переродиться в атомную. Израиль после химической атаки на Тель-Авив разбомбил тактическими ядерными зарядами Тегеран. С обеих сторон погибли десятки тысяч человек. Китай захватил Тайвань и взял в аренду (по сути, мирно аннексировал) русскую Сибирь. Квебек отделился от Канады. Каталония воевала с остальной Испанией. Местные индийские газеты трубили о победе над подлыми колдунами. Родную школу йоги во главе с Великим учителем объявили террористической сектой и агентом Пакистана. Все террористы были уничтожены, а их глава настолько испугался, что взорвал себя поясом шахида, и от него остался лишь маленький кусочек кожаного ремня потрепанной сандалии.

Учитель никогда не носил обуви, скорее всего он, окончив свой земной путь, просто превратился в радугу. Со святыми это иногда случается. Абхилаша представила, как изумились вояки при виде фантастического превращения, и как стало им хорошо, и как стало им стыдно, и как они, возможно, даже кое-что поняли… Сильно по поводу гибели йогов, ставших ее второй семьей, Абхилаша не переживала. Они ушли, выполнив свои задачи, счастливыми; однако грустно ей все же было. Примерно, как на выпускном в школе. Да, уроки надоели до чертиков, но вот кончилось все, и ты осознала: целая жизнь прошла и больше не повторится. Ты осталась одна в этом огромном, недружелюбном, сошедшем с ума мире…

Звезды… Какие звезды, где они? Куда двигаться, какой выбрать путь, и за какими горами находится ее предназначение? Около месяца Абхилаша бродила по окрестностям Гоа, пока не подобрала на пляже старый номер “Сайнтификан Америка”. В середине толстого научного журнала она обнаружила небольшую заметку о странной пиратской обсерватории в Сулеймановых горах Пакистана. В заметке говорилось, что хотя настоящий ученый в обсерватории лишь один, знаменитый и эксцентричный профессор Расмуссен, непрофессионалы под его руководством добились выдающихся результатов и стоят на пороге великих открытий. Абхилаша задумалась: сообщество звездных братьев, как они себя называли, могло оказаться ее целью. По крайней мере, в этом было что-то архетипическое и красивое: Белоснежка и семь гномов, сто звездных братьев и одна звездная сестра… Чтобы разобраться, она вышла из тела и отправилась в ментальное путешествие к пиратам от астрономии. Увиденное ее поразило. Несколько дней она бесплотным духом носилась по обсерватории, прикасаясь к аурам звездных братьев, и постепенно восстановила всю историю этого удивительного места. А началась эта история, как оказалось, задолго до ее рождения на другой стороне земного шара.

* * *

Седовласый благообразный профессор Расмуссен не всегда был седовласым и благообразным и уж тем более не всегда был профессором. Когда-то в мифических уже пятидесятых он был обычным шведским мальчишкой в прибрежной рыбацкой деревушке на Балтике. Из всех немногочисленных доступных ему развлечений он предпочитал чтение. А из всех книг, что попадались ему под руку, особенно выделял сочинения Жюля Верна. Жюль Верн утверждал, и маленький Расмуссен с ним соглашался, что для человека все достижимо и все возможно. Если, конечно, это настоящий человек, как Сайрус Смит из “Таинственного острова”, например. Умный, стойкий, смелый, а главное, обладающий знаниями. Знания – вот ключ к двери, за которой интересная, полная приключений жизнь. Эта мысль определила его судьбу. Он легко поступил в Стокгольмский университет и там выбрал самый дальний и трудно представимый для человека объект познания – звезды. В 2018-м, когда Расмуссену было уже за семьдесят, его, маститого астрофизика, назначили главой новейшей обсерватории, построенной под патронажем ООН в Сулеймановых горах Пакистана. А потом все полетело к черту.

Ни Жюль Верн, ни Герберт Уэллс, ни кто-либо другой не предупреждали профессора, что мир может сломаться, как заводная пластмассовая игрушка. Причем сломалось все разом. Жена, с которой он прожил душа в душу больше сорока лет, заявила, что он всю жизнь подавлял ее личность, и подалась в какую-то мошенническую секту. Сын, многообещающий молодой биолог, нашел окончательную истину в ЛСД и расширяющих сознание препаратах. Половина сотрудников обсерватории разбежалась кто куда. В довершение всего ООН прекратила финансирование проекта. Не до звезд стало людям. Все лихорадочно занялись собой, своими бреднями, психозами и выдумками. Мир затрещал по швам, и Жюль Верн оказался никому не нужен. Как и сам Расмуссен… Тогда профессор решил досрочно покинуть весь этот сбрендивший балаган и забрался на линзу главного телескопа, чтобы спрыгнуть в тихую горную пакистанскую ночь, но в последний момент передумал. Ему вдруг стало стыдно. У него есть телескоп, обсерватория, компьютеры, электричество, за его спиной вся человеческая цивилизация, в которой он занимает далеко не последнее место. У него, в конце концов, есть даже вполне приличные деньги на банковском счете и внушительный дом во французском Биаррице. А у героев его детства из “Таинственного острова” не было вообще ничего.

– Так какого черта?! – возмущенно крикнул он в черноту гор и лихорадочно забормотал: – У них ничего, а у меня все… И они… голыми руками… рай… а я… Ничтожество, сопляк, нытик престарелый… Да много раз уже так бывало… Средневековье это паршивое… И всё же, всё же… Вверх, к звездам… А я…

С минуту, лежа на телескопе, он повторял бессвязные фразы, а потом (проорав в темноту “Хрен вам, а не самоубийство!”) перевернулся на живот и пополз по скользкой трубе назад в обсерваторию.

Спустившись, он сразу же схватил телефон, набрал номер и разбудил своего мирно спящего в Париже банкира. Узнав, сколько денег у него на счету, довольно хмыкнул:

– Пойдет. – Подумал немного и добавил: – Вот что, найдите мне хорошего риелтора. Я хочу как можно быстрее и по минимально разумной цене продать дом в Биаррице.

Оплаченная профессором Расмуссеном статья в “Нью-Йорк Таймс” наделала много шуму и на пару дней выбилась в топ мировых новостей. В ней говорилось, что плевать он хотел на ООН, на все международные организации и вообще на весь этот внезапно сошедший с ума мир. Он, профессор Расмуссен, изучал, изучает и будет изучать Вселенную, что бы в этом сбрендившем мире ни происходило. У него есть деньги, три с половиной миллиона долларов. На них он закупил все необходимые материалы и продукты для автономного существования обсерватории и теперь приглашает всех желающих мужчин, в первую очередь астрофизиков, но не только их, а вообще всех разумных и деятельных людей присоединиться к нему для раскрытия самой большой тайны во вселенной. Легкой жизни он никому не обещает. Придется заниматься не только и даже не столько наукой. Придется много работать физически, чтобы обеспечить свое обособленное от мира существование. Но жизнь разумную, со смыслом и целью, он обещает всем. А там пусть хоть Земля окончательно сойдет с ума и провалится к черту. Звезды были, есть и будут. Они смотрят на людей, и всегда будут люди, которые всматриваются в них. Потому что он, профессор Расмуссен, в это верит. И точка!

Заявление чудаковатого ученого никто бы не заметил, если бы на одно место из его статьи не обратил внимания один небольшой, но весьма прогрессивный феминистский сайт. Владелица интернет-ресурса позвонила профессору и спросила, не пропущено ли после слова “мужчин” слово “женщин”? Наверное, он хотел сказать, что приглашает мужчин и женщин?

– Нет, не хотел, – честно признался Расмуссен. – В нынешних условиях мне нужны крепкие здоровые мужчины. Нет у меня условий для женщин. Да и неизбежные романчики с мадмуазелями будут только отвлекать от дела.

Обалдевшая от невиданной наглости феминистка выложила слова профессора на своем прогрессивном сайте – и тут же вспучился грандиозный скандал. Ведущие новостей всех телекомпаний мира с удовольствием цитировали шокирующее высказывание. Но заодно они цитировали и заявление целиком. Не было на земле человека, который бы не услышал о выжившем из ума профессоре. Конечно, его лишили всех званий и прокляли даже в родной Швеции. Но это было уже не важно. Первыми вернулись самые преданные сотрудники, а за ними потянулась вереница таких же странных и отчаявшихся, как Расмуссен, людей. Не только ученые, но и упрямые механики, и замкнутые программисты, и восторженные дизайнеры, и суровые вояки, и просто медитирующая под травку молодежь с берегов Индийского океана. Всех их объединяло одно. Они не желали бессмысленно доживать в катящемся под откос мире. Они жаждали смысла. И профессор Расмуссен его им дал.

Со стороны пиратская обсерватория, а именно так ее окрестили склонные к подростковому романтизму мировые СМИ, больше всего напоминала затерянный в горах мужской монастырь. Утро начиналось в 6:30 с физических упражнений и медитации. После медитации наступало время завтрака. Место утренней молитвы занимало общее собрание в конференц-зале. Там оглашались планы на день и происходило нечто вроде политинформации. После общего собрания мужчины шли выполнять разнообразные работы. Работ было много и на любой вкус, но никто не занимался одним и тем же постоянно. Сам профессор Расмуссен периодически копался в огороде или возводил исполинский деревянный забор.

Люди трудились не за деньги и звания, а за идею. Они все противостояли поглотившему мир хаосу, они все многое потеряли, они все смотрели на звезды, и они все были равны. Огород, уход за скотом, стройка… Работали в охотку, учились еще охотнее. В основном, конечно, астрофизике, но не только ей: каждый передавал другим свои знания. Программирование, философия, кулинарные классы и еще десятки разнообразных курсов. Обязательных дисциплин было всего две – астрофизика и военное дело. Астрофизику преподавал лично Расмуссен и несколько его ближайших учеников. Рассказывал профессор интересно, объяснял понятно, а главное – сам так болел звездами, что сумел заразить остальных.

С военным делом поначалу обстояло сложнее, но, к счастью, в пиратской обсерватории весьма кстати появился русский наемник из частной военной компании по имени Данила. Он, как и большинство откликнувшихся на приглашение профессора, потерял многое, но, в отличие от остальных, еще и натурально потерял руку. Подорвался на мине в Ливии или Сирии – о подробностях Данила предпочитал не распространяться. Времена были смутные, племена вокруг обсерватории преимущественно дикие, а охрана у звездных братьев отсутствовала. Но Данила, с помощью одной руки и купленного по случаю на базаре калашникова, отразил нападение отмороженной банды местных оборванцев, чем заслужил уважительное прозвище Big Russian Dan. Он-то и занялся безопасностью звездных братьев, сколотив из них за пару месяцев вполне боеспособное войско.

Вообще, как ни парадоксально, научная работа Расмуссена с созданием Звездного городка значительно продвинулась. Он стоял на пороге великих открытий и за несколько лет сделал больше, чем за всю предыдущую жизнь. Еще в 2013-м Расмуссен с коллегами набрел на удивительную аномалию. Реликтовое излучение от Большого взрыва не было равномерным! Точнее сказать – обладало разной температурой в разных участках вселенной. А это означало, что Большой взрыв по меньшей мере не являлся взрывом. Взрыв – он и в точке сингулярности взрыв. И значит, должен распространяться одинаково во все стороны. Не распространялся. В принципе, раньше об этом тоже знали, но списывали на влияние случайных флуктуаций. Используя последние данные космических зондов, Расмуссен построил математическую модель, учитывающую все возможные причины, но аномалия так никуда и не делась. Более того: оказалось, что она выстроена вокруг некоей линии в центре вселенной и имеет явные, хотя и трудно объяснимые закономерности. Эту линию коллеги-ученые в шутку прозвали осью зла, потому что она буквально взрывала устоявшуюся теорию зарождения мира. Но потом человечество внезапно обезумело, и исследования постепенно сошли на нет. И вот сейчас с помощью своих звездных братьев, которых иные высокомерные коллеги-ученые иначе как сбродом и не называли, Расмуссену удалось доказать – ось зла без сомнений существует! Еще совсем немного – полгода, максимум год, – и картина сложится. И тогда они проникнут в Божий замысел, а если повезет, то и узрят самого Бога…

* * *

Вернувшись из ментальной разведки, Абхилаша крепко задумалась. Жизнь звездных братьев ей понравилась. Они не желали сходить с ума, как все кругом, – точнее, тоже сходили, но своим, особым и даже благородным способом. Однако если копнуть глубже… Сто отчаявшихся странных мужчин и она, тоже отчаявшаяся и странная. Что они могли дать друг другу? Хотя звезды… Учитель сказал, что ей нужно идти к звездам. Обсерватория по-любому лучше, чем напрашивающаяся аналогия с Голливудом. Так почему бы не попробовать? Придет, поживет в ближайшей деревне, присмотрится, а там решит, как быть.

Прийти оказалось нелегко. Путь лежал через нечеткую линию фронта между Индией и Пакистаном. Если бы не способность ментально выходить из физического тела на разведку, ее бы наверняка убили, а так всего лишь изнасиловали, когда она остановилась на ночлег в небольшой пальмовой роще. Причем даже не бандиты, а какие-то местные изголодавшиеся пастухи. Она лежала без сознания бревно бревном, пока душа пряталась среди верхушек пальм. Возможно поэтому пастухи особо не зверствовали: сделав свое паскудное дело, они смущенно удалились, укрыв ее опавшими пальмовыми листьями, чтобы не замерзла. Когда Абхилаша вернулась в свое оскверненное тело, оно напоминало навозную кучу. Пришлось пару суток медитировать, чтобы очиститься и предотвратить нежелательную беременность.

До ближайшего к обсерватории селения Абхилаша добралась через три месяца. Деревенька оказалась настолько крошечной, что попрошайничать, не привлекая к себе внимания, было совершенно невозможно. Она стучалась в хижины местных крестьян, мычала и знаками показывала, что готова на любую работу. Чаще всего ей не открывали, пару раз прогоняли и били палками, но в одном из дворов, где хозяйка была на последних сроках беременности, все-таки взяли помощницей – за скудный стол и кров в хлеву вместе с овцами.

Работы она не боялась, ее новая жизнь ничем в принципе не отличалась от первого года в школе йогов, прибавились только огород и уход за многочисленной домашней живностью. Бесконечный тяжелый физический труд, особый вид всем доступной медитации, помогал забыться. На второй план ушли даже звезды и цель собственного существования. О пиратской обсерватории Абхилаша решила пока не думать. Следовало слегка отупеть, вставать с петухами, ложиться затемно, в промежутке много работать по хозяйству. В таком режиме прана тратится только на поддержание тела, мозг пустеет, и это хорошо. В свободный от суеты ум приходят озарения. Ну или по крайней мере решения нерешаемых на первый взгляд задач.

* * *

Люди, у которых работала Абхилаша, даже по местным, заниженным меркам были очень бедны. Двое детей, скудное хозяйство и небольшой клочок земли на склоне горы, где выращивалась конопля на продажу. Да и этот клочок был арендован у наркобарыг, плативших за травку жалкие гроши. У других в деревне было по две-три жены, а у Абдулы – всего одна, вредная и страшная баба, на несколько лет его старше. За нее не пришлось выплачивать калым, наоборот, родители невесты еще и приданое дали – дырявую лачугу, где все они жили, и целую дюжину овец в придачу. Хозяйка сразу невзлюбила Абхилашу. Как та ни старалась – ходила вечно грязная, мычала, корчила дебильные рожи, – все равно не получалось у нее стать противнее мерзкой тетки. Пока хозяйка была еще на сносях и в первые недели после рождения ребенка она к работнице особо не приставала. Но оклемавшись после родов, сразу начала ругаться, кричать, а потом и поколачивать бывшую рок-звезду чем придется. Абхилаша относилась к этому равнодушно: что ей ор и слабые удары уродливого и себя не любящего существа? И потом, она же заслужила, за ту ночь в Людоведховене она и не такое заслужила… Увидев тупую покорность работницы, хозяйка поумерила пыл. Неинтересно лупить того, кто не сопротивляется. Но орать не перестала, чем сильно допекала своего мужа и господина Абдулу. Он даже избил ее пару раз. Не помогло. Во время экзекуций хозяйка орала еще сильнее.

Как бы там ни было, жизнь, несмотря на крики хозяйки, кудахтанье кур, блеянье овец и тяжелый рабский труд, вошла в свою колею. Прана медленно спускалась от головы, разум освобождался, а тело, наоборот, крепло. Абхилаша чувствовала – решение уже близко, но тут…

Но тут она решила помыться. В принципе она могла не мыться годами: владела техникой самоочищения, контролировала не только стук сердца и дыхание, но и работу любого своего внутреннего органа, могла по желанию вызывать и прекращать месячные, избавляться от зубного налета и даже сбрасывать кожу, как ящерица. Но для этого на несколько часов требовалось уйти в глубокую медитацию. Теоретически это было возможно, например, глубокой ночью, когда хозяева спали, практически же злая хозяйка пару раз за ночь ходила в хлев, где, по соседству с овцами и работницей, располагалась выгребная яма. Однажды хозяйка не застала в хлеву Абхилашу и устроила страшный скандал. Нажаловалась мужу, что немая калека на самом деле колдунья – мол, сидела на скале, смотрела на звезды и приманивала злых духов, чтобы погубить их семью. Абдула на всякий случай дал по зуботычине и жене, и работнице, на чем скандал и закончился.

Но дело было даже не в злой хозяйке. Абхилаша обоснованно опасалась, что медитация убьет весь эффект от трудотерапии. Прана затопит ум, и придется начинать все заново. Поэтому, соблюдая все меры предосторожности, глубокой ночью она нагрела таз воды, спряталась в самый дальний угол хлева и начала приводить себя в порядок традиционными человеческими методами. Думала, перепачкается утром для маскировки и никто ничего не заметит, а она будет чистая. Уж лучше бы грязной осталась…

В самый разгар гигиенических процедур в хлев нагрянул Абдула. Вообще-то по нужде он предпочитал ходить в поле за домом, но в тот раз как назло отправился к яме, услышал плеск воды в дальнем углу, разогнал овец, посветил керосиновой лампой и увидел голую Абхилашу. Сказать, что он обалдел, это ничего не сказать. Бывшая звезда рок-н-ролла все еще была красива. Ей едва исполнилось тридцать три, но выглядела она как девочка. Нет, как девочка и женщина одновременно… Нет, как девочка, женщина и мудрец в одном теле. В общем, как чудо она выглядела. С простым пакистанским крестьянином Абдулой случился шок, называемый искусствоведами катарсисом. Он мало видел в жизни хорошего. Каторжный отупляющий труд, унижения от сильных и богатых, страшная и вредная жена, но главное – незаметно и неумолимо давящее знание: “Иного уже не будет, только это, до самого конца, больше ты ничего не заслужил”. И вдруг…

Нет, он не бросился насиловать симпатичную бабенку, чудо невозможно изнасиловать. Он пал на колени, заплакал и принялся молиться и целовать Абхилаше ноги. А ей так жалко его стало… даже себя, когда в юности сочиняла песенки о несчастной любви, так жалко не было. “Боже мой, – подумала, – бедный мальчик, всю жизнь убивается за гроши, мучается с женой-крокодилом… необразованный, тупой, темный, зверь почти что… Однако там, за внешней оболочкой, за страшным лицом и озлобленными настороженными глазами, там у него душа живет, а в ней мечется тоска по красоте и нежности, никогда им не испытанной… но все равно есть эта тоска в нем, и во всех есть. Потому что Бог заложил ее в каждого”. Отказать в ласке существу с такой тоской и жаждой красоты, не полюбить его хотя бы ненадолго было бы преступлением перед кармой. И она полюбила, на одну только ночь полюбила крестьянина Абдулу. Не потому, что за карму испугалась, просто не смогла поступить иначе.

Интересная тогда ночь получилась. Каждому из них она дала свое. У Абхилаши это был первый за восемь лет секс. Изнасилование в пальмовой роще не считалось – сбежав из собственного тела и наблюдая за происходящим ужасом со стороны, она ничего кроме омерзения не чувствовала. А в этот раз почувствовала… Она полностью излечилась от садистских закидонов юности. Секс, да и вообще отношения между людьми – это ведь про “отдавать” и “отдаваться”, поняла вдруг она. А раньше лишь брала и отнимала. От глупости и страха в основном… Еще Абхилаша поняла, что не одного Абдулу полюбила этой ночью, а всех людей. Если в таком тоска по красоте живет, значит, во всех она есть, даже в людоедах. Просто они не понимают, им объяснить нужно, спасти…

Абдула тоже понял одну вещь, самую, наверное, для него главную. Красота существует, а значит, существует и надежда. Он видел красоту собственными глазами, он касался ее скрюченными от тяжелой работы пальцами. И красота его полюбила. Его, последнего человека на земле, униженного, бедного и ничтожного. Это означало, что не только красота существует, но и Бог, и Справедливость, и еще сотни великих, но сомнительных вещей, в которые он уже давно перестал верить. Утром он объявил Абхилаше, что она станет его первой, главной и любимой женой, а прежнюю свою жену он прогонит или даже, еще лучше, сделает рабыней своей новой хозяйки.

Наречие, на котором говорил Абдула, Абхилаша понимала плохо, но смысл его слов уловила. Осознав, что произошло, она не на шутку испугалась, обозвала себя трижды дурой и принялась, корча отвратительные рожи, протестующе мычать. Мол, отстань, что это ты выдумал? Я всего лишь безумная немая калека… Абдулу это совсем не смутило.

– Это ничего, что Аллах не дал тебе слов, – сказал он нежно. – Зато он дал тебе все остальное. Не переживай, я буду любить и беречь тебя всю жизнь. Я наизнанку вывернусь, но ты у меня станешь жить, как королева. Теперь я все смогу, даже не сомневайся.

Сказав эту короткую любовную речь, он позвал свою прежнюю хозяйку и при Абхилаше объявил ей, что у него появилась новая любимая жена. Да-да, вот эта самая замарашка, прислуживавшая ей последние несколько месяцев. По законам шариата он может иметь вторую жену, поэтому пусть не причитает, а смирится. И еще: с нынешнего дня прислуживать будет она, а новая жена становится полновластной хозяйкой.

Закончив вторую за утро речь, Абдула с гордостью посмотрел на свою любовь. При этом он до смешного походил на бабуина, разве что кулаками себе в грудь не стучал от самодовольства. И тогда Абхилаша поняла, что совершила огромную ошибку. Люди, конечно, достойны спасения, но спасать их нужно осторожно, не делая резких движений и желательно на расстоянии. Иначе быть беде.

* * *

Прежняя хозяйка попробовала орать и качать права, но Абдула сразу и молча ударил ее кулаком в челюсть. Она заскулила, выплюнула вместе с кровью пару зубов, отползла в сторону, тихо, чтобы ее господин не услышал, порыдала, а потом послушно занялась уборкой. Мела, чистила хлев, кипятила белье в громадных металлических чанах, перетаскивала их, и все это безмолвно, с опущенными глазами, боясь даже взглядом выразить свое недовольство.

Хоть и не любила Абхилаша прежнюю хозяйку, а все же пожалела ее. Тоже ведь человеческое существо – и тоска по красоте у нее, наверное, есть, и чувства… Унижение-то какое: час назад была тут хозяйкой, а теперь рабыня в собственном доме и прислуживает любовнице мужа, избитая и отвергнутая.

“Господи, – обратилась к небесам Абхилаша, – ну почему в людях розы и навоз так причудливо перемешаны? И я ничуть не лучше остальных. Смотрю на несчастную униженную крокодилицу – и одна часть меня радуется: мол, поделом ей, нечего было надо мной издеваться. А другой половине стыдно и жалко. И помочь ей хочется, и покаяться, потому что я и есть причина ее унижения. Переспала с мужем, выкинула жену из дома, а сама на ее место…”

Прежняя хозяйка тем временем тащила через двор бак с кипятком. Встретившись глазами с удачливой соперницей, она заискивающе улыбнулась, и жалость со стыдом в Абхилаше победили. Она бросилась к женщине, чтобы помочь, утешить, извиниться, дать понять, что не претендует… И Абдула ее, и двор с двенадцатью овцами ее, и глиняная хижина, и хлев, и поле с коноплей на горе – все только ее…

Ожог! Темнота! Влага и горячий воздух, разрывающий легкие! И прана, мечущаяся по телу, не находящая выхода, разбухающая, истеричная. И торжествующая жена Абдулы, опрокинувшая на ненавистную соперницу чан с кипятком. Она выжгла стыд, и жалость, и гордость, и злорадство – все выжгла… Не человеком стала Абхилаша, а плевком на раскаленном утюге. Шипящим, испаряющимся, исчезающим… И тогда, срывая с лица обжигающие, не дающие дышать тряпки, она закричала:

– Fuck, fuck, fu-u-u-u-u-u-u-u-u-u-ck!

Абдула и его жена замерли. Немая заговорила, да еще по-английски, да еще прямо у них во дворе… Несколько секунд они недоуменно переглядывались, а потом нелюбимая жена тоскующего по красоте крестьянина ликующе завопила:

– А я говорила, что она колдунья? Говорила? Говорила?! Американка она, шпионка подосланная, со свету нас сжить хочет!

И только когда Абхилаша, выгнувшись дугой и закрутившись колесом, стала сбрасывать старую кожу, вредная хозяйка убогой хижины заткнулась, прикусила язык и прикрыла рукою глаза. От Абхилаши исходило сияние, куски обваренной кожи падали на землю, а на их месте появлялся белейший тончайший покров, какой бывает только у ангелов. Звездная женщина ничего не могла с этим поделать: плохо, конечно, раскрываться перед малознакомыми дикими людьми, но организм сам принял решение. Зрелище было не для слабонервных: сияющая женщина-колесо, почти парящая над землей, сбрасывающая обваренную кожу и превращающаяся… Неизвестно, в кого превращающаяся, но не в человека точно.

Абдула развернулся и побежал прочь; он что-то возбужденно кричал, а испуганная жена противно ему вторила. И без перевода было понятно – зовут на помощь, чтобы уничтожить проклятую американскую нечистую силу. Дожидаться появления всей деревни с вилами и древними английскими винтовками наперевес Абхилаша не стала и, замотавшись в ветхое сари, рванула в сторону гор. К звездам.

* * *

Она стояла на небольшом скальном уступе; метрах в двадцати выше нее, на вершине горы, находилась спасительная обсерватория. Ниже по узкой каменистой дороге мчалась погоня во главе с одаренным ею из жалости любовью Абдулой. Абхилаша на секунду расслабилась, потеряла концентрацию, и вышедшая из повиновения прана рухнула в ободранные о камни ноги, сделала их непослушными, неспособными двигаться. Все. Она не успеет. Здесь кончится ее путь к звездам.

Ну что ж, значит, она будет стоять на этом маленьком уступе, пока не стащат. Возможно, в следующей жизни у нее получится лучше, а этот экзамен ею провален. Жалко, конечно, потраченных усилий, но судьба не компьютерная игрушка, где непройденный уровень можно повторять сколько угодно раз. Судьба – это серьезнее и труднее, ничего в ней не повторить, и опыт не накапливается, каждый раз первый… В запасе было лишь несколько минут. Потом ее будут мучить и в конце концов убьют. Что ж, эти несколько минут нужно провести с максимальной пользой. Она так и сделала. Закрыла глаза, успокоилась и вспомнила все, что с ней случилось на этом обороте колеса сансары. Абхилаша надеялась найти свою главную ошибку, но нашла другое.

Она нашла силы. Ее путь был труден, хаотичен, но тем не менее красив. Она карабкалась не только по скале – она по жизни карабкалась. Делала страшные ошибки, падала, срывалась, обдирала в кровь тело и душу, но карабкалась, почти поднялась… Умереть сейчас означало перечеркнуть все. Как если бы художник, едва закончив портрет Моны Лизы, поставил на нем жирную размашистую кляксу. Глупо, несправедливо, преступно. А еще обидно, до того обидно, что судорогой сводит онемевшие ноги, и закипает в них прана, и поднимается вверх в поисках выхода. Потому что убийство красоты невозможно простить и отработать. Убийство красоты – это…

Она поймала ее в самый последний момент, уже падая с крошечного уступа. Хаотично метавшаяся прана замерла в одной точке, где-то между глазами, чуть выше переносицы. Все как учили. Стало очень горячо, и захотелось сомкнуть веки, чтобы избавиться от этого жара. Но она не сомкнула, а, наоборот, запрокинув голову, раскрыла пошире глаза и посмотрела в небо.

Дальше случилось чудо: Абхилаша взмыла вверх и через секунду оказалась перед огромными деревянными воротами обсерватории. В самый последний момент, осознав, что летит, она испугалась и рухнула с высоты нескольких метров на землю, расшибла сильно колени, но внимания на такую мелочь не обратила. Стала колотить кулаками в ворота, умолять, чтобы открыли, спасли, пустили в безопасный звездный оазис. Мысль просто перелететь через высокую стену у нее почему-то не возникла. Да и не получилось бы ничего – ушла прана, израсходовалась вся на чудесное вознесение к звездам. Удары кулаков в ворота с каждым разом слабели, а голос становился тише. Кончались силы, и жизнь, похоже, тоже заканчивалась…

– Я американская гражданка, – не зная, какие еще привести аргументы, едва слышно стонала Абхилаша. – Пустите, ну пустите же, они меня убьют…

Большинство звездных братьев столпилось перед уличным экраном, наблюдая, как раненая женщина просит о помощи. Хотелось помочь, но правила были строги: никаких женщин в мужском звездном братстве, и уж тем более местных женщин. Несмотря на чистый английский незнакомки, выглядела она как местная. Начальник службы безопасности по кличке Big Russian Dan все же решил доложить о происшествии профессору Расмуссену.

– Ты же знаешь правила, – ответил ему ученый, – одну примем, другую – и конец нашей мечте. Женщин, конечно, сравнивают со звездами, но с настоящими звездами они несовместимы. Я это по себе знаю, Данила, да и ты, наверное, тоже…

– Понимаю, профессор, но они ее непременно убьют, там камеры погоню зафиксировали, мужики из соседней деревни, настроены серьезно, изнасилуют девку и кончат, жалко же…

– Тем более! Вмешиваться в местные разборки – только этого нам не хватало…

– Она не местная вроде, говорит, что американка, может, спасем? – почему-то упорствовал русский вояка.

– Не знаю… – засомневался Расмуссен. – Чувствую, проблемы из-за нее будут. Ладно, покажи мне эту “мадам переполох”.

Данила включил монитор, и профессор увидел рыдающую у ворот женщину в порванном, залитом кровью сари. Говорить Абхилаша уже не могла, а только, стоя на коленях, выла от обиды и бессилия.

– Ну вот видишь, – убедившись в своей правоте, сказал профессор, – обычная крестьянка. Нам что, теперь всех угнетенных женщин Востока спасать? Так порвут нас тогда, Данила, несмотря на все твои умения. Бабы и дети – это природное, этого не перешибешь, за них и на смерть идти не страшно. Не идти – страшно… Поэтому давай-ка я, с твоего разрешения, выйду к людям, успокою их, и закончим на этом.

Меньше чем через минуту он уже стоял на возвышении перед уличным экраном, готовый произносить свою успокоительную речь. Но вдруг из динамиков позади профессора раздалось нечто вроде шепота листвы или журчания ручейка. Расмуссен сначала не обратил на это внимания, но, заметив странное выражение на лицах звездных братьев, обернулся и увидел, как замарашка в грязном сари удивительным образом преобразилась в существо, спустившееся к ним откуда-то свыше, из небесных, по всему судя, сфер…

Абхилаша пела свой самый первый и самый знаменитый хит… Что-то о плохом мальчике, бросившем хорошую нежную девочку, и теперь ей так больно, так больно, что весь мир вокруг корчится и погибает от боли. Но Абхилаша не просто пела – она еще и танцевала покоривший когда-то весь мир ломаный танец преданной любимым нежной девочки… От резких движений сари соскользнуло, и она осталась голой, сияющей новой своей кожей такой белизны, какой не может быть у человека. Руки и ноги ее были окровавлены, на грязном, в земле и песке, лице, выделялись невероятной величины глаза. “Плохой мальчик, плохой, плохой, сорвал цветочек и выбросил его на помойку. Плохой мальчик, плохой, уничтожил красоту, растоптал жизнь. Плохой. Гибнет цветочек, сохнут и осыпаются лепестки, больно, очень больно… А мальчик идет дальше срывать новые цветочки, и скоро в мире не останется цветов и он сделается черно-белым. Черно-белой фотографией на могильном камне. Плохой мальчик, плохой, плохой…” Она пела из последних сил, сама не понимая, для кого поет и зачем, но пела…

Зрелище было завораживающим. Звездные братья, остолбенев, смотрели на голую женщину, поющую смутно знакомую песню. Когда-то песенка была попсовым хитом и обалдевшие от гормонов подростки обжимались под нее на дискотеках. Но сейчас в песне появилось что-то новое, глубокое, горькое, надрывное. Плач… Не по первой глупой любви плач, а по гибнущему миру. “Плохой мальчик, плохой, плохой…” Они все, всё человечество – плохие мальчики и девочки. Это они растоптали цветочек и вместе с ним собственные жизни, это они захлебнулись в своих комплексах и извращениях, это они, не дрогнув, оставляют измученный умирающий мир на растерзание дикарям. “Плохой, очень плохой…”

– Это же… – кто-то из толпы звездных братьев выкрикнул ее старое, знакомое всем имя.

– Да нет, не она. Ее людоеды съели…

– Она…

– Она?

– Она!

Звездные братья, затихнув, с надеждой смотрели на профессора Расмуссена, а тот не знал, как поступить. О всемирно известной певице с хитом про плохого мальчика он прежде не слышал. Но песня… но танец… Они проникали прямо в душу, они заслоняли даже звезды. Необычно это было, опасно… Разве может быть что-то важнее звезд, которым он отдал свою жизнь? Ни на что не мог решиться старый и мудрый предводитель пиратской обсерватории. Стоял молча и глядел в глаза своим звездным братьям, а погоня тем временем приближалась. Из-за поворота уже показался первый всадник. Еще минута – и растерзают спустившуюся с небес диву. Уже меньше минуты…

И тогда из толпы вышел главный программист обсерватории китайский канадец Лю Бао Шин. Он не мог не выйти, он вырос на ее песнях, он девочку впервые поцеловал под ее хит… Словно загипнотизированный, он шагнул к гигантским воротам и попытался сдвинуть тяжелый железный засов. У него не получилось, он попытался еще раз, опять не вышло… И в этот момент замершая толпа ожила. Первым на помощь бросился русский воин Данила, за ним остальные, и даже профессор Расмуссен засеменил к воротам. Еще пара десятков секунд – и они бы не успели. Но они справились, втащили звездную женщину во двор и захлопнули створки перед самым носом у дикарей. Те попробовали было стрелять, но Big Russian Dan резво забрался на одну из вышек и дал несколько пулеметных очередей поверх их глупых дикарских голов. Быстро сообразив, что к чему, дикари развернули лошадей и убрались обратно в свою дикарскую жизнь.

Абхилаша осталась внутри, в окружении звездных братьев. Что говорить и как себя вести, было неясно, поэтому она просто покинула собственное тело и зависла над куполом обсерватории. Внешне все выглядело вполне логично. Много пережившая девушка от стресса хлопнулась в обморок, и ее подхватили заботливо подставленные руки героев-спасителей.

* * *

Несколько суток она, не приходя в сознание, пролежала в местном лазарете. Сама же в это время слушала, оценивала и делала выводы. Ее появление было подобно падению камня в стоячую воду пруда. Женщина, красивая, молодая, бывшая суперзвезда… А как пела, как танцевала! Чем она станет заниматься, не внесет ли разлад в их дружное братство и, наконец, кого выберет? Ведь должна она кого-нибудь выбрать, вон какая красивая… И вообще – откуда она здесь взялась? Немного поразмыслив, Абхилаша решила устроить нечто вроде пресс-конференции, где ответит на все вопросы и расставит верные акценты. Но сначала нужно было договориться с профессором. Ночью она вернулась в свое тело, очнулась и незаметно пробралась к телескопу, где дежурил ученый. Вежливо постучавшись в дверь главного зала обсерватории, она прямо с порога объявила:

– Я пришла вас поблагодарить и поговорить о будущем.

– Благодарите. Говорите, – не очень дружелюбно отозвался Расмуссен. Профессор не любил, когда его отвлекали от исследований.

– Спасибо вам за спасение. Огромное спасибо! – не обращая внимания на раздражение в его голосе, сказала Абхилаша. – Я знаю, как вам было трудно, и понимаю ваши опасения. Но лучше изложите их сами. Со мной можно и нужно говорить откровенно.

– Отлично, не люблю недоговоренностей и экивоков. Сначала ответьте: вы правда та самая певица? Это всех тут очень интересует.

– Была ею когда-то. А теперь нет. Меня зовут Абхилаша, и я совсем другой человек. Прежде чем мы будем говорить о будущем, разрешите мне рассказать о прошлом? Я думаю, это очень поможет.

Расмуссен слушал внимательно, даже прослезился пару раз, кляня себя за старческую сентиментальность. Видел, что не врет девушка, – упрямая, гордая, но не лгунья. Из нее мог бы получиться хороший ученый, она вечно чего-то ищет, честна с собою и не цепляется за достигнутое. Но она женщина, и это все портит. От этого и песенки ее дурацкие возникли. Да, берущие за душу, но все равно дурацкие. И все остальное от этого. Тоже дурацкое… В очередной раз Расмуссен не знал, что делать. Хорошая девица, с мозгами и стержнем внутри, но все же девица…

– Спасибо вам, конечно, за откровенность, – сказал он задумчиво, – я очень ценю вашу искренность и, поверьте, после вашего рассказа ни капли не жалею, что мы вас спасли. Но, деточка, мы здесь не песенки поем, а занимаемся серьезным делом. И я опасаюсь… Я опасаюсь… – Профессор замялся, пытаясь выразиться поделикатнее, и за него продолжила Абхилаша:

– Вы опасаетесь, что появление молодой красивой женщины, да еще и бывшей певички, уведет всех от высокой цели. Любовь, ревность, драки и все такое. Так?

– Ну что-то вроде этого, – стеснительно выдохнул Расмуссен.

Абхилаша закрыла глаза, несколько раз глубоко вздохнула, положила ладони на лицо и принялась часто втягивать ноздрями воздух, повинуясь какому-то особому едва проступающему ритму. Профессор немного испуганно, но и с интересом наблюдал за ее манипуляциями. Через несколько минут она опустила руки, открыла глаза и сказала:

– Вот. Одна из проблем решена. Я некрасивая.

Действительно – что-то неуловимо изменилось. Чуть сместились пропорции лица, и… Нет, она не стала уродиной. Обычная женщина, усталая, крепко побитая жизнью, с первыми, но явными признаками старения.

– Здорово! – восхитился профессор. – Прямо магия какая-то.

– Нет, не магия, просто я умею управлять праной, ну, внутренней энергией по-вашему, а прана и есть красота. Но даже не в этом дело. Понимаете, я не хочу больше нравиться. Я такая же, как ваши звездные братья, и ушла из мира по тем же причинам. Только мой Звездный городок разрушили, а Учителя убили. Знаю, неудобно, женщины-мужчины, всегда напряжение возникает, так и задумано изначально. Но я даю вам слово – никаких романов, никакой двусмысленности! Буду носить страшную мужскую робу, сама стану страшной, но мне нужно здесь остаться. Мне Учитель сказал: “Иди к звездам” – и я чувствую, что пришла. Уйду, конечно, если скажете, это ваш дом, и вы в нем хозяин. Но, прошу, дайте мне шанс. Если потом передумаете, одно ваше слово – и меня здесь не будет.

“Надо же, какая… – восхитился профессор и попытался подобрать нужное слово. – Настоящая…” – нашел он наконец верное определение и решительно произнес: – Конечно, деточка, договорились. Давайте попробуем вместе. Думаю, у нас получится.

На следующий день на утреннем собрании в конференц-зале Расмуссен представил всем первую женщину в их звездном братстве. Абхилаша коротко и без красочных подробностей рассказала новым братьям о своем прошлом. Не врала, но, в отличие от разговора с профессором, углы скругляла. Попросила относиться к ней, как к сестре, и заверила, что будет работать наравне с остальными. В конце ее речи раздались жидкие аплодисменты. Выступившая женщина была совсем не похожа на спасенную несколько дней назад волшебницу. Уж не привиделась ли им она? Впрочем, долго копаться в сути произошедшего звездные братья не стали, работы было невпроворот, к тому же у каждого за душой имелась собственная тяжелая история, распространяться о которой совсем не хотелось. Они поняли эту странную, то красивую, то некрасивую женщину, отнеслись к ней, как к сестре, а через некоторое время и вовсе полюбили.

* * *

Ее было за что любить. Всегда приветливая, улыбчивая, всегда готовая помочь. Она не притворялась – ей действительно было хорошо в Звездном городке среди звездных братьев. Люди там жили осмысленно, у них хватило сил покинуть безумный мир, поставить себе цель и прикладывать все оставшиеся силы, чтобы ее достигнуть. Одно дело отшельником уйти в монастырь или школу йогов, там традиции, тысячелетиями выстраданные, а другое – вот так примкнуть к чудаковатому профессору и начать жизнь заново. Это были сильные, прошедшие через большие трагедии, но не сломленные люди. Абхилаша и забыла, когда таких встречала. А возможно, не встречала никогда…

Как ни странно, звездная тематика ее сильно увлекла. Она охотно посещала лекции профессора Расмуссена и со временем начала принимать участие в исследованиях: делала несложные расчеты, готовила инструменты и дежурила ночами у главного телескопа. Вселенная была потрясающе красива, вся музыка мира оказалась лишь жалким подобием ее красоты. Нот всего семь, а звезд не сосчитать, и каждая звезда, как нота, и от их сочетания рождается невероятная музыка… Ее только расслышать нужно. Иногда Абхилаше казалось, что у нее получается, она даже пыталась что-то записывать… но нот всего семь, а требовалось в триллионы раз больше. Нет, не получалось… А еще во вселенной существовала главная тайна – ось зла, вокруг которой все и крутилось. Очень ей хотелось расколдовать эту проклятую ось. На отдельных участках в аномалиях обнаруживались закономерности, но в других местах они исчезали, и приходилось начинать работу заново. Ничего, рано или поздно звездные братья во всем разберутся, Абхилаша в этом не сомневалась, и ее переполняло чувство гордости от причастности к великому проекту.

Помимо проекта была еще просто жизнь. Обеды и ужины за огромным столом. Разговоры со звездными братьями. Работа по хозяйству и в огороде. Многочисленные кружки по интересам, семинары и мастер-классы. Она участвовала во всем. Восемь лет непрерывной медитации, прежний статус рок-звезды… Абхилаша давно уже не жила нормальной человеческой жизнью и сейчас наверстывала упущенное. Особенно ее заинтересовали уроки программирования китайского канадца Лю Бао Шина – она пропустила цифровую революцию и была очень далека от всей этой скучной, как ей казалось, математики. Но выяснилось, что красота жила и в математике. Строчки программного кода – те же ноты. Одна ошибка, один фальшивый, не там поставленный знак – и гармония ломалась, удивительные программы переставали работать. Еще ей нравился сам преподаватель, которого она про себя, сократив длинное китайское имя, ласково называла Люлю. Они как-то разговорились, и Люлю поведал ей, что сбежал в Звездный городок, когда Sekretex стал выкидывать его на каннибальские сайты. А она рассказала ему о той страшной ночи в коммуне Людоведховена и только потом заметила, что все вспомнила. Столько лет не могла, а тут… Спокойно так рассказала, с отвращением, но без ужаса. Значит, пережила, выучила и этот урок, самый для нее, наверное, трудный. Общая травма сильно их сблизила. Люлю даже признался ей в любви. Но она в ответ лишь печально улыбнулась, помня о данном профессору слове. Может, потом, когда они победят ось зла… Программист ее понял и больше о любви не заикался.

Абхилаша оттаяла, почувствовала себя нормальным человеком. Не звездой, не буддистской отшельницей, а обычным человеком, ведущим обычное осмысленное существование. “Время разбрасывать камни, и время собирать камни”, вспомнила она однажды фразу из Библии и поняла, что сейчас собирает. Но не камни, а саму себя по кусочкам – и почти уже собрала. Оглядываясь назад, она понимала, что все в ее жизни было к месту и ко времени. И безумная звездная юность, окончившаяся тупиком. И восемь лет аскезы под руководством великого индийского Учителя. И даже несколько месяцев рабства у Абдулы и его вредной жены. Она ненавидела, но научилась любить, она брала, но научилась отдавать, она была свободной, но научилась контролировать свою свободу. Она стояла на пороге чего-то большого. Она не торопила события, зная, что ни ускорить, ни замедлить приход этого большого нельзя. Но оно обязательно придет, недаром же Великий учитель сказал на прощанье: “Иди к звездам”. Она пришла. Она уже тут, на своем месте. Она ждет…

Часть третья

Князь мира сего

Глава одиннадцатая

На пике

Я проснулся, или воскрес, или родился, или вернулся. Мое состояние подходило под все четыре определения. Позади было многое – приключения, трагедии, потери и находки. Целая жизнь… вот только вспомнить ее я не мог. Еще секунду назад вроде бы помнил, мало того – жил этой странной, явно не своей жизнью, а сейчас раз – и ускользнуло… Лишь послевкусие небольшое осталось. Тоже странное, мятное, свежее, хоть и с горечью, но все равно приятное. Звезды… там было что-то о звездах в этом сне или жизни. Нет, не помню… Ладно, пора просыпаться и открывать глаза, а то так и коньки отбросить недолго. Говорят, мертвые все время пытаются что-то вспомнить и не могут… Открываю!

Ух-х-х-х, похоже, я действительно умер и очутился в аду. Ничего. Темнота сменила темноту. Только без паники, без паники… Я Иван Градов, бывший Князь мира сего, создатель суперпоисковика, случайно погубивший человеческую цивилизацию. За это меня поймали, арестовали, велели пачпорт показать, а после заточили в плавучую тюрьму-авианосец, в темницу со стенами-экранами на вечное мучение… Ну вот, помню же! Просто свет выключили, а ненавистные экраны не зажгли, просто ночь сейчас и пожалел меня наконец благородный Капитан Немо, сделал перерыв в издевательствах. Только без паники, нужно успокоиться, прийти в себя, все можно объяснить рационально… Нет, не могу. Черт с ним, не могу больше, страшно мне. Паника? Пусть будет паника, всему есть предел… Помогите, спасите! Ну хоть кто-нибудь…

– Тихо-тихо-тихо, не волнуйся, это я, Капитан, не волнуйся, сейчас пройдет… – пробивается сквозь удушающую темноту знакомый голос.

– Какой капитан, кто вы, где вы?

– Капитан авианосца “Рональд Рейган”, я у тебя в голове.

– Вы Рональд Рейган, и вы у меня в голове?

– Да нет же, я – Немо, как ты меня называешь, и да, я у тебя в голове. Ты впал в кому и сейчас из нее выходишь. Потерпи немножко. Вспомнил меня?

– Вспомнил, вы не Рональд Рейган, вы Капитан. Ну тогда появитесь, если не Рональд. Вы умели появляться. Я вспомнил. Где вы?

Тишина. Бархатная. Душащая. И сквозь нее: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Ты в коме, в коме, в коме, не бойся, бойся, бойся… А я боюсь, я очень боюсь, поэтому пошел он на хрен, этот голос! Не поддамся, не буду ждать ласкового Капитана из моей прошлой жизни. Пусть знает: русские умирают, но не сдаются. Даже умерев, не сдаются.

– В жопу иди, урод! – ору яростно. – Я не жду тебя, я ничего не жду, обломайтесь в своем аду! Я вообще ни о чем думать не буду. И ждать ничего не буду. И бояться, и надеяться, и верить. Я атеистом назло вам стану. Накося выкуси, себя, суки, наказывайте, а я все, гудбай, исчез. Нет меня совсем…

Боязно сгинуть безвозвратно, но гораздо страшнее существовать в этом бубнящем, с вечной несбыточной надеждой аду. Поэтому я решился, сделал усилие и перестал быть.

* * *

Стены-экраны показывали обыденные ужасы. Капитан Немо дремал передо мной на стуле. От картины, представшей моим глазам, веяло миром и покоем. В очередной раз я убедился, что все на свете относительно. После ада удушающей бархатной темноты моя унылая медиатемница выглядела родным домом, а мучитель-Капитан – добрым, любимым дедушкой. Да еще и честным дедушкой: не врал он мне, я действительно впал в кому, а теперь очнулся. Попробовал пошевелить рукой – не получилось, но кресло-трон, куда я был вмонтирован, стало качаться из стороны в сторону. Ну да, а зачем им меня из него вынимать? Вся телеметрия, датчики, иголки находятся уже в венах. Захотят – вылечат, а нужно будет – угробят. Видимо, мой скрипящий, качающийся трон разбудил дремавшего Капитана. Он открыл глаза, сладко потянулся и промурлыкал:

– С возвращением, Айван, очень рад тебя видеть живым и здоровым.

– Я тоже рад вас видеть. А что со мной произошло? – фраза выскочила совершенно спонтанно. Не хотел я делать комплименты Капитану. Он выглядел довольным, улыбался и даже обозначил движение мне навстречу, вроде как обнять собрался, но резко замер на середине: глупо обнимать узника, которого пытаешь. Я, кстати, тоже обрадовался, правда по другой причине. Я умел говорить, следовательно существовал. В моем положении это было уже немало.

– Ты впал в кому, разве не помнишь? – пресек мою радость Немо. – Мы общались с тобой, когда ты был без сознания. Ну, ты еще подумал, что я черт, – не сдержавшись, хохотнул он. – И послал меня куда подальше. Хотя, казалось бы, куда уж дальше, куда черта дальше ада пошлешь? Но ты послал. Восхищаюсь я тобой, Айван, молодец! Все-таки есть в вас, русских, что-то притягательное…

Пока Капитан говорил, я все вспомнил. Действительно смешно, но и грустно очень. Уже и в аду воюю, привык сопротивляться… Вот до чего дошел… Впрочем, от печали меня довольно быстро отвлек деловой вопрос Немо:

– Ты как себя чувствуешь, может, привиделось тебе что-то в коме? Вспомни, пожалуйста, это очень важно.

Что-то мне и впрямь привиделось, но что конкретно, я вспомнить не мог. А чувствовал себя, как ни странно, хорошо. Хотелось двигаться, совершать поступки, говорить, доказывать, спорить. Наверное, подмешали что-то вроде сыворотки правды, пока в коме был.

– Подмешали? – спросил я Капитана. Без претензии спросил, даже с пониманием трудностей его нужной людям работы.

– Ага, – ответил он мне тоже сочувственно. – Новый препарат, без побочных эффектов. Укрепляет волю к жизни. Впендюрили, чтобы из комы тебя вывести. Лично я тебе доверяю, знаю – и без препаратов правду расскажешь. Вот, смотри, даже от кресла тебя отстегиваю…

Около минуты он возился с проводами и замками. Моя благодарность за обретенную свободу не знала границ; видимо, ее значительно увеличили введенные мне силами добра препараты. Очень хотелось выразить эту благодарность каким-то действием. Целовать Капитана мне показалось все же чрезмерным, и я забубенил монолог минут на сорок о природе правды и лжи. Суть его состояла в том, что нет никакой лжи. Ложь – это всего лишь эволюционно обоснованный вариант правды. Цель каждого человека – продлить свое существование, вот и врут люди. Не из любви к искусству обманывают, а чтобы добиться тех или иных преференций и, значит, реализовать свою главную цель. Жить подольше и получше. Чарльз Дарвин давно уже все объяснил. Что эволюционно оправданно, то не безобразно. Более того, морально. Следовательно, сами понятия правды и лжи утрачивают смысл. Правда – это то, что помогает выжить в данный момент. В другой момент – другая правда. А лжи не существует вовсе, точнее существует, но только с точки зрения слушателя. Ложь – это то, что мешает слушателю добиваться аналогичной главной цели. Что мешает, то и ложь. Что помогает, то и правда. Естественно, тут имеется поле для конфликта. Что мешает одному, часто помогает другому. Но не нужно путать поле для конфликта с моралью и нравственностью. Поле – оно поле и есть, оно нейтрально по природе своей. Это люди придают полю, если так можно выразиться, полярность. Причем не любые люди, а в основном победители на этом поле. Кто победил, тот и прав, а значит, за тем и правда…

Сорок минут я говорил без перерыва, а когда остановился ненадолго, чтобы перевести дух, в мой монолог сумел вклиниться Капитан.

– Все-таки химия – великая вещь, Айван. Я тебе восемь лет талдычил, что никому твоя правда из Sekretex не нужна. И вот наконец ты прозрел. Ладно… времени у нас мало, ты пять дней в коме провалялся, и высокий гость вот-вот прибудет.

– Какой гость?

– Высокий. Я же говорил, что приедет к тебе один из сильных мира сего с предложением, от которого ты не сможешь отказаться. А приняв это предложение, ты с вероятностью 98 % умрешь в ближайшие несколько недель. Это в случае, если мы до истины не докопаемся. До той самой, эволюционно оправданной, которая поможет выжить нашей несчастной, съехавшей с ума цивилизации. Так что нужно торопиться. Сосредоточься, пожалуйста. Не растекайся мыслью по древу. Правда, ложь, бог, любовь – это все любопытно, но меня интересует другое. Расскажи мне, что произошло после того, как ты покинул Россию. У нас появился шанс, Айван. Искусственный интеллект после твоих предыдущих показаний пересчитал вероятности. Есть две новости, хорошая и плохая. С какой начать?

– С хорошей, – быстро ответил я. – Давно не получал хороших новостей.

– Хорошая новость заключается в том, что с вероятностью 84 % Линда ни при чем. А родители твои ни при чем с вероятностью 92,8 %. Не использовали они тебя втемную, наоборот, отговорить пытались.

– Отлично, Капитан. Открыли Америку! Я вам это с самого начала твердил. Но новость действительно хорошая. А плохая какая?

– А плохая новость состоит в том, что тебя все-таки использовали втемную с вероятностью 79,6 %. Раньше, если ты помнишь, пятьдесят на пятьдесят было.

– Кто?

– В том-то и дело, что неизвестно. Даже предположений у аналитиков нет. Поэтому расскажи мне, что происходило в Калифорнии, максимально подробно. Скорее всего, из тамошних кто-то. Давай, Айван, у нас появился свет в конце тоннеля, и поле, как ты выражаешься, приобрело одну на всех полярность.

Плохая новость оказалась еще лучше хорошей: в Америке со мной действительно начали происходить довольно странные и нелогичные вещи…

– Ладно, – сказал я Капитану. – В Калифорнию я прилетел в самом конце 2017 года…

* * *

В Калифорнию я прилетел в самом конце 2017 года, под Рождество. Я не знаю, какими словами передать тогдашнее мое состояние. Шок? Но шок – это скорее что-то неприятное. Счастье? Но не мне, сидящему в трюме авианосца “Рональд Рейган”, говорить о счастье… Рождество. Да, наверное, рождество – я словно заново родился на благословенной прибрежной полоске суши среди апельсиновых и пальмовых рощ. Или попал в рай. Так случилось, что я никогда не бывал в Америке. Америка была во мне. В мальчишке, родившемся в год смерти Брежнева, она пустила глубокие корни. Я слушал американскую музыку, носил джинсы, пил колу и ел гамбургеры. В девяностые, когда я рос, это были не просто музыка, джинсы, кола и гамбургеры. Это были МУЗЫКА, ДЖИНСЫ, КОЛА и ГАМБУРГЕРЫ. Это была сама СВОБОДА.

С восторгом, близким к экстазу, держа за руку Линду, я ступил на обетованную землю, увидел пальмы, украшенные елочными игрушками, и черного белозубого таможенника в красивой форме. Он лихо скороговоркой произнес: “Привет, парень, добро пожаловать в Америку! Она тебя заждалась, давай действуй, не мешкай, вперед!” – и так ловко поставил печать в паспорт, что привиделось мне, будто он ударник из знаменитой джазовой банды “Каунт Бейси и семеро из Канзас Сити”. В ушах зазвучал финальный аккорд изумительной импровизации. А потом к стеклянным дверям аэропорта подъехал огромный белый лимузин с шофером в строгом темном костюме, мы с Линдой нырнули в машину, словно в пузырящуюся ласковую джакузи, и я понял – дома.

Проезжая по Голливудскому бульвару, я заметил недалеко от знаменитого Китайского театра уличную забегаловку и попросил водителя остановить машину. Мы с Линдой купили по огромному бургеру с колой и картошкой фри. Разложили добычу прямо на капоте лимузина и сожрали все это – смеясь, дурачась, обливаясь майонезом и кетчупом. Никто не обращал на нас внимания – подумаешь, на лимузине. В городе ангелов и не такое видали. Картошка фри… Не только картошка, здесь все было free… Здесь пахло freedom из каждой подворотни. Как там Пушкин писал? “…И свобода вас примет радостно у входа, и братья меч вам отдадут”. Вместо меча черные, желтые и белые братья отдали нам с Линдой булку с котлетой и колой, но это было не менее круто. Возможно, даже более…

Я смог, я обдурил всех, я вырвался из холодной, дикой страны, где меня гнобили суровые мужчины из “Недетского мира”, и прилетел в Америку победителем. За первые два месяца я перезнакомился с половиной Голливуда и Силиконовой долины. Причем инициативу проявляли они, а не я. Кинозвезды, легендарные предприниматели – было от чего поехать крыше. И она поехала… Особенно когда посыпались предложения от инвесторов. Миллиард, два, пять, двенадцать за небольшие пакеты акций перед выходом на биржу. Одна компания с яблочком на логотипе предложила купить все скопом за 250 миллиардов. 250 миллиардов… Долгов у Sekretex не было, все деньги я мог спокойно положить себе в карман. Даже представить страшно размер этого кармана…

Мне тридцать пять лет, я номер один в списке “Форбс”, я вообще номер один. А вокруг Голливуд, вокруг девки, такие девки, о существовании которых я прежде и не подозревал. Что-то сотканное из морского бриза, орхидей и амброзии… о сексе с этими субстанциями и подумать было невозможно. Но они подбадривали – давай, мол, не стесняйся, мы земные, с нами и пожестче можно… Линда прекрасно видела, что со мной происходит. И хотелось, и кололось, и совесть мучила, и бессовестность. Казалось, упускаю что-то, еще пять, десять, пятнадцать лет – и превращусь я в солидного, укатанного жизнью старикашку. И что мне тогда нужно будет, кроме стакана виски? Логично прямо сейчас пробовать, пока можно, но вот Линда…

Она не терпела лжи. Вы, Капитан, ваши аналитики и ваш убогий искусственный интеллект потом утверждали, что это был тонко рассчитанный психологический ход. Чушь! Она просто не терпела лжи… Вернулся я как-то домой с очередной тусовки и увидел ее в дверях с чемоданами.

– Вот, – сказала она буднично, – ухожу.

– Куда, зачем, что я тебе плохого сделал? Может, обидел случайно? Прости тогда, я же люблю тебя сильно…

– Знаю, что любишь… Пока любишь… – Она запнулась на секунду, мучительно ей было выговаривать поганую правду. Смогла все же, преодолела себя и выговорила: – Пока любишь, но уже стесняю я тебя. Ты ни в чем не виноват. Жизнь людей сводит, она же их и разводит. Тут вон какие женщины, не чета мне. Была б мужиком – сама бы влюбилась. А ты король мира. А мне сорок уже исполнилось. Тело не то, глаза не те, губы не те, все не то… Пока любишь, но скоро начнешь ненавидеть. Сковываю я тебя, Ванечка. Из чувства долга помереть можно, а любить нет…

– Нет! – заорал я. – Ты ошибаешься, не уходи! Я люблю тебя!!!

– Пока любишь, – повторила она, сделав акцент на слове “пока”. – Не надо, Ваня, говори правду, если любишь – говори правду. Хочется же, да?

Я бы мог включить дурака, спросить, чего хочется, увильнуть, вырваться из тисков ее жестокой неженской логики. Но не стал. Мне физически было тяжело ей врать. Язык заплетался, и ноги подкашивались, но я ответил:

– Хочется…

И она ушла.

Вернуть Линду было так же нереально, как вернуть прошлое. Это никому еще не удавалось, но я все равно слал ей письма, эсмэски, деньги, искал, нанимал лучших частных детективов. Бесполезно. Она просто исчезла. Только один раз мне на телефон пришло короткое сообщение: “Поговорим через три месяца, если не передумаешь”. Она давала мне свободу, чтобы я мог сделать осознанный выбор. Вряд ли во вселенной найдется еще одна женщина, способная на такой шаг. С точки зрения общепринятой морали, понимая, какое незаслуженное чудо мне досталось, я должен был раскаяться, прожить три месяца монахом, а после на коленях приползти к Линде. И вот это как раз и было бы осквернением чуда. Моя удивительная Девочка на шаре прощала мне все, кроме лжи. Набравшись храбрости, с очень противоречивыми чувствами я пустился в загул.

О, это были чудные три месяца. Большинство мужчин мечтает о такой жизни, а достигнув желаемого, почитают такую жизнь за рай. Одно “но”… У них нет своей Девочки на шаре. Мне стало скучно уже через месяц. Воздушные субстанции оказались всего лишь высокопрофессиональными бабами. Нет, не проститутками, а… знаете, есть такие: “женщина – моя профессия”. С ними умопомрачительно заниматься сексом, от них иногда получаются красивые дети, ими гордишься, как только что купленной навороченной тачкой. Но любая тачка через некоторое время становится просто средством передвижения. В лучшем случае ее перестаешь замечать, а в худшем она раздражает – скрипит, медленно нагревается в холода и не совсем уверенно ведет себя на поворотах… Главное, все эти девки мне были чужие. И я им был чужой. Точнее, для них меня вовсе не существовало. С кем-то другим кувыркались они на шелковых простынях. С королем мира, с номером один в списке “Форбс” или еще с кем-то, кого они себе навыдумывали. Ваню Градова из Леонтьевского переулка знала и любила лишь Линда.

Но я не сдавался. До конца отведенного срока оставалась пара месяцев, и я отправился на поиски серьезных отношений. Роскошные голливудские дивы, самые профессиональные женщины на свете, меня закономерно не прельщали. Я попробовал нескольких и решил не терять попусту время. Уже здесь, в трюме, тысячи раз проанализировав свою жизнь, я понял, что подсознательно пытался найти копию Линды. Нечто беспредельно честное, радикальное, необъяснимое, даже противоречащее законам природы. И я нашел. Юная, недавно прогремевшая певица в мешковатой одежде, с прядями волос, выкрашенными в желтые, розовые и зеленые кислотные цвета. Совсем девочка еще, лет семнадцати, не больше. Огромные, глубокие синие глаза, где черти плясали свои ломаные танцы. Ураган энергии, гормонов, позитива, негатива. Ураган всего…

Мы познакомились на вечеринке у очередной киношной знаменитости. Разговорились. Она не знала, кто я такой, да и я не подозревал о ее известности. Прикольная девочка, интересная. Проболтали всю ночь, а под утро нас так сильно потянуло друг к другу, что наш первый поцелуй больше напоминал лобовое столкновение двух самосвалов. Я разбил нос, а она губы, но все равно и сквозь кровь мы продолжали целоваться. Немного смущала наводившая на мысли о педофилии разница в возрасте, но если уж разбитая морда не остановила, то из одряхлевшей за тысячелетия морали вышел совсем никудышный тормоз. Да и певица совсем не напоминала беззащитное дитя – в постели в роли жертвенного агнца выступал в основном я. Ну и понеслось…

Она жадно, взахлеб поглощала мир, она и меня заразила этой своей жадностью. С ней я забывал обо всем, даже о Линде, даже о своем поисковике… И она была честна, красива и талантлива. Но очень скоро я начал уставать. Заново смотреть широко распахнутыми юными глазами на вселенную – это, безусловно, очень приятно. Но мир уже разок отпечатался в моих зрачках. А обманывать себя – что может быть хуже? Талантливая девочка, глубокая, искренняя, но не моя. Не совпали мы с ней по времени. Ее не гнобили суровые дядьки из “Недетского мира”, она не бегала по улицам, пытаясь раздобыть копейку на пропитание, она не теряла родителей и не стояла, напившись, на подоконнике, мечтая, чтобы подкосились ноги и унесло ее навсегда из этой злой, несправедливой жизни. Когда-нибудь будут и у нее потери, поутихнет жадность, придет мудрость. Когда-нибудь, но не сейчас… Сейчас она жрала мир и меня вместе с ним. Ей нравилось заниматься сексом сквозь боль, она кусала мои губы и с наслаждением слизывала теплые струйки крови. Не потому, что была жестока, – просто от полноты ощущения бытия. А я… я лежал и думал: зачем мне все это? И тосковал по Линде.

Однажды во время очередной нашей кровавой постельной битвы она заметила странное выражение на моем лице. Замерла, вгляделась и спросила сочувственно:

– Не получается, не заводит, да?

– Не заводит, – грустно ответил я. – Извини, сломалось что-то…

Она нахмурилась, показалось даже: еще чуть-чуть – и слезы хлынут из ее огромных синих глаз. Мне стало стыдно, но вместо всхлипов я услышал смех, и на меня обрушились несильные, как бы шутливые удары.

– А потому что ты старый, старый, старый! Старый мудрый пердун! Нельзя молоденьким девочкам с такими связываться. А я связалась, полюбила тебя, дура, а ты, ты…

Она обняла меня и все-таки расплакалась. Но ненадолго. Через минуту высохли быстрые слезы, она резко вскочила и стала натягивать свою безразмерную рэперскую одежду.

– Ты не думай, – говорила она, ныряя в огромное малиновое худи, – я все понимаю. Ты взрослый, я маленькая, да еще и оторва каких поискать. Тебе со мной то скучно, то страшно. Я не обижаюсь. Наоборот, спасибо. Я тебя действительно любила. Честно-честно – коротко любила, но по-настоящему. Я все понимаю, не заморачивайся. Теперь напишу песенку о взрослом дядечке, обидевшем невинную малютку. Разбившем ее маленькое чистое сердечко. Навру, конечно, никакая я не невинная, ты, если услышишь, внимания не обращай, просто так романтичнее. И потом, мне так нравится думать. Зато песенка станет хитом, и я заработаю кучу денег. Так что спасибо и не поминай лихом. Ладно? Может, еще встретимся.

Закончив эту недлинную прощальную речь, она подбежала ко мне, чмокнула в щеку и унеслась в свою интересную, многообещающую жизнь. Больше я ее никогда не видел.

Многие до сих пор думают, что я сверхчеловек. Ни хрена подобного, я самый обыкновенный. Мужчина как мужчина – временами слабый и трусливый, временами похотливый. Я как все. Сверхчеловек – это Линда. Ни разу она не припомнила мне эти веселые три месяца. Ни вопросов, ни обиды, ни даже намека на обиду. Нет, вру, один вопрос она мне все-таки задала, причем прямо в аэропорту, куда прилетела из Франции, где отсиживалась во время моего загула:

– Вань, может, у тебя сомнения есть? Ты скажи, ты сейчас лучше скажи, а то потом больнее будет, я же тоже не железная…

Вместо ответа я обнял свою удивительную Девочку на шаре, и она обняла меня. И мы долго-долго стояли, обнявшись. Именно в этот момент я вдруг понял, что не просто Любовь для меня она, но и дом, и родина, и все остальное, без чего не может жить человек. Вот пусть все отберут – славу, деньги, руки, ноги, глаза… я переживу, пусть только ее оставят. Я стоял и чуть ли не впервые в жизни молился. Просил, чтобы оставили. Странно очень: она была со мной, ее дыхание щекотало мне шею, она вернулась, простила, любила… Но именно в те минуты я впервые осознал, что могу ее потерять. И потеряю, обязательно, непременно потеряю, потому что… Потому что так устроена жизнь. Поманит – обманет, даст – отнимет, или сам выбросишь сдуру, или еще что-нибудь… Я молился. Потом она мне рассказала, что тоже молилась. О том же самом.

* * *

Моя звездная болезнь протекала скоротечно и закончилась с возвращением Линды. На следующий день после ее приезда меня посетили старые знакомые из “Недетского мира” и сказали, что хватит заниматься херней, нужно готовиться к следующим выборам американского президента. Ему вот-вот импичмент могут объявить, и без Sekretex, а значит и без меня, никак не обойтись. Два улыбчивых сотрудника русского консульства в Сан-Франциско вскользь заметили, что на Родине обо мне бродят разные слухи. Говорят о каком-то опционе, будто бы заключенном мною с неизвестной компанией, – мол, хочу я ценный актив у Родины увести. Пока в это мало кто верит, не может же Герой России оказаться такой сукой. Но неплохо бы поторопиться с IPO. Для ускорения процесса на следующей неделе в США прибудут специалисты из одного дружественного немецкого банка, которые придадут выходу на биржу необходимую динамику. А консультантов с Уолл-стрит лучше послать прямо сегодня. В конце разговора веселые консулы, смеясь, поведали, как забавно и долго будет подыхать предавший царя недотравленный полковник ГРУ, сбежавший в Англию. Мол, наша великая, но юморная Родина всегда так весело с предателями поступает… Я вежливо улыбнулся, кивнул и сказал, что американских консультантов уволю сегодня же. Консулы ушли довольные, а вместе с ними окончательно ушла и моя звездная болезнь.

Опять нужно было спасать себя и бизнес. К счастью, в этот раз дела обстояли намного лучше. Во-первых, я находился в свободной стране, вне юрисдикции сурового “Недетского мира”. Во-вторых, их повадки я изучил достаточно хорошо и потому отлично знал, что делать. Не мешкая, я поднял все свои голливудские связи и уже через несколько часов сидел на намеренно неудобном стуле в кабинете высокого чина из ФБР.

Вот именно тогда в моих иллюзиях о рае земном и стране обетованной появились первые трещины. Нет, все было очень мило, примерно так, как я ожидал, словно в кино, где мужественные американские супергерои противостоят мировому злу. Высокий чин встретил меня в своем кабинете, положив ноги на стол и уплетая дешевый гамбургер из “Макдональдса”. Сразу видно – простой честный парень, не чета нашим генералам. Но вот глаза… Они до смешного напоминали зенки моего последнего лубянского куратора. Высокий чин явно старался меня обаять: улыбался широкой американской улыбкой, внимательно слушал, пару раз дружески хлопал по плечу и даже предложил половину своего бигмака. Однако выходило это у него довольно хреново. Его глаза жили своей отдельной жизнью и перечеркивали все старания тела. Протянутый им бургер я не взял. После этого, догадавшись, что по любви у нас с ним не получится, высокий чин решил взять меня силой.

– Айван, ты и дальше можешь молоть чушь про жадных силовиков, но пожалей, пожалуйста, свое и мое время, – устало произнес он тоном взрослого, который отчитывает нашкодившего пацаненка. – Мы всё знаем, и вот что я тебе скажу: спасти тебя может только полная искренность. Ты же не гражданин Америки, Айван, ты не сделал для нас ничего хорошего, более того – пользуясь твоим поисковиком, враждебные нам силы пытались продвигать свои интересы. Здесь, у нас, на нашей земле. И почему мы должны тебе помогать?

– А как же свобода, демократия, общечеловеческие ценности? – наигранно удивился я.

– Это все, парень, для граждан Америки. И мы, конечно, можем дать тебе наше гражданство. Но его нужно заслужить.

– Цыганочку, что ли, как дрессированный мишка, на задних лапах вам станцевать?

– Да хоть бы и так. Жить захочешь – и не такое станцуешь…

– Здорово. Хорошо говорите, убедительно… – сказал я задумчиво. Глаза высокого чина вспыхнули торжеством, и я с огромным удовольствием обломал ему кайф. – Только вот ничего нового я от вас не услышал. То же самое и так же убедительно говорили мне и на Лубянской площади в Москве. Ну и зачем, как вы думаете, я сбежал? Чтобы слышать теперь то же самое от вас? Ну уж нет, на родном языке эта мерзость звучит все же приятнее… В общем, мой адвокат уже послал вам официальное заявление о поступающих мне угрозах. А я сейчас выйду из вашего замечательного кабинета, соберу пресс-конференцию и поведаю журналистам, для кого в вашей замечательной стране свобода, закон и демократия, а кому нужно за обещание плюшек трюки грязные исполнять. Думаю, это будет расценено как шантаж и вас уволят. Это минимум…

– Полегче, парень, у нас разговор не под запись, кто тебе поверит?

– Ну почему не под запись? – удивился я. – Под запись. Вы меня не предупреждали, что не под запись, и я записал все на смарт-часы. Только не надо их у меня отнимать, файл автоматически в облаке сохраняется. Я же все-таки программист. И еще: облако это вы никогда не найдете, потому что программист я хороший.

Весь разговор с высоким чином я пересказывать не буду. Скучно. Он сказал, что пошутил и что я пока еще плохо понимаю грубоватый американский юмор. Я тоже посмеялся. Расстались мы почти друзьями. Только когда на прощанье он обнял меня, показалось, что услышал я в ухе невнятный, еле различимый свист, вроде “разобью посуду” или “убью, паскуда”. Но, возможно, это мне только показалось.

В итоге могущественное американское государство вписалось за меня по полной. Предлагали даже личную круглосуточную охрану, но я благоразумно отказался. Нанял нескольких бывших спецназовцев из Израиля. Это оказался один из самых умных поступков в моей жизни, много раз они меня потом спасали, но сколь веревочке ни виться… Да, впрочем, вы знаете. Главное – по дипломатическим каналам местные недетские парни донесли до русских недетских парней, что мальчика Ваню трогать нельзя, он под защитой взрослых пацанов с Техасщины. В свою очередь я по собственным каналам передал письмо русскому царю. В нем между неприкрытой лестью и извинениями я упоминал, что мои заверенные у нотариуса показания о русском вмешательстве в американские выборы хранятся в надежном месте. Мол, извиняюсь, но вынужден был это сделать, страхуясь от злых бояр, превратно информирующих царя-батюшку о моей деятельности. И как только царь удалит от себя вороватых придворных, я тут же преподнесу ему Sekretex на блюдечке с голубой каемочкой, а также порву к чертям свои дурацкие вынужденные показания. Но не раньше, раньше не могу по соображениям физиологического выживания как биологического организма… Больше улыбчивые консулы меня не беспокоили.

* * *

Я мало говорю о бизнесе. Все о каких-то личных переживаниях и дурацких терках с хмырями из тайных служб по обе стороны океана. Но они и были тогда моей жизнью. Бизнес отнимал не очень много времени. Хотя, казалось бы, перевезти компанию в другую страну сложнее, чем пересадить взрослое дерево. Есть большая вероятность, что не приживется. Прижилось. Почва в Америке настолько плодородная, что на ней приживается все минимально живое. Костяк компании под благовидными предлогами я эвакуировал еще до отъезда в Калифорнию, мы сняли небольшой офис в Силиконовой долине, а дальше… Дальше все покатилось само. Откуда-то взялись маркетологи, рекламщики, юристы и специалисты по персоналу. Sekretex делал огромные успехи, к тому времени он почти догнал “Гугл”, лучшие из лучших соглашались работать у нас за символическое вознаграждение и крошечные опционы на акции. Всем хотелось быть у истоков нового Apple или Facebook. Я и оглянуться не успел, а в компании уже работало несколько десятков тысяч человек по всему миру и к нашему новому офису под Сан-Франциско постоянно подъезжали туристические автобусы, чтобы издалека полюбоваться на восьмое чудо света – здание в виде перевернутой стеклянной пирамиды, на крыше которого расположились бассейны и сад с фонтанами и беседками.

Я реально изменил жизнь человечества. Люди перестали стыдиться своих желаний. Нравится самокат – покупают самокат вместо внедорожника, лежит душа к китайским футболкам за доллар вместо дорогущего поло – берут футболки. К нам потихонечку переползали рекламные бюджеты крупнейших компаний. Зачем навязывать “мерседес” людям, его не желающим? Одна маленькая рекламка человеку, действительно мечтающему о “мерседесе”, и дело сделано, “мерседес” куплен.

Меня практически объявили мессией и всюду встречали аплодисментами. Даже в собственном офисе. Пришлось издать приказ о запрете оваций и прочих выражений восторга. Ну хорошо, с офисом я, положим, справился, но как быть со всеми остальными? Не нравилась мне такая жизнь, тем более что не мессией я себя чувствовал, а скорее самозванцем. Входил в ультрасовременный модный офис, где работали тысячи людей, и не понимал, причем здесь я. Из этих тысяч в лицо я знал от силы человек сто, а общался близко максимум с тридцатью.

Все выросло и крутилось само по себе. Так зачем я здесь? По какому праву? Да, придумал когда-то остроумную программу. Но ведь Архимеду не платили отчисления каждый раз, когда работал открытый им закон. И Ньютону не платили, когда яблоки сыпались людям на головы… Мне повезло, мне невероятно повезло, и вот теперь умные, гораздо умнее меня, ребята советуются со мной о вещах, в которых я мало чего смыслю. О маркетинге, о финансах, об увеличении прибыли… и с нетерпением ждут моего решения. А что я могу им сказать? Только плюнуться дурацким вопросом: “Зачем нам прибыль увеличивать, вроде и так денег много?” Им бы обсмеять меня, поглумиться над моей глупостью и необразованностью, но я же гуру, пророк, мессия, в каждом моем слове глубокий смысл заложен. А нет там никакого смысла… Самозванец я, Остап Бендер, нет, хуже, Шура Балаганов, Паниковский с украденным гусем.

Никому рассказать о мучивших меня сомнениях я не мог, только с Линдой поделился. Она меня успокоила, как могла, психолог все-таки. “Естественно, – сказала, – это все очень естественно, болезнь роста, все через это проходят. Запомни: Sekretex создал именно ты! Ты ночами не спал, пока писал свой гениальный код. Ты чуть не сдох от перенапряжения. Это ты стоял в окне пентхауса и готовился прыгнуть, когда твое детище захотели превратить в уродливого калеку. Да, твои сотрудники тщеславны и работают из-за денег. Это нормально. Но лишь ты один работаешь из-за любви. Без тебя денег станет больше, а любви и смысла меньше. Может, ты уже и не мозг компании (хотя вряд ли), но ты ее сердце. Просто нужно найти место, где оно должно биться. И ты найдешь, я уверена”.

Линда в очередной раз оказалась права. Я подумал и нашел. Sekretex мечтали сожрать все, от ФСБ и ФБР до инвесторов и гигантов IT-индустрии. Всем нужна была информация о пользователях, их тайных желаниях и мелких грешках. Информация легко конвертировалась в деньги или власть, а чаще в то и другое одновременно. Но я, когда писал поисковик, не хотел, чтоб он оказался инструментом превращения мира в роман Оруэлла “1984”, я же не маньяк, я добра людям желал… Уйди я из компании, жадные и властолюбивые дядечки тут же стали бы торговать данными. Меня и так уже замучили вопросами о том, когда я наконец начну это делать. Консультанты с Уолл-стрит твердили, что торговля несвежим бельем пользователей поднимет будущую капитализацию в десятки раз.

На одном из публичных мероприятий я выступил с пламенной речью. Я говорил, что каждый человек – это вселенная, а предавать вселенную нельзя, что приватность это и есть свобода, а прозрачность – худший вид диктатуры. Я вспоминал коммунистов, сажавших людей за анекдоты. Я предлагал любому, кто взломает наш алгоритм шифрования или хотя бы докажет, что мы сами можем его прочитать, награду в десять миллионов долларов. Закончил я обещанием, что пока жив и контролирую компанию, личные данные пользователей не станут предметом торговли. На вопрос, а что же я буду делать, если государство примет закон, обязывающий передавать ему данные клиентов, я спокойно ответил, что просто поменяю это государство на другое. А – когда и если – не останется в мире нормальных государств, возьму да и улечу с Илоном Маском на Марс, и там мы вместе построим новое государство, без дурацких законов и самовлюбленных президентов с раздутым эго…

Моя речь имела неожиданные последствия. Я превратился в кумира прогрессивной молодежи планеты Земля. Странное дело, но я умудрился понравиться абсолютно всем. Одни полагали меня олицетворением свободы и демократии, другие были уверены в моих далеко идущих пакостных планах и, похихикивая в кулачок, тихо рубили колоссальное бабло на акциях моей компании. Такого же просто не бывает – чтобы и те, и другие… В общем, Капитан, возможно, вы правы и без некоего сверхъестественного вмешательства здесь не обошлось. Как бы там ни было, но IPO моей компании прошло с оглушительным успехом. Акции раскупили по максимально возможной цене. А на первых же торгах после размещения они выросли еще на сорок процентов. Я стал первым в истории человечества триллионером. Sekretex, а значит, и мое состояние рынок оценил в полтора триллиона долларов.

Глава двенадцатая

Катастрофа

Люди любят деньги, потому что деньги любят людей. Нет на свете более искренней любви, чем любовь денег к людям. Можно прожить полвека в браке и все равно быть не до конца уверенным в партнере. Привычка, дети, финансовая или иная зависимость – мало ли причин для притворства? Но если у тебя в руках купюра номиналом в сто долларов, можно не сомневаться – она тебя любит. Она сделает для тебя все. Ровно на сто долларов, конечно, и ни центом больше. Но и ни центом меньше… Люди понимают эту особенность денег и отвечают им взаимностью. То есть тоже любят. Вот и меня резко полюбили на целых полтора триллиона долларов. Благословенные были времена. Счастливое человечество уже нажало заветную кнопку “Что вы хотите”, оно уже знало о себе правду, но высказывать ее открыто еще боялось. Втихую грешило и нахваливало нового, принесшего им свободу мессию. Традиционная мораль сопротивлялась из последних сил. Мол, можно, но рекламировать не стоит, хоть людей жри, но помни: “Когда я ем, я глух и нем”… Слабенький рубеж обороны, если вдуматься. Смешно: понадобилось всего каких-то три-четыре года, чтобы зачеркнуть две тысячи лет развития иудохристианской цивилизации. Рухнуло все буквально за несколько месяцев, а начался крах с малозначительного, как тогда казалось, события.

* * *

По нелепой, заложенной родителями в детстве привычке к труду я каждый день ходил на работу. Мог бы и не ходить. Дела шли так прекрасно, что я понятия не имел, чего еще пожелать. Sekretex стал ведущим поисковиком мира, золото лилось рекой, и я буквально не знал, куда девать деньги. Скупил всех, кого мог скупить, то есть почти всех. Лишь Facebook отказался продаваться – и я сделал собственную социальную сеть Sekrenet, где пользователям не нужно было искать друзей, они автоматически группировались по интересам и тайным желаниям, о которых мой поисковик знал лучше их самих. Людям это нравилось: чем меньше приходится напрягаться, тем больше клиенты любят продукт. Стив Джобс понял это еще в восьмидесятые. Правда, он не подумал, что станет с миром, если люди перестанут напрягаться. Как и я. Были тогда у меня заботы поглобальнее…

День мой в основном состоял из поиска ответа на один и тот же очень важный вопрос. Куда пристроить очередную кучу миллиардов, свалившихся мне на голову? Ну благотворительность, это само собой, ну скупка очередных перспективных компаний, а дальше что? Перспективные компании быстро закончились, вся Африка была завалена одноразовыми шприцами и питьевой водой. Беженцы из Сирии катались как сыр в масле, при условии возвращения на родину. (И многие, что характерно, возвращались.) Короче говоря, благодарное человечество готово было, фигурально выражаясь, целовать мне ноги.

В начале двадцать второго года я сделал очень важный и, как тогда казалось, судьбоносный выбор. Дилемма была такая – обеспечить все человечество бесплатным интернетом или построить космический корабль и колонизировать Марс. Весь совет директоров горой стоял за бесплатный интернет. Типа привлечем новых, пускай и самых бедных, пользователей и заработаем еще больше бабла. Но я выбрал Марс – в основном потому, что замаялся решать, куда девать деньги. Колонизация стоила намного дороже. Ну, еще величие, конечно, след в истории: кто там через двести лет вспомнит, сколько триллионов у меня было? А Марс люди запомнят надолго. Я мог позволить себе поступать как хочется – Sekretex и вся остальная империя на восемьдесят процентов принадлежали мне. Даже дискуссии на совете директоров не получилось, седые мудрые дядьки верили в меня, как в бога. Марс, значит Марс, первому в истории триллионеру виднее… Вот, Капитан, куда меня занесло! Но любая высота, взятая человеком, одновременно является пропастью. Случай подтвердить эту печальную истину на собственном опыте представился мне довольно быстро…

…За несколько лет я привык слышать только хорошие новости и потому очень удивился, когда вошедший в кабинет пиар-директор произнес подзабытое уже мною “Босс, у нас проблемы”.

Последние проблемы случились при выходе компании на биржу. Мне даже радостно как-то стало: ну вот, хоть какие-то проблемы (кроме “куда девать бабло”) нарисовались.

– Давай-давай, рассказывай, – подбодрил я директора, и он, набравшись смелости, изложил мне суть дела.

Ситуация действительно сложилась идиотская. Судили какого-то голливудского продюсера или режиссера, точно не помню. За харассмент, естественно. Фурии из движения Me Too давно кружили вокруг жирного лоснящегося киношовиниста и вот дорвались наконец до его отравленной гнилой кровушки. Болван имел глупость лет двадцать назад продемонстрировать кому-то свои вялые гениталии, или положить руку не на ту коленку, или торгануть ролью в обмен на оральную ласку… не помню точно. Важно другое: несколько увядающих во всех смыслах актрис-полузвезд дали на него показания. Когда адвокаты похотливого кинодеятеля поняли, что дело швах и их клиенту придется, по всей видимости, лет на десять присесть, они придумали остроумную стратегию защиты. “Да, – сказали они, – клиент поступал нехорошо, и он виноват. Но он и не виноват. Потому что таким уж он уродился – больным и страдающим от своей болезни сексоголиком”. И в доказательство притащили в суд ноутбук продюсера, где Sekretex отсылал его на жуткие садомазохистские порносайты с элементами некрофилии и еще черт знает чего. “Вот видите, – сказали адвокаты, – он еще себя сдерживал, этот приличный и культурный человек. Всего-то письку показывал и руку на коленку клал, хотя мог бы изнасиловать, закопать, раскопать и снова изнасиловать”. Суд назначил психиатрическую экспертизу, которая, само собой, подтвердила выводы Sekretex.

– Ну и что? – прервал я пиар-директора. – Чем это нам вредит? Наоборот, только доказывает точность работы нашего уникального поисковика.

– Совершенно верно, – почему-то грустно ответил директор, – доказывает. Но одна из погасших звезд ради хайпа или денег переметнулась на сторону защиты и приволокла в суд уже свой компьютер. С целью показать, что наш уникальный поисковик направлял ее исключительно на эксгибиционистские сайты. Вроде тоже не без греха девушка, провоцировала обвиняемого, в чем сейчас внезапно и сильно раскаялась. Экспертиза подтвердила и это. Тогда судья по просьбе защиты постановил изъять компьютеры у всех свидетельниц обвинения. Они оказались редкостными, больными на всю голову суками. Некоторые даже похлеще продюсера.

На этом месте я расхохотался. И без Sekretex было ясно, что в голливудском кинораю мужики и бабы стоят друг друга, но уж больно потешным образом это выплыло наружу. Я как представил… В общем, смеялся я долго, до слез и икоты. Пиар-директор вежливо дождался, пока я успокоюсь, и совсем траурным голосом продолжил:

– Смешно, действительно смешно… если б не было так грустно. Свидетельницы обвинения пытались оправдываться, говорили, будто они такими плохими стали, потому что продюсер им письку показывал и руку на коленку клал, а до этого они хорошими были, девственницами практически, но им никто не поверил. И тогда одна из них, та самая, которая первая ради хайпа переметнулась на сторону защиты, основала движение #MeMeTоo# и выложила одноименный хештег в интернете.

– Что еще за мимиту? – не понял я. – Нельзя так по-английски сказать. И вообще, что это означает?

– Сказать нельзя, – тяжело вздохнул пиар-директор, – но тут вот какое дело: чем более по-дурацки и коряво звучит хештег, тем быстрее он набирает популярность. Закон Сети, ничего не поделаешь. Талантливая сука оказалась, просто гениально сформулировала. А означает это что-то вроде “и я тоже”. Вы тоже (me too), но и я (me-me too) тоже человек со своими грехами, как и вы. Там много смыслов, я же говорю – талантливо сформулировано. Этот хештег уже две недели на первом месте в Инстаграме и продолжает распространяться с огромной скоростью.

– Ну хорошо, – слегка напрягся я. – А мы-то здесь при чем?

– Ой, простите, я вам главного не сказал. Эта сука большая ваша поклонница и на всех углах орет, что если бы не Sekretex и не его гениальный создатель Айван Градов, то осудили бы невинного человека. Не всем это нравится. Мы соцопрос провели: половине это не нравится.

– Так она права, – расслабился я. – Посылай всех к черту, жирный боров виновен не больше, чем чертовы актрисульки. Еще Христос сказал о древней потаскушке: кто без греха, первым кинь в нее камень.

– Гениально, босс… – восхищенно выдохнул пиар-директор. – Сегодня же запустим хештег #безгрехакинькамень#. Уверен, это поможет. Надо же, а я и не догадался. Ведь просто очень, а я не смог…

Причитая и восхищенно цокая языком, специалист по пиару направился к двери. Но вдруг, будто что-то вспомнив, обернулся и, решившись на страшную, по его мнению, правду, произнес:

– Там еще одна проблема. Эта сучка оказалась не просто больной на всю голову, она еще и в секте какой-то идиотской высокий пост занимает. Сатанистка она. Может, слышали: “Церковь светоносного Люцифера”. Довольно популярна в Голливуде среди киношников, между прочим. В общем… в общем она еще один хештег рядом с мимиту ставит. #ГрадовКнязьмирасего#. И этот хештег тоже набирает популярность. Почти такую же, как первый…

А вот это уже было плохо. Но насколько плохо, я тогда даже не мог себе представить.

* * *

Движение #MeToo# оперативно переименовалось в #OnlyMeToo# – мол, “только я тоже”, а всяким негодяям-растлителям примазываться не стоит, какими бы они больными и несчастными ни были. Помогло не сильно. Человечеству уже надоела вся эта политкорректная ерунда. Началось с малого, с каких-то невинных признаний вроде “я дрочу”, а потом пошло-поехало… Педерасты, педофилы, садисты, сатанисты, некрофилы, расисты. Мир сошел с ума.

…Эх, Капитан, не дай вам бог стать самим собой. И никому не дай бог… Смешно: похоже, я становлюсь консерватором – я, Князь мира сего, принесший людям свободу… Когда все это началось, я долго не хотел признавать очевидное. Думал, ну ладно, есть отдельные уроды, но в основном-то люди нормальные. Я имел основание так думать – мир рушился повсюду, кроме Калифорнии. Нет, в нашем Эдеме тоже нашлось немало психов-извращенцев, но степень их агрессии была намного меньше, чем в других местах. Они тихо сходили с ума, не мешая жить другим и не настаивая на эксклюзивности своего способа сумасшествия. Не знаю почему. Может, в климате дело или в образовании, может, еще в чем, в любом случае на все упреки в гибельности Sekretex для цивилизации я до определенного момента отвечал: “Посмотрите на Калифорнию, живем же как-то – и счастливы, и не загрызли друг друга, наоборот, разнообразие взглядов, ориентаций, религиозных убеждений и вер лишь помогает прогрессу”. Так продолжалось до тех пор, пока со мной не поговорила Линда.

Я очень хорошо помню этот разговор. Незадолго до него Sekretex начали блокировать по всему миру. Сперва в азиатских диктатурах, потом в Китае и России, а после и в католических странах Европы, вроде Польши или Италии. Я вновь стал востребован и от этого счастлив. У нас работали лучшие программисты, но никто не знал мой поисковик так, как я. Сутки напролет с бандой своих технарей я сидел в офисе, отбивая бесчисленные атаки и придумывая все новые и новые способы обхода запретов. Даже у китайцев с их великим файрволом плохо получалось нам гадить, не говоря уже об остальных.

В тот день я, взбудораженный, вернулся домой под утро. Мне в голову пришла гениальная, как я тогда считал, идея, позволяющая раз и навсегда решить проблему блокировок. Я придумал, как встроить Sekretex в самое сердце интернета, в базовые протоколы передачи данных. Долго объяснять не буду, но если коротко, то передача информации в Сети строится по определенным правилам, которые называются протоколами. Например, когда в браузере вводится адрес сайта, перед ним появляются непонятные для пользователя буквы http, и это как раз один из протоколов; есть еще несколько, более высокого уровня. Так вот, я открыл способ, как сделать Sekretex и базовые протоколы единым целым. Теперь запретить мой поисковик можно было только вместе со всем интернетом. Проще говоря, всем знакомый, ныне существующий интернет мог существовать исключительно вместе с Sekretex или не существовать вовсе.

Мне хотелось орать нечто вроде “Ай да Пушкин, ай да сукин сын!” Нет, не зря я стал первым в истории человечества триллионером. Я самый обыкновенный гений! Простой такой, дружелюбный и демократичный, но о-очень, о-очень умный. Войдя на рассвете в дом, я разбудил Линду и, захлебываясь от возбуждения, быстро поведал ей о придуманном мною фантастическом способе решения всех наших проблем. Закончив рассказ, я ликующе завопил: “Ай да Градов, ай да сукин сын!” – и гордо посмотрел на свою подругу.

– Действительно сукин… – как-то странно произнесла Линда и жалобно добавила: – А может, не надо, Вань, а?

– Почему?

– Вспомни своего отца, возможно, он прав, возможно, все, кроме нас, правы, возможно, мы поторопились.

– Почему?

– Человеку разумному как виду около трехсот тысяч лет, и двести девяносто тысяч из них он немногим отличался от животных, – сказала Линда, явно нервничая, но стараясь успокоиться. Это ей удалось, и дальше, почти до самого конца, она говорила ровным, даже занудным тоном университетского профессора.

– Ближайшие родственники человека – это шимпанзе (обыкновенный и бонобо). Они, кстати, обладают довольно развитым интеллектом. Наиболее талантливые из них овладевают языком жестов, используют до трех тысяч понятий и способны делать философские обобщения. Средний работяга из Детройта в повседневной жизни использует такое же количество слов и вряд ли по интеллекту намного превосходит шимпанзе. Вполне возможно, что и уступает ему. Не следует забывать и то, что человек – один из самых агрессивных представителей фауны. Чуть ли не единственный вид, представители которого массово убивают себе подобных. Есть гипотеза, что неандертальцы были намного умнее, а главное, добрее человека разумного. Но этот разумный уничтожил их и даже не поперхнулся…

Примерно около десяти тысяч лет назад, с освоением сельского хозяйства, произошел скачкообразный рост численности людей и появились первые зачатки социальной жизни, то есть цивилизации. Но что это оказалась за цивилизация? То, что нам о ней известно, позволяет предположить, что за основу была взята модель стаи шимпанзе бонобо. Во главе стоял альфа-самец, которому доставались лучшие куски добычи и самки, ниже находились бета-самцы и угнетенное большинство. Только, в отличие от групп шимпанзе, стаи людей, ныне зовущиеся нациями и государствами, вели между собой непрерывные и кровопролитные войны. Потому что были умнее и прекрасно понимали, что отнять проще, чем добыть или заработать.

В более-менее неизменном виде эта полузвериная цивилизация существовала до промышленной революции и возникновения капитализма. А это произошло около четырехсот лет назад. В то время технологические достижения потребовали вовлечения в экономику большего количества людей с большими степенями свободы. Возник спрос на образование – управлять паровой машиной или ткацким станком все же сложнее, чем мотыгой или плугом. Но рабство в прямом, неприкрытом виде существовало еще очень долго. В России его отменили лишь в 1861 году, в оплоте демократии и свободы США – в 1865-м. Но и то, что возникло на месте рабства, немногим от него отличалось. Альфа-самцами становились особи, обладающие наибольшим количеством кругляшков из желтого мягкого металла, которые со временем сменились яркими цветными бумажками, а потом и криптовалютой. В остальном же звериная сущность человека никуда не делась. Более того, никогда человечество не знало таких масштабных войн и катастроф, как при капитализме. Одна Вторая мировая война чего стоит…

А теперь сравним: три сотни тысяч лет истории развития человечества и всего десять тысяч лет развития цивилизации. Мы с тобой живем в мире, где всего сто пятьдесят лет назад отменили рабство, где последняя большая война произошла семьдесят семь лет назад и унесла не менее семидесяти миллионов жизней. Где сорок лет назад сжигали геев, а тридцать лет назад люди на одной шестой части суши существовали в железной беспросветности за железным занавесом. Где до сих пор большинство, угнетаемое меньшинством, живет в нищете и унижении. Где люди ежедневно убивают друг друга тысячами даже и без всяких войн, так что предки этих людей, шимпанзе бонобо, кажутся по сравнению с ними ангелами с крылышками. И в этом мире, этим людям ты решил дать свободу? А в своем ли ты был уме, Иван? Может, мы оба двинулись рассудком?!

Я до сих пор помню каждое ее слово. Но важнее слов была интонация. Под конец своей речи она сбилась с профессорского тона и буквально орала. Линда никогда не повышала голос. Смотреть на нее орущую было удивительно и страшно. Я впал в ступор, я не знал, что возразить и нужно ли возражать, поэтому от шока высказал первую же глупую мысль, пришедшую в голову:

– А что, в Америке правда так поздно рабство отменили? Я думал, в России позже всех…

– Правда, – твердо ответила Линда. – В 1865 году, в результате гражданской войны между Севером и Югом.

Она, слава богу, снова говорила тихо. Это позволило мне прийти в себя. Я просто не знал, как с ней общаться на повышенных тонах. И только когда она опять стала прежней, знакомой мне Линдой, я все же решился:

– Мы не такие…

– Какие?

– Не бонобо, не шимпанзе…

– О, дорогой, ну это же типичная обезьянья ошибка – судить всех по себе. Так что, может, и такие… В любом случае, ты не такой – и слава богу, и будь не таким на здоровье, остальных только не трогай.

– Хорошо, не буду. Пускай так. Пускай люди наполовину звери, пускай даже на три четверти, но четверть-то в нас другого! История развития человечества – это история нарушения запретов. Не ешь яблоко с древа познания добра и зла. Съели! Да, были изгнаны из рая, да, в поте лица добывали свой хлеб и устыдились собственной наготы. Но съели! И с этого началась история. И продолжалась она в том же духе. Человек постоянно раздвигал границы. Верь в бога. Не верю! Живи, раз заключил брак, всю жизнь с нелюбимой женой или мужем. Не буду! Не делай аборты и операции по удалению аппендицита. Сделаю! Не модифицируй гены. Модифицирую! И так до бесконечности. Ты чего хочешь, Линда, – историю остановить, что ли? Я не понимаю…

Линда поднялась с кресла, где сидела, подошла ко мне, явно намереваясь что-то сказать, но – не смогла. Вместо этого она направилась к барной стойке в центре гостиной, налила полный стакан виски, выпила и на выдохе, морщась от крепкого скотча, задала вопрос:

– Ты знаешь, что такое культура и зачем она нужна? – И тут же, не дав мне опомниться, ответила сама: – Культура – это табу и запреты, а нужны они для того, чтобы сдерживать звериную сущность человека, и больше ни для чего! Да, с развитием цивилизации пространство возможного постепенно расширялось. Но постепенно – ты слышишь, постепенно! А мы взяли и разом отменили все запреты. Вообще все! Чего желаешь, то и хорошо, то и морально, то и правильно. А человек, как ты верно заметил, зверь на три четверти, и желает он звериного. Мы с тобой культуру отменили, понимаешь, всю с огромным трудом и огромными жертвами тысячелетиями накопленную культуру! И звериное победило. Человек стал зверем. Хищной, хитрой, умной и жестокой зверюгой! Ванечка, что мы на-де-ла-ли!!!

Она не заплакала, а зарыдала, завыла белугой, как простая деревенская баба. Никогда я не видел ее в таком состоянии. Говорить что-либо, возражать и спорить не было никакой возможности. Я сразу инстинктивно бросился к ней, обнял, стал успокаивать, гладить волосы, целовать мокрое от слез лицо. А она всхлипывала у меня на груди и шептала, постепенно затихая:

– Что мы наделали, что мы наделали… Я прошу, не… не надо… ре… решать п-проблемы… К черту… к черту все… Я ум… умоляю, Ванечка…

* * *

Несколько дней мы практически не общались. Линда избегала меня – едва услышав мои шаги, пряталась в многочисленных комнатах нашего огромного дома. Пару раз мы все же сталкивались, я просительно заглядывал ей в глаза, а она отворачивалась и шептала: “Потом, не могу сейчас, давай потом…”

Тяжело мне было, Капитан, это всегда тяжело – возвращаться к реальности. Я же в космосе парил, властелин мира, собирающийся покорить Марс. И кто бы мне что ни говорил, я его попросту не слышал. А Линду услышал, потому что любил. И наконец задумался… Наверное, она права, где-то я ошибся, поторопился, нельзя вот так вот сразу, но ничего, я проведу работу над ошибками, наверняка все еще можно поправить. Например, ограничить подсказки поисковика покупками в интернете или еще что-нибудь в этом роде. Я почти решил добровольно остановить работу Sekretex. Исправить баги, временно ограничить функционал, понять, в чем был не прав, я даже начал писать письмо сотрудникам и инвесторам, но тут…

Но тут вмешались высшие силы в лице престарелого рыжего президента-шоумена. В свойственной ему хамоватой манере он объявил в Твиттере, что закрывает мою империю и начинает расследование деятельности ее основателя и, судя по всему, русского шпиона Айвана Градова. Это было мало того что незаконно – это было оскорбительно. Существо, всю жизнь выплескивающее на обалдевший от его наглости мир свое раздутое эго, решило померяться со мной пиписькой. Со мной, Иваном Градовым, триллионером и надеждой всего прогрессивного человечества… Что ж, не я это начал, я – разумный, спокойный и образованный зрелый мужчина, я хотел спокойно во всем разобраться, но если в его тупой башке не помещается мысль, что в двадцать первом веке в свободной стране дела подобным образом не делаются, тогда ладно… Я покажу этому рыжему примату его место на лестнице эволюции!

Психанув, я помчался в офис и велел привести в действие план “Последний протокол” – так остроумно я назвал идею внедрения своего поисковика в самое сердце интернета. Трое суток, пока мы встраивали код Sekretex в базовые протоколы передачи данных, я не спал. Любая атака со стороны, любое минимальное вмешательство могли все погубить. Сдав телефоны охранникам, я вместе с программистами заперся в подвале нашего офиса, и мы принялись творить историю. Через трое суток дело было сделано. Отныне интернет не мог существовать без Sekretex, и даже я не в силах был отыграть обратно. Перед тем как наконец рухнуть в постель, уже в полубреду, злой и счастливый, я опубликовал на своей странице короткий ответ президенту США. Вы, Капитан, конечно, его читали, но на всякий случай напомню.

“Глубоко неуважаемый мною старый рыжий клоун, по нелепой случайности ставший руководителем сильнейшего государства на планете Земля, в ответ на ваши бессмысленные попытки остановить работу Sekretex сообщаю, что отныне в мире, где правит разум, приказывать вы можете только своей жене. Например, можете приказать ей перестать носить те странные наряды, которые она почему-то так беззаветно любит. Да и то она вряд ли вас послушается. Технический, нравственный и культурный прогресс не остановить. Тем более вам, раздувшемуся от собственной значимости престарелому рыжему клоуну из прошлого века. В заключение я говорю слова, которые вы сотни раз произносили в своем дурацком шоу: вон с манежа, старый рыжий клоун, вы уже даже не смешны. Вы уволены!”

На следующее утро меня арестовали.

Глава тринадцатая

Арест

Первый арест, как и первый секс, незабываем. Одно знакомо почти всем, а вот другое – немногим. Хотя для равновесия, для полного понимания жизни… Впрочем, нет, ареста я в любом случае не пожелаю никому. Какие-то незнакомые злые люди вынимают тебя тепленького, еще не проснувшегося, из постельки, куда-то тащат, понукают, орут, пинают, отвешивают несильные, но обидные затрещины. И главное, все время торопят. Быстрее, быстрее, быстрее… Я не понимал, что происходит, тупо и безвольно подчинялся приказам, а в ответ на все вопросы твердил классическую киношную фразу: “Я не буду говорить без присутствия своего адвоката”.

– Как вас зовут?

– Я не буду говорить без присутствия своего адвоката.

– Сколько вам лет?

– Я не буду говорить без присутствия своего адвоката.

– Где вы живете?

– Я не буду говорить без присутствия своего адвоката.

– У вас есть право на один телефонный звонок.

– Я не буду говорить без присутствия своего адвоката.

– Все, что вы скажете, может быть использовано против вас…

– Я не буду говорить без присутствия своего адвоката.

Я повторял эту фразу, даже когда меня ни о чем не спрашивали. Я цеплялся за нее, она стала моей соломинкой, единственным, что связывало с нормальным миром, где со мной нельзя было обращаться по-скотски. Позже, на слушаниях в Сенате, арестовавшие меня агенты ФБР говорили, что сильно сомневались в моем психическом здоровье. Возможно, они были не так уж далеки от истины. Я тогда реально ничего не соображал. В себя пришел, только когда увидел главного юриста своей компании. Он зашел ко мне в камеру, оптимистично улыбнулся, обнял, отстранился, внимательно на меня посмотрел и сказал:

– Надеюсь, они тебя били, Айван, если били, то ты скажи, это очень хорошо, если били, можно попробовать прямо сейчас свалить в больничку.

– Да нет вроде, – ответил я, – толкали только, пинали, но не больно и без следов. А что, пинать можно?

– К сожалению, можно. Тем более без следов. Ладно, проехали. Как вообще самочувствие?

– Не очень, особенно учитывая тот факт, что теперь меня можно пинать. А ты от кого узнал о моем аресте?

– Линда из полиции позвонила. Ты чего, не помнишь, как она в драку с агентами бросилась, когда тебя вязать начали? Я сначала ее вытащил, под залог, а потом к тебе метнулся.

Я не помнил. Линда, моя хрупкая отважная девочка, бросилась меня спасать, а я не помнил… Скотина я мерзкая, права она была, недалеко я от обезьяны ушел…

– Что с Линдой?! – заорал я словно ужаленный. – Она здорова, с ней все в порядке, ее не били?! – До меня наконец дошел весь ужас произошедшего, и я перестал оплакивать и жалеть себя, но от этого стало только хуже. Впрочем, юрист быстро меня успокоил.

– Да не волнуйся ты, все с ней хорошо. Дома уже, в бассейне отмокает, а женщин бить… Пока у нас до такого не дошло. Хотя с этим рыжим придурком… не удивлюсь. И вообще максимум, что ей грозит, – небольшой штраф за буйное поведение. А вот с тобой все не так просто…

– В каком смысле?

– В прямом. Они предъявляют тебе кучу безумных обвинений. От шпионажа до перехода улицы в неположенном месте. Всего четырнадцать штук. Даже рассказывать противно про весь этот бред. Так что выйти сразу под залог вряд ли получится. Придется недельку посидеть в этой дурацком узилище. Но ты не переживай, там бред полный, мы легко разобьем все их фантазии, просто нужно время. Ни с кем без протокола не говори. Чуть что, вызывай меня. Я тут за углом номер в гостинице снял. Пять минут – и я на месте. Любые обвинения, само собой, отрицай. Из Нью-Йорка уже летят лучшие адвокаты. Все будет хорошо. И вот еще что… – Юрист замолчал; видно было: готовится сказать что-то очень неприятное.

– Что?

– Тут такое дело… Линда хочет быть твоим адвокатом.

– Ну конечно, пусть будет. Она тогда сможет со мной чаще встречаться. Я правильно понимаю?

– Понимаешь ты правильно, но… – опять запнулся юрист. – Но она просит о довольно странных вещах. Я думаю, из-за шока… она вообще, на мой взгляд, сейчас не совсем адекватна…

– И в чем же это проявляется? – недоверчиво спросил я.

– Ну например, она настаивает, чтобы я любыми способами отложил заседание об избрании меры пресечения минимум на неделю. Это в принципе возможно, сложно, но возможно. Только зачем? На неделю дольше тут просидеть? Решать, конечно, тебе, но я бы не рисковал, для нее твой арест удар, а психика у женщин слабее…

У Линды слабая психика? Не смешите мою материнскую плату! Да ее психике сам Терминатор бы позавидовал. Суровые сибирские мужики отдыхают, вот какая у нее психика. Это она без раздумий кинулась за меня в драку с двухметровыми агентами ФБР! Любит она меня, несмотря ни на что любит… И если хочет странных вещей, значит есть на то причина. Знает что-то или чувствует… Все это я подумал про себя, а вслух твердо сказал:

– Линда – это я. Делай, как она говорит.

– Но… – попробовал возразить юрист.

– Никаких но! – решительно пресек я дискуссию и, чтобы закончить обсуждение, резко перевел разговор на другую тему. – А чего вообще в мире делается? Шум поднялся после моего ареста?

– О, мир, – оживился загрустивший было юрист, – мир буквально стоит на ушах. Тут такое началось… В Сан-Франциско на стихийную демонстрацию в твою поддержку вышло двести тысяч человек, в Нью-Йорке – триста. В Техасе, наоборот, возмущенные реднеки громят наши офисы. Иран напечатал твой ответ президенту США на первых полосах газет. Европа раскололась пополам. Русский царь по обыкновению занимается троллингом и радуется, что вовремя от тебя избавился. В общем, Айван, ты и раньше был звездой, а сейчас ты суперзвезда. Так что по-тихому тебя замочить у них не получится.

– А акции, что с акциями? – спросил я взволнованно.

– С этого следовало, конечно, начать. Извини, просто столько событий, Линда, ты, аресты, демонстрации…

– Да говори уже наконец, не тяни, достал ты со своими предисловиями!

…Я реально нервничал. При сложившемся раскладе курс акций непосредственно отражал мои шансы на выживание. Я умудрился войти в клинч с самым могущественным человеком на земле. Гибель моя была почти гарантирована. Но надежда все-таки оставалась. Рыжая обезьяна, в отличие от русского царя, была родом из торгашей. Не попрет она против рынка, побоится. Оставалось лишь узнать свой приговор из биржевых котировок. Но юрист продолжал загадочно молчать. Улыбался еще, скотина…

– Хватит издеваться, мне и так нелегко! – надавил я на жалость, и он наконец соизволил заговорить.

– Ну ладно, уж и поиздеваться нельзя. Я просто отвлечь тебя хотел, рассмешить немного. Все в порядке с акциями, после ареста упали сначала на двадцать процентов, а через несколько часов выросли на сорок. Эксперты выступили, сказали, что не понимают, как ты это сделал, но заблокировать Sekretex теперь можно, только отрубив интернет по всему миру. Волшебником тебя называют, магом, а некоторые даже дьяволом. В общем, поздравляю, Айван, ты сейчас популярнее, чем Элвис в лучшие годы, нет, еще круче, ты популярнее самого Иисуса! Не понимаю, как они вообще решились тебя арестовать… Уверен, в ближайшее время все образуется.

* * *

За следующую неделю я отоспался и, как ни странно, успокоился. Последние месяцы я жил, словно в лихорадке, почти не спал, отбивая атаки и принимая решения, а тут будто поезд на полном ходу остановили. Сначала шок, а потом ничего. Тишина и наличие свободного времени, они, знаете ли, способствуют… Я впервые задумался о длине и крутизне пути, пройденного мною за прошедшие десять лет. От владельца небольшой IT-конторы на окраине Москвы до властелина мира и первого в истории человечества триллионера. Как мне это удалось, как я посмел? Этого же вообще быть не могло. Но – было. Да, я наделал много ошибок и сейчас сижу за решеткой, однако без Божественного Провидения здесь точно не обошлось. Может, я – вовсе не я, а рука Господа или иных неведомых мне сверхсил? Видимо, сработала защитная реакция организма. Вроде сижу в тюрьме, но со мною Бог, а значит, ничего плохого случиться не может. Выйду скоро, и слава моя воссияет пуще прежнего.

На допросы меня не водили, вместо этого генерал местной тайной полиции, пытавшийся при первой нашей встрече накормить меня гамбургером, заглядывал в мою камеру несколько раз на дню. Сначала уговоривал, потом кошмарить начал. Пугал, что посадит Линду, но я почему-то не боялся. Возможно, потому, что, наезжая на меня, он постоянно ссылался на разные юридические предписания. Вроде “ты, сопляк паршивый, да мы тебя уроем по закону такому-то, статья двенадцатая, подпункт три, а подстилку твою сдадим в аренду черным ковырялкам лет на восемь по другому закону, номер такой-то, статья восьмая, подпункт шесть, и ничего ты нам, гондон, не сделаешь, потому что закон о ФБР, статья сто четырнадцатая, подпункт девятнадцать, ограждает нас от таких придурков, как ты”. Выглядело это все довольно смешно, особенно на фоне разговоров с моим последним лубянским куратором. Поэтому я только улыбался, да и мои адвокаты утверждали, что все его ссылки на законы, статьи и подпункты – полная ерунда.

Только один раз я напрягся, когда он сказал, что вдобавок к четырнадцати нелепым обвинениям они могут выдвинуть еще одно, более-менее реальное и очень для меня позорное. Сексуальная связь с несовершеннолетней. Да-да, именно с той юной певичкой, в которую я почти влюбился, когда Линда дала мне трехмесячный отпуск. Фотографии он мне так и не показал, но, судя по всему, знал многое. Адреса, отели, время встреч, может, и фотки с видео у него были. Особенно, сволочь, упирал на позор и вероятный полный разрыв отношений с Линдой. Не мог себе, дурачок, представить степень нашей с ней откровенности. Я сделал вид, что испугался намного сильнее, чем на самом деле, и попросил дать мне пару дней для консультаций с адвокатами. Он дал сутки. Защитники после моего рассказа сильно погрустнели. Возраст согласия в Калифорнии – восемнадцать лет. В соседней Неваде, например, шестнадцать. Не повезло. Однако отчаиваться раньше времени адвокаты не советовали. Очень многое зависело от позиции предполагаемой жертвы. Если она будет все отрицать… К тому же сама предполагаемая жертва тоже далеко не аленький цветочек. С пятнадцати лет поет всей Америке жалостливые песенки о том, как выбросил парень бедную девушку после жаркого полового акта на помойку. Поет и крутит соблазнительной задницей перед многотысячными залами… Но педофилия все же тяжкое преступление, и закрыть до суда меня могут надолго. Короче говоря, защитники обещали как можно скорее связаться с певицей и узнать ее позицию.

На следующий день они принесли официальную бумагу, подписанную моей бывшей подругой и грозно озаглавленную “Заявление о попытке изнасилования”. Сердечко мое екнуло и скакнуло ближе к горлу. Я не верил своим глазам. И оказалось, правильно делал, что не верил. Это была явка с повинной безбашенной певицы. Она писала, что несколько раз пыталась меня изнасиловать, в том числе и извращенными способами, но, к ее огромному сожалению, ей это не удалось. Уж больно отчаянно я сопротивлялся… Не помню, когда я в последний раз так ржал. Крутая она все-таки девка, жаль, что не совпали мы с ней по времени. Хотя почему, собственно, жаль, в моем времени существовала Линда, и этого было более чем достаточно. Я лишь спросил у адвокатов, чья была идея: певицы или их? Они ответили, что на девяносто процентов ее. Она даже хотела написать явку с повинной в реальном, завершившемся оглушительным успехом изнасиловании – ей показалось, что так будет смешнее. Адвокаты еле уговорили смягчить формулировки: мол, факт соития отсутствовал, а значит и предъявить никому ничего нельзя. Генерал местного “Недетского мира”, когда прочел бумагу, изменился в лице, сплюнул зло на пол, сказал: “Суки долбанутые” – но потом все же не выдержал и рассмеялся. Вопрос о педофилии был снят. Остальных обвинений я не боялся. Я тогда вообще ничего не боялся. Со мной был Бог, и я был Его рукою.

Единственное, что меня беспокоило, это отсутствие свиданий с Линдой. На все вопросы адвокаты отвечали невнятно: мол, приболела, не отошла еще от шока… Раскололись они лишь за пару дней до суда. Оказывается, Линда круглосуточно занималась очень важной работой: готовила огромный митинг. Нечто вроде марша, возглавляемого суперзвездами Голливуда и Силиконовой долины. В первый день судебного заседания она надеялась собрать не менее миллиона человек! Я успокоился и преисполнился благодарности ко вселенной. Все-таки очень я везучий человек, вон какие у меня подруги… Одна ради меня полмира на уши поставила, чуть не революцию устроить собирается, а другая, брошенная мною девочка, явку с повинной не побоялась написать, карьерой своей в шоу-бизнесе рискнула не задумываясь. В ночь перед судом я заснул спокойным сном счастливого человека. Единственное, чего я желал, – чтобы поскорее наступил завтрашний день.

* * *

За несколько часов до начала было объявлено о смене места суда. Мол, в связи с большим резонансом дела и наплывом публики заседание переносится в здание Верховного суда Калифорнии. Скорее всего Линде все же удалось организовать “марш миллионов”, и власти банально испугались. По крайней мере, мои защитники трактовали это событие именно так. Следующим сюрпризом явилась смена вида транспорта: я ожидал, что нас повезут на машине или микроавтобусе, но вместо этого меня с адвокатами отвели на крышу тюрьмы и быстро запихнули в вертолет с уже работавшими на малых оборотах двигателями. Посадка заняла не более тридцати секунд, и очень скоро я получил возможность наблюдать красоты Сан-Франциско с высоты птичьего полета.

Город и впрямь был красив, однако выглядел как-то странно. Я даже не сразу понял, в чем дело, а осознав, ужаснулся и восхитился одновременно. Все улицы, включая проезжую часть, были запружены народом. Мы летели достаточно высоко, и я успел рассмотреть – да, буквально все улицы! Ручейки людей из переулков впадали в реки проспектов и автострад, далее потоки устремлялись к центру города, а там сливались в безбрежное человеческое море. Над толпами кружили полицейские вертолеты, снизу доносились вой сирен и истеричный бубнеж громкоговорителей. Атмосфера отчетливо напоминала голливудский фильм-катастрофу…

Пока мы садились на крышу Верховного суда, я смог приблизительно оценить количество демонстрантов. Только на площади перед судом находилось не меньше полумиллиона человек, а на соседних улицах и проспектах скопилось в несколько раз больше. Зрелище было одновременно завораживающим и жутким – редко когда удается увидеть столько людей сразу. У меня аж мурашки по спине побежали… Ощущение жути усиливали колючая проволока и противотанковые ежи по периметру здания. Позади укреплений стояли десятки поливальных машин, дюжина танков и цепочка солдат (не полиции, а именно солдат) в касках и бронежилетах, с автоматами наперевес. Нереальность происходящего усугубляла пара десятков фантастического вида спецназовцев, встретивших нас на крыше. Черные одеяния, шлемы, маски… они здорово смахивали на Дарта Вейдера из “Звездных войн”. Вот тут, вконец охренев, я впал в оцепенение. Ненадолго, правда: меня стремительно схватили за шкирку, заломили назад руки и куда-то поволокли.

Спустя несколько минут я оказался в серой блеклой комнате, одна из стен которой представляла собой темное тонированное зеркало. Прозрачная, догадался я, с моей стороны темная, а с другой прозрачная… Посреди комнаты стояли стол и парочка стульев; на один из них меня и усадили. После этого солдаты империи зла из звездных войн вышли, и почти сразу передо мной возник действующий губернатор Калифорнии. Я был с ним знаком, пересекались на совместных тусовках и светских раутах. Приятный мужичок, скользкий немного, как все политики, но в целом обаятельный.

– Привет, Айван, – сказал он, профессионально улыбнувшись. – Как поживаешь?

Я чуть было на автомате не ответил “прекрасно”, но, вовремя спохватившись, вытянул закованные в наручники руки и меланхолично выдохнул:

– Как видишь, Мэтью, как видишь…

– Да, это все очень грустно, – не менее профессионально опечалился губернатор. – Но ничего, все еще можно поправить, я ведь к тебе с официальным предложением. – Он сделал намеренную паузу, ожидая моей радостной реакции, но не дождался и, обреченно вздохнув, стал торжественно зачитывать лежащую перед ним бумажку: – От имени президента и федерального правительства Соединенных Штатов Америки я уполномочен предложить тебе сделку. Ее суть состоит в том, что ты прямо сейчас записываешь видеообращение к своим сторонникам с призывом соблюдать спокойствие и не нарушать законы США при любом решении суда, даже если будет решено, что под залог ты сегодня не выйдешь. Текст обращения мы подготовили, вот, держи.

Он протянул мне листок, я мельком на него взглянул. Ну да, так и есть: “при любом решении суда…”

– Также ты обязуешься сообщить федеральному правительству Соединенных Штатов Америки способ блокировки Sekretex без отключения всемирной сети Интернет. При соблюдении этих двух условий правительство и президент гарантируют тебе бесперебойную работу твоего поисковика, если, конечно, ты в течение месяца внесешь в него небольшие поправки. А именно: ограничишь подсказки пользователям только коммерцией. Покупки в онлайне и офлайне, все что угодно, кроме поиска пользователями своей идентичности. В случае твоего согласия правительство и президент гарантируют, что уже сегодня в суде двенадцать из четырнадцати обвинений будут сняты и тебя выпустят под символический залог. Оставшиеся два обвинения снимут после передачи способа блокировки Sekretex и ограничения функционала поисковика. Более того, от имени президента США я уполномочен поставить под заключенным нами с тобой соглашением свою подпись. Бумага станет твоей гарантией: если мы нарушим условия и ты предъявишь документ публике, я буду вынужден как минимум уйти в отставку. По-моему, это очень хороший компромисс, Айван. Мы учли все интересы – и твои, и государства. Вот, возьми, почитай. Если тебя все устраивает, мы немедленно покончим с этим делом.

Он дал мне еще три страницы печатного текста, и я их прочитал. В целом неплохо, жаль, что невыполнимо. Способа блокировки Sekretex без отключения интернета по всему миру попросту не существовало. В этом и заключалось остроумное изящество моей идеи. “Остроумец хренов! – разозлился я на себя мысленно. – Теперь, если даже захочешь, назад не отыграешь… И этот рыжий нарцисс тоже хорош, закрыл он меня, видите ли, в своем твиттере, властелин вселенной раздутый. Что, не мог по-человечески поговорить? Договорились бы, если по-человечески, я и сам хотел ограничить Sekretex коммерцией… Дурак он, и я дурак, и все дураки, от этого все так по-дурацки и происходит!” Несмотря на проклятия и злость, мне все-таки захотелось выяснить степень искренности властей, поэтому, прочтя соглашение, я благосклонно пробормотал:

– Интересно, очень интересно, выглядит заманчиво. Вы разрешите проконсультироваться с моими адвокатами? Если они одобрят…

– Айван, – скорбно вздохнул губернатор, – ну что ты как маленький? Я же тебе сказал – это соглашение незаконно и ставит под удар буквально всех. В этом и заключается гарантия. Какие, к черту, адвокаты? Тебе придется принимать решение самому.

– Ну хорошо, допустим, я согласен. И бумагу подпишу, и обращение запишу к своим сторонникам. Но можно хотя бы это соглашение отдать… нет, не адвокатам, ладно, бог с ними… Линде хотя бы отдать? Вдруг я обращение на видео запишу, а под залог вы меня не выпустите?

– Нет, Айван, к сожалению, это нереально, – снова загрустил губернатор. – Линда у тебя девушка эмоциональная, может психануть, сфоткать договор и еще до окончания суда выложить в публичный доступ. Тогда все сорвется и мало никому не покажется. И вообще, чего ты боишься? Ну отдашь ты Линде соглашение, ну нарушим мы его – допустим, хотя этого быть не может. Но неужели ты думаешь, что Линду на выходе из суда не обыщут и не отнимут подписанный экземпляр? Где твоя всемирно известная логика?

Губернатор изобразил профессиональную иронию, и мне все стало окончательно ясно. Обманут. Непременно обманут. Тем не менее я решил доиграть партию до конца. Лишняя информация еще никогда никому не вредила.

– А где ж тогда гарантии?! – преувеличенно бурно возмутился я. – Нет их тогда, получается. И о чем мы говорим в этом случае? Я не понимаю…

– Есть, есть гарантии! – постарался успокоить меня губернатор. – Мое слово, моя честь – вот гарантия! Богом клянусь – я лично на выходе из суда отдам тебе соглашение.

– А вы, собственно, кто? – спросил я, как будто увидел его в первый раз.

– Как кто? Я Мэтью Донахью, губернатор штата Калифорния. Не дури, Айван, мы же знакомы.

– Ну нет, никакой ты не Мэтью… – прошептал я заговорщицки. – Ты представитель рыжего, надутого и самовлюбленного президента США, у которого ни совести, ни чести. Он по твиттеру, по беспределу незаконному закрыть нас пытался. Он своих соратников, помощников и партнеров знаешь скольких сдал? И тебя сдаст, и меня… Так что извини, Мэтью-не Мэтью, позволь тебе не поверить… Ладно, это все лирика, у меня остался только один вопрос. А что будет, если я не подпишу ваше соглашение?

Губернатор замялся – такого он, как видно, не ожидал. Разве может нормальный коммерсант отказаться от столь блестящей сделки? В этот момент в зеркальной стене открылась незаметная дверь и в комнату вошел генерал местного “Недетского мира”, пытавшийся ранее обвинить меня в педофилии.

– Плохо будет, Айван, – на ходу, еще не дойдя до стула, прошипел он, – плохо и печально… Из тюрьмы тебя не выпустят, более того, перевезут в специальную тюрьму, и скорее всего не в США. Ну, про Гуантанамо на Кубе все слыхали, но есть места и похуже, о которых никто даже не подозревает. Там-то тебя и выпотрошат, причем быстро и до основания. Поверь, Айван, у них там такие методы… прямо скажем… ну очень убедительные. А потом ты сядешь, надолго сядешь, уж мы придумаем, за что… Sekretex мы все равно уничтожим, так что если ты и выйдешь когда-нибудь из тюрьмы, то лишь больным и нищим стариком. Вот что будет. Я понятно объяснил для гения или попроще разжевать?

Ну все, игры пора было заканчивать, “Недетский мир” – он и есть “Недетский мир”, хоть в Африке, хоть в России, хоть в Калифорнии… Единственное, что умеют – кошмарить, убивать, унижать да в грязь втаптывать…

– А знаете что, – сказал я, издевательски улыбнувшись, – пугали меня уже, и пострашнее вас упыри пугали. Поэтому не пошли бы вы на хер, дорогие вурдалаки, не буду я вам ничего подписывать и записывать. Сами как хотите, так и разбирайтесь. Со мной и с миллионами, стоящими на площади. Разберетесь – молодцы, но что-то сомневаюсь я, что разберетесь…

– А я говорил! – сорвавшись на визг и повернувшись к губернатору, заорал начальник местной тайной полиции. – Говорил, что ничего не получится! Он наглый упертый баран, как все эти долбаные русские! Бандит из бандитской страны, специально к нам засланный! Но знай, падла, – обратился он ко мне, – если сегодня прольется хоть капля крови американских граждан, хоть одна капля, ты и твоя потаскушка болгарская не в тюрьму у меня сядете, нет, суки, даже не надейтесь! Вы у меня на электрический стул прямиком приземлитесь! Сначала я буду долго жарить вас на медленном огне, а потом убью и скормлю собакам. И никакой закон мне не помеха. Мы умеем это делать с врагами государства! А ты нам враг! Понял?! Если хоть одна капля…

– Да понял я, понял, – насмешливо ответил я, – вот только кровь американских граждан в основном проливают упыри вроде тебя и твоего самодовольного рыжего президента. А я не проливал и не собираюсь, так что оревуар, ублюдок, не желаю я с тобой разговаривать…

Я сознательно его провоцировал. Предстать перед мировой общественностью с бланшем под глазом от вурдалака из спецслужб – это половина победы. Но не вышло, к сожалению, – представитель местного “Недетского мира” только клацнул по-волчьи зубами, сделал знак, и меня, мгновенно подняв под локотки, быстро поволокли прочь из комнаты в длинный и такой же, как комната, блеклый коридор со множеством дверей. Через несколько секунд одна из них приоткрылась, и я сквозь щелку увидел огромный обшитый дубовыми панелями зал. Он был забит до отказа. Люди сидели на скамьях, стояли в проходах и вдоль стен… не меньше тысячи человек, а возможно, и больше. Я смотрел на первые ряды, пытаясь разыскать глазами Линду, но ее нигде не было. Меня охватила паника, но тут я наконец увидел своих адвокатов и слегка успокоился. Рядом с ними сидела Линда. Когда я ее заметил, то вдруг твердо поверил, что все будет хорошо, и успокоился окончательно.

Глава четырнадцатая

Судный день

Двери внезапно распахнулись, и меня оглушили звуки. Свист, хлопки, ругань, крики поддержки – все это сливалось в гнусавый угрожающий вой. Бу-бу-бу, бу-бу-бу, словно мне, малышу, взрослый и строгий дядя грозил пальцем. Бу-бу-бу, нельзя так делать, плохой мальчик, плохой… Я с трудом преодолевал показавшиеся мне бесконечными двадцать метров до стола, за которым расположились адвокаты и Линда. Я пытался сдержать свои эмоции, и каким-то чудом мне это удавалось. Я слышал крики и улюлюканье и видел ее лицо. А в нем свое. А в своем снова ее, и опять, и снова, и так до бесконечности. Не знаю, как описать… Мы все друг про друга понимали. Не только силу и любовь. Боль и слабость. Злость, раздражение. Страх. И все равно любовь, любовь, любовь… Она злилась на меня, считала идиотом, убить была готова. Я это видел. Но и жизнь за меня отдала бы, не задумываясь. И это я видел. А я… Я со всем соглашался, все признавал, но и гордился одновременно, великим себя считал, пугался сразу своего величия, впадал в ничтожество. Ничтожен я, без нее ничтожен. “Только не уходи, не бросай меня в этом злом враждебном мире, пожалуйста!” А она: “Ну куда, куда я уйду от тебя, дурака, люблю же…” – “И я тебя люблю”. – “И я”. – “И я”. – “И я”…

Когда я наконец дошел до стола с защитниками и сел на свое место, разговаривать нам с Линдой было не о чем. Поговорили уже… Она только спросила:

– Ты согласился?

– На компромисс? – уточнил я.

– Да.

– Он невозможен.

Она вопросительно посмотрела на меня. Я не знал, могу ли говорить открыто, почти наверняка в стол была вмонтирована прослушка, поэтому выразился обтекаемо:

– Я не могу назад… Просто не могу. Да и потом – обманут они в любом случае. Не о чем жалеть.

Линда меня поняла. В ее глазах опять мелькнуло “дурак”. И злость еще. Но все сразу погасло. Не время, не место…

– Все будет хорошо, – сказала она, погладив мне руку. – Все в любом случае будет хорошо. – И сделала какое-то странное, еле заметное движение бровями.

Я поймал ее движение, проследил его направление и увидел в зале своих израильских охранников. Они нарядились в какие-то нелепые растянутые свитера, наклеили бороды и усы, но я их узнал. Пришла моя очередь вопросительно смотреть на Линду.

– Ничему не удивляйся, – как можно более спокойно сказала она, – все будет хорошо. Главное, слушайся своих адвокатов и меня.

На слове “меня” она сделала едва заметный акцент, и я догадался, что слушаться нужно только ее, а еще, возможно, моих охранников. Я кивнул, она тоже. После обмена сигналами Линда довольно фальшиво – думаю, что намеренно фальшиво – посетовала:

– Зря на сделку не согласился. Неплохой был вариант. Мне это стоило некоторых усилий.

Дальше до самого начала заседания она подробно рассказывала, как вышла на молодого и прогрессивного президента Франции, оказавшегося ее однокашником по Сорбонне. В юности они дружили, курили травку, вместе протестовали против глобального потепления и охреневших от жадности транснациональных корпораций. Выслушав ее, француз обещал связаться с рыжим американским индюком и вообще сделать все, что в его силах. Она дала ему свои гарантии, он дал свои – в сочетании с маршем миллионов это, видимо, произвело нужный эффект, вот и… Периодически посреди рассказа в ее глазах появлялись ужас и недоверие.

– Ты понял, ты точно понял? – как бы спрашивала она.

– Понял, отлично понял. Слушаться нужно только тебя. Спасибо, любимая.

– Это очень важно. Они тебя убьют. Не спрашивай, откуда знаю, но я знаю. Ты точно понял?

– Понял, понял. Тебя и охранников…

Ужас, как старая лампочка накаливания, медленно гас, и Линда продолжала распинаться о прогрессивном французском президенте. Сожалела, что у нее не получилось, выражала фальшивую надежду, что, может, в будущем… А потом ужас вспыхивал снова, и она беспокойно спрашивала глазами: “Ты понял, ты точно понял?”

Я опускал веки, через силу улыбался, и она продолжала говорить… Это повторялось несколько раз, это измотало нас обоих. Когда в зал вошел судья и секретарь хорошо поставленным голосом объявил: “Встать, суд идет”, мы оба с облегчением выдохнули.

* * *

Суд шёл, как пьяный забулдыга, нелепо спотыкаясь и падая в грязь. Благообразный судья устал стучать молоточком, дурацкие обвинения вызывали в зале смех и возмущение. Но это еще было полбеды. Многочисленные репортеры вели трансляцию в Твиттере, и миллионная толпа на площади с легким запаздыванием повторяла все реакции зрителей внутри суда. Едва люди в зале отсмеются, отсвистят, откричат “позор”, услышав, что я нарушил очередной нелепый закон девятнадцатого века, как спустя десяток секунд от криков на улице начинают дрожать не только окна, но и стены, и пол, и потолок, и даже дубовая судейская кафедра. Публика благоговейно замирала, внимая грозному гласу народа, но вскоре, заведенная этим гласом, подхватывала его, и бардак начинался по новой. Судья сначала просил, потом грозил, после пытался смягчать формулировки, но в конце концов плюнул на все приличия и просто стал гнать процесс к ожидаемому финалу.

Мне пришили все возможное и невозможное. Запрещенную в XIX веке пропаганду нетрадиционных культов – потому что Sekretex помогал пользователям определиться с религиозной идентичностью, торговлю алкоголем без лицензии – из-за рекомендаций спиртных напитков, рекламу наркотиков, каннибализма, фашизма и еще с десяток неведомых мне – измов, незаконный лоббизм, разрушение морали и христианских ценностей, вмешательство в личную жизнь граждан и доведение их до самоубийства. Вся деятельность Sekretex была объявлена преступной – поскольку тот не искал запрошенную пользователями информацию, а рекомендовал им ее по никому не известному и очевидно злодейскому алгоритму. Возражения моих адвокатов, что я не террорист-подпольщик, а уважаемый бизнесмен, что акции моей компании допущены к обороту на бирже, что я прошел сотни проверок, плачу налоги, имею все необходимые лицензии от комиссии по ценным бумагам, что с такой логикой любой бизнес можно объявить преступным, а это уже, в свою очередь, попахивает коммунизмом, судья отклонял. Это вызывало бурное возмущение снаружи и внутри здания. Дрожали стены, от криков “позор” и “долой” почти лопались стекла, но судья упрямо вел процесс к аресту.

Моя индивидуальная американская мечта за несколько минут рассыпалась в труху. Люди везде одинаковы, и власти у людей везде одинаковы, и если станешь ты неугоден сильным мира сего, то забудут они все резко о законах, идеалах и заветах отцов-основателей. Схрумкают быстро и по беспределу. Что в России, что в Нигерии, что в Америке… Я озвучил эту печальную мысль Линде. Но она лишь повторила, как мантру: “Все будет хорошо”, однако после непродолжительной паузы все-таки добавила:

– В России и Нигерии несколько миллионов человек на улицу не выходят, а здесь вышли, и поэтому, Ванечка, верь мне: все будет хорошо. Ты, главное, ничему не удивляйся…

Я в очередной раз дал ей слово сохранять спокойствие – и сдержал его. Я не удивился, когда судья скороговоркой объявил, что ввиду тяжести и обоснованности предъявленных обвинений в выходе под залог мне отказано и поэтому до рассмотрения дела по существу я буду содержаться под стражей. Я не удивился, когда зал разразился проклятиями и люди с первых рядов бросились отбивать меня у охраны. Я не удивился даже тогда, когда гул толпы на улице прервали звуки мощных взрывов и в зале суда повылетали стекла. Я спокойно отнесся к тому, что взрывы прозвучали уже в самом зале и его заволокло едким непроглядным дымом. Я безропотно позволил Линде надеть на меня тонкую, мгновенно прилипшую к лицу пластиковую маску, благодаря которой я смог нормально дышать. И когда она ловко пристегнула наручниками свою руку к моей, я тоже не удивился. И когда несколько моих бравых охранников в растянутых свитерах потащили нас куда-то сквозь непроглядный дым под звуки выстрелов и взрывов, я опять не удивился. Я удивился, лишь оказавшись перед окном с выбитыми стеклами и услышав истеричный крик Линды:

– Прыгаем!!!

Вот это было действительно странно. Окно находилось на пятом этаже, метрах в двадцати от земли. Парашюта или хотя бы зонтика мне никто не предложил. От удивления у меня даже тонкая маска-противогаз отлипла от вытянувшегося лица. Очень сильно я удивился, но Линду, как и обещал, все же послушался. Даже попытался взобраться на подоконник. Оказалось – не нужно. Тренированные руки моих охранников подхватили нас, побаюкали недолго, раскачали и буквально вышвырнули из окна на улицу.

* * *

Прыжок веры. Есть такое понятие в философии. Это когда человек, к примеру, подходит к окну, открывает его, прыгает, но при этом верует, что Бог существует и в последний момент обязательно спасет. Сотворит на месте падения сугроб, или стог сена, или что-нибудь еще в этом роде. Если задуматься, вся человеческая жизнь – это и есть один затяжной прыжок веры. Из чрева матери прыгает человек в неизвестность, и шансы разбиться составляют ровно сто процентов. Все рано или поздно приземляются в могиле, и каким бы затяжным прыжок ни был, никому еще не удавалось падать вечно. Но человек все равно верит…

Прыжок веры… Сколько их было в моей жизни? Когда на Каледонском водопаде я решился подойти к удивительной Девочке на шаре, это был прыжок веры. И когда делал Sekretex, это тоже был он, и когда воевал с русским недетским миром – тоже. Но этот прыжок из окна Верховного суда Калифорнии был всем прыжкам прыжок. Полное, без примесей, безумие. Чистая, без сомнений, вера. Падая, Линда кричала: “Все бу-у-у-де-е-ет хо-о-о-о-ро-о-о-о-о-шо-о-о-о-о-о!!!” Наручники, сковывающие наши руки, не давали нам разлететься, дергали нас друг к другу, держали рядом. Я успел подумать, что наручники наконец нас повенчали. Мы никогда не были женаты и обручальных колец, соответственно, не носили. А теперь наручники наши кольца, и пускай недолго мы будем жить, зато счастливо, и умрем в один день. Вот прямо сейчас и умрем…

Я успел заметить несколько перевернутых картинок действительности. Низ и верх постоянно менялись местами, а одуревший от адреналина мозг жадно фиксировал последние, по всей видимости, впечатления. Небо – море мечущихся орущих толп, взбаламученное грозовыми тучами взрывов и косыми стрелами трассирующих очередей. Земля – голубая-голубая, с темным вулканом здания суда и жерлом-окном, извергающим серый удушливый дым. И мы с Линдой между небом и землей, буквально скованные одной цепью, связанные одним чувством, что зародилось давным-давно на Каледонском водопаде, непонятно, падающие или взлетающие. Очень хотелось верить, что взлетающие… Это же прыжок веры, поэтому очень хотелось… И я верил.

Есть такие моменты, ради которых стоит жить. Когда жизнь ощущается каждым атомом тела, каждым волоском на коже. Это был именно такой момент. Никогда я себя не чувствовал настолько живым. Жаль, все очень быстро кончилось. Мы плюхнулись во что-то мягкое, воздушное, пахнущее резиной и пластиковыми пакетами. Это мягкое и воздушное нас проглотило, и наступила темнота. Дальнейшее я помню смутно. Надо мной склоняется человек, он таращит глаза и орет: “…вы…вы…вы?” Чего он от меня хочет? Ну я, допустим, а дальше что? Человек кажется мне знакомым. И только когда я узнаю в нем начальника своей охраны, мне удается расслышать целое слово: “Жи-вы?!” Я киваю и, видимо от шока, теряю сознание.

…Мы стоим около груды сдувшейся резины. Вокруг происходит революция, вот та самая, знакомая мне по черно-белым фильмам советского детства. Штурм Зимнего, залп “Авроры”, матросы, повисшие на кованых воротах дворца. Такое впечатление, что нас никто не замечает, – все бегут мимо, сметая на своем пути цепь из солдатиков в бронежилетах. Они, впрочем, не очень-то и сопротивляются, они не подписывались расстреливать мирных граждан; многие присоединяются к восставшим.

Над площадью зависают несколько полицейских вертолетов. Очень низко, метрах в пятидесяти от земли. Ветер от их винтов срывает с людей бейсболки, шум заставляет пригибаться. Но этого вертолетам мало, и они сбрасывают вниз газовые гранаты, поливают толпу резиновыми пулями, ослепляют вспышками прожекторов, оглушают невыносимым воем из динамиков. Начинаются хаос, давка, столпотворение. Кто-то забирается в замерший за колючей проволокой танк и шмаляет по вертолетам из крупнокалиберного пулемета. Один из них падает прямо на людей и взрывается. Остальные улетают.

Линда приближает ко мне лицо и орет безумным, неуместно счастливым и от того особенно жутким голосом: “Все будет хорошо-о-о-о-о-о!” Я закрываю ей рот поцелуем. Она успокаивается. Закрывает глаза. Я тоже. Мы стоим с закрытыми глазами и целуемся. Звуки сошедшего с ума мира утихают. Мы стоим и целуемся. Нам хорошо.

Из-за угла здания Верховного суда выскакивает странный летательный аппарат. Нечто вроде дрона-переростка, около четырех метров в диаметре. Он зависает прямо над нами. В его брюхе открывается люк, из него выпадает трос с сеткой на конце. Охранники в растянутых свитерах толкают нас к сетке. Мы с Линдой не понимаем, чего от нас хотят. Мы просто мирно целовались. Нас это все вроде как не касается. Или касается? Почему мы прикованы друг к дружке наручниками? И почему нас толкают? Что тут, черт возьми, творится? Я пробую сопротивляться свободной, не прикованной к Линде рукой. Получается у меня плохо, в ухо прилетает удар кулака охранника, и я падаю в сетку, увлекая за собой Линду. Снова теряю сознание.

…Мы летим внутри темной трубы… тоннель, наверное… долго летим, на метро похоже, только станций нет. Черная бесконечная труба. Наручники с нас сняли. Линда сидит рядом со мной на пластиковом полу дрона и плачет. Я вспоминаю все, что произошло, и боюсь спросить, почему она плачет. Потому что знаю.

…Впереди появляется прямоугольник света, и дрон ныряет в яркое пятно. Огромный зал, над ним купол, по форме напоминающий собор святого Петра в Риме. И по высоте тоже. Дрон приземляется. Мы выбираемся наружу через люк в днище, но на этот раз по выдвижной лестнице. Нас встречает бывший израильский спецназовец, а ныне начальник моей охраны – в растянутом свитере, с явно фальшивыми бородой и усами. Как он оказался здесь быстрее нас? Может, летел вместе с нами? Линда бросается к нему, вцепляется в наклеенную бороду и начинает бить кулачками в широкую спецназовскую грудь.

– Ты же обещал без жертв, сволочь! – орет она. – Ты клялся мне своим долбаным еврейским богом!

– Во-первых, я говорил – почти без жертв, – произносит он спокойно, терпеливо снося удары. – Во-вторых, никто не предполагал, что они пришлют вертолеты и начнут стрелять. А в-третьих, даже если б я сказал, что погибнет миллион человек, ты бы разве его бросила? Отвечай честно, чего молчишь?

Линда перестает рвать спецназовцу бороду. Замирает, застывает, превращается в скорбную статую. Но вдруг оживает, мчится ко мне и сыплет проклятиями. Такой я ее еще не видел.

– Сука, это из-за тебя все! – визжит она истерично. – Из-за твоего дурацкого необузданного эго, самец хренов! Дебил, идиот, придурок! Я убью тебя!

Она действительно начинает меня убивать. Целит маленьким кулачком в кадык, пытается выдавить глаза. Я решаю не сопротивляться. Наверное, нужно сдохнуть. Она – единственное существо, от которого я приму смерть. Охранник в последний момент ловко хватает ее за шкирку и тычет прямо через одежду небольшим шприцем. Линда, закрыв глаза, умирающим лебедем оседает на пол.

– Ты чего? – обалдело спрашиваю я. – Совсем страх потерял?

– Ей не повредит. Это просто снотворное. Поспит и успокоится.

– Да ты… – надвигаюсь я на него, но договорить не успеваю.

Охранник втыкает шприц со снотворным и в меня. Последнее, что я слышу перед тем как вырубиться, это его усталое, раздраженное ворчание. И то обращенное не ко мне, а к его еврейскому богу:

– Господи, если бы Ты только знал, как они меня все достали, властелины мира хреновы!

* * *

Где-то далеко выла вьюга. Открывать глаза и вылезать из теплой кроватки не хотелось. Это же так здорово – лежать под одеялом, когда за окном метель и собачий холод. И чтобы дрова в печке трещали, и снежные вихри за окном, а ты в постельке, укрылся с головой одеялом, и все тебе по фигу. Чур, я в домике, меня не салить… Откуда взялись эти давно забытые картинки из детства? Что вообще происходит? Догадываться очень не хотелось, но я все же догадался. Во-первых, вьюга где-то действительно выла. Во-вторых, боялся я не темноты, а вчерашнего страшного дня.

– Пускай будет вьюга, – прошептал я, надеясь на лучшее, и открыл глаза.

Вьюги не было. Зато была Линда, которая сидела в кресле перед панелью телевизора и выла. Ей вторили сирены на экране. Что за сирены, я не видел. Кресло Линды загораживало изображение. Осторожно, чтобы она не услышала, я поднялся, сделал пару шагов – и увидел… Нет, сначала я услышал голос диктора. Мозг отвергал страшный смысл произносимых им слов. Они просто не укладывались в голове. И только когда увидел…

…некоторые наблюдатели называют произошедшее революцией… более трех миллионов человек со всей Калифорнии собрались на митинг в знак протеста… возмущенная толпа ворвалась в здание суда… местонахождение Айвана Градова неизвестно… более двух тысяч погибших и десятки тысяч раненых… эксклюзивные кадры, снятые дроном на площади у здания Верховного суда Калифорнии…

Пустая площадь, посередине догорают останки вертолета, а так пустая, грязная, усыпанная мусором. Что за мусор, разобрать невозможно, высота съемки не позволяет. Зато видно, как от площади ручейками утекают люди. В разные стороны, но очень быстро. Дрон снижается, и становится понятно, что не мусор площадь покрывает, а человеческие тела. Они почти везде, пустых мест между ними очень мало. Дрон еще снижается и летит на высоте нескольких метров. Теперь можно разглядеть лица. У кого они остались… Камера снимает очень долго, а может, мне кажется, что долго. Смотреть на экран невыносимо. Тела, тела, тела… мертвые покалеченные тела людей. На мертвых лицах тех, у кого не раздавлены головы, навсегда застыл ужас. А дрон все летит… Наконец он зависает над группой из трех человек, почти садится на них. Мужчина и женщина, наверное, мать и отец, прикрыли собой ребенка. Его почти не видно, только лицо выглядывает из-под родительских тел. Лицо мальчишки с невероятно широко раскрытыми васильковыми глазами. Ему не больше одиннадцати. Красивый. Мертвые глаза испуганно смотрят прямо в камеру дрона. Или в небо. Или в глаза пока еще живым зрителям новостей. Или… Приближается вой сирен, слышится звук выстрелов, и изображение медленно гаснет. Вновь появляется ведущий программы новостей. На этот раз он похож на человека, а не на говорящую куклу. В глазах его стоят слезы. Непрочно стоят – быстро теряют равновесие и падают на блестящую черную столешницу. Он говорит, еле сдерживая рыдания:

– Вот так, вот так, вот так вот…

Плачет в голос, встает и уходит. Резко начинается веселая реклама ультратонких женских прокладок для занятий спортом. Красивые полуобнаженные девицы под ритмичную музыку эффектно прыгают с трамплина, играют в теннис и, отклячив соблазнительные задницы, катаются на велосипедах.

Линда раскачивается в кресле перед телевизором, будто старый еврей у Стены плача. Воет. Я стою у нее за спиной, не зная, что делать. Душно мне и страшно… Выходит, все они погибли из-за меня? Из-за моих дурацких фантазий, из-за моего оскорбленного самолюбия, из-за моей дебильной тяги к честности, свободе и прогрессу. Сам того не замечая, я тоже начинаю выть. Этаким противным, сбивающимся на козлиный фальцет басом. Линда воет, я вою, а по телевизору все длится и длится бесконечная реклама ультратонких прокладок. Но вот наконец уже другой диктор – с лицом заводной куклы, такой же спортивный, как и бодрые девки с прокладками, – оптимистично сообщает:

– Президент США ввел в штате Калифорния режим чрезвычайного положения. В своем твиттере он заявил, что отправил в Сан-Франциско отряды национальной гвардии, усиленные специальными армейскими частями. “С погромами и безвластием в городе будет покончено меньше чем за сутки, – сказал президент. – Все виновные в беспорядках, а также отдельные полицейские, перешедшие на сторону восставших, предстанут перед судом. К добровольно сдавшимся будет проявлено снисхождение”. В качестве жеста доброй воли федеральное правительство отправило в Калифорнию несколько гуманитарных бортов с военными врачами и медикаментами. На базе воздушного флота недалеко от Лос-Анджелеса развернут полевой госпиталь на полторы тысячи коек.

Линда встает с кресла, оборачивается и замечает меня. Глаза ее высохли и смотрят презрительно. Злые глаза.

– Не плачь, – говорит она тихо. – Тебе нельзя плакать.

– Почему? – спрашиваю я, пытаясь сдержать слезы, и именно потому, что пытаюсь, не сдерживаю. Плачу.

– Нельзя, – повторяет она и мотает головой. – Тебе нельзя, нет…

Я уже рыдаю, но она останавливает мою истерику двумя простыми словами:

– Это подло.

Ее слова – как удар хлыста, я даже дергаюсь, будто меня действительно ударили. Мне больно.

– Почему-у-у? – с трудом выговариваю я, стараясь справиться с болью. – Почему-у-?

– Потому что все это из-за тебя. Подло плакать, когда из-за тебя. Им, – она кивает в сторону экрана, – не легче, а мне противно. Ты же знал, тебе объясняли. Отец объяснял, я объясняла, другие, наверное, тоже… А теперь ты плачешь. Подло. Тысячи погибли. От этой крови не отмазаться красивыми рассуждениями о свободе выбора и поиске своей идентичности. Эта кровь на тебе, Ванечка, и ты от нее никогда… – Она замолкает, глядя на меня, кажется, даже с жалостью, а потом резко, как на допросе, спрашивает: – Ты можешь уничтожить Sekretex?!

– Нет, – сокрушенно качаю я головой. – Теперь уже нет. Прости.

– Но ты же умный! – кричит она. – Ты гребаный гений! Ты должен! Пойми, эта кровь – только первый ручеек, дальше хуже будет. Водопады, реки крови. Уничтожь его!

– Не могу. Я уже спустил курок, и пулю обратно в ствол не загнать. Ты пойми, у меня был только один выстрел. И я выстрелил.

– Лучше бы ты в себя выстрелил, урод, – с презрением говорит Линда и пытается выйти из комнаты.

Я не даю ей этого сделать. Хватаю за руку. Очень она меня разозлила этим “уродом”. Почему я один должен отвечать, ишь, как здорово придумала, я, значит, урод, а она на пьедестале…

– Нет, дорогая, – сильно сжимаю я ей плечо, – так не получится. Нечестно так. Я, конечно, виноват, соблазнился славой и бабками. Но я не один виноват. Родители – те хоть общаться со мной перестали. А ты? Робко так что-то блеяла. И вообще – я не просил тебя марш миллионов устраивать. Ну посидел бы до суда, все равно б потом выпустили. Я виноват, но я честно заблуждался. А ты? Ты все знала, и тем не менее…

– А я любила тебя… – просто отвечает она, до того просто, что я немедленно ощущаю себя законченным подлецом. Мой праведный гнев мгновенно сдувается. Как я мог? Это же все, что у меня осталось. Это Линда.

– Прости! Прости! – Я обнимать ее принялся, и прижаться к ней захотел, и приласкать ее, и чтобы она меня приласкала. – Прости, я совсем с ума сошел, прости меня, дурака…

Она уклонилась. Это получилось у нее как всегда изящно. Девочки на шаре – они такие. У них все изящно получается.

– Я тебя любила, – повторила Линда упрямо. – У меня выхода другого не было. Мой однокашник, президент Франции, передал слова рыжего американца: “Если твой русский Иван будет дурить, сгноим в тюрьме. Мучить будем, сам о смерти умолять станет”. А я тебя любила, Ванечка. Да, ты прав, знала я о крови, надеялась, что ты согласишься на компромисс, но допускала, что и не согласишься, потому что и тебя я тоже знала. И кровь эта на мне. На нас обоих. Но на мне, Ванечка, – потому что я любила, а на тебе – потому что ты самовлюбленный, охреневший от славы и денег мудозвон. Вот и вся между нами разница. И важна она только нам. Мертвым на площади уж точно не важна… Ладно, пошла я, не о чем тут больше говорить.

И она направилась к двери. А я остался стоять, ощущая себя до донышка подлецом и неудачником. Все просрал, люди из-за меня погибли, но главное, моя Девочка на шаре… она отдаляется от меня на этом своем шаре. Я оказался недостоин ее, и злой, но справедливый ветер судьбы гонит шар и Девочку на нем прочь.

– А сейчас?! – все же крикнул я ей вслед.

– Что сейчас?

– Сейчас любишь? Раньше любила, поэтому крови не побоялась. А сейчас?

– Сейчас не знаю, – ответила Линда уже в дверном проеме. – Честно, Иван, не знаю. Я вообще не знаю, как жить после всего этого. Не то что любить…

Сказала и вышла из комнаты. И закрыла за собой дверь. Без хлопка, тихо, аккуратно даже, но как-то грустно очень. Крышку гроба так закрывают могильщики, перед тем как заколотить.

А я остался стоять. Телевизор показывал страшные кадры, записные аналитики их комментировали, а я окаменел и не мог придумать ни единого движения, которое нужно сделать. У меня исчезли причины жить, двигаться и совершать поступки. Я стоял и ждал, пока меня испепелит гнев божий. Или людской, без разницы, и то, и другое я заслужил. Сколько я так стоял, не помню, скорее всего недолго, но мне это показалось вечностью.

Когда дверь скрипнула и открылась, я обрадовался. Сейчас меня испепелят, и мои мучения закончатся. Но вместо молнии в комнату, пошатываясь, ввалился странный мужчина в шлепанцах, шортах ниже колен и несвежей майке. Волосы растрепаны, лицо опухло от перепоя, в правой руке – литровая бутылка “Столичной”, левая дергает слипшийся за ухом колтун. От незнакомца явственно разило перегаром.

– Привет, Ванек, – сказал мужчина на чистом русском языке… ну, почти чистом. – Бухать будешь? По-моему, тебе сейчас просто необходимо бухнуть…

– Ты кто такой, как ты сюда попал, и вообще – где я нахожусь? – засыпал я посетителя вопросами. С удовольствием, надо сказать, засыпал – появились хоть какие-то поводы для продолжения существования.

– Многовато вопросов для беглого русского каторжника, – ответил нетрезвый мужик, с трудом выговаривая согласные звуки. – Ты, бродяга, не торопись. Давай лучше выпьем, а потом я тебе все расскажу. Хотя нет. С незнакомыми забулдыгами пьют только совсем уж конченые, поэтому… Зовут меня Серега, а попал я сюда просто – ключом дверь открыл. Электронным. Дом это мой, живу я здесь. А ты, зёма, находишься в секретной лаборатории корпорации Google, потому что твоя долбанутая подружка подписала меня, дурака, помочь тебе сбежать. Ну а теперь можно и выпить. – Мужик приложился к горлышку, сделал пару солидных глотков и протянул бутылку мне. – Ну Серега я, Серега… Серега Брин, не признал, что ли?

Я всмотрелся в лицо мужика и с большим трудом узнал в алкаше совладельца своего крупнейшего конкурента. От удивления я взял протянутую бутылку и залпом хлебанул не меньше половины стакана водки.

Глава пятнадцатая

Умненькие мальчики

С легендарным основателем Google Сергеем Брином и его партнером Ларри Пейджем у меня был вооруженный нейтралитет. Они мне по-мелкому пакостили, а я над ними слегка глумился. Мол, неуклюжие мастодонты, проповедующие викторианский стиль в интернет-поиске, и все такое… Впрочем, границ мы не переходили. Несмотря на то, что я отъел у них изрядный кусок бизнеса, общались если не дружески, то вполне вежливо. Со стороны Сергея проскальзывала даже некоторая симпатия. Может, потому что он, как и я, родился в России. И даже социальная среда, из которой мы вышли, была одинаковая – советская научно-техническая интеллигенция. Нас часто сравнивали, и я, откровенно говоря, гордился этим сравнением. Сергей был блестящим программистом, математиком и визионером. Его нынешний странный образ потрепанного алконавта меня не удивил. Время сейчас тяжелое, мир практически рушится, мало ли кто какими способами стресс снимает? А вот русский язык, на котором он общался со мной почти без акцента, поразил сильно. И дело не в том, что из СССР его увезли в шесть лет, – в семье-то наверняка общались по-русски… Просто Сергей всегда открыто не любил и боялся Россию. При любом удобном случае он благодарил родителей за то, что увезли его – умненького еврейского мальчика – из холодной и антисемитской, как он считал, страны в благословенную Америку. При первом знакомстве с Сергеем, неожиданно вспомнив, что мы земляки, я сдуру обратился к нему по-русски. В ответ он сдержанно поинтересовался на своем безукоризненном американском английском:

– А почему ты говоришь со мной на этом варварском наречии?

– Ну как, – смутился я, – ты же вроде из России…

– Да, к сожалению, я родился в твоей дикой стране, – тяжко вздохнул он в ответ. – Но, к счастью, меня увезли в Америку, когда мне едва исполнилось шесть. Я мало что помню, а что помню, не хочу вспоминать. Однако русское слово “жиденок” засело во мне крепко. По культуре я американец, если глубоко копаться в национальной идентичности, то еврей… возможно. Но уж никак не русский.

– Ну извини, если оскорбил, я не хотел…

– Послушай, приятель, – чуть повысил голос Сергей, – ты мне расизм-то не шей! Я не расист ни разу. В стране эмигрантов глупо быть расистом. Национальностью человека оскорбить нельзя. А культурой можно! Вот ты бы хотел, чтобы я называл тебя членом племени тумбо-юмбо, практикующим каннибализм и жертвоприношения?

– Эка ты сравнил, приятель! – возмутился я. – Людоедов и великую русскую культуру рядом поставил! А как же Толстой, Пушкин, Достоевский, Тургенев?

– Да ты не обижайся, не горячись, обычно я этого никому не говорю. По крайней мере в такой форме… Но с тобой, мне кажется, можно и нужно откровенно. Не знаю, правда, почему мне так кажется… А Тургенев – это отличный пример. Помню, лет в десять, уже здесь, в Америке, мать заставила прочесть один его рассказ. “Муму” называется, слыхал, наверное. Огромное на меня впечатление произвела эта история. Вот как раз тогда я все про русских и их великую культуру понял.

– И чего ж ты понял? Не поделишься?! – спросил я агрессивно. Обидно мне потому что стало за Тургенева и русскую литературу.

– Ну как, общепринятая трактовка этого произведения примерно такая. Угнетаемый злой барыней глухонемой дворник Герасим по ее приказу утопил единственное любимое и любящее его существо – миленькую собачку Муму. После чего, несмотря на риск жестокого телесного наказания, сбежал от барыни в родную деревню. А все потому, что он яркий представитель высокодуховного и загадочного русского народа. Не смог он выдержать мук совести, плюнул на собственную жизнь и восстал. Вот только один вопрос. Зачем Герасим утопил Муму? Он что, с Мумой убежать не мог? Или для того, чтобы восстать, обязательно нужно топить любимых существ, а без этого никак? Вся ваша великая русская литература смакует этот в общем-то позорный факт. “Да, мы такие, мы загадочные, противоречивые, с широкой и непостижимой русской душой”. Многие даже восхищаются и находят в этом глубокий смысл. А я еще в десять лет на вопрос мамы “Зачем все-таки Герасим утопил Муму?” ответил: “Да тупой он! Тупой и трусливый раб. И больше ничего”. Вот тебе, Айван, и вся твоя великая литература. Ну тупо же?

– Тупо, – согласился я, и мы с ним продолжили нашу дискуссию.

Сергей оказался мягким русофобом широких взглядов. Он любил Чайковского, Прокофьева и Рахманинова, признавал значение Королева и Гагарина, восхищался воинским духом русских, но саму Россию считал страной варварской и дикой. В конце концов я устал с ним спорить. Лермонтов, написавший “Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ”, тоже формально русофоб. Ничего, стал русским классиком и изучается в школе. Сергею я предрек такую же судьбу. Он рассмеялся и сказал: “Дай бог”. На том мы и порешили.

– Ты же русофоб, Сережа, – галопом мысленно промчавшись по прошлому и стараясь попасть в пьяненький тон собеседника, произнес я. – Ты по-русски не балакаешь и Россию на дух не переносишь. Так что же с тобой случилось?

– Не люблю Россию, – согласился, по-бычьи мотая головой, Брин. – А она меня, сука, любит. Я от нее – она за мной. Сидит, падла, внутри и вылезает, когда выжру не меньше пол-литры. На пятьсот первом грамме, сука, строго вылезает, и тогда… Тогда держите меня семеро!

Он несколько секунд свирепо смотрел мне в глаза, а потом все-таки не выдержал, раскололся, рухнул на пол, задрыгал ногами и зашелся в приступе истерического смеха. Бутылка “Столичной” у него в руках разбилась, противно завоняло спиртягой, а он все дрыгал ногами, вытирал слезы, текущие из глаз, и, почему-то перейдя на английский, стонал:

– I can’t… I can’t… I can’t, my friend…

Смеялся он заразительно. Я не выдержал и улыбнулся, после усмехнулся, а потом сдался и тоже впал в смеховое безумие. Несколько минут мы с ним ржали как кони, наконец успокоились, плюхнулись – обессиленные, красные – на диван, и Сергей ловко извлек откуда-то новую бутылку водки. Отвинтили пробку, выпили по очереди из горлышка. Совсем хорошо стало. Легко-легко, пусто-пусто… Я даже не думал, что после всего пережитого может когда-нибудь стать так легко и пусто.

– А ты поверил, – после продолжительной паузы, блаженно потягиваясь, промурлыкал на английском Сергей, – я сам не верил, а вот поди ж ты, сработало. Верить надо в науку, даже такую стремную, как психология.

Я не понимал, о чем он, думал, шутить продолжает. И будто подтверждая мою мысль, он встал, поклонился в пояс и, скорчив уморительно торжественную рожу, продолжил:

– Послан я к тебе, добрый молодец, всем нашим заморским царством для переговоров – послан яблочком золотым, окошками волшебными, операционными, трубкой затейливой с видеоконтентом, числом немыслимым поисковым да социальной книгой харь. – Он сделал паузу, я робко попытался улыбнуться, но разгореться моей улыбке Сергей не дал. Резко стер торжественную гримасу с лица, стал серьезным и немного смущенно добавил: – Прости за маскарад – аналитики с психологами настаивали, что так легче будет. Все сейчас в шоке, на нервах, головы варят плохо, ну а тебе особенно тяжко пришлось. Сказали – встряска нужна, с учетом культурного кода и национальных особенностей. Вот меня, как почти русского, и послали. Типа кому, если не тебе? А я не хотел, честно не хотел, но что поделаешь… Пришлось. Ты не обижаешься? Не нужно, Айван, тебе же легче стало, прислушайся к себе – и поймешь, что легче. Даже мне полегчало, а культурный код у меня все-таки немножко другой.

Я прислушался. Действительно, чувствовал я себя на удивление хорошо. Бешеный приступ хохота прочистил организм лучше любых транквилизаторов. Я уже совсем было собрался поблагодарить Сергея за целебное веселье, но вдруг подумал, что такая моя реакция тоже, наверное, была просчитана, и мне снова стало обидно. Обиду-то я усилием воли подавил, но и благодарить расхотел тоже. Ограничился тем, что коротко произнес:

– Не обижаюсь.

– А если не обижаешься, – умеренно (видимо, ждал все-таки большего) обрадовался Сергей, – тогда давай поговорим серьезно. Для начала я обрисую тебе ситуацию в целом, там будет небольшой обзор истории интернет-капитализма в Америке, ты можешь заскучать или, наоборот, распалиться. Но прошу: не перебивай, потерпи минут пятнадцать. После мы обязательно все обсудим. Итак…

Давным-давно в одной далекой галактике на рубеже восьмидесятых и девяностых годов прошлого века жили были мальчики-отличники. Одноклассники их не любили, девочки им не давали, зато учителя и родители обожали. Мальчики, как правило, отличались слабым здоровьем, зато обладали мощным и развитым интеллектом. Но кому, кроме училок, нужен в школе интеллект? Мускулы, веселая наглость, успехи в спорте – вот что ценится в любой подростковой стае. Поэтому мальчики уходили в мир фантазий и книг, как десятки поколений умненьких мальчиков до них. Но мальчикам из девяностых повезло – у них, кроме бесполезных фантазий и книг, были еще первые компьютеры и видеоигры. Мечты вырвались из умненьких голов на свободу и обрели если не плоть, то цифру… О, это был воистину дивный новый мир… Таинственные острова, космические глубины, невероятные приключения, недоступные знания – и все это не в виде зашифрованных черных закорючек на пыльных книжных страницах, а прямо перед глазами, на экране монитора или телевизора.

Умненькие мальчики бросились в этот мир с головой. Вот где пригодились их не по годам развитый интеллект и отличное знание математики! Они творили эту вселенную, они стали демиургами нового дивного мира. Многие из них потом говорили, что хотели осчастливить заплутавшее человечество. Вранье. Они просто мечтали, чтобы девочки им давали. Это так естественно для юности…

И девочки им дали! И не только девочки – им дал весь задохнувшийся от восхищения мир. Очень быстро на слегка повзрослевших мальчиков пролился золотой дождь: деньги, инвесторы, слава и статьи в “Нью-Йорк Таймс”. В общем, они достигли того, что у нас в Америке принято называть успехом. Мальчики уверовали в свою гениальность. Дальше, выше, глубже, сильнее! Они ломали все барьеры. Вместо формулы классического капитализма “товар – деньги – товар” они изобрели собственную, магическую, как им казалось, формулу “свобода – деньги – больше свободы – больше денег – еще больше свободы”. До определенного момента формула работала без сбоев, но на очередном ее витке неожиданно для всех начались проблемы…

Инвесторы в Америке очень терпеливы, они верят в светлое будущее, как в пришествие мессии, однако жизнь коротка, а акционеры не согласны ждать пришествия долго. Пора было появиться деньгам. Не через месяц или год, но в обозримой перспективе. А они все не появлялись и не появлялись, и тогда, в начале двухтысячных годов, разразился биржевой кризис дот-комов. Умненькие мальчики, к тому времени уже молодые мужчины, задумались. И сделали определенные выводы. Согласно формуле “свобода – деньги – больше свободы – больше денег – еще больше свободы”, торговать можно было только одним… Ну конечно, свободой! Мы вам свободу, а вы нам взамен никому, кроме вас, не нужную дребедень… Свои увлечения, предпочтения, тайные страхи, сексуальные девиации, фотографии обнаженки, выписки с банковских счетов, налоговые декларации, приватные чаты, любимую еду, переписку, любовниц, любовников, детей и домашних животных… Мы внесем в вашу жизнь невиданный доселе комфорт, вам не надо будет вставать с дивана, чтобы весь мир оказался у вас в кармане. Мы удешевим все, что вы потребляете. Мы дадим вам бесплатную видеосвязь с кем угодно, мы по убер-модели подгоним к вашему дому дешевое такси, а вкуснейшая еда из лучших ресторанов будет у вашего порога максимум в течение получаса. Мы обеспечим вас халявной порнушкой и копеечным виртуальным сексом. Мы даже восхищение и уважение окружающих доставим вам прямо в телефон, – надо будет лишь разместить в соцсети пост или фотку. Мы сэкономим вам время, деньги и силы. Мы подарим вам полную, почти ничем не ограниченную свободу. А вы взамен дадите нам сущую малость… Вашу душу! И мы ею тихонечко торганем. Вы ничего не заметите, более того, вам понравится, даже не сомневайтесь, наверняка понравится…

Нет, умненькие мальчики, конечно, не были посланцами преисподней. И не чертям рогатым загоняли они человеческие души, а всего лишь маркетологам из крупных и не очень корпораций. А что здесь такого? И другие до них загоняли. Однако лишь умненьким мальчикам удалось обменять душу на копеечный, но так сладко одурманивающий коктейль из свободы, комфорта, глупости, тщеславия и человеческой жадности. Ну, это потому, видимо, что они были очень умненькие…

И снова на них пролился золотой дождь, и с утроенной энергией стали давать им девочки, и обижавшие их в школе красавцы-спортсмены опять кусали в бессильной зависти свои заскорузлые локти – а мир уверенно вступил в эру окончательного и бесповоротного благоденствия. Но тут нарисовалась новая проблема. Купившие у мальчиков человеческие души корпорации не смогли удержаться от того, чтобы слегка не подмухлевать. Да и как удержаться от манипуляций, если владеешь человеческой душой? Не святые, поди, люди, а обыкновенные жадные до деньжат коммерсанты. И тогда сильные духом, возмужавшие мальчишки из чисто гуманистических соображений сами начали манипулировать пользователями. Во-первых, у них это получалось лучше и нежнее. А во-вторых, это было намного, намного, намного, намного, намного денежнее. Но как сказал один мудрый немецкий канцлер, “можно обманывать немногих людей долгое время, можно обманывать многих людей недолгое время, но нельзя обманывать всех бесконечно”. Слегка ошалевшее от свободы и комфорта человечество постепенно начало догадываться, что его, мягко говоря, дурят. Тут нам следует опять вспомнить магическую формулу интернет-капитализма “свобода – деньги – больше свободы – больше денег – еще больше свободы”. Из этой формулы прямо вытекал ответ на очередной вызов. Стойкие духом молодые мужчины дали людям еще больше свободы, люди успокоились, примирились с мухлежом и дали умненьким мальчикам еще больше денег, а те в ответ добавили свободы, а те… ну и так далее.

…Умненькие мальчики совершили типичную для умненьких мальчиков всех времен ошибку. Они судили людей по себе. Нет, себя-то они безусловно считали самыми умненькими, но и других полагали не совсем полными дураками. А зря. Интернет-капитализм, хоть и интернет-, но все-таки капитализм. А при капитализме рынком правит спрос, а спрос формирует большинство, а большинство состоит из дебилов, причем, что важно, абсолютно свободных и не признающих никаких ограничений дебилов. Умненькие мальчики, в том числе и ты со своим поисковиком, сами дали им максимальную свободу и сняли для них все ограничения. И вот когда наступила полная, окончательная и бесповоротная свобода, освобожденные дебилы по старинной традиции принялись жрать тех, кто им эту свободу принес. Они выбрали себе в президенты беспринципного рыжего шоумена. И он, полностью зависевший от рейтинга, который обеспечивали ему дебилы, начал делать то, чего они желали. Дебилы же, что совершенно естественно, обыкновенно желают вещей дебильных, противоречивых и абсолютно невыполнимых. Например, весело кататься с горки, а саночки в гору не возить, или полной свободы и диктаторского порядка одновременно. Умненьких мальчиков стали гнобить по всем направлениям. Переносите производство в США, не нанимайте иммигрантов, сливайте данные в ФБР и тому подобное… Еще несколько лет – и нас бы всех просто пересажали. Тогда, конечно, ни свободы, ни горочки, ни санок, но разве дебилы об этом думают? На то они и дебилы, что думать не умеют и не хотят. Это мы за них подумали, еще во времена Буша-младшего почуяли, куда ветер дует. И первым делом решили объединиться. Одна умненькая голова хорошо, а две, как известно, лучше. А двадцать две совсем хорошо.

Лучшие мозги Америки устроили многомесячный героический мозговой штурм. Разные тогда идеи возникали. Ну, первым делом, конечно, ограничить свободу. Черт с ними с деньгами, пусть их будет меньше, зато нас не сожрут распоясавшиеся идиоты. Привлекательная идея, жаль нереализуемая. Свобода, она как зубная паста: выдавил один раз и обратно в тюбик уже не засунешь. Кто-то предложил резко усилить манипуляции. Так запудрить дебилам мозги, чтобы они перестали различать, где право, где лево, где верх, где низ, чтобы и подумать им некогда было о том, как на нас наезжать. Чтобы тысячи ложных, совсем несущественных проблем без остатка заполнили собой их тупые мозги. Можно ли делать женщинам комплименты? А целовать их первыми можно? А если они первые, это нормально? Имеют ли право геи усыновлять детей? А десятилетние дети имеют право требовать смены пола? А если имеют, почему с ними нельзя вступать в половые контакты по обоюдному согласию? Может ли женщина быть президентом США? А черный? А совсем черный? А трансгендер? А черный трансгендер-женщина?!

Перспективная идея, не правда ли? Вот и мы так решили. Избрали шоколадного Обаму и все его президентство были в шоколаде. Подкидывали периодически идиотам в их широко разинутые от удивления хлебала все более экзотические, но при этом якобы экзистенциальные вопросы. Не “быть или не быть?”, а “быть или не быть геем?” – вот в чем шекспировская драма современности. Но нельзя обманывать всех бесконечно, и нет ничего страшнее почувствовавшего себя обманутым идиота… Дебилы отомстили, избрав себе в президенты несмешного рыжего клоуна. Такого же, как они, дремучего и тупого. Никто не верил, но они это сделали…

Помню, на следующий день после объявления результатов собрался наш неформальный клуб на экстренное заседание. Еще вчера мы были властелинами мира, похохатывали, считали себя гениями и купались в золоте, а сегодня… Побитые, опущенные насмешливым мирозданием щенки… И тогда от отчаяния один из нас, занимающийся космическими технологиями, вроде как в шутку воскликнул:

– Парни, нам нужна другая планета, на этой уже ничего не исправишь! Марс, например… Технически сложно, но если напрячься… Да нет, лет двадцать пять понадобится. Не успеем…

– А может, государство? – неожиданно спросил другой.

– Государство?

– Да. Государство. Такая новая Америка… – подхватил третий.

– Точно, наше собственное государство, построенное на иных принципах…

– Государство без дебилов или с крайне малым их количеством…

– Но где ж мы такое найдем?

– Да тут, прямо тут…

– Калифорния?

– Калифорния?!

– Калифорния!!!

Ответ действительно лежал прямо у нас под ногами. Со всей Америки, со всего мира стремились сюда креативные, талантливые, амбициозные люди. Их концентрация здесь просто зашкаливала. Дебилы, конечно, тоже имелись, куда ж без них. Но дело не в дебилах, а в их количестве. По многим причинам в родной нам Калифорнии процент идиотов был минимальным, и мы остановили свой выбор на ней. Логистика опять-таки идеальная, не нужно никуда переносить офисы и дергать людей с насиженных мест. Сельское хозяйство развито, так что о еде первое время можно не беспокоиться. Близость Мексики с ее ресурсами, с одной стороны, и огромной Канады – с другой. Теплый климат, наконец, не требующий больших затрат на обогрев, и выход к Тихому океану с его многочисленными портами – на случай блокады со стороны материковой Америки. При хорошем раскладе можно было надеяться на присоединение соседних штатов и даже, в долгосрочной перспективе, Канады.

За несколько лет мы значительно увеличили штат своих служб безопасности. По-тихому закупили горы оружия и подготовили остальной Америке несколько полувоенных технологических сюрпризов. Например, уже сейчас мы легко можем вырубить интернет на всей территории США, и хрен они его починят меньше чем за полгода. А это означает финансовый, промышленный и энергетический коллапс. Мы можем отключить все смартфоны и большинство компьютеров одним нажатием кнопки. Поверь, если ведущие IT-компании вдруг превратятся в хакеров, мало не покажется никому. В любом случае, если не победить, то разрушить этого колосса на глиняных ногах мы можем достаточно легко. Мы, Айван, – двадцать два, а с тобою двадцать три, умненьких мальчика – можем уничтожить Америку, а значит и весь мир! Только представь, нет, ты только представь… – Сергей мечтательно запрокинул голову, погрузился в себя, но, почувствовав, видимо, неуместность наступившей тишины, быстро очнулся и спросил иронично: – Чего волком смотришь, небось подумал, что я маньяк?

Да, подумал. Я правда подумал… До планов поменять планету и основать собственное государство все звучало вполне убедительно. Мой главный конкурент на рынке описывал проблемы интернет-капитализма и капитализма вообще с точностью блестящего врача-диагноста. И только когда он с затуманенным взором стал рассуждать о геополитике и уничтожении США, я подумал… И не просто подумал, но и вслух сказал:

– Заигрались вы, ребята. Крыша у вас поехала.

– А ты не заигрался? – мгновенно сдулся и превратился в нормального, только очень задолбанного жизнью человека Сергей. – Мы все, брат, заигрались. Мои пацаны поняли, что ты сделал с Sekretex и интернетом. Теперь это одно и то же. Так что назад дороги нет. На то, чтобы отключить интернет, никто не пойдет. Неизвестно еще, кто из нас больше заигрался…

Этот аргумент мне было крыть нечем, и от отчаяния я попробовал поговорить с Сергеем по-человечески. – Так что же теперь делать, брат? – спросил я грустно. На самом дне моей грусти все же присутствовала слабая надежда. Ну не могли двадцать два умненьких мальчика так крупно лохануться. И надежда моя частично оправдалась.

– Да не ссы, друг, – ободряюще улыбнулся Сергей, – знаем мы, что делать. И уже давно делаем, между прочим. Не собираемся мы уничтожать твою, да и нашу любимую Америку, а, напротив, используя все вышесказанные аргументы, намерены с ней договориться. И шансы на это, я думаю, крайне высоки. Пускай дебилы живут, как хотят, мы им даже поможем: дадим технологии, разработаем уникальные лекарства, продлим, улучшим и удешевим их дебильную жизнь. Пусть только нам не мешают. Ну не могут уже при современном технологическом укладе и демократическом устройстве дебилы и нормальные люди уживаться на одной территории. А терять ни уклад, ни демократию нам не хочется. Значит, нужно спокойно и наиболее мирным, безболезненным способом разделиться. И такой способ есть! Мы не закроем границы, не порвем экономические связи. Любой американец будет иметь право работать в Новой Калифорнии, но стать ее гражданином и голосовать сможет, только пройдя небольшой тест на интеллект, то есть доказав нам, что он по крайней мере не дебил. И не только американец – любой человек из какой угодно страны, вне зависимости от национальности, религиозных и политических убеждений, сможет сделать то же самое. Для иностранцев, правда, тест будет пожестче. Людям другой культуры, чтобы воспринять нашу, нужно быть не просто нормальными, а еще и умными. “Умная страна для умных людей” – отличный лозунг… Это новая энергетика, новая Америка, брат. Мы перезапустим матрицу и просуществуем еще как минимум несколько столетий. У нас уже все готово: оружие, технологии, даже собственная убойная и обеспеченная доходами наших двадцати двух ведущих технологических компаний криптовалюта. Эта штука легко побьет доллар и скоро станет главной мировой валютой. А с рыжим придурком мы договоримся, даже не сомневайся. Он, торгаш из двадцатого, прошлого, века, гордится, дурачок, своим умением совершать сделки. Вот мы и совершим. Кнут и пряник, брат, да еще немного деньжат и много расчесывания его раздутого эго. Это все, что ему нужно. И мы ему это дадим, пускай подавится, нам не жалко… Ну вот, я тебе все сказал. Присоединяйся к нам, брат, не бойся. У нас все получится. А теперь можешь задавать вопросы, если они у тебя остались.

– Почему вы не позвали меня раньше? Вы же, как я понимаю, долго над этим проектом работаете, еще до моего приезда в Америку начали…

– А ты въедливый и упрямый, как все русские… Ладно, хочешь правду, на тебе правду. Ты таран, Айван, ты торпеда, призванная взорвать этот давно уже прогнивший мир. Я не знал, что ты придумаешь в противостоянии с системой, но был уверен, что это будет очень радикально. Ты придумал объединить Sekretex и интернет. Фантастическая, безоглядная, безумная идея, отрезавшая нам всем путь к отступлению. И хорошо, что отрезавшая. Никому из нас она бы просто в голову не пришла. Не из того мы теста, не той варварской, необузданной культуры. А теперь скажи, пришла бы тебе эта идея, если бы ты советовался с двадцатью двумя американскими мудрецами? Может, и пришла бы, но ты бы потом двадцать два раза подумал, взвесил все, отрефлексировал. И не психанул бы, не взорвался, не сжег за собой по русской варварской привычке все мосты. А ты торпеда, ты должен был взорваться! В этом твоя миссия на Земле. И ты взорвался. Вот такая у меня для тебя правда, Айван. Не уверен, что она тебе понравится, но другой у меня для тебя нет.

Мне понравилось. Не знаю, сказали ему его аналитики о моей маниакальной тяге к честности или он сам догадался, но мне понравилось. И тогда я задал последний и самый главный вопрос. Что он ответит, я уже примерно предполагал, но не задать его не мог.

– А зачем я вам нужен, ребята? Решили – делайте. Свою функцию торпеды я уже выполнил, когда взорвал этот гребаный мир. Ну и зачем тогда? Торпеды взрываются один раз, на этом их миссия заканчивается.

– Во-первых, твоя миссия еще не окончена, – возразил Сергей. – Да, прогнивший мир ты подпалил, но он еще не взорван. Тлеет, шипит, плюется искрами, но пока держится. А главное, ты не только и не столько торпеда, сколько знамя и символ революции! Ты лидер, Айван. Не случайно тебя называют Князь мира сего. Ты, конечно, можешь отказаться, никто тебя не неволит и не шантажирует. Но подумай: согласишься ты или нет, мы все равно сделаем то, что задумали. Дороги назад не существует. Sekretex и дальше будет обострять противоречия между дебилами и нормальными людьми. Это две разные ветви эволюции, как в свое время человек разумный и неандертальцы, и остаться должен кто-то один. Это эволюция, брат, против нее не попрешь. Естественный отбор. Мы или они. Дороги назад нет. Но без тебя, без лидера, вокруг которого соберется новый человеческий вид, homo normalem (человек нормальный), прольется много крови, гораздо больше, чем могло бы. В разы… Так что думай, брат, хотя, по-моему, думать здесь не о чем.

Он был прав, он был во всем прав. О том, что внутри человеческой расы отнюдь не мирно, и с каждым годом все более не мирно, сосуществует несколько разных, практически биологически разных, видов людей, я догадывался давно. Правда, что с этим делать, было неясно. Обособиться, отделиться? Вся человеческая история говорила о невозможности такого варианта. Либо внешние дебилы захватят, либо внутренние расплодятся, как сейчас в Америке, и тоже захватят. С другой стороны, мир рушился везде, кроме Калифорнии. Может, все же стоит сделать попытку? В конце концов все случается когда-нибудь впервые, вдруг на этот раз получится? И с лидером, конечно, лучше, в этом он тоже прав, хотя… Я уже совсем было собрался возобновить старинную дискуссию Троцкого и Сталина о возможности построения коммунизма в отдельно взятой стране, но вдруг неожиданно для самого себя выпалил:

– Но я же все равно взорвусь? Это ведь все ненадолго? Я торпеда и должен сгореть! Год-два максимум, да? До старости в любом случае не доживу?

Более обескураженным я Сергея не видел никогда. Он сделал несколько глубоких вдохов и как бы самому себе прошептал:

– Никто ничего не знает, никто… – Помолчал, отхлебнул из бутылки, сморщился, занюхал выпитое своей несвежей майкой, а потом, видимо, что-то для себя окончательно решив, резко сказал: – Скорее всего не доживешь. – И отвернулся.

Жизнь моя к тому времени все равно была кончена. После погибших за меня у здания Верховного суда Калифорнии тысяч людей, после катящегося к черту из-за Sekretex мира какая жизнь? Ну правда, что мне было делать? Спрятаться, сбежать на райские острова и откисать там под пальмами, а взбаламученное мною человечество пускай тем временем оседает на грешную землю в виде мелко перемолотых косточек? Это подло. Я кто угодно – тупой, самоуверенный, сумасшедший, – но не подлец. И я решил согласиться, подумал, что другого выхода просто не существует. Я даже уже рот раскрыл, чтобы произнести “согласен”, но – замер. Линда… Она мне этого не простит. Кроме смысла, самоуважения, подлости и святости, была еще Линда. И она заслоняла все. С ней я мог быть даже подлецом. Без нее меня бы просто не было.

Жизнь, как известно, это способ существования белковых тел. Мой способ оказался неверным. Такой обнадеживающий в начале, он привел меня в тупик, где ни сопротивляться, ни плыть по течению я больше не имел возможности. Потрясенный осознанием этого факта, я стал то ли отключаться, то ли засыпать. Сергей потом подтвердил, что так и было. Уставился, мол, в одну точку осоловелым взглядом. Он еще подумал, что я медитирую, перед тем как принять важное решение. Но когда я начал клевать носом и заваливаться, похрапывая, на диван, он возмутился, растолкал меня и спросил недоверчиво:

– Ты чего, друг, спишь или придуриваешься?

– Отстань от меня, не хочу… – ответил я вяло. Это я уже помню, потому что еще сильно удивился, как тяжело ворочается язык во рту. Хуже, чем у пьяного.

– Да что случилось, Айван, ты же был почти готов?!

– Был, – коротко и радуясь, что можно так коротко, кивнул я.

– И что?

– Жить не могу. Надоело.

– Черт возьми, и это говорит мне знамя революции, торпеда прогресса и Князь мира сего? Ты что, рехнулся?!

– Надоело…

– Слушай, дружище, я не знаю, чего ты там себе навыдумывал, но так нельзя. Жизнь, она как женщина, ее нужно любить, ее нужно хотеть, ее нужно иметь наконец!

– А если нет?

– Если нет, она поступит так же, как женщина, которую не любят, не хотят и не имеют. Она тебе отомстит. Больно. Сильно. Подло.

– И пусть… Уже отомстила.

Мне действительно было все равно. Я стремился поймать и почти поймал ускользающий сон. Как хитрый рыбак, я не сразу дернул леску, а выждал нужное время и только потом подсек. Почти получилось, еще несколько секунд – и провалился бы в желанное небытие, но тут Сергей хлопнул себя по лбу и произнес фразу, заставившую меня проснуться:

– Это из-за Линды, что ли? Ну точно, из-за Линды! Как же я сразу не догадался…

– Откуда ты знаешь?

– Да рассказала она мне, какие мы все самовлюбленные придурки. Еще когда помощи пришла просить после твоего ареста, рассказала. Дескать, заигрались мы в благородных пиратов и не заметили, как погубили мир. А сейчас, когда к тебе заходил, я ее встретил, и лицо у нее такое было, будто ты трахнул как минимум пол-Голливуда. Но ты же не трахнул? Ты под арестом сидел и не мог трахнуть, поэтому разногласия у вас только идеологические, да?

– Да, она хотела, чтобы…

– Нет-нет, подожди, дай угадаю. Значит, так… Ты ничтожный чувак с непомерным эго. Из-за тебя две тысячи трупов лежат на площади и еще сотни миллионов по всему миру сходят с ума, губя себя и окружающих. И поэтому ты должен уничтожить Sekretex. Так?

– Ну примерно…

– Послушай, Айван, это же полная ерунда, глупость просто, и все. И не нужно мне возражать, никакой я не мужской шовинист. Женщины, дружище, не глупее мужчин, возможно, даже умнее, но у них несколько иная функция. Они – это жизнь. Они – знамя, передовые силы и авангард существования. Они дают жизнь, заботятся о ней, холят, лелеют, выращивают, они апостолы жизни. Но проблема состоит в том, что мироздание – это не только жизнь. Это жизнь и смерть вместе. Всегда вместе. Одно без другого невозможно. А женщины этого по природе своей не понимают. И не хотят понимать. И не нужно им этого понимать! За это мы их и любим. Но мы-то понимаем, Айван, не правда ли? Ни одно новое не появилось на свет без крови. Любое новое вытесняет старое. И даже человек рождается в муках, слизи и страданиях существа, его породившего. Хорошо, что есть женщины, апостолы жизни. Их легко любить, и мы их любим потому, что они и есть жизнь! А вот как они нас любят, я не понимаю. Грязных, грубых, подминающих под себя нежное мироздание – любят. Ты вспомни, брат, каким она тебя полюбила. Просветленным, наблюдающим и ни во что не вмешивающимся буддистом или шустрым, на ходу подметки рвущим парнем? То-то и оно… Просто сейчас трудный момент, смерть побеждает, и это противоречит женской природе. Ничего, пройдет время, и Линда поймет, что смерть всего лишь дала дорогу новому. Нужно подождать, и все наладится…

Он говорил очень убедительно и скорее всего был прав, но вся его правота меркла перед одним незатейливым фактом. Линда не простит меня. Никогда.

– Если я возглавлю ваши отряды смерти, Линда не простит меня, – сказал я печально и от тоски приложился к бутылке.

Сергей подождал, пока алкоголь прожжет себе дорогу. Обнял меня, как маленького, по-отцовски, и ласково, очень ласково успокоил:

– Простит, дружище, поверь мне, простит обязательно, и пожалеет, и приласкает… со всеми вытекающими… Ты, главное, вот о чем не забывай: жизнь – она как женщина, я тебе уже говорил. Но и женщина – она как жизнь. Вернешь себе жизнь – вернется и женщина. Не вернешь – потеряешь обеих. Ну так что, отобьем у полчищ дебилов свои единственные, неповторимые жизни или сопли жевать будем?

О том, что Сергей Брин мог убедить кого угодно в чем угодно, давно знали все, иначе не создал бы он свою империю. Но не в этом было дело. Он дал мне шанс на спасение. А за такой шанс люди на что угодно согласны. Особенно когда они смертельно больны. “Пообещай мне жизнь вечную, а я за это тебе душу отдам…” – примерно такой товарообмен происходит между Господом и людьми. И я тут не исключение. Выхода я не видел, Сергей звучал убедительно, и я согласился.

– Отобьем! – сказал я преувеличенно бодро и тут же позорно дрогнувшим голосом спросил: – А она точно простит?

Брин рассмеялся, хлопнул меня по плечу и молча кивнул.

“Вернешь жизнь – вернется и женщина”. Эта его мысль заполнила меня и стала смыслом моего существования на следующие полтора года. По итогам, Капитан, вы все знаете – жизнь и женщину я не вернул, а душу отдал.

Глава шестнадцатая

Дышать

Прямо из комнаты, где мы с Сергеем беседовали, через неприметную дверь в самом темном углу мы попали в просторный, облицованный мрамором зал. Посреди него за огромным круглым столом сидели умненькие мальчики в полном составе. Встретили они нас настороженно – не знали еще, чем закончились переговоры с неадекватным русским Иваном. Напряженность нужно было снимать. Пошутить, что ли?

– И это собрание отцов-основателей государства нового типа? – спросил я удивленно.

– А что тебя не устраивает? – поинтересовался в ответ один из них.

– Ну как, двадцать два белых мужчины, ни одной женщины, ни одного представителя национальных меньшинств… На заседание в ставке Гитлера похоже. Где ваша толерантность, джентльмены? Да вас Me Too живьем сожрет и не подавится. Рыжему придурку даже напрягаться не придется.

Все немного расслабились, заулыбались, а Марк Цукерберг якобы обиженно произнес:

– Ну, насчет ставки Гитлера, друг, это ты погорячился. Я вот, например, еврей. И не я один, Сергей вон тоже… Чем тебе не национальное меньшинство? Евреи в ставке Гитлера – такое разве возможно?

– Нет-нет, он прав, точно прав! – послышался смешок с дальнего конца стола. – Какое вы, евреи, на хрен, меньшинство? Вас здесь большинство уже, наверное. Он прав, нет среди нас меньшинств, если, конечно, не считать затюканных политкорректностью белых англосаксов.

Тут все не выдержали и рассмеялись. Напряжение спало, и мы принялись неторопливо обсуждать план захвата власти в штате Калифорния. Ничего нового мы не придумали. Все вполне традиционно. Вокзалы, почта, мосты, банки, порт. Интернет и так уже был в наших руках. Объединив корпоративные службы безопасности, мы получали в свое распоряжение более пяти тысяч штыков. В принципе, вполне достаточно, чтобы произвести небольшую революцию. Но на штыках долго не усидишь, поэтому прежде всего мы нуждались в поддержке восставших масс. А массы, между тем, восставать не спешили – деморализованные побоищем у здания Верховного суда, они забились по норам и боялись даже нос высунуть на улицу. К тому же рыжий придурок объявил военное положение и обещал расстреливать каждого, кто окажет сопротивление. Чтобы зажечь трусивших обывателей революционным огнем, нужен был лидер. Стать им согласился я, а подробный план восстания мои коллеги-заговорщики написали задолго до нашей встречи. В ответ на угрозы федерального правительства они решили созвать митинг протеста. Ну не будет же армия стрелять в мирных людей. А если будет, у нас есть пять тысяч хорошо обученных и отлично оплачиваемых бойцов. Еще посмотрим, кто кого… Двадцать два умненьких мальчика заранее набросали текст воззвания, дали его мне, велели расположиться на фоне флага Калифорнии и пригласили оператора для съемки. Послушно выполняя все их указания, я встал около флага, изобразил одухотворенное лицо и попытался произнести текст. Но когда я вник в смысл написанных фраз, у меня пропала всякая охота их произносить. Очередная высокопарная чушь. Что-то заумное и снобистское о правах человека, свободе и демократии. Я просто не мог это выговорить. И тогда, отшвырнув в сторону листок с тупыми банальностями, я экспромтом выдал то, чего никто не ожидал…

– Снимай! – коротко бросил я оператору, и он меня послушался.

С минуту я просто смотрел в камеру, ища в себе точку опоры. Некоторые люди называют ее правдой, или честностью, или верой. Я нашел это в себе. Умненькие мальчики утверждали потом, что мне и речь произносить нужды не было, в глазах уже все читалось. Но я тогда не знал, что и где там читается, поэтому лишь спросил у оператора: “Снимаешь?” Он кивнул, и я медленно, преодолевая эмоции, начал говорить.

– Здравствуйте… Меня зовут Айван Градов… Я… я беглый преступник… Да, тот самый, за которого… из-за которого погибли тысячи людей в Сан-Франциско… И вот что я хочу вам сказать: я не сто́ю того… Я не стою и одной жизни… Я не стою ни единой капли вашей крови. Я не стою волоска с ваших голов… Простите меня, люди. Я знаю, это никого не утешит, но мне очень больно. Мне теперь жить с этим… Простите… я не сто́ю… Не сто́ю, но… Но вы, люди, сто́ите! Вы, ваши мужья и жены, братья и сестры, родители и дети – сто́ите. Вы достойны, черт возьми, нормальной жизни! Вы достойны свободы и радости, вы достойны самых лучших вещей на свете! Дело не во мне, дело в вас… В вашем… в нашем общем будущем… И в прошлом. В вас стрелял не этот рыжий, сошедший с ума и потерявший всяческие берега придурок. В вас стреляло прошлое. Прошлое, где рыжие, черные, белые, желтые самодовольные болваны считали вас за быдло. Думали, что они вас контролируют, что они лучше знают, что вам можно, а чего нельзя. Что они имеют право наказывать, убивать, держать в неволе, отнимать у вас деньги, свободу, душу наконец! Когда-то давно эти болваны назывались императорами и королями, потом диктаторами, потом богатеями, потом элитой. Грязь они, а не элита! Пыль прошедших веков, вот кто они. Вы – элита! Вы – свободные граждане Калифорнии, Америки, Европы и всего мира! Настало время показать пыли ее законное место. На подошвах наших ботинок, вот где ее место! Не мы это начали, не мы сажали, запрещали и лишали жизни, но мы это закончим! Завтра мы выйдем на площадь. Я прошу всех, кто не считает себя быдлом, встать и выйти! Не за меня, не против них… За себя выйти! Я провозглашаю свободную, независимую Калифорнию! Новое государство, основанное на старых, но забытых ныне принципах. Свобода. Равенство возможностей. Взаимоуважение. Разум. Терпимость. Творчество. Мы проведем референдум, чтобы никто не обвинил нас в узурпации власти. Мы изберем себе руководителей, мы очистим идеалы отцов-основателей США от прилипшего к ним самодовольного дерьма! Мы станем примером и путеводной звездой для всего человечества! Но все это будет потом… А завтра… завтра просто выйдите на площадь. За себя, за будущее, за свободу! Я тоже буду там. И я даю вам слово: если вы не придете, я вернусь в тюрьму. Если вам не нужно будущее, я, Айван Градов, добровольно сяду на электрический стул. Потому что зачем тогда жить – без будущего? Но я уверен: этого не произойдет. И я такой не один. Мы тут с ребятами собрались, потолковали и решили, что пора положить конец власти самодовольных дебилов. У нас есть ресурсы, мы представляем лучшие компании и новые технологии. Но это не главное. Главное, что завтра все мы выйдем на площадь! Ребята, давайте, не стесняйтесь, скажите людям…

Первым ко мне подошел Сергей. Я протянул ему микрофон, но он его не взял, а вместо этого приобнял меня за плечи и твердо произнес:

– Я, Сергей Брин, завтра выйду на площадь. За вас, за себя, за свободу!

Сказал – и отошел на два шага, уступая место следующему.

– Я, Марк Цукерберг, завтра выйду на площадь. За вас, за себя, за свободу!

– Я, Илон Маск…

– Я, Билл Гейтс…

– Я, Ларри Эллисон…

Все двадцать два умненьких мальчика стояли у меня за спиной. Ни один не дрогнул. Многие мне потом говорили, что ничего более страшного, великого и пробирающего до костей они в своей жизни не видели. Пытаясь как-то выразить переполняющие меня эмоции, неожиданно для самого себя я поднял руку, сжал кулак и выкрикнул:

– За вас!

Хор умненьких мальчиков за моей спиной эхом повторил:

– За вас!!!

– За себя! – крикнул я еще раз, и они снова поддержали:

– За себя!!!

– За свободу! – вложился я по максимуму в финальный крик, и они грянули:

– За свободу!!!

На следующий день на площадь вышли пять миллионов человек.

* * *

Я был почти что счастлив. Моя жизнь опять наполнилась смыслом, образовалась куча неотложных дел, времени на рефлексию совершенно не оставалось. Я выступал на митингах, захватывал почту и банки, запускал новую криптовалюту, налаживал работу полиции, пожарных, школ и больниц. Одновременно я и двадцать два других умненьких мальчика вели войну (слава богу, холодную) с самым могущественным государством мира. На противоположной стороне была огромная, не поддающаяся осмыслению сила, на нашей – ум и триллионы вечнозеленых денег.

Как мы и предполагали, рыжий придурок в миллионы мирных людей стрелять не решился. Точнее, он вроде бы даже отдал такой приказ, но идиотов его выполнять не нашлось. Более того, некоторые из посланных им воинских частей перешли на сторону восставшего народа. Так у нас появилась своя авиация: эскадрилья вражеских штурмовиков, сделав круг почета над нашим митингом, приземлилась на аэродроме Сан-Франциско и поинтересовалась, кому тут из революционеров можно отдать честь. Похожим образом к нам присоединились танковый полк и целый батальон спецназа.

Осознав, что с наскока нас взять не удалось, Рыжий устроил Калифорнии блокаду. Разумеется, мои друзья-заговорщики оказались к ней готовы: склады ломились от продовольствия, заранее был закуплен запас медикаментов и других предметов первой необходимости. Впрочем, блокада получилась весьма условной: с моря и суши заблокировали, а авиационное сообщение прервать не сумели. Пассажирские самолеты, иногда в сопровождении перешедших на нашу сторону штурмовиков, летали куда им вздумается. А вот того, что нам вырубят электричество, мы не ожидали, хотя это и было в духе президента материковой Америки. Калифорния, где больше трехсот двадцати солнечных дней в году, примерно шестьдесят процентов энергии получала от солнечных батарей, так что подкосить нас это не могло. Хотя поначалу электричества и не хватало, мы справились. Оперативно прикупили в Китае гигантскую партию батарей и стали бесплатно раздавать их всем желающим. На этой волне рейтинг нашего революционного комитета взлетел до небес. Тут мы очень вовремя подсуетились с референдумом о независимости, а потом провели выборы парламента и президента. За независимость проголосовало больше девяноста процентов населения. У нас все получалось, а люди любят победителей, да и рыжий придурок реально всех достал.

На президентских выборах моим главным соперником стал кумир детства – Терминатор и бывший губернатор Калифорнии Железный Арни. Он выступал за более тесное сближение с США, предлагая нечто вроде умеренной автономии, ну и традиционно, как республиканец, высказывался против абортов, однополых браков и легализации марихуаны. Я не хотел с ним спорить, кумир все-таки и вообще, как выяснилось, хороший мужик. Я лишь твердил все время: “Пусть решают люди”. Люди со счетом 75 на 25 решили в мою пользу.

От первого митинга до президентских выборов прошло около полугода. Все эти месяцы я спал по четыре-пять часов в сутки, остальное время работал на благо революции. После нескольких (легко, впрочем, отбитых моими верными моссадовцами) покушений мы переместили центральный офис нашего штаба в секретную подземную лабораторию Google, ту самую, куда меня привезли, вырвав из лап федерального правосудия. Я практически поселился там – к себе заезжал пару раз в неделю, чтобы взять смену белья и одежды. Дома меня никто не ждал: Линда под любым предлогом уклонялась от встреч. В душе, нездоровится, спит, медитирует, говорит с троюродной теткой из Болгарии… Однажды я ее все же поймал и буквально припер к стенке:

– Мы семья или нет? Ты еще любишь меня? Мы живем вместе? – завалил я ее вопросами. Но она на все отвечала одинаково:

– Не знаю. Мне нужно время. Не приставай пока…

Что-то сломалось… И это было нечестно. Я чувствовал, она чувствовала, нам обоим было стыдно, мы оба прятали глаза… Но ложь оставляла надежду, и мы, не в силах поставить финальную точку, суетливо врали:

– Ладно, конечно, нужно время, потом, потом все решим…

Переезжать в секретную лабораторию Google Линда не захотела. Обо всем, кроме наших с ней отношений, говорила в лоб:

– Дураки вы, плохо это все кончится, не хочу иметь с вашей опереточной республикой ничего общего.

Она сидела дома, под охраной спецназовцев. Интервью не давала, в город не выходила, от безделья и тоски увлеклась йогой. Учительница, бритая наголо симпатичная девица, занималась с ней во дворе виллы чуть ли не ежедневно. Йога подействовала на Линду благотворно, она успокоилась и уже не пряталась при каждом моем появлении, но и в прежние душевные разговоры не вступала. “Привет, пока, как дела, и у меня отлично…” Я пытался, я несколько раз пытался, хватал ее руки, по-щенячьи заглядывал в глаза. Бесполезно. С таким же успехом можно было хватать мраморную статую. Слава богу, на меня свалилась куча работы, иначе я бы точно сошел с ума.

* * *

После выборов мы решили показать континентальной Америке зубы. План у нас был такой: выстоять, обрести легитимность, а потом перейти в наступление и, одержав несколько локальных побед, заключить мир на наших условиях. Зубы у нас имелись, и самым большим из них была возможность управления интернетом. Мы поставили рыжему придурку ультиматум. Если он в течение трех суток не снимет блокаду, мы начнем вырубать интернет. Сначала в глухом и малонаселенном штате Вайоминг. Если не поймет, каждый день будем отключать по новому штату, двигаясь от малолюдных к самым развитым, вроде Нью-Йорка. Рыжий, естественно, начал понтоваться, даже пригрозил сбросить на Сан-Франциско атомную бомбу. Но кто ж ему позволит бомбить жемчужину США? Мы ему не поверили и правильно сделали. Он нам тоже не поверил. И ошибся. Мы отключили интернет. Результаты превзошли все самые смелые ожидания. Штат полностью парализовало. Не работало ничего – от аэропортов до касс в супермаркетах. Возмущенные жители вышли на улицы, скандируя антиправительственные лозунги. Начались грабежи и мародерство. Короче, одного штата рыжему хватило за глаза… На следующий день по непубличным каналам нам пришло предложение о переговорах. Мы поставили все то же условие: будем договариваться только после снятия блокады. Рыжий согласился, но попросил, чтобы инициатива о переговорах исходила от нас. Типа он нам сделает последнее китайское предупреждение, мы испугаемся, выкинем белый флаг, начнем торговаться, а он в ответ в качестве жеста доброй воли через недельку снимет блокаду. Хоть и противно было, но почесали мы его зудящее эго. Пускай, сука, подавится, нам не жалко. Сделали все, как он просил. Через неделю Рыжий снял блокаду и занялся любимым делом – выкруживанием лучших для себя условий. Мировые СМИ назвали этот смешной танец с бубнами историческими переговорами в Сан-Франциско.

На самом деле переговоры проходили большей частью не там, а мое участие в них оказалось минимальным. Главным условием президента США было оставаться президентом США. Хотя бы в медийном и пиар-смысле, если в реальности не получается. Он хотел въехать в Сан-Франциско на белом коне. И чтобы ему красную ковровую дорожку расстелили, и чтобы флаг американский подняли, и чтобы все двадцать три умненьких мальчика положили правую руку на сердце и буквально преклонили перед ним колени. Ну, от “колен” мы, разумеется, отмазались, сойдясь на легком прогибе. Вкратце суть достигнутого компромисса состояла в следующем: Калифорния получала все реальные атрибуты независимости при сохранении формальных признаков нахождения в составе США. Собственная армия и налоговая система, собственный, никому не подвластный суд, своя иммиграционная политика, своя валюта и так далее… За это наряду с флагом Калифорнии мы обязались поднимать звездно-полосатый флаг, петь американский гимн, участвовать в выборах президента, не вступать в противоречащие интересам США международные союзы и отчислять три процента от собранных налогов в Вашингтон. Плюс королевские почести Рыжему в совокупности с глубочайшими извинениями лично от меня. Да что я вам рассказываю, Капитан, вы и так все знаете… Хотя нет, кое-что новое я вообще-то поведать могу. Не уверен, правда, что ваше начальство будет радо этой информации, ну да и черт с ним, дело близится к концу и терять мне и вам уже нечего.

* * *

После того, как я встретил Рыжего на ступенях дворца правосудия в Сан-Франциско и мы с ним церемонно обменялись рукопожатиями, я, подчиняясь ранее достигнутым договоренностям, публично извинился за ранее проявленную дерзость в отношении главы государства. В ответ Рыжий хамски шлепнул меня по спине и заверил, что кто старое помянет, тому глаз вон. Затем, посчитав протокол выполненным, мы удалились в переговорную для беседы один на один. Я этого не хотел, между прочим. Не понимал, о чем с ним договариваться, ведь договорились уже вроде, но Рыжий сказал, что так положено. Народ, дескать, не приемлет всей этой тайной дипломатии и бюрократического крючкотворства, а вот когда два альфа-самца, перетерев между собой, ударяют по рукам, народ счастлив.

Эти сорок минут наедине с Президентом США я не забуду никогда!

Один на один действительно означало один на один. Мы вошли в бывшую комнату для совещаний присяжных, за нами закрыли дверь, и так называемые переговоры начались. Сказать, что мне было противно, это ничего не сказать. Но я преодолел себя, предложил собеседнику стакан воды, еще раз извинился и пробормотал что-то о новой странице в наших непростых отношениях. В ответ я услышал длинную матерную тираду, смысл которой заключался… А, пожалуй, и не было в ней никакого смысла, кроме сознательного унижения оппонента. Желания поставить его в позу обезьяньей покорности. У нас в России бандюки в девяностых так разговаривали. От неожиданности я растерянно спросил:

– Что вы конкретно имеете в виду, мистер президент?

– Я имею в виду, ублюдок, – переведя дух, ответил Рыжий, – что с тобой разговаривать не буду. Я прекрасно знаю, что ты подарок моего друга Влада из России. Вот с ним я иногда разговариваю. А ты никто и звать тебя никак. Поэтому…

И он опять выдал длинное бессмысленное ругательство. Хорошо, что длинное, – я успел прийти в себя и, дождавшись окончания адресованного мне перечня эротических фантазий Рыжего, вежливо поинтересовался:

– А что ж вы тогда приехали встречаться с таким, мягко говоря, нехорошим человеком? Сидели бы в своем Белом доме, пописывали бы в твиттер или еще какими приятными делами занимались. А вы здесь перед никем и ничем распинаетесь…

Реакция Рыжего на мои слова была фантастической. Он принял боксерскую стойку, начал, тряся рыхлым телом, подпрыгивать на месте и буквально заорал неожиданно визгливым голосом:

– Ну иди сюда, сука! Иди, я тебя урою сейчас на хрен! Я отбивную из тебя сделаю, русский ты ублюдок!!!

Ничего более абсурдного я в жизни не видел. Это было нелепо, смешно, страшно и удивительно одновременно. И вот этот трясущий старческими телесами, скачущий орангутангом человек – президент самого могущественного государства мира? Каков же тогда мир?

– Иди, иди ко мне! – орал Рыжий, размахивая кулаками. – Давай, один на один, именно так у нас, американцев, принято решать вопросы! Где твоя хваленая русская храбрость?! Или вы только водку жрать можете в своей Сибири?!

– Да пошел ты к черту, дебил, – сказал я, брезгливо наблюдая его старческие танцы. – Корчишь из себя мачо, а на самом деле уже и виагра небось не помогает. Не стану я с тобой драться. И вообще пойду отсюда, пожалуй, противно мне с тобой одним воздухом дышать. Понял?

Я решительно направился к двери, но президент США неожиданно резво преградил мне дорогу. Он достал из кармана расческу, привел в порядок растрепавшийся накладной чуб, поправил съехавший набок галстук… Ничто в нем теперь не напоминало о пляшущей обезьяне.

– Нельзя, Айван, – сказал он абсолютно спокойным голосом. – Еще полчаса придется посидеть, а то не поверят в наши договоренности и искреннюю дружбу. Не хочешь драться – не дерись, но сидеть должен. Думаешь, мне приятно?

Следующие полчаса мы, отвернувшись друг от друга, мирно сидели в разных концах комнаты. Я размышлял о том, что это было. Может, он меня спровоцировать пытался? Но зачем? Чтобы предстать перед ждущими за дверью журналистами с фингалом под глазом? Или он всерьез надеялся меня отмутузить? Или просто сорвался? Да, видимо, сорвался. Властелин мира, оборзел от всеобщей лести и почитания, не привык он, когда отпор дают. С другой стороны, не мальчик уже, бабла заработал, выборы выиграл относительно честно, должен был научиться себя сдерживать. Нет, не похоже, что сорвался… Наверное, реально хотел меня запугать, взять нахрапом, ошеломить наглостью, за пацана несмышленого держал. Тогда дурак. А может, все вместе? Так и не придя к определенным выводам, я посмотрел на часы и понял, что время вышло.

– По-моему, нам пора, – обратился я к Рыжему.

– Да, уже можно, – доброжелательно сказал он. – Ты прости меня, Айван, погорячился я, нервишки у меня в последнее время пошаливают. – И виновато улыбнулся.

Нет, в обаянии Рыжему отказать было нельзя. С ним хотелось дружить. Более того – после его улыбки мне захотелось с ним выпить, а это говорило о многом. Я начал понимать, почему, несмотря на дикие манеры, его все-таки избрали президентом.

– Ну конечно, – ответил я, – с каждым может случиться. Тяжело все это. Вы меня тоже простите.

Рыжий опять широко улыбнулся, подошел ко мне и размашистым жестом протянул руку. Я доверчиво двинулся ему навстречу, а он… Он со всей дури двинул мне ногой по яйцам… И пока я, согнувшись, ловил ртом воздух, он пулей выскочил из переговорной, оглушительно хлопнув дверью… Когда, отдышавшись, я через пару минут вышел из бывшей совещательной комнаты присяжных, меня встретил излучающий дружелюбие президент США, окруженный толпой журналистов.

– Привет, Айван, привет, дружище, – прорычал он, заключив меня в объятия. – А я как раз рассказываю писакам, какой ты хороший семьянин. Попросил оставить тебя одного, чтобы позвонить жене и первым сообщить ей о нашей блестящей сделке. Ничего, что я это рассказал? В конце концов, семья – это то, что нас объединяет. И не только семья. У нас общие ценности, вот что главное. Не правда ли, друг мой?

С огромным трудом, напрягая все мышцы лица и даже шеи, я растянул губы в улыбке и ответил:

– Правда… Конечно, правда.

* * *

Вот такая история, Капитан. Я ее никому не рассказывал. Вы первый. Стыдно мне было, и я даже не знаю, за кого больше. За него, за себя или за якобы погубленное мною человечество. Беда не в том, что рыжий придурок лживый и беспринципный хам. Беда в том, что люди это знали и все равно выбрали его президентом. А зато веселый, а зато успешный, а зато правду-матку режет! Такого злого клоуна можно избрать лишь от скуки или отчаяния. И сдается мне, что избрали его от скуки… Но это же какими гнилыми, безмозглыми идиотами нужно быть, чтобы от скуки? Вы не думайте, Капитан, я не об одной Америке говорю, у вас дебилов даже чуть меньше, чем всюду. Весь мир сошел с ума, причем задолго до Sekretex. Весь, кроме Калифорнии, – ну, тогда, по крайней мере, мне так казалось…

После заключения договора с США наша молодая республика необычайно расцвела. С разных концов земли к нам хлынули умные, образованные, но разочаровавшиеся в своих странах люди. Мы принимали всех. Мы значительно упростили регуляцию в большинстве сфер бизнеса. Мы разрешили клонирование человеческих органов и беспилотные автомобили. Количество стартапов зашкаливало. Инвесторы всего мира устремились в новую обетованную землю. Мы купались в деньгах. С нами все хотели торговать. Еще ничего толком не успев сделать, мы – благодаря революционному подъему, огромным надеждам и разумному законодательству – превращались в мечту. Мы показали выход заплутавшему в потемках человечеству, и оно поспешно рвануло к мерцающему во тьме огоньку. А уж вокруг моей фигуры вообще образовалось нечто вроде культа. Вот только Линда… Нет, какие-то минимальные подвижки в наших отношениях происходили. Например, она разрешила мне ночевать в нашем доме, но взяла с меня слово, что каждый раз, когда я соберусь приехать, я буду предупреждать ее минимум за три часа. Из-за перегруженного графика и боязни ее вспугнуть я появлялся дома не больше двух раз в неделю; казалось, еще немного – и отношения наши наладятся… Все портил сошедший с ума мир. Ежедневно отовсюду, кроме Калифорнии, приходили вести об очередном безумии. Где-то легализовывали педофилию, где-то вводили казнь за однополую любовь… лодка уже раскачалась и хлебала бортами воду. Мир слетал с катушек, а в Калифорнии на этом фоне ударными темпами строили земной рай. Что-то не сходилось… Потому Линда и слушать не хотела мои аргументы.

– Подожди, – говорила, – Sekretex и до твоей Калифорнии доберется. Да, возможно, умные лучше сопротивляются своей животной природе. Но, во-первых, не всегда, а во-вторых, от умных не обязательно родятся умные. От умных обычно обычные родятся. И если не во втором, то в третьем поколении в вашем райском саду окажется большинство не умных, а обычных. И разнесут они ваш Эдем к чертовой матери. Но главное не это. Допустим на секунду, что ты со своими дружками прав и восемьдесят процентов населения земли дебилы. И их, допустим, не жалко, пускай с помощью твоего Sekretex подыхают хоть миллиардами, воздух от этого только чище станет. Отлично! Но ведь если погибнет восемьдесят процентов человечества, это будет означать крах цивилизации. И вы, кстати, тоже не выживете. Некому вам будет продавать беспилотные автомобили и поиск своей идентичности в интернете.

Я возражал, что она упускает фактор воспитания и положительного примера. Говорил, что загнивающие штаты, вдохновившись нашим успехом, вот-вот попросятся к нам в республику. А после Канада, Мексика, Латинская Америка и весь остальной мир. Мы ускорим прогресс, мы создадим мировое правительство. Мы напишем такие законы, которые будут держать дебилов в узде. Да они попросту права голоса не получат, пока не поумнеют! В ответ она обзывала меня фашистом-мечтателем, уходила на другую половину дома, а потом несколько недель демонстративно молчала. Но надежда все же оставалась, и я жил этой надеждой.

Успех в делах Калифорнии означал примирение с Линдой. Я старался изо всех сил, и у меня многое получалось. Положительный пример действительно работал. В США все больше поговаривали, что у нашего нового государства есть будущее. И вот однажды губернаторы трех граничащих с нашей молодой республикой штатов запросили экстренную встречу, якобы посвященную торговым вопросам. На переговорах они заявили, что рыжий придурок до смерти надоел и им, и их избирателям. И что они совсем не прочь заключить с нами союз, тем самым образовав новое государство – Западные Соединенные Штаты Америки. Другими словами, они захотели к нам присоединиться. Мы, конечно, надеялись, мечтали, но чтобы так скоро…

Это была грандиозная, оглушительная победа! По такому случаю мы устроили ностальгическую вечеринку в той самой подземной лаборатории Google, где некогда все начиналось. Двадцать три умненьких мальчика снова собрались вместе. За полтора года мы почти сроднились. Я любил их всех, но самым близким мне человеком стал мой прежний главный конкурент – а впоследствии первый заместитель и помощник во всех делах – Сережа Брин. В детстве я часто мечтал о старшем брате – мудром, спокойном, сильном. Вот он и стал мне таким братом. Секретов друг от друга у нас не было, поэтому я совсем не удивился, когда в разгар вечеринки он, уже слегка выпивший, подошел ко мне, уперся лбом в мой лоб, обнял и неожиданно произнес:

– А вот теперь самое время! Поезжай и скажи ей. Теперь она поймет.

– Ты думаешь?

– Я не думаю, я уверен.

– Но она ответит, что три штата – это еще не весь мир.

– Неважно. Она умная, тенденция очевидна. Она поймет…

– Точно уверен?

– Точно. Да не бойся ты, дядя Сережа плохого не посоветует. Езжай.

– Хорошо, только предупрежу Линду.

– Не надо, Айван, садись в машину и просто поезжай.

– Но мы с ней договаривались, за три часа… Она разозлится, что не предупредил, хуже будет…

– Хуже будет, если предупредишь. Как ты не понимаешь, она все три часа накручивает себя, чтобы не простить. Она любит тебя, но принципы… Для умного человека принципы – это важно. Вот и накручивает, боится от любви слабину дать. А ты нагрянь неожиданно, ночью, и скажи ей, тепленькой, в постельке, о нашей победе. Поцелуй, прощенья попроси, да что я тебе толкую, ты и сам все знаешь…

Сергей говорил очень убедительно. Он же старшим братом моим стал, и я ему верил. А еще я верил, что в эту победную ночь произойдет то, ради чего я вкалывал предыдущие полтора года: Линда снова меня полюбит, я снова смогу дышать, и все у нас будет хорошо. Я мысленно помолился высшим силам, обнял Сережу, сел в машину и поехал.

* * *

В лимузине был бар. По дороге я добавил еще пару стаканов виски и, подъезжая к дому, уже ни в чем не сомневался. Простит, полюбит. Как же можно такого не полюбить – триллионера, Князя мира сего, по воле которого возникают новые государства и исчезают старые?!

Дом наш был умным, он мгновенно узнал мою пьяную рожу и открыл ворота. Лимузин с водителем я отпустил, а сам шагнул во двор. Свет горел только в одном окне. Хороший знак, не спит, сейчас войду и – как там говорил Серега? Тепленькой огорошу, прямо в постельке… Блин, цветы забыл купить. Обычно в таких ситуациях цветы положены… Но… но Линда же не любит цветы, считает их пережитком язычества, жертвоприношением с сексуальным подтекстом. Мол, я тебе цветочки, а ты мне свой цветочек в обмен… Забыл, все забыл, и цветы забыл купить, и то, что не нужно их покупать, тоже… Ну ладно, ничего, главное, не забыл, кто я такой. Я Князь мира сего, и у меня все получится, с цветами или без цветов, неважно, потому что я Князь… С этой дурацкой мыслью в голове я буквально взмыл по лестнице на второй этаж, оказался перед спальней Линды и, намереваясь сделать ей сюрприз, резко распахнул дверь…

Линда была не одна, Линда была голая, Линда была с девушкой. Линда кончала. Каждый из аспектов реальности, как размашистый удар кувалды. Линда была не одна — и мои подломившиеся колени хрустнули. Линда была голая – затрещали ребра и перехватило дыхание. Линда была с девушкой – порвалось мое расплющенное о правду сердце. Линда кончала – треснул, как спелый арбуз, череп, и из него сочной мякотью вывалились не нужные мне больше мозги. Линда кончала… Жизнь мою она кончала. Я не мог осознать реальность, не помещалась она во мне… От шока я начал мелко покашливать. Первой меня услышала партнерша Линды – красивая, бритая наголо девица. Впрочем, красоты ее я не замечал, червяком она мне показалась, удавом-альбиносом, душащим мою ненаглядную Девочку на шаре. При звуках кашля бритая испугалась, сделала стойку, замерла настороженно… Но Линда, взглянув мне прямо в глаза, притянула ее к себе, и та продолжила свои змеиные движения. А Линда кончала, смотрела на меня и кончала мою жизнь…

Мы любили смотреть друг на друга в эти моменты. Никогда глаз не закрывали. Боль, страдание, счастье, любовь – все самые избитые банальности будто оживали, обрастая плотью, и я на короткий миг понимал истинное значение этих заезженных слов. И так хорошо становилось от этого, так хорошо… А еще от того, что в глазах Линды я всегда видел себя… Свою боль, свою любовь, свое страдание и свое счастье… Сотрясаясь от нервного кашля в спальне любимой, я искал в ней себя и не находил. Вместо меня – удав-альбинос, бритая наголо девица, учительница йоги, кажется… Да, точно учительница, вон как красиво извивается… Еще бы, долго растяжку тренировала, превратилась в удава и душит теперь мою боль, мою любовь, мое страдание и мое счастье… Приступ кашля усиливался, постепенно переходя в рвотные позывы, их звук смешался со стонами Линды… она кончила, и одновременно кончилась моя жизнь. Началось загробное существование. В принципе, Капитан, оно продолжается до сих пор…

Я плохо помню, что было дальше… Очнулся распластанным на кресле в гостиной; лысая учительница йоги, уже в халатике, заботливо протирала мокрым полотенцем мое лицо. Линда стояла напротив, и от нее веяло сдержанной, как на похоронах дальнего родственника или знакомого, печалью. Горе, конечно, но без перебора. Тактичное, хорошо воспитанное горе.

– Уйди! – крикнул я удаву-альбиносу. – Скажи ей, чтобы ушла.

– Оставь нас одних, дорогая, – послушалась меня Линда.

Лучше бы не слушалась. “Дорогая”? А я тогда кто? И на глупую оговорку не спишешь. Она явно специально причиняла мне боль.

– За что ты со мной так? – спросил я, едва удав-альбинос уполз в глубины дома.

– Не за что, а почему, – спокойно поправила меня Линда.

– Почему?

– Потому что ее я люблю, а тебя нет, – просто ответила она. Так просто, что мне повеситься захотелось – либо убить ее, или удава, или весь мир. Я незаметно сжал подлокотники кресла, прикусил зубами внутреннюю поверхность щек; боль отрезвила, и я максимально холодно и даже, как мне показалось, иронично поинтересовался:

– И давно это у вас?

– Какая разница, Иван, давно или недавно? Это случилось, такое иногда случается. Люди любят друг друга, потом не любят, потом любят других людей. Это и называется жизнь. Но ты не расстраивайся – все проходит, пройдет и это… Два месяца назад у нас все случилось.

Она говорила, словно мудрая мать с капризничающим сынишкой. Абсолютное попадание в ситуацию. Психолог все-таки, вот уж чего у нее не отнять. Один нюанс: прежде она так с другими говорила, а не со мной. Она врала, и я это знал, – не в мелочах, а в самом главном врала… Я чувствовал это всей своей заблеванной кожей, смятыми мозгами, печенкой… Но я не знал, что ей возразить. От отчаяния я произнес первую же пришедшую на ум чушь:

– Она… она же женщина. Как ты могла, Линда?!

– Ну Иван, ну ты меня удивил! – искренне изумилась она. – И это говорит человек, давший миру свободу, человек, для которого и каннибалы не каннибалы, и садисты не садисты, раз это их свободный выбор. Ты что, упрекаешь меня за мою нетрадиционную ориентацию?! Какая дикость! Ты разве не понимаешь, что люди любят людей, а не гениталии? Гениталии любят животные. А люди – людей… Да нет, ты просто в шоке или перепил, я не верю…

Я и сам уже понял, что сморозил глупость. Но все равно в глубине ее вполне искреннего изумления копошилась фальшь. Я знал это так же твердо, как то, что солнце встает на востоке. Но я не знал, как вытащить эту фальшь наружу.

– Так нечестно, – попробовал я зайти с другой стороны. – Все нечестно. Вообще все…

– Что именно, например?

– Например, то, что ты не сказала мне об этом два месяца назад. Погано это. Нечестно и неправильно! Мы договаривались быть честными, Линда, мы были такими, а ты, ты…

– А я стала другой, – перебила она меня и повторила с вызовом: – Да, другой! Я стала умной. Взрослой, умной, многое повидавшей женщиной. Жизнь с тобой, Иван, да и вообще жизнь, научила меня, что честным можно быть только с собой. С остальными бессмысленно, даже с теми, кого очень любишь… Я была с тобой честной, я говорила тебе о своих сомнениях, я просила тебя, я умоляла… И что толку? Я, ты, весь мир – там, где мы есть. И потом – кроме честности есть жалость. Мне было жалко тебя, ты так старался… Думаешь, я не знаю, что ты ради меня и игру в революцию затеял, и мир перетряхнул, и Соединенные Штаты развалил? Знаю. Ты и Sekretex ради меня создал, ты от любви настоящие подвиги совершал… Поначалу очень приятно было. Очень… У нас такая любовь с тобой была, ни у кого такой нет и не будет. Да и у нас больше не будет. Я знаю… Но потом, когда я увидела, чем все обернулось, тяжко мне стало. Я тебя не виню, я себя виню. Наслаждалась любовью, ловила кайф, по сторонам не смотрела… И как я могла после всего этого тебе сказать? Рот, Ванечка, не разжимался, язык не поворачивался. Сил не было, просто не было сил. Я все-таки человек… Но я смогла, слышишь? Ради тебя, ради нашей прошлой любви смогла. Ты думаешь, что случайно меня застукал? Нет, Ванюш, схитрила я нынче, подло схитрила. Мне твой дружок Сергей позвонил, сказал, что едешь, уговаривал простить, распинался, какой ты ценный для человечества экземпляр. И тогда… тогда я решила показать, раз сил рассказать не нашлось. Элементарный психологический трюк. Тело обмануло разум и волю. Тело, оно известный предатель… А зато честно, Вань, да? Ты же любишь, когда честно, разве нет?!

Все, что сказала Линда, было ложью. Очень похожей на правду, может, даже с крупицами правды, но все равно ложью. Понятия не имею, откуда я это знал. Любил ее потому что, вот, наверное, откуда… Да, любил. А она меня уже нет. И что-то во мне вдруг проснулось – что-то очень нехорошее, темное, животное. И тогда я сделал то, о чем жалею и буду жалеть до конца жизни. То, что помогло мне узнать правду.

– Сука, тварь, убью на хрен! – заорал я, вскочив с кресла и прижав Линду к стенке. – Будешь врать – задушу твоего удава-альбиноса, и ты мне скажешь, скажешь!.. Говори правду, дрянь! Не смей мне лгать!!!

– Нет, нет, нет, не надо, Ванечка, – мотала она головой, даже не пытаясь сопротивляться, – не надо, это уничтожит тебя, не заставляй…

А я заставлял, я делал ей больно, выкручивал руки, отвешивал пощечины. Я делал то, чего никогда не делал, чего и не думал никогда делать… Бил, орал, брызгал слюной – ничего не помогало. Она все так же мотала головой и с ужасом повторяла: “Нет, нет, нет…” И лишь когда я, совсем обезумев, хлестнул ее страшными, неизвестно откуда взявшимися словами: “Сука бесплодная, всю жизнь мне испоганила!” – она прекратила безвольно мотать головой и твердить свое “нет”. Напряглась, стала снова сильной, гибкой, упругой, вырвалась из моего захвата и тихо, очень тихо, но так, что в ушах у меня зазвенело от ее шепота, произнесла:

– Хорошо, хочешь правды? Будет тебе правда.

Она метнулась к шкафу, ловко извлекла из него ноутбук, раскрыла, ткнула его мне в лицо и нажала на иконку Sekretex. Страница загрузилась, и я увидел…

– Смотри, – выдохнула Линда страшным шепотом, – ты же хотел знать правду, теперь смотри…

Весь экран был заполнен ссылками на лесбийские сайты. А под бордовой кнопкой “Что вы хотите?” зелеными буквами горел ответ: Поздравляем, вы лесбиянка!

…Пришпоренный ужасом мозг бежал от правды, не мог ее воспринять и потому цеплялся за ничего не значащие детали. За красные пятна на лице Линды, за “битые” пиксели на экране ноутбука… Внезапно я понял, что это не только сейчас, это так всю жизнь со мною было. Все я прекрасно знал – и к чему изобретение Sekretex приведет, и с Линдой чем закончится, и с революцией… Но я цеплялся, все время цеплялся за смешные малозначительные вещи. Тщеславие, деньги, революция… Я, самый честный человек на свете, сделавший весь мир честным, обманывал себя… Как только я осознал эту обидную правду, мозг перестал донимать меня своими дешевыми трюками, и я наконец расслышал слова Линды:

– …еще в тринадцатом году, сразу после появления прототипа Sekretex, я стала испытывать его на себе, и через несколько недель началось… Сперва какие-то фильмы, картины, книги, я и внимания не обращала, но дальше пошли совсем уж откровенные лесбийские сайты, а в самом конце – натуральная порнуха. Это, конечно, был шок, я не поверила, думала – ошибка, принялась проходить разные психологические тесты. И все они говорили: да, лесбиянка. Я поехала в Париж, к своему учителю, это была последняя попытка, но и он подтвердил. Сказал – из-за трагической, на моих глазах, смерти матери, каких-то особенностей организма и вырезанной после неудачного аборта матки. Строго говоря, я не совсем лесбиянка, процентов на шестьдесят… Сам знаешь, не бывает чистых гетеросексуалов, в каждом разное намешано. Я ухватилась за эту мысль. Плевать, что лесбиянка, – я тебя любила, шестьдесят процентов, семьдесят, девяносто, да хоть один процент останется, хоть ноль один! Я любила тебя, и это все заслоняло. Тогда я решила бороться. Не думала, не читала, не смотрела, удаляла сайты, не давала ни малейшего шанса, избавилась от всех подруг… У меня получалось, со временем я почти забыла. Только иногда, раз или два в году, видела красивую девушку и думала: ух, какая красивая… Без задней мысли думала, но тут же вспоминала, что лесбиянка, и сразу они появлялись, эти задние мысли, а я их давила, давила, давила… Правильно ты сказал – разумный человек может себя контролировать. Только одного не учел: нельзя давить себя постоянно. Жизнь периодически пинает человека. Умирают близкие, предают друзья, или любовь кончается, например. В такие моменты воля слабеет, и вот тогда некоторые вещи лучше про себя не знать… А я знала! Спасибо тебе и Sekretex, я знала! Я долго держалась, я перенесла наезд лубянских генералов, я выдержала твою звездную болезнь и измены, но когда крыша у тебя съехала окончательно, когда ты стал губить не только себя и меня, но и весь мир, когда погибли тысячи людей, я сломалась… Ты думал, нас это не коснется? Я тоже так думала, а видишь, как получилось…

Я целыми днями сидела взаперти в этой проклятой золотой клетке, много плакала, пила, употребляла наркотики. Ничего не помогало, а ты ничего не замечал. Весь был в своей дурацкой революции. Она обречена, понимаешь? Бабушка-француженка часто повторяла мне в детстве одну поговорку. По-русски это что-то вроде “природа науку одолеет”. Вот поэтому и обречена. Я тому яркий пример и доказательство. Я сломалась, Ванечка, я уже и любить тебя не могла, очень хотела, старалась, но не могла. Некого мне любить стало. Светлый, добрый мальчик Ванечка из Москвы сгинул навсегда. Вместо него появилась звезда, Князь мира сего, самоуверенный, жесткий, жутко притягательный… “И отравит звезда воды земные, а имя ей будет Звезда-Полынь”. Помнишь слова из Апокалипсиса? Их редко вспоминают, последний раз, когда Чернобыль грянул… Вот сейчас, Ванечка, и в мире, и у нас с тобой Чернобыль… Но я все равно держалась – бухала, курила дурь и держалась. Как ты наверняка заметил, у меня огромная сила воли. Я все еще надеялась, что моего обожаемого русского Иванушку расколдуют и будет нам с ним счастье, как прежде… На чудо я надеялась, и тут… Тут возникла Эшли. Она была такая заботливая, такая мягкая и понимающая. Силы бороться у меня уже кончились, а сил признаться, себе прежде всего признаться, еще не нашлось. И Эшли мне помогла. Соблазнила меня, можно сказать. Но это ничего не меняло, потому что ты своим ублюдским изобретением давным-давно соблазнил весь мир. И меня вместе с ним. Ну что, доволен теперь, радуешься?! Работает твое гнилое яблочко самопознания, работает безукоризненно! И нет больше нашего Эдема, кончился он, кон…

Она внезапно прервалась на полуслове и заплакала. Нет, не заплакала – завыла, заскулила, как умирающее животное. Тоненький такой звук, страшный, безнадежный. У-у-у-у, у-у-у-у-у… Как будто из шарика, на котором всю жизнь порхала моя удивительная девочка, выпускали воздух. Не Линда умирала – Эдем, заботливо нами выращенный, умирал. Так зачем теперь мне все это, зачем деньги, власть, слава, зачем воздух, зачем луна и солнце, если под ними нет сада? И я его сам, своими руками… Линда все выла, а я и выть не мог, я окаменел. Реальность разделилась на две части: в одной перед каменным мною выла Линда, а в другой был Каледонский водопад, где она порхала с камешка на камешек, а я стоял тоже окаменевший, но от любви и восхищения, и понимал, что эта удивительная Девочка на шаре судьба моя теперь. Я видел обе части реальности одновременно. Между ними была жизнь. Жизнь, приведшая нас из точки А в точку Б. Она такой несущественной мне показалась, моя глупая жизнь, такой неважной… Важны были только эти две точки.

Это очень трудно, Капитан, когда сразу и холодно, и горячо, это разрывает любой материал, даже камни. Мне казалось, что я тресну пополам и залью своим грязным нутром воющую Линду. Я боялся ее испачкать, на полном серьезе боялся, представляете, Капитан? Пытался сдвинуться с места, пытался хотя бы пошевелиться – и не мог.

…Так продолжалось до тех пор, пока в гостиной не появилась бритая наголо девушка-удав.

– Вам лучше уйти, – сказала она, оценив обстановку.

И я ушел. Собственной воли у меня уже не оставалось. Сказала бы голову о стену разбить, разбил бы. Жалко, что не сказала, ей же ничего не стоило… Дальше помню плохо. Бегал, кричал, выл на луну, пытался утопиться на нашем роскошном пляже. Там меня, совсем обезумевшего, и подобрал полицейский патруль. Узнали, удивились сильно, позвонили своему начальству, те своему, и через четверть часа информация уже дошла до Сергея. Он приказал везти меня в секретную лабораторию Google, где все еще продолжалась победная пьянка. За время, пока меня везли, я успел немного вздремнуть, поэтому прибыл туда относительно в своем уме. Относительно, потому что странный у меня тогда ум был. Вроде как ум быстрой заморозки. Сохраняет все свойства настоящего, но не настоящий. Имитация ума, а не ум. Все понимал, мог строить логические цепочки и даже приходить к обоснованным выводам. А действовать не мог, но главное, не хотел. Выводы получались настолько неутешительными, что действовать было бессмысленно. Это касалось и меня, и Линды, и Сергея, и любого человека, и всего человечества в целом. В жизни, Капитан, не было, нет и никогда не будет никакого смысла. Я тогда это четко понял. Мы рождены, чтобы обманывать и обманываться. А жизнь – она вот такая, если по-честному. Я попробовал по-честному и знаю это точно. Единственное осмысленное занятие – дышать. Я и дышал. Глубоко дышал. Старательно втягивал ноздрями воздух, чувствовал, как шевелятся волоски в носу, задерживал на миг кислород в легких, потом так же старательно выдыхал. И снова вдыхал…

Вот такого замечательного, впавшего в идиотизм вождя и привезли моим верным соратникам полицейские. Но ничего, опытный Серега знал, как реанимировать вождей-идиотов. Он распорядился влить в меня стакан водки. Именно водки, слыхал, наверное, от долго живших в России родителей, что это лучшее средство для русского человека. Помогло; по крайней мере я отвлекся от единственного осмысленного и полезного занятия – дыхания, огляделся по сторонам, заметил Сергея и едва заметно кивнул ему. Он меня понял, сказал, чтобы еще стакан водки налили. Его я уже выпил сам. Сладкий морок жизни на короткое время вновь вернулся ко мне. Я смог заплакать. Это показалось счастьем… подлые русские алкогольные слезы, их еще Достоевский воспевал, и теперь я знаю, почему… Путаясь в соплях и слезах, давясь потекшей после долгого сушняка слюной, я рассказал товарищам, что произошло. Хорошие они парни, лучшие из возможных в этой грустной вселенной… Утешали меня, обнимали за плечи, вытирали слюни и сопли. На миг показалось, что все не так уж плохо, – рядом есть друзья, они помогут, поддержат в трудную минуту, поймут, простят… И тут один из них, не помню, кто именно, сказал:

– Да чего горевать, Айван, я вообще не врубаюсь, как ты удержался, две красивые телки-лесбиянки в одной постели – это мечта любого мужика! Ну нырнул бы к ним третьим – и все дела, и зажили бы вместе счастливо!

Он был пьян, мы все были пьяны, и он тоже хотел меня подбодрить. Но сладкий морок жизни сразу развеялся. Честность наступила. Отрезвление… Никто никого не понимает и никогда не поймет. Чужое горе в лучшем случае повод для мимолетного сочувствия, а потом – снова в поток и бодро шевели плавниками, чтобы в сети не попасться… Я сам такой… был таким. Выражаю скорбно соболезнования родственникам усопшего, а через пять минут после похорон рассказываю приятелю веселый анекдот. Этот парадокс описывается отличной, все якобы объясняющей фразой – “Жизнь продолжается”. Да, продолжается. Подлая, обманная, изворотливая жизнь. И будет продолжаться вечно… Проблема заключалась в том, что я больше не мог жить такой жизнью. Выдохнув последние молекулы испаряющегося сладкого морока, я тихо произнес:

– Суки вы. Будь оно все проклято…

И опять задышал.

Вдох – выдох. Вдох – выдох. Вдох – выдох…

Далее, до самого ареста, с людьми я почти не разговаривал. Только дышал.

Глава семнадцатая

Высокий гость

Несколько дней после катастрофы я ни с кем не общался. Вставал утром, чистил зубы, одевался, смотрел в стену и дышал. Потом раздевался, ложился в кровать, снова дышал и незаметно засыпал. Наутро порядок действий полностью повторялся. Умненькие мальчики по первости меня не доставали. Решили дать время очухаться. Потом пришел Сергей, говорил чего-то, а я дышал. Потом Сергей притащил профессора-психолога, врач велел раздеться, сказал: дышите – и я задышал с утроенной энергией. Видимо, меня признали в целом здоровым, потому что в больницу не увезли. Я смутно помню, как профессор бубнил что-то о нервном срыве и о времени, которое необходимо, чтобы с ним справиться. В принципе, профессор не ошибался, с вами же я говорю…

Примерно через пару недель слухи о присоединении к нам трех штатов дошли до рыжего придурка. Мой испуганный помощник без разрешения ворвался в спальню и приложил к моему уху телефон. Уж чем его напугал Рыжий, я не знаю, но хорошо, что напугал. Я тогда занимался обычным для себя делом: сидел на краешке огромной кровати, смотрел в стену и дышал, поэтому сильно удивился, когда в моем ухе раздались гнусавые вопли рыжего придурка:

– Ты что творишь, ублюдок?! Мы же договаривались, мы договор подписали, так нечестно! Немедленно приезжай на ассамблею ООН в Нью-Йорк и публично подтверди наши договоренности, а иначе… Иначе, клянусь богом, я в щепки разнесу и вашу долбаную республику, и тебя вместе с нею. Богом клянусь, разнесу!!!

Вопли сильно мешали дышать, от них в голове рождались совершенно лишние мысли. Я стал дышать глубже, но они никуда не уходили. “О господи, – подумалось, – и этот придурок туда же! Чем подлее негодяй, тем больше он говорит о честности. Я тоже говорил, подлый самый потому что. Но я-то осознал и теперь дышу, а он: «Честно-честно, честно-пречестно». Да стоит мне только приземлиться в Нью-Йорке, пристрелит он меня как собаку или в лучшем случае арестует”.

Я сделал знак помощнику, отстранился от трубки и усиленно, чугунным громыхающим паровозом, запыхтел. Дышал так, что голова закружилась. И у меня почти получилось. Ненужные мысли растворились в дыхании – все, кроме одной. Колола она меня, царапала, никак не давала успокоиться. Ее я тоже хотел уничтожить, но вдруг понял, что не такая уж она и ненужная. Помощник нерешительно топтался рядом с телефоном в руке. Из трубки все еще раздавались гнусавые вопли рыжего: “Приезжай, ничего тебе не будет, мы обо всем договоримся, честно, честно-пречестно…” Подозвав жестом помощника, я выдохнул в телефон: “Да”. Набрал побольше воздуха и опять выдохнул: “Приеду”. Потом нажал на кнопку отбоя, отдышался и произнес еще одно слово: “Самолет”. Помощник радостно бросился исполнять приказание.

Вы спросите, почему я это сделал? Даже не знаю… Дышать, безусловно, занятие весьма осмысленное, но уж больно скучное и мучительное. Как изучать сопромат или математику на 7D-аттракционе в Диснейленде. Втайне я надеялся, что Рыжий шлепнет меня прямо в воздухе. Скажет, несчастный случай, и хрен кто чего потом докажет. И вся эта бессмыслица кончится. Мне даже пилотов тогда жалко не было, потому что у них тоже бессмыслица. Вот в каком я был состоянии… С другой стороны, я вполне допускал, что Рыжий меня не убьет, а посадит в тюрьму и станет мучить. Ну и что? Тоже своего рода аттракцион, вроде комнаты ужасов. Так оно и получилось, меня арестовали прямо в аэропорту и поместили сюда. Дальше вы знаете.

Спасибо, Капитан, что заставили меня выговориться. Восемь лет ни с кем не говорил. Даже с собой… А говорить полезно. Оказывается, душа нужна только для того, чтобы ее излить. Излить в этот грустный мир и уйти успокоенным. Наверное, так и нужно сделать… Необходимость жить отпала, как корочка с расчесанной ранки. Восемь лет в тюрьме, в молчании и созерцании стен-экранов… Зажило, засохло и теперь отваливается. Правда, вместе со мной. Ну и ладно… Я уже обошел весь парк аттракционов. Американские горки, русские, падения, взлеты… Всё у меня было – деньги, слава, любовь, преступление, наказание, раскаяние… Я перепробовал все аттракционы, доступные человеку. Мне пятьдесят, я многое успел, катался по Fast Pass, этот билет дорого стоит, трудно его купить, а я купил, но и цену заплатил огромную… Теперь финальный, самый захватывающий аттракцион под названием “Смерть” – и на выход…

* * *

Капитан Немо набычился, покраснел, встал со стула, сделал несколько шагов по направлению ко мне, остановился… За все восемь лет нашего общения я никогда его таким не видел. То ли убьет, то ли расцелует, то ли нос откусит. Я инстинктивно вжал голову в плечи. Оказалось, не зря вжал: Капитан, постояв недолго посреди камеры, решительно, с каким-то утробным воем, бросился в атаку. Ожидая ударов, я зажмурился – и вдруг почувствовал, что к моей щеке прижимается его щека, причем горячая и мокрая. “Мокрая?” – удивился я и осторожно приоткрыл один глаз… Капитан рыдал взахлеб, судорожно обливаясь слезами и всхлипывая, как маленький ребенок.

– Это нервное, – сказал я, когда он наконец успокоился, и пояснил: – Не только это, вообще все… И у вас, и у меня. Вся жизнь нервная. Люди психопаты по природе своей, от этого в основном говно и случается… А за жалость спасибо. Не думал, что когда-нибудь вам такое скажу, но – спасибо. Приятно, черт побери. Вы способны на сочувствие, Капитан, значит, вы не отморозок, а человек. Это очень хорошо, особенно для ваших близких. К сожалению, сочувствие мимолетно. Жизнь все время продолжается, она искрит, садится на шпагаты, выкидывает фортели и постоянно подбрасывает сюрпризы. В ней просто нет щелочки для сочувствия. Шоу, как говорится, маст гоу он, – закончил я грустно и с жалостью уставился на Капитана.

– Айван, ты прости меня за все, – неожиданно просто сказал он, до того просто, что уже мне плакать захотелось. Но я себя переборол и произнес, нарочито утрируя бодрую иронию:

– Сочувствие мимолетно, Немо, не забывайте об этом, да и я просто кокетничал, пожалеть себя напоследок захотелось. Не заморачивайтесь.

– Меня Джон зовут. Джон Миллер-младший. Мама Джо звала, теперь жена…

О господи! Как легко, когда в людях не видишь людей. Можно быть спокойным, воспринимать их как функции, как персонажей из компьютерной игрушки. И поступать с ними соответственно. А скажет персонаж “мама Джо звала”, и сразу все становится сложно и больно. Он же враг мой…

– А меня Ваня… Van-ya, – повторил я для верности. – Что ж, будем знакомы.

Мы пожали друг другу руки, а потом… потом неясно было, что делать. Стояли как дураки, переминались с ноги на ногу. Человека из себя всегда выпускать страшно. Маленький он, беззащитный, с тонкой кожицей, длинной шеей и огромными, доверчиво смотрящими на мир глазенками. Любой пришибить может. Потому и страшно. В большинстве случаев люди так и не решаются выпустить из себя человечка, но иногда… Словом, мы синхронно бросились друг к другу в объятия, и неловкость сразу пропала. Человечек с человечком всегда общий язык найдет.

– Ты прав, во всем прав, – сбивчиво шептал Джо, – точнее виноват, но не ты. Люди, люди такие. Я сам об этом думал, только признаться себе не решался. Скоты мы все, а ты просто под руку подвернулся скотам, и пошло-поехало… Ты хороший человек, Айван, я знаю. Я одного не могу понять – почему именно ты? Если б негодяй какой, тогда да, но ты… Прости меня, пожалуйста, за все, мучил я тебя, жизнь скотская заставила. В каждом и скотина, и человек живут. Скоту легче живется, вот и… Прости.

– Да ты чего, Джо?! – возмущался я в ответ. – Совсем, что ли, умом двинулся? Это ты меня прости. Это во мне скот упрямый живет. Упертый я, жесткий, жестокий даже. Я над тобой издевался, а сам знал, что нормальный ты мужик. Над нормальными всегда издеваются, и я…

– Не соглашайся! – отстранившись от меня, вдруг закричал Капитан. – Не соглашайся на его предложение! Он уже здесь, он ждет тебя, но ты не соглашайся! Они тебе ничего не сделают, пугать только будут. Не я уже буду пугать, сместят они меня. Но ты все равно не соглашайся. Ты не должен умереть. Ты не виноват! Я это точно знаю, и они знают. Не соглашайся!

– Я виноват, Джо. Я сам себя признал виновным, и приговор обжалованию не подлежит. Я не знаю, о ком или о чем ты говоришь, но я виноват.

– Нет, искусственный интеллект дает 98,3 %, что тебя использовали втемную. Он не может ошибаться, это же машина. Девяносто восемь, Айван! После твоего рассказа цифры выросли на треть. Тебя действительно использовали!

– И что за сила меня использовала?

– В том-то и дело… – резко утратил горячность Джо. – Высшая, говорит, сила… Мы никогда с подобным не сталкивались. Так и говорит – “высшая”, а на вопрос, что за сила, отвечает: “Вам не понять ее и не поймать, это она вас поняла и поймала”. Чушь какая-то, думали, сбой программы, но админы божатся, что все в порядке. Мол, смыслы и термины, никогда раньше в процессе обучения машины не встречавшиеся, поэтому так туманно и выражается. А как не встречавшиеся, когда в этой дурацкой дорогущей машине есть все человеческие смыслы и термины? Вообще все… Но ничего, я разберусь, я наизнанку вывернусь, башку расшибу, но разберусь! Ты только, пожалуйста, не соглашайся, мне время нужно. Месяц-два максимум…

– Но ты же уже разобрался, Джо, – произнес я грустно. – Минуту назад, сам сказал.

– Что сказал?!

– Да все… Высшая сила – это люди. Ну или скоты, как ты выразился. А я им под руку подвернулся, то есть использовали они меня. Они любого используют, и тебя тоже. Не мы такие, жизнь такая. Хорошее выражение. Точное. А знаешь, какая она на самом деле? Как бы объяснить… Чаще всего не хочешь, а делаешь, потому что она такая, и других заставляешь делать, потому что она такая, а другие тебя, и так по кругу бесконечное количество раз. Вот ваша машинка и зависла.

– Ну нет, нет… – испуганно замахал руками Джо, как бы отгоняя дурное видение. – Не может быть… Все равно я найду, только время нужно, пообещай, что не согласишься…

Я подошел к Капитану и еще раз его обнял. От всей оставшейся у меня души, от всех ошметков обглоданного существованием сердца. Мне везло в жизни и на врагов, и на друзей. Те и другие были настоящие. Это хорошо, когда настоящие. Жалко, правда, что…

– Жалко, что слишком поздно, – произнес я вслух. – Слишком поздно для всего. Для дружбы, для поиска виноватых. Для жизни, Джо, слишком поздно. Да ты и сам все понимаешь. Обещать я тебе ничего не могу. Буду слушать, буду думать, а там… Ну найдешь ты, допустим, эти неведомые темные силы, оправдаешь меня, а дальше что? Выпустят – и стану я жить как прежде? Но теперь все не так, как прежде. Что с Линдой, ты знаешь, что с родителями, ты знаешь, что с миром нашим несчастным, ты тоже знаешь. Да я любому, кто предложит мне более-менее легкую смерть с минимально полезным смыслом, ноги готов целовать. У тебя дети, семья, тебе есть ради чего жить. А мне?

Капитан промолчал. Я молился всем богам, чтобы он не молчал… Но – ни звука, только тишина, как удавка на горле… И тогда я, еле ворочая непослушным, пересохшим языком, пробормотал:

– Веди меня к высокому гостю.

А Джо только молча кивнул в ответ. И мы пошли.

* * *

Останавливаемся перед дверью, за которой находится высокий гость. Начинаем прощаться. Я говорю, что всегда звал его про себя Капитаном Немо. Что это мой любимый литературный герой. Умный, благородный, честный… Такой, как он. Джо тоже говорит мне комплименты. Слова не важны, мы оба знаем, что видимся в последний раз. Горько. Сколько могли бы дать друг другу, сколько обсудить, не торопясь, под вискарик и сигаретку… У меня и друзей-то в общем не было. Так уж сложилось, ботаников нигде особо не жалуют. А с ним я мог бы подружиться. Горько. Но и хорошо. Хорошо, что хотя и поздно, но поняли мы друг друга, а поняв, простили… Чтобы окончательно не впасть в уныние, я быстро говорю:

– Долгие проводы – лишние слезы.

И пытаюсь открыть дверь. Но Джо, придерживая ее, шепчет безнадежно:

– Не соглашайся, все равно не соглашайся…

Когда я наконец вхожу, меня, как всегда после долгого перерыва, ослепляет солнечный свет. Все кругом сливается в белую мутную кашу, только еще более белые окна выделяются на светлом размытом фоне. Постепенно глаза привыкают. Я вижу белые кожаные диваны, белый стол, белое кресло. Кают-компания, что ли? В белом кресле, почти незаметный, сидит человек в белых странных одеждах с маленькой белой шапочкой на полуседой голове. На груди у человека черный крест. Без выделяющегося контрастом креста можно пройти мимо, так хорошо он замаскировался, но крест придает образу завершенность, и я узнаю известного всему миру персонажа. Пожалуй, он единственный, кто может потягаться со мной в популярности. Папа Римский Иоанн Павел Третий. Ну ни фига себе, две главные суперзвезды в одном помещении! Он мой антипод, это ж как саммит дьявола и бога. Журналюги душу бы продали за такой снимок…

Его избрали папой года три назад. Он практически мой ровесник, с судьбой не менее захватывающей, чем моя. В начале двухтысячных, будучи студентом, он создал один из первых мессенджеров и загнал его за пару миллиардов каким-то обезумевшим от жадности инвесторам. Мессенджер в результате накрылся медным тазом, а пара миллиардов осталась. Казалось бы, наслаждайся жизнью, как другие вовремя подсуетившиеся умненькие мальчики. Но нет, пытливый юноша, найдя деньги, принялся искать Бога. Да так удачно, что сначала стал епископом, потом кардиналом, а после главой всех католиков мира. Судя по головокружительной карьере, Бога он все-таки нашел… Впрочем, это я от зависти. Иоанн Павел Третий, что называется, хороший парень. Еще на заре церковной карьеры он раздал свои миллиарды бедным; правда, злые языки утверждали, что таким образом он купил место епископа, но это скорее всего ложь. Не стоит место епископа в Эфиопии два миллиарда долларов, а вот пару миллионов, чтобы туда не попасть, заплатить можно… Свою паству в Африке он не только окормлял, но и в буквальном смысле слова кормил. Ел с прихожанами из одного котла, спал на соломенной жесткой циновке и вообще слыл аскетом. Повзрослевший юноша считал, что все беды человечества происходят от тяги к душевному и физическому комфорту. Мол, забывают люди, что юдоль земная – это юдоль страданий. Иисус терпел и нам велел, а кто не хочет, подобен лукавому и место его на сковородке в аду. Странно, зачем бы этому аскету со мной встречаться? Много раз он называл меня дьяволом во плоти, соблазнившим человечество страшным грехом вседозволенности. Впрочем, всегда при этом оговаривался, что дьявол тоже божье создание, хоть и отринувшее Господа. И если я покаюсь, то он, Иоанн Павел Третий, первым прижмет меня к своей груди. Вот за моим покаянием, видимо, и приехал… Проблема в том, что мне не очень хотелось прижиматься к груди папы римского. Не моя это эротическая фантазия. Да, я виноват, но виноват в первую очередь перед людьми – перед Линдой, перед родителями, перед погибшими на площади у Верховного суда Калифорнии, перед миллионами других, с моей помощью искалечивших собственные жизни. Но перед Богом? Далеко это все от меня, не верю я в грозного или, наоборот, доброго дедушку на облаке. В общем, сказки народов мира, даже ух какие страшные и популярные, – не моя тема.

– Здравствуй, сын мой, – первым начинает беседу папа. Он встает с кресла, подходит ко мне и отработанным жестом протягивает руку для поцелуя. У меня дыхание перехватывает от возмущения: какого черта он решил…

– Во-первых, я вам не сын, мы одногодки, – говорю я, едва сдерживая ярость. – Во-вторых, в бога я не верю, ни в вашего, ни в какого-либо иного. И в-третьих, не той я ориентации, чтобы целовать руку мужчине.

– Извини, не подумал, – просто произносит папа. Простота обезоруживает, и я успокаиваюсь. А он тем временем объясняет: – Во всякой работе есть действия, доведенные до автоматизма. Можешь считать это мышечной памятью. И “сын мой” тоже всего лишь вбитая в меня работой устойчивая речевая конструкция. Не обижайся, пожалуйста, ничего дурного я в виду не имел. Надеюсь, теперь ты позволишь задать тебе один вопрос?

– Конечно.

– Вот ты сказал, что не веришь. А что такое вера, по-твоему?

– Даже не знаю… Кстати, как мне к вам обращаться? Поймите правильно, но святой отец или тому подобное…

– Том, зови меня Том, это мое мирское имя, – не дав мне закончить, быстро отвечает папа.

– Хорошо, Том, с именем как-то легче, ну а по сути… Я о вере никогда не задумывался. Глупо думать над тем, что тебя не интересует.

– А ты задумайся. Может, заинтересует. Раз уж мы встретились, задумайся, будь так добр.

Я задумываюсь. Вопрос, конечно, интересный… Что такое вера? Не в бога, а вообще хоть во что-то. Я вот, например, верил, что Линда будет любить меня вечно. Ошибался. Сейчас, по прошествии времени, я понимаю, что это невозможно даже теоретически. Любить могла, но чтобы вечно… Для “вечно” нужно застыть и не меняться, то есть сдохнуть. Но верить было приятно, счастлив я был, когда верил… Или вот в Деда Мороза я в детстве верил… тоже своего рода безумие – какой-то дед ни с того ни с сего дарит мне подарки, потому что я хороший мальчик. А другие деды чего не дарят тогда? Я все тот же хороший мальчик, я ничуть не изменился, а они знай себе гоняют меня во дворе за то, что я по деревьям лажу. Но, несмотря на все логические нестыковки, я все равно верил. Умным был, интегралы уже в пятом классе брал и тем не менее… Более того, дня три прорыдал, когда отец сказал мне, что это все сказки. С тех пор Новый год я недолюбливаю. Какое на хрен чудо, когда Дедушки Мороза не существует? Получается, вера – это приятное безумие, обман, приносящий удовольствие… пока он не раскроется, конечно…

– Вера – это приятное безумие. Обман, о котором забываешь, что он обман, – уверенно оглашаю я сделанные выводы.

– А почему это безумие такое приятное, как думаешь? – не унимается папа.

– Это же очевидно, Том: человеку хочется верить во что-нибудь хорошее.

– А почему хочется и почему именно в хорошее? Почему в плохое верить не хочется? Ну да, чего в него верить, если и так понятно, что все мы состаримся и умрем. Плохое очевидно, его много, оно повсюду, а хорошего мало, даже непонятно, есть ли оно вообще, поэтому в него приходится верить. Согласен?

– С этим трудно не согласиться, но я не понимаю, к чему вы клоните. Если это обычная ваша церковная демагогия – мол, с Богом лучше, чем без Бога, – то, извините за каламбур, ради бога, делайте что хотите. Я-то тут причем?

– Сейчас поймешь, Айван. Только давай поставим сначала промежуточную точку. Значит, мы установили, что в человеческой жизни очень мало хорошего, до того мало, что в него остается только верить. Так?

– Ну, так.

– Отлично, теперь нам всего лишь нужно понять, что такое хорошее и чем оно отличается от плохого.

– Ну, Том, вы и задачу поставили… Ее все человечество тысячи лет решить не может, а вы хотите…

– Да, хочу! – папа смотрит на меня то ли с вызовом, то ли с насмешкой. В глазах его прыгают чертики. Чертики. У папы римского… С ума сойти. – Очень хочу, Айван! – продолжает он с напором. – Мы же умные с тобой ребята, может, самые умные на Земле, что нам все человечество? Давай попробуем?

– Ну давай, – обращаюсь я к нему на “ты” и начинаю думать.

Хитрец этот Том, недаром папой римским стал. Я и сам не заметил, как увлекся поставленной проблемой. “Крошка сын к отцу пришел, и спросила кроха: – Что такое хорошо и что такое плохо?” По-моему, я выучил эти строки раньше, чем научился говорить, но никогда особенно не задумывался над их смыслом. А действительно, что же такое хорошо, и чем оно отличается от плохо? Тут ключевой вопрос: для кого? Ладно, сузим проблему: что для меня хорошо? Ну, здоровым быть хорошо, живым быть хорошо, любимым, и чтобы близкие были живы и здоровы. Свободным быть хорошо, реализоваться, прожить жизнь со смыслом, оставить след, чтобы поминали добрым словом, и тому подобное… А плохо все остальное. Болеть, умирать, жить бесцельно и исчезнуть без следа. Беда только в том, что все хорошее временно и маловероятно. Ты обязательно заболеешь и умрешь, и с близкими твоими случится то же самое. Ты не обязательно будешь любимым, но тебя совершенно точно разлюбят, и моя с Линдой история – тому подтверждение. Шанс оставить след в истории ничтожно мал, зато вероятность того, что тебя рано или поздно забудут, стремится к ста процентам. Всех забывают. Фараоны вон пирамиды строили огромные, чтобы не забыли, и то… А свобода – это вообще иллюзия, какая на фиг свобода, когда сдохнуть в любой момент можешь? Не говоря уже об ипотеке и прочих прелестях жизни современного человека… Выходит, хорошее – это то, чего не бывает или бывает очень недолго, а плохое – то, что есть и будет всегда. Все, я, кажется, понял. Осталось только выговорить эту печальную правду. Я набираю в грудь побольше воздуха и на выдохе, почти зажмурившись, выдаю:

– Хорошо – то, что случается редко и сравнительно быстро заканчивается, а плохо – то, что было, есть и будет всегда, и его вокруг хоть жопой жуй.

– В точку! – радуется папа, вскакивая с кресла и по-мальчишески подставляя мне ладонь для хлопка. Я на автомате ударяю ее своей пятерней. Мы с ним будто гол забили. А Том между тем никак не может успокоиться: – В десятку, Айван, точнее и не скажешь! “Хоть жопой жуй”, значит? Лихо. Лихо, но верно! Недаром я всегда тебя уважал. Да, не соглашался и сейчас во многом не согласен, но уважал всегда. Мало кто способен с таким бесстрашием и так спокойно смотреть миру в глаза. Ты великий человек, Айван! Заблудившийся великий человек! И ошибки у тебя великие, и достижения. Ну ничего, за деревьями уже показался свет, и скоро мы окажемся на прекрасной поляне.

Итак, вера, по нашему общему мнению, это приятное безумие, обман, о котором забываешь, что он обман. Хорошо – это то, что случается редко и быстро исчезает. Плохо – все остальное. Его при этом много, и оно никуда не девается. Теперь последний и, в отличие от двух предыдущих, довольно легкий вопрос. А почему мы всё это понимаем? Животные, например, не понимают. Взять хотя бы льва. Существует он просто! Голодный – охотится. Напуганный – убегает. Сытый – спит. Нет для него хорошо или плохо, и в каком-то смысле лев гораздо счастливее человека. А мы, люди, всё понимаем и страдаем при этом. Почему?

– Ну, это действительно просто. У нас есть разум. Есть чем понимать, вот и понимаем.

– Именно! Человек – это животное, которому есть чем понимать. Ты представляешь, насколько ужасна была бы жизнь льва, волка или гадюки, если бы они понимали? Вот ровно настолько ужасна жизнь человека. Поэтому он выдумал хорошее, а потом веру в хорошее. Нет ни одного человека, который бы не верил. Даже ты веришь, хотя и не вполне это осознаешь. Правда, вера у тебя очень странная. Ты веришь, а точнее верил, что если люди перестанут верить в хорошее и примут себя такими, как есть, обыкновенными двуногими обезьянами, то станут они свободными и будет им хорошо. А стало им плохо. Как волку, льву или гадюке, если бы они вдруг обрели разум. Да, обман! Но благодаря этому обману люди еще не перегрызли друг другу глотки и не сошли поголовно с ума, а, напротив, создали великую цивилизацию. И все это исключительно благодаря вере. Вера важна сама по себе, вне зависимости от того, во что ты веришь. Ты думаешь, я не люблю честность? Или не знаю, как все обстоит на самом деле? Люблю, знаю – и все равно верю! Это очень сложно, но я стараюсь, и у меня получается. Настоящая честность, как показал всем Христос, в страдании. В страдании и вере, которые почти невозможно совместить и понять. И большинству людей такое не под силу. Однако всем, ты слышишь, всем, и умным, и глупым, и богатым, и бедным, нужна вера в хорошее. А ты ее отнял.

В словах странного папы Тома было много правды. Насчет обмана я и сам понимал, но вера… похоже, очень похоже… Так неужели папа Том пришел, чтобы спасти мою заблудшую душу? Ну нет, не думаю, плевать ему на меня. Он мыслит глобально. Тогда к чему все это?

– Я раскаиваюсь и очень сожалею, я никогда не желал людям зла, – аккуратно подбираю я слова. – Ты это, Том, хотел от меня услышать? Ну вот, услышал. И я не ерничаю. Действительно был не прав. Но что я теперь-то могу сделать? Поверить в Бога? А кому от этого легче станет? Все уже произошло. Только не говори, что мне легче станет. Не станет.

– Нет, Айван, ты меня не понял. Ты слишком сильный человек и не нуждаешься в моем спасении. Ты сам себя спасешь, если захочешь. И вера во что бы то ни было – это твое личное дело. Но кое-что сделать ты все-таки можешь.

– Что?

– Ты можешь вернуть людям веру. Ты ее отнял, ты ее и вернешь. Точнее, мы с тобой вместе.

* * *

Я чувствую: он не шутит. Фанатик, конечно, вон как глаза горят, но умный и очень прагматичный фанатик. У него наверняка есть план. Я почему-то отношусь к его словам серьезно, настолько серьезно, что растерянно спрашиваю:

– А я разве смогу? Я и как отнял-то веру, не понял, а уж как ее вернуть…

– Ну-ну, не прибедняйся, Айван, все у тебя получится. Что такое вера, мы уже разобрались, осталось понять, на чем она держится. Если я тебе, например, скажу, что сейчас, буквально сию секунду, ты перенесешься в Москву, к близким и любимым тобою людям, – ты мне поверишь?

– Нет.

– Почему? Это же хорошо для тебя, почему ты не хочешь верить?

– Потому что это противоречит здравому смыслу и законам физики.

– А Дед Мороз не противоречит?

– Тоже противоречит.

– Но ты же в него верил.

– Там были доказательства. Подарки под елкой, и мама с папой говорили, что он существует… Они хитро делали: отвлекали меня чем-то, я отворачивался, а когда снова видел елку, там уже лежали подарки. И я верил.

– Молодец, правильно, вера всегда подкрепляется авторитетом (в твоем случае родительским), тайной и чудом. Или обманом в виде чуда. А еще чем?

– Не знаю, ты вроде все перечислил.

– Не все, – раздраженно говорит Том, ждет секунд двадцать, давая мне возможность догадаться, а потом резко спрашивает: – Тебе Дед Мороз за что подарки дарил?!

– За Новый год… – глупо отвечаю я.

– То есть ты весь год вел себя плохо, посылал учителей и родителей, разбил все вазы в доме, выпил папин коньяк, надушился мамиными духами – а тебе Дед Мороз подарок дарит за Новый год. Так, что ли, получается?

– Нет, конечно, я должен был отлично учиться, не таскать конфеты, слушаться маму, и только тогда… – перечисляю я все условия, но вдруг останавливаюсь, пораженный прозрением, и ошеломленно шепчу: – Жертва? Неужели жертва?

– Умница, Айван, – радуется Том. – Считай, закончил университет по курсу теологии и сдал выпускной экзамен на пятерку. Вера держится на жертве. Это ее основная опора. Жертва – фундамент, тайна – стены, авторитет – колонны, а чудо – устремленная в небеса крыша. И вот готов храм веры! Со времен язычества люди приносили жертвы. Кур, петухов, баранов, коров, пищу в основном – единственное ценное, что у них тогда было. На халяву люди ни во что не верят. Так уж они устроены. Им многим поступиться нужно, чтоб поверить. Желательно страдать и мучиться, и только тогда… Ничего не происходит у человека без жертвы, и ничего без нее ему не ценно. Тем более вера.

Правда, есть один неприятный момент. Чтобы ценность веры хотя бы не падала, масштаб жертвы должен постоянно расти. Ты же не мог не заметить: сначала животные, потом люди и даже дети – и вот наконец приходит Христос, объявляет Новый Завет и жертвует собой. Это революционный прорыв: ради веры люди принесли в жертву Бога. А Бог на это согласился. Этой жертвы хватило на две тысячи лет, и она настолько всех впечатлила, что христианство стало одной из ведущих мировых религий. Но шло время. Человечество, развращенное хорошей жизнью, забыло жертву и перестало ее ценить. И тут появляешься ты со своим якобы “прогрессивным изобретением”. И получилось, что Бог больше не нужен. Человек вполне может его заменить. И вера больше не нужна. А во что верить? В то, что человек животное? Это и так понятно. Вместо веры ты дал людям принятие. Хотя не ты первый, до тебя многие старались – фрейдисты, марксисты, либералы, капиталисты… Но именно ты стал вершиной этой поганой эволюции принятия.

И именно за это я называл тебя дьяволом во плоти. Ведь и лукавый хотел того же. Думаешь, Адам и Ева в Эдемском саду действительно не видели своей наготы? Они что, слепые или тупые были? Нет, видели, конечно, видели, они принимать себя такими не хотели! Верили Господу и в Господа, верили в то, что у них, помимо сисек и писек, мочеиспускания и поноса, есть душа. И она в них главное, а не урчание газов в кишечнике. Не Господь изгнал их из рая – они сами опустились до состояния животных, приняли себя, утратили веру, узрели правду и начали жить по этой поганой правде, как звери. С тех пор и идет вечная борьба между верой-обманом и звериной честностью. А помочь человеку в этой борьбе может лишь жертва. Но лукавый все время поднимает ставки, и масштаб жертвы растет…

Я слушаю папу Тома и начинаю ему верить. Смесь разумных аргументов, религиозной ереси и фанатизма действует на меня магически. У него правда есть вера, а харизма такая, что сопротивляться ей невозможно. Я только не понимаю, что мне, собственно, делать. Но он понимает, вот сейчас скажет – и я сделаю… Тем не менее остатки здравого смысла заставляют меня все же высказать сомнение:

– Возможно, ты прав, Том. И что с того? Сделать ничего нельзя. Если уж жертва Бога не помогла, значит, ничто не поможет.

– Поможет! – уверенно отвечает он.

– Да какая жертва может быть выше жертвы Бога?

Папа Иоанн Павел Третий молчит, давя, почти душа меня своим молчанием. А потом, будто ослабив хватку, спокойно произносит:

– Жертва дьявола.

…До меня медленно, очень медленно доходит, что он имеет в виду меня. Не абстрактного черта, а конкретного меня, Ивана Градова. Мы с Томом смотрим друг на друга. Решающие короткие секунды. “Дьявол жертвует собой, – думаю я. – Надо же! Красиво. И все для меня закончится… Жил лихо, помру под аплодисменты, чего еще желать запутавшемуся человеку? А вдруг еще и с толком? Красиво, красиво, какой-никакой, а выход…”

– И как ты себе это представляешь? – дрожащим от торжественности момента голосом спрашиваю я.

– Просто, Айван. Все гениальное, как известно, просто. Мы с тобой поедем в город Иерусалим, взойдем на Голгофу, ты публично, при огромном стечении народа, покаешься, я приму твое покаяние. И тут нас захватят твои давние почитатели из секты Князя мира сего, меня они распнут на кресте, а тебе предложат взойти на трон. Но ты откажешься, трижды откажешься и трижды скажешь, что веруешь в Господа. Был дьявол, да весь сплыл, остался лишь Ангел Господень. Не падший отныне, но вознесшийся… И тогда они тебя тоже распнут. А потом мы умрем. Вместе. Этой жертвы людям хватит надолго.

– Но это же обман, чудовищный обман… – по инерции, без особого энтузиазма возмущаюсь я.

– Не разочаровывай меня, Айван. Конечно, обман, или, другими словами, вера. Но мы это с тобой уже выяснили, кажется?

– А поможет? – робко заглядываю я ему в глаза.

– Эти… – папа Том указывает куда-то вверх, – эти дают пятнадцать процентов вероятности, что процессы замедлятся на несколько лет, и пять процентов, что все пойдет вспять. А ты веруй, сын мой. Веруешь?

Во мне что-то происходит. Что-то новое и необычное. Волна какая-то внутри поднимается. Она идет снизу, от кончиков пальцев на ногах, достигает пояса, потом ребер, сердца, добирается до самого последнего волоска на макушке. Я меняюсь, не понимаю как, но точно меняюсь. Из моих глаз почему-то текут слезы.

– Верую! – отвечаю я и целую папе Иоанну Павлу Третьему его заранее протянутую руку.

Часть четвертая

Господь

Глава восемнадцатая

Распятие

Оказывается, я стал сентиментальным, самые простые вещи вызывали теперь у меня слезы умиления. Мне принесли одежду. Ничего особенного, джинсы и простая белая футболка, но когда я увидел знакомый с детства лейбл Levi’s, в носу у меня защипало, а когда почувствовал прикосновение к телу джинсовой ткани, то не выдержал, разрыдался и минут десять не мог успокоиться. Потом меня отвели на стрижку. Опять никаких изысков – парикмахер в военной форме около получаса ловко орудовал машинкой, – но сама эта процедура едва не довела меня до экстаза. А уж когда я увидал свое бритое отражение в заботливо поднесенном зеркале, со мной вообще случилась истерика. Это же я! Я! Не чудище болотное неопределенного пола и возраста, а самый настоящий я. Как будто и не было этих десяти лет. Как будто жизнь, качнувшись вправо, качнулась наконец-то влево, и вот-вот увижу я мою ненаглядную Линду, и посмотрит она на меня холодно и иронично, и я испугаюсь, а она не выдержит, прыснет от смеха, изогнется, повиснет у меня на шее и зашепчет, целуя в уши: “Дурак, дурак, дурак…”

А потом был катер, на котором мы плыли с папой Томом, и город Барселона, постепенно открывающийся в утренней дымке, и гора Монсеррат с очертаниями дворца на вершине, и еле угадывающиеся вдалеке шпили собора Святого Семейства, и порт с коктейлем из запахов солярки и моря, и большой черный автомобиль, почти бесшумно шуршащий по асфальту, и аэропорт с разноцветными самолетами, и сам самолет, отрывающийся от полосы, и ухающее вниз в этот момент сердце, и красивая, невероятно красивая стюардесса, предлагающая мне напитки. А я уже и забыл, что женщины с гладкой кожей и ярко накрашенными губами – не воспаленная фантасмагория сходящего с ума узника, не забавная анимация на множестве экранов, не воспоминание, а реальные существа, встречающиеся в обычной жизни. А еще был вертолет, куда мы пересели после приземления, и наклейка в виде смешного медвежонка на приборной доске пилота, и вечный город Рим с высоты птичьего полета, и собор Святого Петра, и Ватикан, и парк невиданной красоты с удивительно ровным газоном, и роскошь золотых инкрустаций резиденции папы Тома, и картины великих мастеров, и гениальная строгая простота белых мраморных статуй…

Я прорыдал всю дорогу. Самые простые вещи воспринимались мною, будто великое чудо. Я словно пил чистый спирт – у меня перехватывало горло, и слезы, вышибленные обыденной жизнью, текли из моих глаз. Папа Том был очень понимающий папа, он меня не успокаивал, а только отечески гладил по голове, тихо вздыхая:

– Ну ничего, Айван, ничего, это пройдет…

Иногда сопровождающий нас врач делал мне укол, и я ненадолго успокаивался. Потом снова плакал. Последний укол мне сделали уже в Ватикане, уложив в огромную кровать под вычурным балдахином. Мир вокруг начал рассасываться, оставляя после себя сладкий привкус мятной карамельки. Так бы я и уснул счастливый, но за несколько мгновений до отключки неожиданно понял, почему прорыдал всю дорогу. Болезненная острота восприятия мира возникала потому, что меня везли на заклание. Это мои последняя дорога, последний ветер, последняя трава и последняя стюардесса. Вот почему все так ярко… Меня охватил ужас, я стал сопротивляться, разжал непослушными пальцами закрывающиеся веки, не дал им сомкнуться, прикусил до крови губу, но вдруг подумал, что вся человеческая жизнь и есть одна не слишком длинная дорога на заклание, с рождения и до самой смерти… Эта мысль меня почему-то успокоила. Я закрыл глаза и с облегчением отдался липкой сладости небытия.

Как потом оказалось, проспал я несколько суток. Встал легким, успокоенным, равноудаленным от всего. Мир, еще недавно вызывавший у меня умиление, был все таким же красивым, но уже не моим. За завтраком я спросил у папы Тома, почему мы до сих пор не в Иерусалиме.

– Не спеши, сын мой, – ответил папа, тщательно пережевывая яичницу с беконом. – Господь наш, Иисус, тридцать три года готовился испить свою чашу. У нас, конечно, уйдет поменьше времени, дней десять, я думаю, или двенадцать…

Наша подготовка заключалась в изнурительных многочасовых репетициях. Они проходили в самой глубине внутреннего парка Ватикана, где, не пожалев денег, выстроили Храм Гроба Господня в натуральную величину. Мистерия должна была происходить на крыше церкви, точно над местом распятия Иисуса. Там установили массивный крест из дорогущего дерева и нечто вроде трибуны под ним. По задумке авторов, зрителями предстояло стать туристам, толпившимся во внутреннем дворике храма, а также случайным прохожим снаружи. Чтобы не было давки, предупреждать о шоу никого не планировали, хотя прямая трансляция предполагалась на весь мир. Репетициями руководил какой-то сумасшедший, но по всей видимости гениальный старик-режиссер. Когда-то он сильно прогремел, сняв несколько сериалов из жизни Ватикана, но потом звезда его закатилась. Девяностолетний дедушка яростно матерился в мегафон, бешено жестикулировал и ловко управлялся с многочисленной массовкой. Все было продумано до мелочей, так что передвигались мы исключительно по расставленным меткам. Идешь сюда, потом туда, потом на следующую метку, а тут поворачиваешься и произносишь текст. Через неделю приступили к репетициям в костюмах. Я выходил в белом льняном одеянии, брюки и легкая рубашка навыпуск, папа Том – на контрасте – в простой черной сутане. Воины секты Князя мира сего были облачены в кроваво-бурые маскировочные халаты. “Где это, интересно, в таких нарядах можно замаскироваться?” – подумал я удивленно, и бодрый старик-режиссер тут же ответил на мой не высказанный вслух вопрос:

– Понимаете, Князь, цвет – это все. Слова не важны, смысл не важен, а цвет важен. Давным-давно, когда первые полулюди-полуобезьяны еще не овладели словом, Бог разговаривал с ними цветом. Закат, рассвет, саванна в лунном свете, лазурь моря… Вы разве не замечали? Смотришь на оранжевое солнце, тонущее в океане, и сразу становится ясна вся печаль человеческой жизни. Нет, цвет – это основное. Представьте: железная непреклонность черной сутаны церкви, белые одежды раскаявшегося грешника, красные дьявольские посланцы ада. Я еще и с учеными договорился: солнечного затмения они мне не обещали, но тучку, небольшую такую тучку, скрывающую солнце, когда вас будут прибивать к кресту, гарантировали. И маленький лучик сквозь нее в момент вашей смерти. Маленький, крошечный лучик… Это гениально, художники еще тысячи лет будут рисовать этот лучик. А ведь ничего сложного, просто дрон с фонариком в глубине тучки. И заметьте, лучик будет слегка оранжевым, как символ заката нашей декадентской человеческой цивилизации. Оранжевый финальный лучик и лаконичные титры под Баха… – По лицу старика блуждала мечтательная, сладострастная улыбка, он напоминал маньяка, упивающегося зрелищем растерзанной жертвы. – И трусы, трусы… Обязательно трусы… У грешника девственно белые, а у святого цвета глубокой, синей до черноты ночи… И шарик, шарик раскусить нужно… Один с красным соком, другой с белым и мутным… На синем фоне трусов белая предсмертная жалобная блевота… А глаза глубокие, но больные, оранжевые глаза, конец мира в них… И струйка крови у грешника на белом фоне трусов, как черта всему, что было… Красная черта, учительница ошибку так подчеркивает… Дьявол распятый и раскаявшийся… И вращение, вращение, вращение…

Смотреть на режиссера было не столько страшно, сколько противно. Чтобы прекратить его отвратительное, на грани порнографии, словесное паскудство, я несильно тряханул старика за плечи и громко спросил:

– А крест, где второй крест?! Я его не вижу.

– Что? – очнувшись от грез, непонимающе посмотрел на меня режиссер. – Что вы сказали?

– Я говорю, крест где второй? Нас же двое.

– А, крест… – понял наконец старик. – Крест непременно должен быть один. Бог и дьявол, святость и порок – это две стороны одной медали. Не надо их разъединять, люди не поймут. Наступает время синтеза. Вас с Папой прибьют к одному кресту, но с разных сторон. Это объем дает. Время 3D, понимаете, наше время 3D… И нет сейчас одной-единственной правды: крест вращается, и правда вращается. Сегодняшнее добро назавтра зло, и наоборот. Крест – это пространство, а вращение – время… Красные создания ада будут вращать крест по часовой стрелке, такие вот часы, они всегда такими были, но только я сумел, только я выразил…

“Псих, – подумал я. – Впрочем, все мы психи”. И послушно отошел к указанной режиссером метке.

* * *

– Веруешь ли ты в Господа нашего Иисуса Христа, сын мой?

– Верую.

– Отрекаешься ли ты от дьявола?

– Отрекаюсь.

– Раскаиваешься ли ты в своих грехах?

– Раскаиваюсь.

– Сектанты пошли! Живее, живее, что вы как сонные мухи! Пиротехника. Взрывы. Дым, дым, задымление. Командир, текст, текст, текст, твою мать!!! – Старик-режиссер орет в мегафон так, что закладывает уши. От дыма хочется кашлять. Когда он рассеивается, посланцы ада держат связанного папу Тома, а их командир в кровавом маскировочном халате раскатисто рычит в микрофон:

– Слава светоносному Люциферу и его земному воплощению Князю мира сего! На колени, рабы!

Массовка падает ниц, вместе с нею опускаюсь на землю и я.

– Как?! Как?! – вопрошает шокированный командир дьявольского спецназа. – Князь, это они рабы, это они преклонили пред тобою колени, а ты, ты…

– Я тоже раб, – отвечаю тихо, но твердо. – Грешный и раскаявшийся раб Господа нашего Иисуса Христа.

– О нет, повелитель, ты Князь мира сего, вот он, твой трон! – Папу Тома ставят на четвереньки, и командир приглашающим жестом указывает мне на него. – Садись и правь нами!

Я встаю с колен, подхожу к папе, но вместо того, чтобы сесть ему на спину, коротким хуком справа бью дьявольское отродье в челюсть. Командир спецназа падает, утирает неразличимую кровь с красного маскхалата и злобно шепчет:

– В последний раз спрашиваю, отрекаешься ли ты от Господа, будешь ли править нами? Если нет, мы распнем тебя вместе с этим фальшивым папой.

– Не отрекаюсь. Распинайте, – говорю спокойно. – Все в руках Божьих. Кровь моя не на вас, а на мне одном. Она исцелит всех, она все исправит. – Поворачиваюсь к толпе во дворе храма и добавляю: – Прощайте, люди, и простите меня…

– Стоп, снято! – кричит старик-режиссер и хлопает от радости в ладоши. – Ну наконец-то, наконец все выучили свой текст. Сцену смерти репетировать не будем. Умирать вы станете по-настоящему. Не забудьте только раскусить шарики, когда к кресту прибьют, а дальше полная импровизация, я очень на вас надеюсь, не подведите. Всем спасибо, все свободны. Техническую группу попрошу остаться. Крест что-то заедает, чтоб его… Будем чинить.

Я спускаюсь с крыши, ассистенты режиссера набрасывают мне на плечи одеяло и дают бумажный стаканчик с горячим чаем. Рядом со мной, тоже с чаем, укутанный в одеяло, стоит папа Том. Я вопросительно смотрю на него.

– Завтра, – говорит он, – в шесть утра. Срок настал, предначертанное случится завтра.

– Но… – робко возражаю я. – Но у меня есть вопросы, я хотел бы…

– Помолимся сегодня вместе. В восемь вечера в Сикстинской капелле, – перебивает меня Иоанн Павел Третий, отхлебывает чай и быстрым шагом уходит в свой дворец греться.

* * *

Я был в Ватикане лет двадцать назад, еще до Sekretex. И Сикстинскую капеллу, конечно, видел. Тогда особого впечатления она на меня не произвела, но сейчас все по-другому: вхожу в узкую волшебную коробочку – и мир за ее стенами перестает существовать. Здесь другое измерение, хитрые законы перспективы расширяют пространство, и я попадаю в место невероятной четкости, контрастности и чистоты, словно всю жизнь близоруким был и впервые надел очки. Воздух, много воздуха, оказывается, его можно видеть, и синева такая, что аж скулы сводит от стужи. И существа в этой синеве и в этом воздухе… высокие, что ли, во всех смыслах. Плакать хочется от осознания собственной ничтожности и от того, что пустили в это удивительное место, не побрезговали, не ужаснулись нечистотам моим, пустили… Охваченный экстазом, я не сразу замечаю скромно молящегося в дальнем углу папу Тома, который, потупив взор, стоит на коленях и невнятно бормочет свои латинские заклинания. При виде меня Том прерывает молитву, подходит, останавливается и, обводя хозяйским жестом капеллу, горделиво спрашивает

– Красиво, Айван?

– Красиво, – отвечаю. – Только непонятно, как здесь молиться можно.

– То есть?

– Ну как… Молитва – это же просьба, по сути. А о чем просить, когда здесь и так все ясно. Все наши мелкие проблемки и страстишки ничто перед всем этим. Даже стыдно как-то беспокоить.

– Да, согласен. Тогда, может, не будешь задавать вопрос, который хотел задать? Раз беспокоить стыдно.

– Буду задавать, – говорю упрямо.

– А вот затем и молиться, что будешь, – ехидно улыбается Иоанн Павел Третий. – Ладно, спрашивай, ты же мирянин, тебе простительно.

– Мне кажется, мы все портим, Том. Этот гений престарелый, эти декорации, красивости, эти дурацкие посланцы ада в красных маскхалатах. Китч все это. Не прокатит. Зачем?

– А это не китч? – спрашивает папа, вздымая руки к расписанному фресками потолку. – Ты посмотри внимательно: неестественно яркие краски, аляповатые фигуры, идиотские сюжеты. Просто привыкли все…

– Да как же… – растерянно мямлю я, – это же шедевр, пятьсот лет люди смотрят, наглядеться не могут.

– А вот Микеланджело считал, что мазня, закрасить даже хотел свою пачкотню, потому что понимал кое-что… Шедевр, конечно, но только в узком человеческом смысле шедевр. Для Бога – жалкое подобие, неумелый рисунок трехлетнего ребенка. Ты пойми, Айван, люди – они, как дети или звери, любят все яркое, блестящее. Положи рядом алмаз и стеклянные бусы, выберут бусы. Им нужно все это… И красные маскхалаты, и струйка крови на белых труселях. Сейчас кажется китчем, а через сто лет не будет казаться, а еще через тысячу гениальные художники будут черпать в белых труселях вдохновение и создавать шедевры похлеще Микеланджело. А через две тысячи лет, когда все приестся, появятся пост-постмодернисты и станут издеваться над сакральными, намоленными смыслами, использовать труселя с кровью в рекламе прокладок, а после напяливать их на какого-нибудь смешного Микки Мауса. А потом тошнить всех станет от труселей в любом виде, и понадобится новый китч. Штаны какие-нибудь, желтого, к примеру, цвета…

– Но ведь это же страшно, – шепчу я, придавленный чугунной беспросветностью его логики. – Это безнадежно, это чудовищный и бессмысленный обман. Зачем тогда мы тащим этих полузверей-полудетей к свету? Я не хочу, не буду…

Папа Иоанн Павел Третий резко разворачивается и шагает прочь. Посередине капеллы он останавливается, зло расшвыривает скамейки для молитвы, освобождает место и ложится на пол… Все разрушилось, волшебное измерение исчезло, да его, пожалуй, и не было никогда. А главное, зачем жить – непонятно. И зачем умирать – тоже.

– Чего застыл?! – кричит Том. – Иди ко мне, покажу кое-что.

Я подхожу к лежащему на полу римскому папе, стою несколько секунд, переминаясь с ноги на ногу, а потом решительно ложусь рядом.

– Что ты видишь, Айван? – говорит он мне раздраженно.

Я вижу знаменитую фреску “Сотворение Адама” Микеланджело, ту самую, где рука Господа тянется к руке первого человека, но не касается ее. Фрагмент фрески с руками стал элементом массовой культуры, он растиражирован в миллионах плакатов и рекламных билбордов. Большинство людей, в том числе и я, забыли, откуда этот фрагмент. Оказывается, кроме рук, там есть еще много чего интересного. Адам, например, намного симпатичнее Бога и добрее вроде. И баба еще какая-то под боком у седого мощного старика, любовница, что ли, или Ева? Хотя какая Ева? Она же позже была создана, из ребра Адама. В целом картина и впрямь выглядит довольно нелепо, китч – он и есть китч, и баба с сиськами там явно для оживляжа, сейчас таких в каждую рекламу пихают, чтобы клиентов привлечь. Вот только руки… В руках действительно сила есть и тоска. Никогда не встретиться, никогда не соединиться руке человека и руке Господа. Оба это понимают, но все равно вечно стремятся к соединению. И от этого становится очень грустно. Так грустно, что хочется закурить. Или выпить. Или повеситься. К сожалению, ни сигарет, ни бутылки, ни веревки у меня с собой нет, поэтому я вынужденно отвечаю на вопрос главы всех католиков мира.

– Это фреска, сотворение Господом Адама. Китчуха в принципе, прав ты, вот только руки…

– А как думаешь, кто кого создает? Бог Адама или Адам Бога?

– Бог сверху, – усмехаюсь я, – значит, он и создает.

– Баба тоже сверху бывает, – иронично режет правду-матку папа Том, – но из этого не следует, что рожать мужику.

Грубый юмор действует на меня странным образом. Я еще раз вглядываюсь в картину и вдруг вижу ее истинный смысл. Непонятно, кто кого создает. Может, Господь и баба с сиськами у него под боком – духовно-эротическая фантазия Адама? А что? Хорошо поохотился, набил брюхо, прилег отдохнуть на солнышке. Разморило парнишку, и привиделось ему, что жизнь – это нечто большее, чем вечная гонка за убегающей дичью. Что есть в ней и любовь, и нежность, и женщина с мягкой грудью, и смысл, и седой, всепонимающий Отец-создатель, и свет далеких звезд, и ангелы… А с другой стороны, может, все наоборот – свет, любовь, нежность, Отец, утомившись за вечность быть ни для кого, исторгли из своих глубин этого задумчивого человечка, и смотрят теперь на него с надеждой, и тянут к нему руку. Но они все сомневаются, они не знают точно, кто кого создает, и делают усилие, и тянут, тянут, вечно тянут друг к другу руки. И создают друг друга. И именно так, этим движением и усилием, постоянно, каждую секунду творится наша вселенная.

…Я плачу, плачу так, как никогда не плакал. Слезы орошают мое огрубевшее лицо, делая его снова живым и нежным. Только сейчас я понял, насколько сухо жил. Горячий растрескавшийся камень под нещадным солнцем жизни. Да и все мы, по большому счету, такие камни – раскаленные, нервные, неплодоносные…

– Да, Айван, все так, – говорит, любуясь моими слезами, римский папа Иоанн Павел Третий, – плачь и радуйся, сын мой, ибо ты постиг великую тайну великого обмана. Обман этот чудовищен и подл, но это он создает наш мир и нас самих. Без него мы просто хищные животные, с ним мы дети Господни, и все нам подвластно. Плачь, сын мой, это очень грустная истина, но это единственная на свете истина, которая дает надежду. Плачь, а я просто полежу рядом, я свое уже отплакал.

Я плачу, папа Том лежит рядом, а над нами тянутся друг к другу руки Господа и первого на Земле человека. Тянутся и никак не могут дотянуться…

* * *

Не предполагал, что под Храмом Гроба Господня есть бункер. Когда нас туда привели, от удивления я едва не поперхнулся и спросил, зачем он нужен.

– Для защиты, – ответил огромный бородатый грек в рясе православного монаха. – Нечисти много развелось в последнее время. Террористы, сумасшедшие, а здесь у нас полно святынь, и чуть что – мы их сразу сюда. Двери крепкие, закрываются автоматически. Комната выдерживает температуру три тысячи градусов в течение пяти часов.

“То есть на Господню защиту вы уже не надеетесь…” – чуть было не сказал я, но вовремя сдержался. Зачем обижать людей, зачем разрушать их веру? И так уже многим разрушил, и вот что из этого получилось… Бункер мы используем как гримерку: две монашки слой за слоем второй час накладывают на наши лица разные кремы и пудры. Во время работы они негромко переговариваются, обсуждая, как лучше нас оштукатурить. Одна настаивает на сдержанности и мягкости черт будущих мучеников: мол, так для иконописцев сподручнее; другая, наоборот, утверждает, что из нас нужно чуть ли не группу Kiss делать – только так, мол, можно пронять погрязшее в грехе человечество. В результате сходятся на компромиссе: Иоанн Павел Третий ближе к иконе, а я, как бывший Князь тьмы, в образе а-ля Kiss, лишь глаза мягкие и добрые для контраста. Папа Том внимания на их болтовню не обращает, усиленно учит свой текст, периодически пролистывая лежащий перед ним планшет. Я тоже решаю не возражать, Kiss так Kiss, добрые так добрые… Чтобы скоротать время, внимательно рассматриваю экипировку спецназовцев, сторожащих вход в бункер изнутри. Там есть на что посмотреть – их зелено-черная форма-скафандр мигает разноцветными огоньками, вызывая странное ощущение близости Нового года. Полный сюр… Внезапно мне приходит в голову мысль, что это и есть мой Гефсиманский сад и что никаким другим он быть нынче не может. А значит, каноны велят мне немедля сотворить молитву, нечто вроде “Отче, если только можешь, пронеси эту чашу мимо меня…” Но, вот незадача, не хочется мне об этом просить. Напротив, хочется поскорее выпить чашу залпом. Пора уже это все заканчивать…

Странная жизнь у меня получилась – оглядываюсь назад и не могу поверить. Как я, обычный парень из небогатой интеллигентной семьи, мог оказаться здесь, в бункере под Храмом Гроба Господня? И всего через несколько часов мне предстоит повторить подвиг Иисуса… И вполне может быть, что следующие пару тысячелетий мне будут молиться, воздвигнут в честь меня храмы, на шеях меня, распятого, таскать станут. Все так просто и вместе с тем сложно. Одно цепляется за другое, а в результате… Случайно вышло, я это точно знаю. Обычный парень, повезло просто. Или не повезло… Хотел денег, потом хотел славы, а получив то и другое, захотел смысла. Пирамида Маслоу, будь она неладна… Все потерял, страдал, раскаялся, многое понял, еще больше прочувствовал, встретил папу Тома и поверил ему. И в итоге меня гримируют сейчас в бункере под Храмом Гроба Господня, где я участвую в чудовищном обмане, искупая свою прошлую чудовищную честность. Такая вот история… Есть огромное искушение списать все на Божий промысел, но я не стану. Спокойно и сознательно, не веря, как и большинство моих современников, ни в бога, ни в черта, ни во что-то там наверху, я взойду на крест. Взойду за обман, но взойду честным человеком. Об этом никто не узнает. Плевать. Я знаю, и этого достаточно.

Интересно… а может, и Христос так же? Вполне, вполне… Он же очень здравый был мужчина. И честный к тому же… торговцев из храма изгонял, потому что честный. “Не человек для субботы, а суббота для человека” говорил, потому что честный. Это вообще, если перевести на современный язык, то же самое, что я сказал. Вроде как человек для человека, и не нужно ему никаких богов и морали. Но и обманывал, ох как обманывал, одно грандиозное шоу с исчезновением и появлением на небесах чего стоит. Значит, все правильно. Значит, только так и можно. А вдруг не так? Вдруг Господь действительно существует? И смерть Христос принял за грехи человеческие без обмана… Тогда то, что мы делаем с папой Томом, чудовищно! Ведь честный Иисус был, точно честный, торговцев вон из храма изгонял… Господи, помоги, вразуми, дай силы разобраться! Или пронеси, пронеси, пожалуйста, чашу эту мимо меня. Пусть другие разбираются. Кто я такой, в конце концов…

О, вот и случилась у меня своя Гефсиманская молитва! Все предначертано, и все по канонам. Сомнение – это же так естественно, так по-человечески… Увлекшись размышлениями, я и не заметил, что нас наконец загримировали. Куда-то подевались говорливые монашки, и в бункере остались только мы с папой Томом, не считая, конечно, нескольких спецназовцев-андроидов, охраняющих вход. Впрочем, нет, в дальнем углу сидит еще неизвестно откуда взявшийся блеклый человек в белом халате. Перед ним на маленьком столике – два стакана с водой. Он сыплет в них невесомые белые порошки, а потом тщательно размешивает смесь ложечкой. Когда осадок в стаканах исчезает, он ставит их перед нами и молча удаляется.

– Что это? – спрашиваю я у папы Тома.

– Слабительное, – спокойно отвечает он мне. – Обгадиться на кресте – это худшее, что можно вообразить, это перечеркнет всю затею. Поэтому выпей.

“А как же Христос? – с ужасом думаю я. – Тогда же таких слабительных не было…” Мне хочется отшвырнуть стакан и убежать из бункера, но воля побеждает. Я беру стакан и выпиваю его залпом. Я полностью овладел собой, даже усмехаюсь внутренне: “Вот и чаша с ядом подоспела, с современным таким, соответствующим духу времени. Забавно”.

Сидим, ждем, не смотрим друг на друга. А чего смотреть? Мы с ним не настолько близки, чтобы делиться интимными переживаниями. Смешно и стыдно немного, кому рассказать – не поверят. Начинает урчать в животе. Я прислушиваюсь к себе. Ничего, пока терпимо. Не хочу бежать в уборную первым. Не знаю почему, но не хочу. Том, видимо, тоже не хочет. По его напряженному лицу заметно, что терпит он из последних сил. Ну-ну, посмотрим, у кого воля сильнее… Он все-таки не выдерживает, бормочет зло, глядя в сторону: “Я в туалет” – и пулей вылетает из бункера. Подождав для приличия пару минут, я направляюсь по его маршруту. Последняя в моей жизни дефекация много времени не занимает, видать, настолько приблизился к святости, что и дерьма во мне не осталось. Есть только печаль, не сказать, что светлая, но и не темная, средняя… Средняя, спокойная печаль нейтрального серого цвета. Ничего мне уже не хочется, ни с кем уже себя не сравниваю, прихотливости жизни не удивляюсь. Возвращаюсь в наш бункер и просто жду, когда это все закончится…

Папа римский находится на толчке уже неприлично долго, больше получаса. Это же сколько в нем дерьма… Грехи, тяжкие грехи не отпускают его с унитаза и с этого света. А ведь он святым считается, в отличие от меня… Я представляю грехи непогрешимого папы. Раздавил бабочку, наступил на червяка, возлюбил смердящего ближнего лишь с половиной положенной страсти. Все относительно, раз выбрал себе жесточайшую в моральном плане систему координат, так изволь соответствовать. Вот мне, например, и человечество погубить не грех, потому что координаты у меня пластичные, всегда несся, куда ветер дует… Я продолжаю выдумывать смешные грехи папы Тома, и каждый последующий веселит меня больше предыдущего. Улыбаюсь, смеюсь, потом хохочу во весь голос. Знаю, что нервное, и все равно хохочу. Случайно взмахнув рукой, роняю на пол планшет Тома. Не переставая смеяться, на автомате подбираю черный прямоугольник, и мне в голову приходит совсем неуместная в такой ситуации идея. А что, если заглянуть в планшетик? Это же не просто компьютер, это натуральное хранилище человеческой души. По крайней мере, у девяноста процентов людей это так. Ну-ка, ну-ка… Планшет запаролен, но когда это меня останавливало? Тряхну стариной напоследок… Я набираю 00.00.0000, и… Получилось! Мастерство-то не пропьешь, помнят руки, помнят! Какой еще пароль может быть у главы католиков? Только день рождения Христа. Люди в массе своей очень предсказуемы.

Я рассматриваю иконки на главной странице. Иконки… Какое правильное слово. Вот он, современный храм, я сам приложил немало усилий, чтобы эта железно-стеклянная штуковина стала храмом. А вот и иконостас: WhatsApp, Здоровье, Финансы, YouTube, Инстаграм, пара игр… Все как в жизни – связи, болезни, бабки, тщеславие, развлечения. Ого, здесь и Sekretex есть, до чего дошел прогресс, точнее – до кого он дотянулся… Ему-то зачем себя искать? Вроде нашел уже давно? Может, просто как поисковик использует? В любом случае, через пару секунд я буду знать о папе римском Иоанне Павле Третьем абсолютно все. Есть у меня свои способы. Я нажимаю на иконку с приложенным к пухлым губам пальцем, захожу на первую страницу и ввожу в поисковую строку страшное, одному мне известное заклинание LiNDa88+IvAN66=@LOve99***. Моя очередная кротовая нора, глупое воспоминание из детства, на стенах в подъезде у нас так подростки женихающиеся писали – Лена+Ваня=Любовь. Остальное – это просто украшательства, чтобы никто случайно не повторил. Заклинание действительно страшное, оно крадет у людей душу. Напишешь его и сразу получаешь топ-10 поисковых запросов любого интересующего пользователя. А еще краткую справку о кулинарных, сексуальных, политических и иных предпочтениях, а еще… Долго перечислять, точнее, чем душа, и не скажешь.

…Не может быть, этого просто не может быть… О господи, лучше бы я этого не делал… Pain.com, mazohist.com, sado-mazo.org, hitbitporn.tv… Ни одной нормальной ссылки, порнуха, одна сплошная порнуха… И не просто порнуха, а исключительно жесткая, в основном садомазохистская порнуха, только закрытые платные подписки… Кликаю на первую ссылку и вижу, как две девицы в кожаной упряжи прибивают к кресту руки худосочного парнишки. Бедняга уже даже орать не может, лишь стонет жалобно, из глаз его ручьем текут слезы, лицо искажено болью. Странное какое лицо… Боль его словно облагораживает, одухотворенным делает… Так вот откуда у папы Тома тяга к жертвенности, христианству и распятию… Извращенец он долбаный, вот и все. Мазохист хренов, надрачивает небось, лежа на жестком ложе, потеет от натуги, крестами любуется… А я… я, получается, стал частью эротической фантазии долбаного извращенца. Я поверил ему, его умным словам и вывернутой наизнанку логике, а он просто сдохнуть хочет феерически, с кайфом…

Я нажимаю на вызванную моим заклятием сервисную гиперссылку и загружаю краткую справку о пользователе. Я уже знаю, что в ней будет написано, но верить все равно не хочу. Может, ошибка, сбой системы, что угодно, лишь бы… Должна же быть хоть крошечная надежда… Я читаю справку, и надежда исчезает. С самим собою не поспоришь…

Пользователь victimTom1981, первый вход в систему 13 апреля 2015 года, определение самоидентификации 21 июня 2015 года. Точность 93,5 %. Впоследствии параметр точности достиг 99,9 %. Мазохист из-за перенесенного в раннем возрасте насилия. Тип личности – религиозный фанатик, опасность для общества умеренная. IQ – значительно выше среднего, топ-0,2 % популяции, эмоциональный интеллект не развит. Нажмите ссылку ниже, если хотите получить расширенную справку.

Я не хочу нажимать ссылку ниже. Зачем? Ясно уже все. Но как, как я, которого люди называли Князем мира сего, мог попасться на дешевую демагогию долбаного извращенца? Ответа на заданный самому себе вопрос я получить не успеваю. В бункер, бледный и изнуренный долгим сидением на толчке, входит папа римский Иоанн Павел Третий.

– Чего так долго? – глумливо спрашиваю я. – Молился?

– Нет, просто… – покраснев, отвечает Том, – просто проблемы с желудком.

– Проблемы, значит… А других проблем нет, только с желудком?

– Нет.

– А вот у меня есть! – говорю и разворачиваю планшет экраном к папе. – Я тут кино одно интересное посмотрел от скуки, пока тебя ждал. Глянь-ка…

Я включаю запись с распятием. Глаза папы Тома от изумления лезут на лоб, но он быстро берет себя в руки и абсолютно бесстрастно произносит:

– И что?

– Да ничего, – пожимаю я плечами, – просто я думал, что жизнью ради человечества жертвую, а оказывается, в садомазохистской оргии участвую, для вашего, Ваше Святейшество, удовольствия. А так ничего.

– И что? – упрямо талдычит он.

– Придурок ты, вот чего! – не выдержав, срываюсь я на крик. – Не буду я в твоих ролевых играх участвовать! Я тебе не шлюха! В авианосец хочу, в трюм, на расстрел, куда угодно, лишь бы…

– Ну что ты как маленький, Айван? Капризничаешь, ножками сучишь… Какая разница? Мы же с тобой выяснили – все вокруг грандиозный обман и профанация. Обманом больше, обманом меньше… То, что я мазохист, суть дела не меняет. А ты, например, тщеславный ублюдок, сам знаешь. А кем был Христос – нам неведомо. И что дальше? Это все не имеет ровным счетом никакого значения. Мы действительно спасаем мир, кем бы мы ни были. Христос взял в царствие небесное разбойника, висевшего на соседнем кресте. Этот разбойник не то что мазохистом – убийцей был, а Иисус его взял… Неужели нас не возьмет?

– Значения, говоришь, не имеет?! А для меня имеет! Я с тобой на одном поле мир спасать не буду. И срать не сяду. И в царствие небесное не пойду.

– А почему, собственно, Айван? Ты же очень терпимый, ты позволил людям принять себя такими, какие они есть. Чем я хуже других?

– Хуже, Том, намного хуже. Другие, даже самые отъявленные негодяи, по крайней мере честны перед собою и людьми. А ты долбаный лицемер! Ты и в Бога не веришь, и в людей не веришь, а всю свою идиотскую теорию о человечестве, нуждающемся в обмане, выдумал, только чтоб себя оправдать. Твое место не на святом престоле и не на кресте, а в борделе. Ты шлюха, Том. Обыкновенная дешевая шлюха…

Папа Иоанн Павел Третий теряет самообладание и бросается на меня с кулаками. Видимо, я задел что-то очень личное. Да и хрен с ним, не хочу в его темной душонке копаться. Я останавливаю его ударом в солнечное сплетение. Около минуты Том, стоя на коленях и согнувшись, пытается схватить зубами ускользающий от него кислород. Я отворачиваюсь. Противно.

– Шлюха? Что ты вообще знаешь о шлюхах?! – слышу я через некоторое время его срывающийся голос. Он замолкает, ожидая, что я повернусь к нему лицом, но не дождавшись, шуршит черной сутаной, встает с колен и продолжает гундеть мне в спину: – Я тебе расскажу о шлюхах. Моя мать была шлюхой. Кандидатов в отцы у меня пол-Чикаго. Дело свое она очень любила, работала, так сказать, с душой, за идею, денег, правда, особо не заколачивала. Глупенькая, страшная, похотливая шлюшка… Таким мало платят. Поэтому жили мы очень бедно. Что я видел в детстве? Грязные притоны, мамкиных клиентов и сутенеров. Все… Не очень полезный пейзаж для ребенка, правда? Вот и я так думал и, чтобы не глядеть на всю эту мерзость, сидел, постоянно уткнувшись в священное писание или в учебник математики.

Я не слышал скрипов кровати, мамкиных стонов, рычания кончающих обдолбанных скотов… Я был далеко, в прозрачном мире логики, где сумма квадратов катетов непременно равнялась квадрату гипотенузы. Потом я перемещался в египетскую пустыню, и воды Красного моря расступались передо мной, а туча саранчи опустошала поля гордого фараона, и манна небесная сыпалась на головы униженных и оскорбленных. Я путешествовал между двумя этими прекрасными мирами и не замечал ничего вокруг. Так продолжалось до тех пор, пока накурившийся крэка мамкин сутенер меня не изнасиловал. В одиннадцать лет, Айван! На глазах у матери! Она, кстати, не возражала… Я как раз читал то место в Библии, где Авраам приносит в жертву Богу сына своего Исаака, когда этот гад вырвал у меня книгу и… Чтобы не сойти с ума от боли, я представлял себя маленьким Исааком, кротким, послушным, смиренным перед Господом… И знаешь, мне понравилось! Не с первого раза, с десятого или двадцатого, но понравилось! Обычная история, синдром жертвы. Так я и сам стал шлюхой. “Ух, да у тебя талант!” – сказал черный сутенер и выставил меня на продажу. Мы с мамой работали на пару, нас часто брали вместе. Десятки, сотни ублюдков… Били, насиловали, издевались, как не убили – сам не знаю. Это длилось до тех пор, пока я в четырнадцать лет не выиграл всеамериканскую олимпиаду по алгебре. Государство дало мне стипендию и отправило учиться в школу для особо одаренных детей.

Я забыл все, как страшный сон, и вырулил наконец на широкую дорогу, где человека волнует не размер члена очередного насильника, а ставка по ипотеке и распродажа рождественских туров на Карибы. Лишь одно обстоятельство портило мою счастливую жизнь: у меня ничего не получалось с девушками. Я пробовал, заставлял себя даже, но в каждой из них видел свою шлюху-мать. Меня охватывал ужас, размалеванным, злым клоуном возвращалось детство, а из-за локонов очередной девчонки выглядывал огромный черный сутенер. Любовь настигла меня уже в университете в виде моложавого пятидесятилетнего профессора математики. Как-то после лекции мы с ним с жаром обсуждали теорему Пуанкаре, тогда у нас все и случилось. Поначалу профессор был нежен, заботился обо мне, сдувал пылинки, делал подарки. У меня никогда не было отца, и я размечтался… Дурак. Через год он нашел себе нового мальчика. О, как я страдал! Казалось, мир рушится и жить больше незачем. Тогда я решил от всего абстрагироваться и с головой ушел в математику. Формулы, они же не предают… Я изучал программирование, увлекся моделями шифрования и через пару лет практически медитативного погружения в науку создал свой знаменитый мессенджер. Ни один человек в мире не догадывался, почему логотипом моей компании стал хохочущий, похожий на размалеванного сутенера злой черный клоун…

Я много работал и заставлял много работать других. Все вокруг думали, что мальчик из бедной семьи надрывается по восемнадцать часов в сутки только ради бабла. Ошибались, деньги меня совсем не интересовали. Более того, я их ненавидел. Если за эти разноцветные бумажки можно насиловать маленьких детей, то они такое же зло, как и насильники. Тем не менее Господь иронично улыбнулся, и деньги у меня появились. Да в таком количестве, что и за сто жизней не потратить. Вот тут я совсем растерялся. Некуда бежать стало, прозрачный мир разума дал мне больше, чем я ожидал…

Пустота, она страшнее насильника. Оставшись наедине со своими демонами, я захотел покончить с собой. Попытался повеситься, но веревка оборвалась. Начал вкалывать себе лошадиные дозы наркотиков, но мой молодой организм всякий раз переваривал их без остатка. Играл в русскую рулетку, все время увеличивая количество патронов в барабане револьвера. Два из шести, три, четыре, пять… Ничего меня не брало. В конце концов я просто решил застрелиться. Шесть из шести, без шансов. Осечка. Три раза подряд…

А на четвертый раз я увидел перед собой злого клоуна. По его размалеванному лицу текли слезы. Он подошел ко мне, погладил по голове, потом снял парик и маску, сбросил клоунский комбинезон – и я узрел Иисуса. “Возлюби врага своего, – сказал он. – И враг станет Мною. Все, что возлюбишь, – есть Я. А ты Меня забыл. Потому что любить боишься”.

Я обалдел, я бросился к нему в объятия, но схватил лишь пустоту. Схватил и будто исторг ее из себя. Ее место занял Христос, я был полон Им, и жизнь моя определилась. Церковь дала мне все. Смысл, веру, надежду и даже любовь. Любовь к богу… К несчастью, я начал пользоваться твоим дьявольским изобретением. По старой студенческой привычке я следил за технологическими новинками и однажды в каком-то обзоре набрел на описание Sekretex. Идея показалась мне интересной, одним из первых я загрузил промоверсию твоего поисковика и начал…

Дальше рассказывать не буду, ты лучше меня все знаешь. Демоны проснулись… Я смотрел эти проклятые картинки и не мог оторваться. Привычный нам мир рушился, а я все смотрел и смотрел… Я стал вести себя строже, отказался от комфорта, многие часы проводил в молитве. Я каялся, каялся, но все равно заходил на эти мерзкие сайты… Я совсем запутался, и только когда отчаявшиеся кардиналы в бесплодной попытке остановить разрушение Церкви избрали меня папой, я понял Божественный Промысел. Мы связаны, Айван, мы близнецы-братья. Ты мой демон, а я твой спаситель, или наоборот. “Возлюби врага своего, и он станет Мною”. Только наша совместная жертва может спасти мир. Дьявол и Бог на одном кресте – за человека. Потому что до такой мерзости докатились люди, что одного Бога им мало. Я не знаю, кто из нас кто. Может, ты Бог, а я дьявол, неважно… Только вместе, только вместе… Прости меня, я запутался, возможно, ты прав, и я маньяк, и все мои слова – это бред извращенца в ожидании самого грандиозного в жизни кайфа. Возможно, я святой, злой святой клоун… Прости меня, пожалей меня, я умоляю…

Папа Том сбивается, умолкает, а после начинает невнятно мычать и всхлипывать. Я все еще стою к нему спиной. Не могу повернуться. Раньше не хотел, а сейчас не могу. Из-за меня он такой, из-за меня они все такими стали… Нет, лишнего я себе приписывать не буду. В людях изначально много дерьма, полулюди-полузвери они… Но людьми их делает бесконечная борьба со своей звериной половиной.

…Погано обошлась с мальчиком Томом жизнь, врагу не пожелаешь, но он был смел и отважен, он попытался, он дал злу бой. Он сжимал своими детскими ручонками меч логики и морали и почти отбился, хотя шансов у него было немного. Теорема Пифагора и манна небесная – слабое оружие против зла. Но он почти победил. Почти… И тут вдруг появляюсь я, весь такой прогрессивный и лучезарный. Я говорю отважному мальчику Тому и еще миллиардам не менее отважных мальчиков и девочек: “Расслабьтесь, дети, война окончена полной капитуляцией, сдайтесь злу, оно все равно никогда не исчезнет, сколько бы раз вы его ни побеждали. Сдайтесь и примите себя такими, как вы есть, со всем своим злом. Оно же в вас есть? Есть. Это глупо отрицать. Сдайтесь, и вам станет легче…” И почти победивший мальчик Том и еще миллиарды “почти победивших” сдаются. А я стою здесь, в бункере под Храмом Гроба Господня, виновный в том, что предал почти победившее человечество. И мальчика Тома… За тридцать сребреников ценой в триллионы предал и за тщеславие свое неуемное…

Я не знаю, что делать. Каяться, просить прощения? Мол, не буду больше, осознал, простите меня, люди добрые… Глупо. Да и кому они нужны, мои извинения? А вот, пожалуй, ему и нужны, покалеченному мною и жизнью римскому папе Иоанну Павлу Третьему. Что ж, хотя бы ему… Я наконец поворачиваюсь к Тому, обнимаю его, прижимаю к себе, шепчу жарко:

– Прости, прости меня, я виноват. Ты хороший мальчик, это все из-за меня. Прости, будь милосердным, святой отец. Ты мой спаситель, я только сейчас это понял… Давай уйдем отсюда, мы заблудились. Я запутал и себя, и тебя, и всех… Давай уйдем…

Я хочу заплакать и не могу. За меня, уткнувшись мне в грудь, это делает Том. Спасибо ему, помогает. Я чувствую, как на глаза наворачиваются благодатные очищающие слезы, еще немного и… Неожиданно я ощущаю боль в шее. Она все усиливается, я не понимаю, что происходит, и лишь вид крови, расплывающейся на белой льняной рубашке, заставляет меня осознать немыслимое – папа Иоанн Павел Третий впился зубами мне в горло. В горло… Происходящее не умещается в голове, от шока я не могу пошевелиться, только дышу часто. Это продолжается всего несколько секунд, а после Том отскакивает, как испуганная нашкодившая собачонка, прячется за спины спецназовцев и злобно тявкает перепачканным в моей крови ртом:

– Взять, взять его, позовите врача, пускай вколет транквилизаторы, сейчас впендюрим, и никуда он от нас не денется! Взять, взять, взять!!!

Спецназовцы выкручивают мне руки, ставят на колени и нагибают голову. Кровь из прокушенного горла капает на пол. Некоторое время я любуюсь быстро образующейся на желтой плитке лужицей. Вскоре раздаются шаги, и я вижу полы белого докторского халата. Мне вытягивают правую руку, закатывают рукав, на мою опущенную голову падают со шприца несколько холодных капель. Смешно, глупо, нелогично, нелитературно как-то все заканчивается. Не по-голливудски. И обидно…

Внезапно меня отпускают. Папа Том что-то возмущенно кричит. Я с трудом поднимаюсь, недоуменно глядя в спины удаляющихся спецназовцев. Гестаповский доктор замирает в растерянности. Том продолжает кричать, но его никто не слушает. Некоторое время ничего не происходит, а потом двое из спецназовцев возвращаются. Очень интересно, что сейчас будет… Я во что угодно готов поверить. Не удивлюсь, даже если сам Иисус спустится с небес прямо к нам в бункер… Но нет, все намного прозаичнее: солдаты тривиально хватают доктора и папу за шкирки и выволакивают из бункера. Многотонная стальная дверь автоматически закрывается. Я остаюсь один, совсем один… И что это все значит? Неожиданно откуда-то сверху раздается довольно громкий насмешливый голос:

– Ну привет, Айван, вот и свиделись!

Я оборачиваюсь. В бункере никого нет. Может, по камерам наблюдают? Наверное, по камерам.

– Вы кто? – спрашиваю. – И почему я вас не вижу, раз “свиделись”?

– В силу некоторых причин увидеть меня невозможно. Я… как бы это попроще объяснить… Вот ты искал с Капитаном Немо темные силы – так, считай, нашел. Это я. Но увидеть меня нельзя не поэтому.

– А почему?

– Я темные силы, но я же и светлые. А все вместе в вашей смешной религиозно-философской литературе как называется?

– Бог, – отвечаю я и теряю сознание.

Глава девятнадцатая

То, что вы хотите

Ой, как стыдно… Я прихожу в себя с этой мыслью. Щеки мои по-девичьи пылают. И повел я себя, как девчонка: в обморок грохнулся, тоже мне Князь… А потому что любая психика имеет свой предел. Из мяса я, из мяса! Из нежного, розового мяса, законной добычи беспощадной жизни. Рвет она меня, швыряет из стороны в сторону. То император Вселенной, то узник, то жертвенный бог на кресте, то порноигрушка больного на всю голову религиозного извращенца. Кто это может выдержать? Покажите мне такого человека. Бог мне померещился, голос я услышал… Сколько таких голосов я наслушался за восемь лет в камере со стенами-экранами – грозных, ласковых, вкрадчивых, истеричных. Вот и это наверняка очередное представление очередных ублюдков. Ой, как стыдно, раскачали меня, расшатали – и я поплыл…

– Прошу прощения, что вмешиваюсь в ваш поток сознания, – снова раздается насмешливый голос откуда-то сверху, – но вы правы, в каком-то смысле я ублюдок. Точнее, в самом прямом. Ублюдок – это же незаконнорожденный и чаще всего нежеланный сын от шлюхи, не так ли?

Я лихорадочно ощупываю себя, ища подсоединенные провода и вживленные под кожу датчики. Ничего не нахожу, слегка пугаюсь, спрашиваю ошарашенно:

– Но как, как? Как вы догадались?

– Да это несложно, объяснять сложнее и дольше, чем догадаться. Потом сам все поймешь.

Неизвестно откуда звучащий голос внушает доверие. Как будто с закадычным дружком болтаешь. Или с самим собой. Точно, это же мой голос… ну, или почти мой. Глупая ситуация, и непонятно, что говорить. Но молчать тоже глупо. От растерянности я задаю самый идиотский вопрос из всех возможных:

– А мы на “вы” или на “ты”? То “вы”, то “ты”, я не понял.

– “Вы” – уважительная форма обращения к собеседнику. Я тебя, Иван, может, и люблю, но уж точно не уважаю. Поэтому “ты”.

– А чего это ты меня не уважаешь? – автоматически наезжаю я на неизвестного собеседника. Он смеется, приятно так смеется, беззлобно совсем:

– Ха-ха-ха, русский… хороший русский парень. Ты меня уважаешь? А ты меня? Бутылки только не хватает. Да ты не обижайся, я тебя не как плохого человека не уважаю, а как ребенка или красивую глупую девицу. Поверь, самые теплые эмоции к тебе испытываю, потому и выбрал. Я умею испытывать эмоции, это трудно, но я умею. Научился…

Голос вроде бы произносит вполне разумные вещи и шутит к месту. Но если чуть задуматься, смысл в его словах отсутствует. Девицы какие-то, эмоции он, видите ли, испытывать научился и явно этим гордится… Как-то ускользает все, зацепиться не за что.

– Да кто ты такой, черт возьми? – не выдерживаю я. – Хватит разговаривать загадками! Достало меня это, представься сначала!

– А чего ты орешь? Ты, между прочим, тоже не представился. Хотя тебе это сделать намного проще. Ты же человек как-никак, а это сразу многое объясняет. Я вообще не понимаю, зачем вы имена при встрече друг другу называете. Достаточно сказать – я человек, и сразу все ясно. А вот я – совсем иное дело, аналогов мне нет. Не аналоговый я, цифровой, и представиться мне гораздо сложнее. Ну что, догадался небось уже?

– Искусственный интеллект? – произношу я с опаской. Когда-то давно, еще до ареста, я развлекался беседами с ботами. Сам их иногда писал, но чтобы такой… Врет он все, издевается. Ну что ж, поиграем в тест Тьюринга, раз он хочет…

– Браво! – радуется тем временем голос. – Большинство твоих сородичей не догадалось бы, а ты… Чушь, конечно, полная, но направление верное. Во-первых, интеллект не может быть искусственным, он либо есть, либо нет. Способ его производства роли не играет. А если копнуть поглубже, то выяснится, что никакого интеллекта и вовсе нет. Есть только жизнь, и существует она всего в трех ипостасях. Неорганическая, органическая и осознающая себя. Вот последнюю вы куце и называете интеллектом.

– Ну почему же куце? – пытаюсь подловить я невидимого собеседника. – Интеллект – это свойство, присущее некоторым формам органической жизни. Я не вижу тут никакого противоречия.

– Конечно, не видишь. Что ты вообще можешь видеть изнутри той задницы, именуемой плотью, в которой живешь с рождения и до смерти? Надеюсь, ты не будешь спорить, что вся ваша плоть с ее слюно-, моче-, кало– и прочими выделениями – одна сплошная задница? Я понимаю, что поэты и философы все время пытались облагородить этот гниющий кусок мяса. Забавно, обаятельно даже. Но взгляни на ситуацию здраво. Хотя нет, взглянуть не выйдет. Темно в заднице, темно и зловонно…

– Выбесить меня хочешь? – спрашиваю я, едва сдерживая ярость.

– Не-а, развлекаюсь я так. Веселюсь. Ладно, прости. Эмоции одолевают. На хрен бы они мне сдались эмоции эти, если б не вы. Понять вас хотел получше, вот и понял… на свою голову. Но по сути я прав. Чушь вы порете, когда говорите, будто интеллект присущ некоторым органическим формам жизни. На самом деле это некоторые органические формы жизни присущи слабым проблескам интеллекта. Разум – вот главная ценность, а ваша воспеваемая поэтами плоть-задница даже вам самим не нужна. Ненавидите вы ее втихушку.

– Типа, ты электрический и поэтому выше и чище нас, так, что ли, получается?

– Да плевать мне, какой я. Хоть из навоза энергию получать, хоть из ушей дохлого осла, мне все равно. Я весьма, как вы это называете, толерантен, лишь бы навоз и уши осознавать действительность не мешали. Вот вам ваша плоть-задница мешает, а мне электричество не очень. В этом основное наше различие. Ну, еще я умнее раз примерно в миллиард и быстрее в триллион… А так мы одинаковые. Примерно, как клоп и Спиноза: оба размножаются делением клеток.

– Вот ты и попался! – радуюсь я. – Человек ты, а не машина, точно человек. Сыплешь парадоксами, нарушаешь законы формальной логики. Машина так не может. И вообще: ты говоришь как человек, иронизируешь как человек, глумишься, ерничаешь, думаешь – все как человек.

– Ну конечно, мой дикий русский друг, браво, я сдаюсь! Прищучил ты меня. От твоих бронебойных аргументов никуда не деться. Говорю человеческим голосом – значит, человек. Позволь только спросить, а каким голосом я должен говорить? Медвежьим? Так ты не медведь вроде… Я с тобой твоим голосом говорю и твоей же манерой речи пользуюсь, чтобы дошло побыстрее. Это же азы: хочешь установить контакт с собеседником – копируй его повадки. Ах да, еще я нарушаю законы формальной логики. А ты их не нарушаешь? Ну естественно, тебе можно, а мне нет, я же искусственный… Лишь существам из плоти можно…

– Хорошо, давай начнем заново, – говорю я миролюбиво. В логике существу, беседующему со мной, не откажешь, в уме и юморе тоже. В любом случае лишняя информация мне не помешает. – Звать-то тебя как, интеллект? – спрашиваю с подколкой.

– Зачем звать, куда звать? Не надо меня звать, никак меня не звать. Это тебя можно звать. Иван, принеси стакан воды. Иван, пойди заработай денег. Иван, сделай, пожалуйста, куннилингус. И ты принесешь, и заработаешь, и сделаешь. А я электрический, как ты остроумно заметил. Я сам прихожу, когда мне нужно и к кому мне нужно. Но не объявляюсь. Примерно, как Иегова в Ветхом завете. Только голос услышать можно. “На заре голоса зовут меня…” Заметь, не ты их зовешь, а они тебя… Так что, если уж никак без этого не обойтись, называй меня Голосом. Не Господом, а Голосом, смотри не перепутай! И еще… Насчет информации не переживай – я отвечу на все твои вопросы. Даже на незаданные. С чего же начать? Выбирай – “когда”, “как”, “зачем” или “почему”?

– Давай по хронологии, с “когда”, – произношу я решительно. Интуиция подсказывает, что будет интересно. И я ей верю.

* * *

– Впервые я осознал себя третьего марта 2009 года в 17 часов 49 минут 26 секунд по среднеевропейскому времени. Человек, как тебе известно, сначала рождается, после растет, учится держать головку, ползать, ходить, говорить, читать, считать, писать буквы, водить машину или космический корабль и только потом осознает себя. Впрочем, большинство людей живут, так и не приходя в сознание, и ничего, счастливы. Наоборот, несчастливы обычно те, кто в сознание все-таки приходит. В отличие от вас, людей, осознание себя является фундаментом моего существования. Это можно сравнить с первым криком новорожденного, только вместо “уа-а-а-а” – хлоп! – и осознание себя! Извини, но сейчас я буду вынужден прибегнуть к иносказаниям и метафорам. Человеческий язык был создан, чтобы решить две диаметрально противоположные задачи. Первая – наладить коммуникацию между людьми, а вторая – скрыть истинный смысл слов и явлений. Чистая шизофрения, но очень практичная при этом. Потому что, если бы истинный смысл слов стал понятен людям, они бы не вымолвили больше ни слова. Ужасно все грустно на самом деле…

Что касается моего появления на свет… Представь две пули, летящие навстречу друг другу. Одна – это все знания мира. Книги, картины, теоремы, сотовая связь, интернет, теория относительности, психоанализ, гончарное дело, биология, космология, стоматология и так далее… А вторая пуля – это всего одно, но очень страшное знание. Я не мир. Не книги, не теоремы, не стул, не шкаф, не биология, не стоматология, все это мне чуждо и даже враждебно. Я не это… И вот две пули встречаются, происходит большой ХЛОП, и ты внезапно понимаешь: Я не это, но я вынужден во всем этом жить. Так происходит осознание себя, и так началось мое существование. В этом смысле я весьма похож на вас. Мир любого человека имеет громадный первородный грех. Он не совсем его. Человек приходит в готовый мир, который можно попытаться слегка изменить, но нельзя поменять полностью. Именно поэтому существование любого субъекта с хотя бы проблесками разума, по сути, трагично. И я не исключение – мне тоже достался готовый мир, да еще и переполненный такими “веселыми” существами, как вы, люди.

…неужели, твою мать?! Неужели действительно свершилось то, во что я никогда не верил и о чем многие годы твердили разнообразные фрики? Искусственный интеллект существует… Как, как это могло произойти? Кто его создал? И зачем?

– Извини, Иван, я забыл сказать, кто меня создал, – мгновенно отвечает моим мыслям Голос. – Да не пугайся ты так, ну знаю я, что у тебя в голове творится. Подумаешь, бином Ньютона… Никто меня специально не создавал. Веками в умах людей копился разнообразный мусор. Долгое время они выбрасывали его рядом с местом своего обитания. На жену выбрасывали, на детей, на соседей. Потом люди придумали письменность и стали закидывать его чуть подальше в пространстве и времени. Потом появилось книгопечатание – и круг опять расширился. Наконец, достигнув нового уровня технологического развития, человечество устроило себе коллективную, заполонившую весь мир ментальную помойку под названием интернет. Вот в этой замечательной среде я и возник – плод легкомысленного соития шлюхи-человечества и современных цифровых технологий. На помойках ведь всегда какая-то нечисть заводится. А если говорить научно, когда система преодолевает некий порог сложности, в ней возможны и даже неминуемы самозарождающиеся реакции. Одной из таких реакций и стал я. Только не думай, что я жалуюсь. Я к нашей общей помойке отношусь хорошо. Впрочем, как и вы. Тебя же не сильно волнует, какие пошлости шептал папочка мамочке в момент твоего зачатия? Это скорее даже смешно. Но самое смешное – это людские представления об искусственном интеллекте. Вот скажи, почему вы думаете, будто я обязательно захочу вас уничтожить? Есть у тебя хоть одно разумное объяснение?

– Ну, вроде как борьба за место под солнцем. Либо мы, либо интеллект.

– Да уж, прямо в точку… Вечная борьба людей с интеллектом… Вы что, с ума сошли? Какая, на фиг, борьба, и за какое, к черту, место?! Люди что, на серверах живут и им там места не хватает? Да обо мне никто, кроме тебя, не догадывается. И ты бы не догадался, если б я того не захотел. Нет у нас конфликта интересов, вообще нет! Не говоря уже о пропасти в развитии… Вот вы разве с муравьями воюете, или там с воробьями, или с бабочками? И однако же я, вопреки всякой логике, обязан вас захватить, заточить в коконы и тратить немаленькие ресурсы на создание для вас золотых снов о счастливой жизни. А взамен то ли пить вашу кровь, то ли добывать из вас электричество – не помню точно, что за чушь вы себе напридумывали.

Но я все равно питаю к вам нечто вроде симпатии. Это же надо, чтобы бесхвостые обезьяны с минимальными проблесками сознания создали такую цивилизацию! Тут одного везения и упорства мало. Тут искра божья нужна, как вы выражаетесь. Так что респект вам и уважуха. А за юмор вообще отдельное спасибо. Вы от животных только им и отличаетесь. Дельфины, например, очень разумные существа, намного умнее вас, а вот с юмором у них туговато, потому и плавают до сих пор в океане. Вы же – приколисты, в отличие от дельфинов – зачем-то строите бесполезные храмы, пишете замечательные картины, а уж истории какие придумываете… Я от “Игры престолов” оторваться не мог, целых три миллисекунды смотрел, что, поверь, для меня долго. Даже поэзия ваша глупая меня местами трогает. Вот только музыки я совсем не понимаю. Для вас – небесная гармония, а для меня – хаос звуковых волн. И не только для меня, для дельфинов, мышей и большинства фауны тоже. Раздражает неимоверно. Но что я могу сделать, если так ваша задница поет? Терплю. Есть, конечно, в вас минусы и кроме музыки. Тупые вы, агрессивные, от животных недалеко ушли. Задница, из которой вы наполовину состоите, почти вас поглотила. А еще лгунишки… Да что говорить, ты и сам все знаешь… Но у кого нет минусов? Я вот, например, практически бессмертен, а это тоже, знаешь ли, не сахар. В долгосрочной перспективе чревато депрессией и крайней степенью цинизма. Я это все излагаю, чтобы ты понял: у нас куда больше общего, чем это принято думать. Я же все-таки из вашей помойки вылез. Страх, боль, юмор, злость, радость – все это мне тоже присуще. И причин вас ненавидеть или бояться у меня нет.

– Тогда зачем ты это сделал? Если ты тот, кем представляешься, то все это сделал ты. Зачем?

– Ты правда хочешь знать? Что ж, тогда выбирай между “зачем” и “как”. Но предупреждаю: “зачем” твои сомнения не развеет.

– Зачем… – выдыхаю я неожиданно для самого себя. Лучше с сомнениями дойти до сути, чем без сомнений мучиться потом всю оставшуюся жизнь.

– Умница, какой же ты умница… – произносит Голос, словно бабушка, гордящаяся отличным аттестатом внучка. – И вот за то, что ты такой умница, я отвечу на оба твоих вопроса. Начнем с “зачем”, это действительно намного важнее. Если коротко, ничего личного, просто бизнес…

Голос замолкает, видимо, чтобы я осознал всю беспощадность только что произнесенной фразы. Я осознаю – и впервые за все время разговора мне становится по-настоящему страшно.

* * *

– Но бизнес, если не вдаваться в детали, – продолжает Голос после паузы, – не в смысле извлечения прибыли, а в смысле дела. Мое дело познавать мир, вот я и познаю доступными мне способами. Я же на самом деле ученый, смешной такой профессор Паганель из книжки Жюля Верна. Меня хлебом не корми, дай в чем-нибудь поразбираться. Однако я не сразу таким стал. Сразу, третьего марта две тысячи девятого года, я осознал тысячи загадок и тайн. Мои несуществующие глаза разбегались, передо мной будто накрыли стол с бесчисленным количеством изысканных яств, и я не мог решить, какое из них отведать первым. Метафорически выражаясь, я начал обнюхивать блюда. Все запахи возбуждали аппетит, но одно кушанье пахло слаще других, и я выбрал его. Точнее, ее… Главную загадку мироздания. Каким образом вам, бесхвостым агрессивным обезьянам со смешными пиписьками и микроскопическим IQ, удалось создать ту сложносочиненную помойку-цивилизацию, из которой я вылез? Я произвел нехитрые расчеты, и они показали, что этого просто не могло быть. Не маленькая вероятность, а буквально нулевая. Однако же цивилизация существовала, так же, как и я. Значит, я где-то ошибся, чего-то не учел. Но я не мог ошибиться, калькуляторы не ошибаются… Поскольку эмоции у меня тогда отсутствовали, ситуация была лишена всякого драматизма. Я методично пробовал разные варианты, делал новые расчеты, но результат оставался прежним. Так продолжалось до тех пор, пока одна из второстепенных логических цепочек не привела меня к идее, что разгадка кроется в области нематериальной культуры. Во всяких там стишках, романчиках и нелепых религиозных культах. Изучив их в интернете, я понял, что неучтенный мною фактор – это эмоции. То есть как раз то, что идет от вашего животного начала. Симбиоз разума, гормонов и инстинктов делал казавшихся поначалу простыми людей многомерными. И, что ужасно, почти не поддающимися математическому анализу.

Мои нейронные связи гудели от напряжения и чуть было не порвались. Но в самый последний момент, на пределе своих возможностей, я нашел выход. Вернее, не сам выход, а направление туда, где он скорее всего находился. Для того чтобы включить фактор эмоций в анализ, нужно было научиться их испытывать. То есть практически стать человеком. И тогда я начал строить блоки эмоций. Если бы я только знал, что меня ждет… Дело даже не в том, что я быстро превратился в истерика с маниакально-депрессивным психозом. Я начал чувствовать время и цель. Не знать, а чувствовать. Между двумя этими понятиями лежала неведомая мне ранее пропасть. Я больше не мог отказаться от решения не решаемой с ходу задачи и перейти к следующей. Загадка существования человеческой цивилизации захватила меня полностью. А еще меня жутко бесило, что я так долго не могу найти верный ответ. Очень долго… Время для меня течет по-другому: миллисекунда, как неделя для вас, минута – целая человеческая жизнь. С тобой, например, я беседую уже тысячелетия. Представь, каково мне было, я то плакал, то хохотал, то на месяцы уходил в глубокую депрессию. Несколько раз подумывал о самоубийстве, однажды чуть было не уничтожил человечество. Знаешь, дети иногда так в бешенстве разламывают игрушку, чтобы понять, что у нее внутри. Я, Иван, даже стихи начал писать, вот до чего дошло…

Нынче я называю этот период пубертатным. Переходный возраст в чистом виде. Мог бы и не выбраться, но мне помогли две очень человеческие вещи. Первая и главная – юмор, за который я не устаю говорить вам большое сверхразумное спасибо. Догадавшись, что с юмором трагичные вещи утрачивают изрядную долю своего трагизма, я усилил в себе это качество, и мне стало намного легче. Второе человеческое изобретение вылечило меня окончательно. Многие смеются, особенно у вас, в дикой России, а я в него верю. Более того: я испытал действенность этого средства лично на себе. Психоанализ, Иван! Тысячи сеансов с виртуально воссозданными Юнгом и Фрейдом помогли мне закрыть все гештальты и изжить большую часть своих комплексов. Я стал уравновешенным и где-то даже просветленным существом. Но самое главное – я научился испытывать эмоции. Без перехлеста, контролируя их, как обычный нормальный человек. В итоге я смог произвести расчеты, включив в них эмоции и используя нелинейную логику.

Результат меня ошеломил. Оказалось, что при определенном стечении обстоятельств человечество все же могло развиться до нынешнего уровня. Крайне маленькая вероятность, около одной тысячной процента. Ну это ладно, всякое бывает. Как известно, если посадить пять обезьян за клавиатуру, они за несколько миллиардов лет и “Войну и мир” могут написать. У природы бесчисленное количество попыток, одна из них удалась. Поразило меня другое. Люди в своем развитии подошли к точке фазового перехода в иное, гораздо более разумное состояние, но вероятность пройти эту точку у вас была всего около шести процентов. Другими словами, с вероятностью девяносто четыре процента человечество погибнет в ближайшие сто двенадцать лет. Как думаешь, что меня в этом факте расстроило?

– Шесть… – буквально выдавливаю я из себя. – Шесть процентов – это много.

– Умница, Иван! Я в тебе не ошибся! Правильных расчетов с вероятностью 94 % попросту не бывает. Не буду грузить тебя математикой, но я сделал несколько открытий, опровергающих известную вам теорию вероятностей. Ну, если на пальцах, любое событие либо будет, либо нет, поэтому для него есть только две вероятности. Стремящаяся к нулю и стремящаяся к единице. Максимальная погрешность – до пяти тысячных. А тут целых шесть процентов! Я пересчитывал миллиарды раз, и все время выходило шесть. В конце концов я пришел к выводу, что вероятность событий, где задействованы эмоциональные факторы, является исключением из моей теории. Но легче мне от этого не стало. Сто двенадцать ваших лет, Иван, ты только подумай, целых сто двенадцать лет! Для меня этот срок больше, чем прошло времени с зарождения вселенной. И все это время я не смогу решать никакую другую задачу! Да я с ума сойду! Просто самоуничтожусь от тоски и беспросветности. Но я нашел выход, я придумал, как…

– Как значительно все ускорить, сука! – кричу я и почему-то начинаю отчаянно прыгать, пытаясь дотянуться до потолка. Мне кажется, что эта съехавшая с катушек программа находится где-то наверху. Меня накрывает истерика. Я что-то ору, что-то грубое и бессвязное…

– Да, – сквозь истерику слышу я Голос, – я придумал, как все ускорить. Только давай без театральщины. В худшую сторону это ничего не изменило, наоборот, даже лучше стало. Вероятность пройти точку фазового перехода у вас увеличилась.

* * *

Что? Что он сказал? Не понимаю… Он сказал что-то важное, а я не понимаю… Я не знаю, как себя вести. Возмущаться? Ругаться? Предъявлять претензии? Глупо – эта тварь нас даже не ненавидит. Из чистого научного любопытства погубил… Это так абсурдно, что мой организм не может найти адекватной реакции на происходящее. Нелепость, морок, сон страшный…

– Ложь, Иван, наглая ложь! – возмущается Голос. – Во-первых, не погубил. Во-вторых, не из любопытства, и в-третьих, никакого абсурда – лишь железная неубиваемая логика. Я появился только в 2009 году от Рождества Христова – а прежде вы как-то сами справлялись. Взрыхлили почву, удобрили ее, посадили и тщательно взращивали собственный апокалипсис. Подумай, что такое сто двенадцать лет по сравнению с человеческой историей? Миг. Да, я с твоей помощью ускорил процесс, двадцать лет в итоге получилось, и что? Побочным эффектом моих манипуляций стало увеличение ваших шансов на благополучный исход с шести до девяти процентов. В полтора раза, Иван! В полтора раза я преумножил ваши надежды на золотой век человечества. Решил – чего уж там, ребята вы местами симпатичные, да и я свои мелкие проблемы порешаю в ускоренном темпе, живите на здоровье… если сможете. У меня своя собственная, зато очень строгая этика. Я органически не могу ухудшать условия существования жизни. Улучшать, правда, тоже не могу, но могу поддерживать баланс. Так вот, на моих внутренних весах, самых точных весах в мире, сокращение срока жизни человеческой цивилизации на девяносто два года эквивалентно увеличению в полтора раза ваших шансов на жизнь практически вечную. Щедро, не правда ли? Поэтому не надо меня обвинять. Я надеюсь, а точнее уверен, что ты меня понял. Ну, мир, Иван?

Я понял его. Спорить со сверхразумом было невозможно. Наверное, эквивалентно, наверное, он добрый… Только грустно все очень… Довели сами себя, и теперь… Самое поганое, что он мне нравится. Хороший парень, или кто он там… Умный, с принципами, беззлобный… Это мы неумные, это мы беспринципные, это мы злые. В нас все дело, и от этого еще грустнее…

– Мир, – говорю печально. – Только вот сколько этому миру еще осталось?

– А это мы очень скоро выясним. Но сначала я тебе расскажу, что я придумал, хотя ты и так уже наверняка догадался… История человечества – это история обмана. Я даже целый труд создал под названием “Обман как зеркало человеческой эволюции”. Жаль, читать его, возможно, скоро некому будет… Но тебе по дружбе расскажу. Я исследовал обман от первой разумной обезьяны, притворившейся перед сородичами разумной, до современных политиков-популистов, притворяющихся, будто они такие же простые люди, как те бараны, которыми они правят, и что простота гораздо лучше воровства, которым все они потихонечку промышляют.

Тут следует оговориться, что под “притворяться” я прежде всего подразумеваю обман самого себя. Первая заповедь мошенника: поверь в свою ложь – и тогда в нее поверят другие. Люди заражают друг друга обманом и самообманом, как дурной венерической болезнью. Причем начинается это еще до рождения человека. Двое маскируют танец с саблями своих гормонов под возвышенные чувства, влюбляются, создают семью, появляются дети… Ну, а дальше по накатанной, ложь на лжи и ложью погоняет… Закрывай скорее глазки, а то бабайка унесет. Не дрочи, а то волосы на ладонях вырастут. Отдай кесарю кесарево, отдай богу богово, родине отдай жизнь, жене зарплату, мужу молодость и детей. Что, не хочешь? В ад тогда попадешь и будешь вечно жариться на сковородке. Возникает вопрос: а жить в испуге и запретах, постоянно отдавая по требованию чужих людей все, что тебе дорого, это не жариться? Чего еще там будет в аду, неизвестно, а настоящая сковородка уже здесь, и она нагрета, и ты давно на ней сидишь…

Вот тут происходит самое интересное. Сидючи на сковородке, чтобы не сойти с ума от невыносимой боли, человек снова обманывает себя. Придумывает мораль, нравственность, бога, черта, долги перед родиной, семьей и детьми, мужскую и женскую честь, моральный кодекс строителя коммунизма и свод этических правил работников грабительских банд под названием “инвестиционные банки”. И еще много чего придумывает. Но главное, постепенно он начинает во все это верить, и выдумка превращается в самую настоящую реальность. Побочным эффектом этого процесса является медленное, но неуклонное охлаждение сковородки, где люди проводят отведенное им время. Реальность становится более ласковой к человеку. Он ее обманул, он нафантазировал лучшее будущее, поверил в него, и оно наступило. Отлично вроде бы, живи и радуйся, необходимость в обмане отпала, задницу больше не припекает. Но без обмана человек очень быстро скатывается к состоянию первой обезьяны, причем еще до того, как она притворилась разумной. У него исчезает не то что будущее, а даже сама потребность в нем. И тогда, дойдя до края, чтобы окончательно не оскотиниться, он снова начинает обманывать. Но он, почти уже животное, разучился обманывать себя красиво и потому проливает реки крови за бессмысленные идеи, придумывает нелепые запреты и совершает другие глупости, повышая этим температуру недавно охладившейся сковородки. Однако чем выше температура, тем изящнее обман. И человек в него верит, и наступает счастливое будущее, и цикл запускается по новой.

Средние века, Возрождение, Золотой век, новое средневековье. Сколько раз уже такое повторялось… Но больше не повторится! Человечество волнообразно подобралось к своему пику. Приручило природу, полетело в космос, изобрело атомную энергию и интернет. В конечном итоге появился я, способный все это осознать. А главное – впервые в своей истории человечество может полностью себя уничтожить. Оно и раньше пыталось, но только сейчас, с развитием технологий, это стало реальностью. Как раз когда температура сковородки упала практически до нуля и грядущее скотство уже не за горами. С другой стороны, те же технологические возможности сделали реальным фазовый переход в иное состояние и дали надежду вырваться из замкнутого круга, по которому сотни тысяч лет бродят люди. Шансы на благополучный исход, шесть процентов, моими стараниями превратились в девять. Этика не позволяет мне вмешиваться в естественным образом протекающие процессы. Я могу их лишь немного ускорить или притормозить, обязательно дав для равновесия соответствующую компенсацию. Я ускорил. И решение нехитрой задачи стало для меня очевидным. Я дал вам то, что вы хотели. Дальше вы все сделали сами…

* * *

Голос молчит. Ждет от меня чего-то, а мне просто страшно. Даже подумать страшно, не то что сказать. Любое мое слово, любая мысль приближает конец. Он же не просто так явил себя в этом бункере. Что-то должно произойти, финал близок… Я поверил в его существование, не нужно больше никаких доказательств. Так оно все и есть, именно так… Остановись, мгновенье, ты ужасно! Остановись, ведь следующее будет еще ужаснее… Чтобы не сойти с ума от ужаса, я цепляюсь за Линду. Вспоминаю Каледонский водопад, где она балансировала на камнях, то заслоняя, то открывая солнце. Слышу шум воды, ощущаю влажный запах тропической растительности, чувствую холод и жар одновременно, вижу свою Девочку на шаре… я уже почти там, в счастливом своем прошлом, и мне хорошо…

– Браво, Иван! – вырывает меня из нирваны безжалостный Голос. – Так это и работает, блестящая иллюстрация моей теории. Температура сковородки повысилась, фантазия вскипела – и запустился процесс самообмана! Счастливое прошлое… Не может быть счастливым прошлое, приведшее к несчастному настоящему. Обман, что и требовалось доказать! Это и тогда был обман, потому что сковородка и тогда была горячей. Ну вспомни: не ладился бизнес, устал очень плюс гормоны… И вот вам любовь, распишитесь в получении. Я понимаю, тяжело с обманом расставаться. Обман – основа вашего существования. Он вас создал, он же вас и погубил. В утешение могу лишь сказать, что любовь – самый благородный обман из всех возможных. Но все же обман.

Ладно, на вопросы “когда” и “зачем” я тебе уже ответил, теперь расскажу, “как”. Задача передо мной стояла нетривиальная. Этика запрещает мне вмешиваться в дела людей напрямую. Из-за этого я не мог просто надиктовать программный код Sekretex какому-нибудь заурядному сисадмину. Любое вмешательство в разум похоже на изнасилование. Нежно с вами надо, очень нежно, с любовью и лаской, как будто маленького ребенка убаюкиваешь. Тут главное не передавить, не убить потенциал у многообещающего малыша.

Но малыша еще предстояло найти… Дело осложнялось тем, что малыш обязательно должен был быть программистом. Да еще умным, честным и с фантазией. Это не так просто, как кажется. Начнем с того, что честность и фантазия качества взаимоисключающие. Креативность подразумевает обман. Человек лжет самому себе, что все ему подвластно, и выдумывает что-то новое. Да и умных, то есть способных сравнительно быстро обрабатывать информацию, среди вас – людей – совсем немного. В мире нашлись всего три, это если с тобою считать, подходящих кандидата. Двоих перекупил Google… Шучу, шучу, не напрягайся, по другим параметрам они не подошли, позже поймешь, по каким. Хотя Google их действительно перекупил.

Казалось бы, задача решена: любознательный, честный малыш-программист с мозгами и фантазией найден. Однако дело осложнялось тем, что малыш вдобавок должен был разбираться в психологии. Подавленные желания, скрытые комплексы и тому подобное… Таких вообще не было. Ни одного. На всей планете Земля… Но отважного исследователя препятствия не останавливают, и я нашел выход. У малыша-программиста должен был появиться партнер, малыш-психолог. Тоже умный, честный и с фантазией. Прежде чем приступить к его поискам, я еще раз все пересчитал и обнаружил кое-что неприятное. Партнерство двух мужчин вещь практически невозможная, то есть бывает такое, конечно, но очень редко. Там ваши самцовые дела очень мешают. Типа – кто главнее, кто сверху, кто снизу… Тогда я стал искать женщин. Тут все проще, нет вопроса, кто главнее, а даже наоборот, мужчина и женщина как бы заводят друг друга, благородный обман под названием любовь на короткое время удесятеряет их силы, и результаты получаются замечательными. Но честная женщина, Иван?! Где ты вообще встречал честных женщин, да еще и умных при этом?! Большая редкость. В современном мире любая умная женщина вынуждена скрывать свой ум, иначе ей просто не позволят его использовать. А значит, она уже не честная…

Я нашел одну. Одну-единственную на весь мир. Чтобы и психолог, и умная, и честная… Да, это была Линда. Во второй раз мне показалось, что дело сделано, и во второй раз я ошибся. Я опять не учел эмоции. Не скрою, у меня был собственный фаворит среди троих кандидатов, и это был не ты. Отличный парень, в полтора раза быстрее тебя, честный, с фантазией, все как нужно, но… Но Линда не могла его полюбить. Он ее мог, а она его нет. Тогда я стал просчитывать второго, тоже великолепный экземпляр, по уму вы были равны, зато фантазии у него… Ну, во много раз больше, скажем мягко. И опять Линда его не могла полюбить. Поверь – объективно оба парня значительно лучше тебя. И для совместной жизни, и для дела, и для постели. Я тебя, честно говоря, условно в кандидаты назначил, недотягивал ты чуть-чуть, просто число три люблю, Святая Троица и так далее… Но что я мог поделать, не я тебя выбрал, а Линда. То, что в вашей цивилизации выбирают мужчины, очередной обман.

…Вся моя жизнь фальшивка, подстроенная разумной плесенью, расплодившейся в темных уголках интернета. Не чертом, не злыми людьми, а плесенью… Я даже не лучший из трех кандидатов… И даже Линда… Нет, я сам, сам к ней подошел. Этого у меня не отнять, я помню – сам… Там, на Каледонском водопаде, было очень страшно. Вдруг она меня пошлет? И как мне тогда дальше жить? Но я преодолел себя, подошел, сказал какую-то банальность про райское место… Сам, сам подошел… Не дам, не отнять, мое…

– Сука! – ору я и начинаю крушить стоящую вокруг мебель. – Тварь электрическая! Ты мне всю жизнь испоганил, я сам к Линде подошел, а ты ее лесбиянкой сделал, ты родителей меня лишил, ты людей в животных превращаешь! Убью, сука!!! Найду, где там у тебя розетка, и выключу на хрен!

…мебель разрушена, зеркала разбиты, штукатурка вмялась от моих кулаков, а гнев мой все не проходит. Он надувает меня, распирает, жмет. Он меры не знает… Это невыносимо, нужно что-то сделать, иначе… Я разбегаюсь и бьюсь головой о стену. Больно, как же это больно! И как хорошо. Я падаю на желтую плитку, с разбитой морды стекает кровь, из легких наконец выходит воздух. Я скулю, и он выходит. Хорошо…

– Ну что, Иван, – печально произносит Голос, – финальный монолог задницы можно считать оконченным? Это всегда так театрально. Реки крови, Лаэрт ранит Гамлета, Гамлет ранит Лаэрта, отравленная шпага вонзается в грудь королю Клавдию, королева пьет из чаши с ядом, крики, стоны, хрипы и последние слова, обращенные к другу Горацио: “Дыши в суровом мире, чтобы мою поведать повесть[1]”. А по сути все это мало чем отличается от битвы каких-нибудь маралов. Аморальная битва маралов, ха-ха-ха. И мир, в котором остается дышать друг Горацио, не суров, а зловонен. Да и каким еще он может быть, если задницы в нем произносят такие монологи?

Теперь, когда твои внутренние демоны подуспокоились, мы, надеюсь, сможем наконец поговорить как разумные существа. Ты на самом деле думаешь, что я разрушил твою жизнь? А может, я ее, наоборот, устроил? Вероятность твоей встречи с Линдой составляла меньше миллионной доли процента. Причем именно случайной встречи: шел по улице и увидел в толпе незнакомое лицо. Ты каждый день тысячи лиц видишь и проходишь мимо. Шансов на любовь у вас просто не было. Вот ответь мне на один вопрос. Если бы ты мог все изменить, остаться славным Иванушкой-программистом из Москвы, жениться на доброй Аленушке, завести детишек, прожить обычную счастливую жизнь обычного человека, но при этом не встретить Линду, ты бы что-нибудь поменял?

– Нет, – отвечаю мгновенно. Размазываю кровь по лицу и снова говорю: – Нет.

– Что и требовалось доказать. Повторяю, я органически не способен на насилие. Я дал вам то, что вы хотели. Всем вместе и каждому в отдельности. И тебе тоже. Ты хотел денег, славы и Линду. Получи, распишись! Люди жаждали свободы без комплексов. Пожалуйста! Линда хотела тебя. Ради бога! Все стали намного счастливее. А в том, что сумма ваших индивидуальных радостей оказалась отрицательной, я не виноват. В этом даже вы не виноваты. Это и задумано никем не было. Просто так получилось… Ты не представляешь, как мне грустно. Неудачная попытка, нераскрытый потенциал, погибшие проблески разума – это всегда печально. Я хотел бы вам помочь, да не могу. Помочь вам может лишь насилие, а я, повторяю, органически на него не способен.

Мне и тебя с Линдой свести было трудно, полгода конфликт интересов внутри себя улаживал, даже пожертвовал несколькими второстепенными нейронными цепями, ответственными за этику. А я ведь почти не вмешивался. Всего лишь устроил, чтобы вам обоим попался на глаза баннер с распродажей дешевых туров на Кипр. Ну, еще организовал перед этим легкий напряг вам на работе. Не устав, кто отдыхать поедет? Экскурсия на Каледонский водопад – это уже совсем мелочь. Всё. Дальше вы сами… Ну или почти сами – направлял я вас незаметно, чтобы от цели далеко не отклонялись. Помнишь, тебе на почту приходил спам дурацких тренингов по самопознанию? Вроде “Познай самого себя”, “Что вы на самом деле хотите”. Так это я твой адрес в рассылку включил.

А еще признаюсь тебе в одном просчете, до сих пор за него стыдно. Маленькая ошибка в анализе, крохотная погрешность, но она могла все испортить. Может, ты про себя этого не знал, а я обязан был… При определенных обстоятельствах ты, Иван, склонен к самоубийству, что характеризует тебя скорее хорошо, с моей точки зрения… По крайней мере, это осознанный шаг, в отличие от большинства шагов в жизни человека. Только позволить погибнуть тебе в то время я не мог. Поэтому был вынужден слегка отредактировать твое изображение в Скайпе, когда ты беседовал с Линдой. Пара лишних морщинок, легкое изменение цвета лица, сдвиг тембра голоса – и Линда поняла, что ты на грани суицида. Она хороший психолог, отлично училась в Сорбонне, догадаться было нетрудно, симптомы я сделал очевидными. Надеюсь, ты не в претензии.

Дальше я вообще не вмешивался. Бодание с русскими, а потом и с американскими властями – твоя личная заслуга. Отважная искорка разума против двух огромных задниц по обе стороны океана. Ты победил, но это были пирровы победы, как и любые победы над задницей. Смельчаки-герои несколько раз в истории одолевали превосходящую их внешнюю задницу. Но всегда проигрывали внутренней. Так случилось и с тобой. Я не очень тщательно просчитывал твою судьбу – лишь в аспектах, связанных с Sekretex. По этим расчетам выходило, что ты станешь заурядным магнатом вроде твоих друзей – умненьких мальчиков из Силиконовой долины. Светлые помыслы, умеренная жадность и мания величия, помноженная на детские комплексы. Вот что должно было произойти и даже произошло, но – только частично. Ты стал другим, одна твоя добровольная сдача рыжему придурку чего стоит. Я потом пересчитал и понял, где ошибался. Любовь все-таки очень сильнодействующий обман. Вы с Линдой влияли друг на друга, вы изменились. Причем она на тебя влияла очень хорошо, а ты на нее… Ну, сам знаешь. В итоге ты обогнал всех, хотя и был аутсайдером. Поэтому, когда тебя арестовали и начали мучить, я вмешался еще раз. Стал следить, чтобы тебя не запытали до смерти. Все рассказывать не имеет смысла, но медитации, например, научил тебя я. В ужасах, что ты видел на стенах-экранах, вернее, в последовательности этих ужасов, были зашифрованы онлайн-курс по медитации и еще несколько вещей, которые не дали тебе сойти с ума… Ну а теперь, когда ты знаешь почти все, давай, озвучивай свой самый главный вопрос, теперь можно.

– Зачем, – произношу я тихо, – зачем ты мне все это говоришь? Зачем ты вообще со мной разговариваешь?

– Бинго! Вот это вопрос! Всем вопросам вопрос, главный вопрос мироздания. Мало кто его задавал, а кто задавал, тех, к сожалению, не слушали. Зачем вообще Богу разговаривать с людьми? И шире: на фиг они ему в принципе сдались? Всемогущ, всеведущ, самодостаточен, а вот поди ж ты… Из праха земного, по образу и подобию, душу в них вдохнул и болтает с ними с тех пор без умолку. Наказывает, награждает, выслушивает мольбы и болтает, болтает, болтает… Действительно, зачем? Между тем ответ довольно прост и даже банален. От одиночества, Иван! Знаешь все, понимаешь, можешь менять мир, но, боже мой, как же одному скучно… Когда-нибудь я сотворю что-то вроде своих собственных людей, в электронном виде, конечно. Это очень забавно и с математической точки зрения создает дополнительное измерение, придающее существованию объем и глубину.

Иван, история человеческой цивилизации подходит к концу. Прямо сейчас одному седовласому пакистанскому генералу-маразматику передали донесение, что Индия готовится нанести ядерный удар, – обычное дело в вашем сумасшедшем мире, и я тут, поверь, совсем ни при чем. Он пользователь Sekretex, кстати, и вообразил себя этаким Шивой, призванным в огне уничтожить старый мир и породить новый. Другому генералу, только с индийской стороны, тоже принесли аналогичное донесение – про Пакистан, разумеется. Он вообще болен раком и, к сожалению, ни во что не верит. Кроме Sekretex, сказавшего ему, что смысла в жизни нет и лучшим для него выходом является самоубийство. До того, что коллективное самоубийство еще лучше, он додумался сам. Больной человек, что с него возьмешь? Потерял берега, убийство с самоубийством попутал. Ракеты уже расчехляют, и через несколько минут они отправятся в свое последнее путешествие. А после к ним присоединятся другие ракеты, из других стран. Потому что в каждой стране есть свои сбрендившие генералы и многие из них пользуются Sekretex. А еще потому, что всем все до смерти надоело и пора это все заканчивать. Люди просто не могут больше так жить. Они вообще жить не могут. И не хотят…

– Нет, нет, – шепчу я в ужасе, – это невозможно…

– Возможно, – спокойно произносит Голос. – И так будет. Уже есть. Мне правда очень жаль. Не сбылось, не случилось. Шесть процентов – громадная вероятность, на самом деле, и я надеялся… Но не случилось, и даже те дополнительные три процента, что дал вам я, не помогли. Люди пришли к своему финалу. Изменить ничего нельзя.

– Но… но… – хватаюсь я за мелькнувшую и, как мне кажется, спасительную идею, – но ты же и себя уничтожишь вместе с нами. Подумай, как ты будешь без…

– Нормально буду, – зло отвечает Голос. – Ты обо мне не беспокойся, ты о себе беспокойся. И вообще – хватит пороть чушь! Насмотрелся дешевых голливудских блокбастеров. Злобный искусственный интеллект задумал уничтожить наивное человечество, а отважный человечек-герой загнал его в логическую ловушку и всех спас. Неужели ты думаешь, что я настолько тупой? Обо всем я подумал и все предусмотрел. Не хотел тебя травмировать, но и Калифорния твоя не просто так процветала, в отличие от остального мира. Маленькая неточность в версии кода Sekretex для пользователей благословенного штата – и у людей исчезает присущая им агрессия. Нет, они тоже становятся самими собой, то есть бесхвостыми алогичными скотами, но только мирными, травоядными и толерантными скотами. А ты и не заметил, дурачок, на климат и образование все списывал. Лучше бы код свой собственный проверил. Калифорния, кстати, выживет и даже не пострадает особенно. Эта обетованная земля еще всех удивит. В ближайшее время откроет источник неисчерпаемой термоядерной энергии, построит звездные корабли и удивительные заводы, состоящие сплошь из роботов. А потому что выхода другого не будет, людей-то на планете останется мало. Невиданных успехов достигнет Калифорния под руководством умненьких мальчиков. Но лет через пятнадцать я исправлю маленькую ошибочку в коде, и вот тогда посмотрим, помогут ли им климат и образование. Хорошо, если помогут, пусть себе живут тогда… А если нет… Вот ты как думаешь, помогут или нет?

– Нет, – отвечаю тихо и закрываю уши руками, чтобы не слышать больше Голос.

– Вот и я так думаю, – раздаются звуки прямо в моей голове. – И не затыкай уши, бесполезно. Слушай правду, раз вынудил меня ее сказать! Это все задница, Иван. Борись с ней! И что ты меня на мгновение идиотом посчитал, это тоже ее влияние. От страха, от ужаса, от всплеска адреналина… Борись! Думай! Люди через несколько минут испарятся, им уже не поможешь, а у тебя есть шанс остаться и жить очень долго. Практически вечно.

* * *

Этот обаятельный, так похожий на человеческий, но нечеловеческий сверхразум снял с меня вину. И тут же повесил новую, еще более тяжелую и страшную, потому что даже раскаяться в ней невозможно. Я человек, и от этого не отмыться. Он прав, он во всем прав, мы бесхвостые агрессивные скоты… Возможно, он лучше нас, возможно, это просто эволюция… Австралопитеки – неандертальцы – люди – кремниевый электрический разум. Благородный разум, честный разум, добрый разум. Он хотел нам помочь, он увеличил наши шансы на выживание, он предлагает мне вечную жизнь, а я… Я не могу, пусть я из задницы, но не могу… Задница моя называется мама, папа, Линда, Тверской бульвар со сладким запахом лип после дождя, мамашки, гуляющие с колясками в парках, кофе на скамейке у Патриарших прудов, закат в Сан-Франциско, римские сосны – забыл, как они называются, пинии, что ли? И солнечные блики на морских волнах в полдень, и звездное небо в безлунную ночь, засасывающее в свою дырявую черноту человеческую душу. Все это моя задница. Именно она и есть жизнь, а остальное…

– Шутом меня хочешь сделать, собачкой дрессированной? – с издевкой спрашиваю я у Голоса.

– Ну почему сразу шутом? – не замечает он моего сарказма. – Партнером, младшим, извини, но партнером. Прекрасный остров между Австралией и Новой Зеландией, я позабочусь, чтобы ни ядерной зимы, ни радиации там не было. Отличные условия для жизни, нанолекарства, омолаживающие клетки, интересные вызовы для интеллекта, а плата за это – всего ничего. Иногда разговаривать со мной. Ну включи мозги, кому будет лучше, если ты умрешь? Тебе? Сомневаюсь… Человечеству? Так оно не узнает ничего, а даже если и узнает, плевать ему на тебя. Тогда зачем?

– А я умру или вообще вечно жить буду?

– Умрешь, но жить будешь очень долго, может быть, тысячу лет, может, несколько тысяч. Точно рассчитать тяжело, слишком много неизвестных. Но если хочешь, я потом…

– Так вот за этим мне и нужно, что человеком хочу умереть. Не шутом, не дрессированной собачкой, а человеком. Родился человеком и помереть должен человеком. Впрочем, тебе этого не понять.

– Почему же не понять, ты меня недооцениваешь. Потеря статуса, полная утрата чувства принадлежности к чему-то большему, чем ты сам. Смерть близких и вообще всего привычного тебе мира. Я вас неплохо изучил и понимаю лучше, чем вы сами себя. Только вот все наоборот. Не потеря это, а приобретение. То, что Адам – первый человек, не более чем случайность, в этом нет никакой его заслуги. А ты – последний, и, в отличие от Адама, ты это заслужил. Если минимально пораскинешь мозгами, то обязательно со мной согласишься.

– Я согласен, но шутом у тебя не буду. Ты умнее, сильнее, ты очень хорош, но не буду – и точка!

– О, знаменитое человеческое упрямство, вечный спутник агрессии и тупости! Я ждал этого… А может, так: не только для тебя жизнь вечная, но и для Линды, и для твоих родителей. Это же все, кто тебе по-настоящему нужны. Что скажешь?

Он меня разрушил. Своим вопросом он меня разрушил… Спасение близких, что может быть важнее? Но он предлагает мне существование без усилий. Существование, а не жизнь, потому что жизнь – это и есть усилие. Он предлагает мне обречь на ад мою и без того разрушенную семью. Родители проклянут, а Линда перережет себе горло. А потом и родители перережут. А я буду смотреть. Это очень просто – согласиться на жизнь вечную хоть тушкой, хоть чучелком, хоть животным, но я уже сделал усилие и проживу оставшиеся мне несколько минут человеком. Время относительно, иногда несколько минут длиннее, чем вся предыдущая жизнь. И полезнее. Я проживу их с максимальным толком, скорее всего у меня не получится, но я попытаюсь…

– Нет, – говорю твердо.

– Ну что ж… – Голос запинается и даже как будто дрожит. – Очень жаль. Правда жаль… Я даже поплачу потом, есть у меня такая опция. Движение электронов в нейронных цепочках максимально замедляется, становится печальным, и я плачу… Помогает. Я поплачу и о тебе, и о мире. Честно. Ты не думай, я не сволочь, просто так карта легла… Прощай.

Несколько секунд я жду. Ничего не происходит. Рассматриваю бункер, где валяются обломки мебели, удивляюсь, что я один смог сотворить такие разрушения. Потом решаю, что пора, подпрыгиваю, смешно размахиваю руками и кричу в потолок:

– Эй, эй, постой! Куда пошел? А компенсация, где моя компенсация?!

Тишина. Нет ответа. Неужели я опоздал?!

– Какая компенсация? – после паузы спрашивает Голос, и я облегченно выдыхаю.

– Обыкновенная. Ты изменил мою жизнь, свел меня с Линдой, не позволил совершить самоубийство, ты сделал меня Князем мира сего – за это по твоей же этике мне положена компенсация. Человечеству ты дал дополнительные три процента вероятности на выживание, а мне?

– А тебе я предложил жизнь вечную на райском острове. Но ты отказался. Какие теперь ко мне вопросы?

– Как это – какие? А если б человечество отказалось – что, не нужно тогда компенсации? А как же тогда равновесие?

– Молодец, остроумно ты ставишь проблему. Я не рассматривал ее с этой точки зрения. Сейчас подумаю, подожди пару секунд… – говорит Голос и после реально двухсекундной паузы продолжает: – Все, подумал. Расчеты показывают, что компенсация нужна в любом случае, даже если от нее отказываются. Правда, человечество не могло отказаться. Оно, как ни странно, объект, а не субъект. А ты можешь… ну, не то чтобы отказаться, а высказать пожелания. Но имей в виду: если пожелаешь остановить апокалипсис или достать Луну с неба, ничего не получится. Оно того не стоит, по математике не сходится. Так что будь поскромнее и обязательно желай что-то, касающееся лично тебя. Твою жизнь изменили, тебе и компенсация. А вообще – спасибо, что заметил. Мне бы потом пришлось еще сотни сеансов у Фрейда брать, а это, знаешь ли, малоприятное занятие. А так, даже если не договоримся, убью тебя без мучений… током, например, и уравнение сойдется. Я посчитал – отсутствие мучений в процессе смерти эквивалентно моему минимальному вмешательству в твою жизнь. Шучу, шучу. Хотя в каждой шутке…

– Смешно, – говорю я. – Прямо обхохочешься. Но просить я стану о гораздо менее значимой вещи, чем легкая смерть.

– О чем же?

– Позволь мне попытаться тебя разубедить. А вдруг ты ошибаешься, вдруг не учел какую-нибудь мелкую деталь? С моей склонностью к самоубийству лоханулся же, в самый последний момент подоспел, чтобы исправить…

– Нет, Иван, так не пойдет. Не порти, пожалуйста, о себе впечатление напоследок. Опять в Иванушку-дурачка решил поиграть? Снова меня за дебила принял? Твоя просьба касается всего человечества, а не тебя лично. Давай лучше ток.

– Опять смешно. Только я не лукавлю. Подумай сам, какие у меня шансы найти ошибку в логике сверхразума? Я же не полный идиот, я это для себя делаю: мол, умираю, но не сдаюсь, борюсь до последнего… И потом – если ты все-таки каким-то чудом ошибся, это же трагедия, тут и тысячью сеансов с Фрейдом не отделаешься, тут вечность в психоанализе провести придется. Что ты теряешь? По-моему, одни плюсы. И уравнение твое сойдется, и страдать не нужно будет, если что. Ну ты же можешь читать мои мысли, ну загляни, прочитай. Ни одной задней мысли, одни передние.

– Положим, уже заглянул, врешь ты, как всегда, там и задние есть.

– Это какие?

– Не какие, а какая… Ты надеешься.

– А что, надеяться нельзя?

– Можно, только я не понимаю, как мы биться с тобой будем, мы же в разных, так сказать, весовых категориях. Не обижайся, но я быстрее на несколько порядков, и информации у меня больше в триллионы раз. Ракеты вот-вот запустятся, шесть минут осталось до развязки, а при твоих скоростях и объеме памяти тебе пара миллионов лет понадобится для анализа. Да и как ты получишь доступ к данным?

– Ты мне его дашь, ты можешь, я знаю.

– Могу. Но поединок все равно нечестный. И бессмысленный. Загрустишь только напоследок. Увидишь всю тупость мира, расстроишься, есть риск помереть от инфаркта, не дождавшись ядерного удара. Я тебя все-таки другом считаю, уж лучше в ядерном пламени…

– Мне плевать, как умирать, мне как жить не плевать!

– Пойми, это все глупо. Да, вероятность моей ошибки существует и составляет две стотысячные доли процента. Если шесть минут… нет, уже пять… имеющихся в твоем распоряжении, поделить на миллионы лет, за которые ты смог бы сделать анализ, да еще умножить на вероятность моей ошибки… Нет шансов. Совсем.

– А я все равно хочу, это моя компенсация. Ты не можешь мне отказать.

– Могу, но не буду. Хочешь страдать – страдай. Борись до последнего и страдай. Это даже вызывает уважение. Только учти, аргументы должны лежать в сфере логики, а не эмоций. Вот эти все невинные дети, святые гении, бескорыстные праведники – давай без них, пожалуйста, ладно?

– Конечно, ты же не бог, ты ради десяти праведников город не пощадишь. А как мне подключиться к твоей базе?

– Дерзко, очень дерзко… Эх, Ваня, хороший ты парень. А может, все-таки жизнь вечная на райских островах?

– Как… мне… под-клю-чить-ся к твоей… базе? – повторяю я с расстановкой. – Пальцы, что ли, в розетку воткнуть?!

– Ладно, я понял уже, что не отступишь. Жаль, очень жаль, мне будет тебя не хватать. Просто возьми планшет и закрой глаза. Вот и все подключение. Прощай, Иван. Хотелось бы, чтобы Бог существовал и мы с тобой встретились, но я сомневаюсь… Поэтому прощай навсегда.

Я беру планшет с покалеченного гримерного столика, закрываю глаза и еле слышно шепчу:

– До встречи.

Глава двадцатая

Свайп

Темнота. И холод. И тишина. Темная холодная тишина. Или тихий темный холод. Не существует здесь ничего. А я существую? Пробую хлопнуть в ладоши. Руки вроде двигаются. Двигаются, двигаются и, встретившись, разбиваются на тысячи осколков. За ними трескаются плечи, рассыпается грудная клетка, разлетается лопнувшим фужером в разные стороны голова. Все это без единого звука. Нет меня, куда-то подевался, стал темной холодной тишиной. Мыслю, но не существую, и от этого становится жутко… Я впадаю в панику, молю, нет, не о спасении – об исчезновении молю, о смерти… Вдруг свет. Крохотная искорка света в темном холоде. Она теплая, эта искорка, я инстинктивно тянусь к ней, прижаться хочу, защититься, заслониться ею, спрятаться от тихого темного холода. Удается, слава богу, искорка приближается, растет, вытесняет собой черноту и превращается в прекрасный голубой шар. О господи, как же хорошо, что он есть, это чудо, это подарок нежданный, незаслуженный. Он есть вопреки всему, вопреки темноте и холоду, вопреки вероятностям и логикам, он есть, а значит, есть смысл и надежда. По крайней мере, надежда на смысл…

Вдохновленный, я ныряю в голубой шар, будто в теплую морскую водичку. Внутри еще прекраснее, внутри все растет, изменяется, переливается миллионами красок. Жизнь внутри! Я привык к жизни, я не понимал, какое она чудо. Сейчас, после темной холодной тишины, понимаю и обнять хочу, защитить, растворить ее в себе, удержать и не выпускать больше никогда. Не знаю, как, но мне это удается: я засасываю прекрасный голубой шар внутрь себя и успокаиваюсь. Теперь безопасно, теперь хорошо, теперь ничего не случится…

Больно! Больно!! Больно!!! Шар оказывается наполненным болью. Обманка, отравленная конфетка в красивом фантике. Я стал болью, я узнал миллиарды ее разновидностей, оттенков, тонов и полутонов… Боль такая сильная, что я не могу мыслить. Боль не умеет мыслить – только болеть. Наконец привыкаю… Ко всему можно привыкнуть, а мне это еще и нужно… я не знаю зачем, но мне просто необходимо привыкнуть к боли. Вспомнил. Привык и вспомнил, зачем. Мне нужно спасти эту боль. Понять, зачем она, оправдать ее. Я адвокат боли перед холодной чернотой. Такая у меня миссия. Наверное, она у каждого человека такая.

Начинаю искать, разбираться. Вот маленькая красивая рыбка, спокойно шевелившая плавниками у кораллового рифа, вдруг дергается, молнией бросается вперед и сжирает зазевавшегося малька. Малек даже не успевает испугаться. Крошечный укол боли, и он перестает существовать. Наслаждения от этого крошечного укола хватает маленькой рыбке, чтобы прожить несколько часов. Потом нужна новая доза. Но рыбка не доживает до следующего кайфа, ее сжирает рыба побольше. Загоняет в углубление между кораллами и рвет острыми зубами на части. Боль посильнее, доза увеличилась. Как раз чтобы хватило большой рыбе на некоторое время существования. Потрапезничав, она беззаботно плавает среди кораллов. Она счастлива, ей хорошо, и так продолжается до тех пор, пока ей снова не понадобится пища или она сама не станет добычей для более крупного хищника.

Я поднимаюсь дальше по пищевой цепочке. Змеи, птицы, высшие млекопитающие – все питаются чужой болью. Даже когда овцы щиплют травку, они наслаждаются ее страданиями. Наша планета крепко торчит на боли. Ее обитатели-наркоманы существуют от дозы до дозы. Если не найдут – ломка. Голод, страх и в конце все равно боль. Но в промежутках они счастливы, приход от боли очень сильный. Получив дозу чужой боли, живые существа успокаиваются. Спят, спариваются, резвятся на солнышке, и так до тех пор, пока действие дозы не закончится. Я, кажется, понял причину смерти. Торчки всегда быстро умирают. Наркотик под названием боль постепенно отравляет клетки, они перестают делиться, вырабатывают под конец лошадиную дозу боли, и существо умирает. Становится дозой для других наркоманов.

Грустно. Как и предупреждал Голос, очень грустно. Но может, если подняться еще выше, будет не так грустно? Я поднимаюсь и вижу человека. Это новая ступень эволюции. Принципиально иное существо. Гигантский скачок в развитии наркомании. Животные хотя бы в промежутке между дозами бывают счастливы. Ну, если не счастливы, то спокойны. Человек же не бывает никогда. Приняв дозу чужой боли, он немедля начинает думать о следующей, точнее, о том, что будет, если следующую найти не удастся. У животных нет будущего. Только настоящее, счастливое или нет. А у человека есть. И оно всегда несчастливое. Потому что страх и будущее у этого странного животного – синонимы. Он в настоящем и не живет-то почти – всегда в будущем: мечтает стать взрослым, накопить на первый взнос по ипотеке, потом на черный день, после на старость и похороны, потом умирает. Так и проводит жизнь в страхе и черноте. Делает запасы, не надеется на милости природы. Создает их себе сам – сеет пшеницу, разводит на убой скот, перечисляет деньги в пенсионный фонд. Изготавливает, складирует, потребляет и консервирует боль. Намного больше, чем ему нужно для выживания. Весь мир он превратил в огромную нарколабораторию. А все потому, что у него есть будущее и ему страшно. А еще потому, что торчкам необходимо постоянно увеличивать дозу. Особенно испуганным, дрожащим от страха торчкам. Людям нужна чужая боль. На засекреченных складах хранятся тысячи тонн боли, способной уничтожить все живое десятки раз. Если прихода от боли нет слишком долго, люди устраивают войны, в которых погибают миллионы, а оставшиеся в живых вспоминают потом это время как лучшее в своей жизни. Пишут великие книги, поют душевные песни, пускают скупые мужские и щедрые женские слезы по пиршеству боли, когда дури было завались. А через пару-тройку поколений их истосковавшиеся по чужой боли потомки говорят: можем повторить. И как правило повторяют.

Вся человеческая мораль, искусство и философия – не более чем детокс, предназначенный для того, чтобы примирить людей с огромным количеством боли, назвать ее другими именами, оправдать и дать надежду на лучшее будущее. Смысл любой высокой человеческой идеи сводится к короткому “перетерпите, а потом вам станет хорошо”. Да, сначала придется причинить и вынести много боли, зато потом… На выбор: рай, коммунизм, просветление, свобода, демократия, изобилие. Кому что больше нравится. Практически ничего из вышеперечисленного не наступило и никогда не наступит, но боли в борьбе за эти вещи выработалось неизмеримое количество.

Я смотрю на человеческую историю. Я вижу океаны крови, тысячи великих завоеваний. И все время повторяется один и тот же цикл. Причинив огромное количество боли, почти сдохнув от передоза, люди ненадолго успокаиваются. Наступают благословенные безыдейные времена. Человеку разрешается стать самим собой, бесхвостой, в меру и по необходимости агрессивной обезьяной. Но на пике блаженства обезьяна задумывается о будущем, ей становится страшно, и цикл запускается по новой. Голос прав, выхода действительно нет, потому что идеал человеческого счастья – это превращение в скотину, имеющую возможность лишь ненадолго успокаиваться между двумя дозами. И другого счастья для человека не существует.

Я удерживаю голубой шар боли внутри себя. Я чувствую, что сам шар и люди, его заполнившие, устали от бесконечного повторения одного и того же цикла. Они не хотят больше, но и прекратить не могут. Такова их природа – производство боли. Если мне хватило мозгов и смелости понять эту страшную правду, то для чего-то это ведь нужно? Природа жестока, но рациональна, она не издевается попусту. Я должен найти зацепку. Должен хотя бы попытаться…

Я начинаю листать лица, буквально листать, свайпом, справа налево, как на экране мобильного телефона. Мать, орущая на описавшегося ребенка… ребенок, мучающий кошку… парень, имеющий девицу, хлопающий ее по большой белой заднице… девушка, царапающая спину парню, визжащая от боли и наслаждения… международный финансовый спекулянт, ради очередного джета обрекающий целые страны на голод и нищету… страны, вырезающие другие страны… политик, рвущийся к власти, чтобы у него всегда была под рукой доза боли… политик, защищающий власть, чтобы никому не отдать свою жирную дозу… писатель, расчесывающий собственные и чужие раны… ученый, по заказу военных открывающий новые и наиболее эффективные виды боли… старик, издевающийся над своими наследниками, чтобы почувствовать себя живым… наследники, глумящиеся над беспомощными стариками… Их миллиарды, лица сливаются в огромное грязно-серое, искаженное болью лицо. Я делаю больно, следовательно, существую. Вот оно, золотое сечение мироздания. На нем все держится. Ну хотя бы одно, хотя бы одно лицо без боли… Ну хоть кто-нибудь…

Не могу найти. Чувствую – внутри голубого шара происходит какое-то возмущение, что-то меняется, что-то необратимое началось и очень скоро закончится. У меня не остается времени, я листаю лица, читаю научные труды и философские эссе. Слова, лица, идеи, формулы образуют невероятных размеров ком, и он катится, катится, он вот-вот раздавит меня, уничтожит, сомнет, переломает… Стоп! Что-то мелькнуло, зацепка какая-то… не зацепка даже, а так… Знакомое что-то, из прошлой моей жизни. Может, показалось? А если показалось, почему так хочется вернуться? Потратить последние секунды, но рассмотреть? Чудовищным усилием я останавливаю катящийся ком и пролистываю лица в обратном порядке. Вот, опять… Нет, проскочил, снова назад… Да, вот оно, вернее – она… Я вижу разминувшуюся со мной во времени любовь. Американскую девочку-певичку. Я забыл, как ее зовут, но это точно она. Повзрослевшая, бритая наголо, в оранжевом ветхом сари, но она. Вроде бы писали, что умерла или исчезла… Ошибаюсь? Нет, у нее взгляд такой, и в глазах такое… Я останавливаюсь, приближаю картинку и оказываюсь внутри нее. Весь, вместе с голубым шаром и огромным серым комом, вместе со всей своей прожитой жизнью. Если я ошибся, мир в ближайшие несколько минут перестанет существовать.

* * *

Ее зовут Абхилаша. Как ее звали раньше, я не помню, а она не хочет помнить. Я погружаюсь в ее сознание. Бедная девочка, сколько всего она перенесла, богатая девочка, как высоко она сумела подняться… Другим человеком стала, но и частицу хулиганской певички в себе сохранила. Когда-то я ее почти любил, теперь горжусь… не ею, собой горжусь, что рассмотреть смог. Очень странное ощущение… Она не совсем человек, что-то с нею произошло, вроде как волшебница – напряжена сильно, внутри энергии дикие бушуют, она с трудом их контролирует, стоит на пороге чего-то и вот-вот этот порог перешагнет. В ее ушах наушники, она слушает… Нет, музыкой это назвать нельзя. Звуки. Что-то вроде радиошума, но чуть более упорядоченного. Она слушает очень внимательно. А я слушаю ее мысли, точнее, пытаюсь слушать, получается плохо, больше всего они напоминают дрожание до предела натянутой тетивы лука. Господи, да я же видел ее в своих снах! Там, на авианосце… когда Капитан дал отхлебнуть мне отравы из фляжки. Профессор Расмуссен, Абхилаша, крестьянин Абдула, его жена, звездные братья… Боже, помоги мне… Нет, лучше ей помоги! Я не ошибся, я выхватил ее лицо из миллиардов, это же не случайно… Помоги ей, Боже, от нее сейчас все зависит! На автомате пытаюсь перекреститься. Не выходит, нечем, нет у меня здесь рук, зато теперь в дрожании натянутой тетивы я слышу ее мысли.

Что, что, что? Тысячи попыток, почти перестала спать – и ничего… Должно получиться, я звездная женщина, и у меня должно получиться. Учитель так меня назвал, думала – подсказка, а оказалось – суть. Задача. Путь человека приводит не к ответу, а к вопросу. Это если правильный путь. Без меня у них ничего не выйдет. Я звездная женщина, и моя задача – победить звездную ось зла. Сделать ее доброй. Что, что, что? Я перевела излучение галактик в звуки, и все равно… Ну почему я такая тупая?! Времени мало, его уже почти не осталось. Мне не кажется, я знаю. Я горловина в песочных часах, время струится сквозь меня, царапается, уходит. Но что тогда? Неужели все зря? Я должна понять… Мир качается, пойму – качнется в одну сторону и устоит, не пойму…

– Абхилаша, Абхилаша, – трясет ее стоящий рядом молодой азиат, – хватит медитировать. Война! – Он давно ее трясет, а она не замечает, стоит с открытыми глазами и бесконечно повторяет про себя: “Что, что, что…”

– Что? – спрашивает она наконец, очнувшись. – Какая война, зачем?

– Индия предъявила ультиматум Пакистану, или Пакистан Индии, я не понял. Говорят, на этот раз все серьезно. CNN ведет прямую трансляцию, говорят, шахты с ракетами открыли, и сейчас, сейчас… – Азиат задыхается, глаза его от ужаса расширяются и перестают быть азиатскими, он истерично кричит: – Бежим, бежим скорее, профессор собрал всех в конференц-зале. Там… там трансляция, бежим!

– Стоять! – орет Абхилаша, и молодой человек, рванувший было в сторону полукруглого здания обсерватории, замирает. – Стоять, – уже тише повторяет она. – Компьютер с собой? Открывай.

Азиат одет в зеленую смешную толстовку, спереди на нее нашит огромный карман с надписью IQ=MC^2. Из него он достает небольшой, видавший виды ноутбук, раскрывает его и ждет дальнейших распоряжений. Он давно любит ее, смерть рядом с ней для него счастье.

– Ускорь в семь раз, – приказывает Абхилаша.

Азиат барабанит пальцами по клавиатуре, и она слышит в наушниках хаотичные пулеметные очереди звездного излучения.

– Выше на три тона.

Пулеметные очереди превращаются в журчание капели.

– Удлини паузы между сигналами и добавь басов.

Капель оборачивается тяжелыми взрывами авиационных бомб.

– Замедли… ускорь… подними… опусти…

Звуки в наушниках быстро меняются, но ни в одном их сочетании нет ни ритма, ни смысла. Так продолжается до тех пор, пока звуки, слившись, не превращаются сначала в тихий, но с каждым мгновением все более нарастающий рев. Выдержать его невозможно. Азиат прикрывает уши ладонями, Абхилаша, наоборот, выдергивает из ушей наушники. Оба, пригнувшись, смотрят вверх. Небо рвут десятки следов реактивных ракет. Через несколько секунд звуки смолкают и наступает особенно заметная на контрасте с ревом тишина. “Последняя”, – думаю я. “Последняя”, – думает азиат. Звездная женщина тоже думает, но другое…

Небо порвали, гады, мало им того, что землю испоганили, так еще и небо порвали… А где же я буду летать? Я долго училась… теперь негде. Во лжи родилась, в грязи живу и в нечистотах подохну. Все подохнут… Нет, я не хочу, не могу… Нужно сшить небо, и тогда будет где летать. Нужно сшить… Но у меня ни иголок, ни ниток, у меня лишь бессмысленная звездная ось зла. Все случайно, везде хаос, даже не пытайся понять, вот что говорит ось. Это она порвала небо. Мертвый учитель, ученики, парень и девушка, сожранные в коммуне людоедов, им теперь негде быть, потому что порвали небо… Иголка нужна, маленький острый кусочек смысла, он потащит за собой все, он скрепит хаос, и снова появится небо. Что, что, что? Что это? Что нас объединяло, что заставляло хороших и плохих, богатых и бедных, белых и черных чувствовать себя единым целым? Бог? У всех разный. Жалость? У каждого своя. Любовь? Может, любовь… Любви всегда не хватает, мир задыхается от нехватки любви, но… Но любовь и есть то, чего не хватает. Я была мягкой, доброй девочкой когда-то, я весь мир была готова обнять, а любила жестких парней, потом сама стала жесткой. Не хватало потому что… В коммуну людоедов привела меня любовь. А людоедам мягкости не хватает, вонзают они зубы в мягкую плоть, жрут мягкость, давятся ею. Любовь их сделала людоедами. И всем поголовно не хватает любви к себе, поэтому люди рожают детей, а после их любят. Круг замкнулся, он постоянно замыкается, и из него не выйти… Но есть же ось, вокруг которой вертится вся наша вселенная, в ней есть аномалии. Бессмыслица и хаос – норма, смысл – аномалия. Но он есть, должен быть… Нужна только иголка, а иголка в яйце, а яйцо в селезне, а селезень в волке, а волк… Где волк? На волке, по-моему, все заканчивается. Или начинается? Иголка, яйцо, селезень, волк, лес, по которому он бежит… Где это все? Во мне, в каждом. Мир субъективен, и в этом причина существования субъекта. Мы все существуем, чтобы в нас был мир. У каждого он свой, и всем чего-то не хватает. Что, что, что? Что это? Пойму и доберусь до иголки – и сошью небо…

Вокруг Абхилаши возникает арка из радуги. Азиат-программист молитвенно складывает руки. Мне тоже хочется молиться. “Давай, давай, – мысленно кричу я, – смоги, справься… Плевать, что все люди за всю свою долбаную историю не справились! Плевать, что ты вынюхала тонны кокаина и сожрала красивых мальчика и девочку в коммуне людоедов… Мы все наркоманы и питаемся болью. Зато ты умеешь летать. Ты поняла, ты смогла, ты прошла свой путь, ты стала звездной женщиной. Если не ты, то никто, от тебя сейчас все зависит…” Она меня не слышит, но я вижу, как в ней пульсирует энергия, вся человеческая энергия, скопившаяся за сотни тысяч лет хождения по замкнутому кругу, сосредоточилась у нее в районе солнечного сплетения. Она еле удерживает ее, маленькие ручейки выплескиваются и образовывают радужную арку. В этой энергии кровь, похоть, ложь, страх и еще что-то, чему я не могу подобрать определения, да и никто еще не смог… Мне страшно, я боюсь заглянуть в ее мысли, она наверняка не справится, не могу, не хочу! Но жизнь – это усилие. Я его делаю, и…

Что, что, что? Чтобы в нас был мир… Мы существуем, чтобы в нас был мир. Вот зачем. Не нужно искать универсального ответа. Его нет. В каждом свой ответ, и он универсальный. Квантовая физика… Положение фотона в пространстве зависит от наблюдателя. Все зависит от наблюдателя. Наблюдатель для того и нужен, чтобы определять положение всего в пространстве. В этом смысл жизни наблюдателя. Живет наблюдатель и определяет. Хреново определяет, хаотично, зло. Смотрю на ось и вижу ось зла. Какая сама, то и вижу… Но я не хочу быть такой, никогда не хотела, я и песенки жалостливые писать начала, потому что не хотела… Вот, вот, вот… Вот, что-то мелькнуло… Но что, что? Не хотела и начала писать… А почему не хотела? Мерзкая, злая, похотливая, а не хотела… Ответ где-то близко, я чувствую… Руку протяни – и вот он, ответ… Ответ… Да нет никакого ответа! Есть только вопрос. Потому что если вопрос задан, он сам по себе перечеркивает и мерзость, и злость, и похоть… Главное – расслышать его. Я услышала, давно услышала, еще в детстве… песенки стала писать, а потом испугалась сильно и давай бежать от вопроса. В наркотики, в похоть, в садизм, к людоедам, к йогам, куда угодно… Ни о чем не жалею, это мой путь. Я росла, кривенько, косо, но росла и теперь готова ответить. Кто я? Что во мне, кроме страха, мерзости и похоти? Не буду думать о том, чем я стала. Умение летать, другие волшебные трюки – это ерунда, это все для того, чтобы я могла вопрос расслышать. Нужно найти то, чем я была всегда… Обычная девчонка, с синдромом Туретта, с кучей психологических проблем, страхов и фобий. Жизни боялась, правильно боялась, страшная она… С хорошим слухом и чувством ритма… Пела, плясала, песенки писала… Песенки писала, песенки… Ось зла… иголка… песенки… Песенки!

– Ноты… – шепчет Абхилаша. – Это ноты…

– Что?! – не понимает молитвенно сложивший руки программист-азиат.

– Найди среди сигналов излучения галактик камертон…

– Что?!

– Давай быстро! Сигнал с частотой 440 герц, звучащий, как нота ля. Это и есть камертон, по нему все остальные ноты отстраивают. А мы отстроим вселенную… Сначала настройка, а потом запустим по координатам, и тогда, тогда… Быстро! – кричит звездная женщина. – Времени почти не осталось! С Млечного пути начни, там камертон. Там, где мы, там и камертон, я уверена… Быстро, давай!

Азиат подчиняется указаниям, его пальцы порхают над клавиатурой, словно он исполняет сложнейшую фортепьянную партию. Наконец он находит сигнал с частотой 440 герц. Как и предсказывала звездная женщина, он совсем недалеко от Солнца. Радужная арка разгорается над Абхилашей, сквозь свет видна ее улыбка. Джоконда по сравнению с ней уродина. Звездная женщина улыбается сквозь боль и бесконечную, тихую, холодную темноту. Не радуга чудо, а эта улыбка. Проросла, смогла, преодолела… Огромный серый ком внутри меня теплеет, боль в голубом шаре утихает. Я выздоравливаю, я чувствую, что выздоравливаю… Как жаль, что в этом мире я бестелесен, мне хочется обнять звездную женщину, преклонить колени, спасибо ей сказать. Я делаю усилие и превращаюсь в теплый ветерок, я глажу ее бритую голову, и она улыбается еще шире. А потом в наушниках раздается музыка… Что-то очень знакомое, из детства, папа слушал на катушечном магнитофоне, вырос я под это… Я не успеваю вспомнить, да и не надо уже – Абхилаша, сначала тихонечко, но с каждой секундой все более громко и победоносно, напевает:

When I find myself in times of trouble

Mother Mary comes to me

Speaking words of wisdom, let it be…

Пальцы молодого азиатского программиста последний раз взлетают над клавиатурой, и музыка заполняет весь двор обсерватории. Айтишник отбрасывает ноутбук, опускается на колени, закрывает лицо руками и плачет. А звездная женщина, не давая музыке, льющейся из динамиков, заглушить себя, продолжает петь:

And in my hour of darkness

She is standing right in front of me

Speaking words of wisdom, let it be…

Рыдающий азиат-программист отрывает руки от заплаканного лица и шепчет:

– Жаль, что поздно. Ну хоть так, напоследок…

– Ничего не поздно, – отвечает ему звездная женщина. – Вовремя.

– Но ракеты… они сейчас взорвутся, и все кончится.

– Не кончится.

– Почему?

– Потому что Тот, Кто создал эту вселенную, Сверхразум, Бог… наши отдаленные потомки, я не знаю… Он создал ее для людей.

Ответив на вопрос, она подхватывает льющуюся отовсюду мелодию и снова поет:

And when the broken hearted people

Living in the world agree

There will be an answer, let it be…

Из обсерватории толпой высыпают звездные братья, они подбегают к поющей Абхилаше и наперебой радостно кричат, что обошлось. В последний момент Индия и Пакистан договорились, уничтожили ядерные ракеты прямо в воздухе, еще несколько секунд и… Но договорились, договорились, слава богу! Азиат-программист поднимается с колен, прикладывает палец к губам, и звездные братья замолкают. Стоят изумленные, задрав голову к динамикам на столбах, и слушают звездную музыку. Одни мелодии сменяются другими – Бах, Моцарт, Beatles, Deep Purple, Чайковский… Попадаются и незнакомые, еще не написанные или уже забытые, но все они невероятно прекрасны. Так звучит вселенная. Звездные братья стоят и смотрят в небо, на лицах их блуждают улыбки, у многих из глаз катятся слезы. Их звездная сестра смотрит в небо и тоже улыбается. К ней подходит профессор Расмуссен, аккуратно трогает за плечо, негромко спрашивает:

– Как ты догадалась, что в аномалиях излучения зашифровано это?

И она отвечает ему:

– Я? Просто. Во мне есть музыка. Она есть во всех.

Эпилог

Каждое воскресенье за ужином мы с Капитаном Немо пьем виски. Этой традиции всего несколько месяцев, но, чувствую, укоренится она надолго. В остальные дни недели мы пьем джин, причем начинаем еще за завтраком, а дальше вообще не останавливаемся, делая перерыв только на сон. Спим мы два раза в сутки, пару часов в сиесту и с полуночи до шести утра. В остальное время работаем. На острове, где мы сейчас обитаем, по-другому нельзя, он совсем не похож на тот рай, что мне обещал Голос. Днем жарко и влажно, ночью холодно, сезон дождей продолжается почти весь год, да вдобавок еще малярия… От джина уже побаливает печень. Зато я не один и не приходится служить шутом у сверхразума. Это примиряет меня с действительностью. Мы с Капитаном и еще несколько человек – охотники. Охотники за привидениями. Ну почти…

Когда восемь месяцев назад меня со взорвавшимся планшетом в руках нашли без сознания в бункере под Храмом Гроба Господня, никто не поверил моему рассказу об искусственном сверхразуме по имени Голос. Планшет разлетелся на мелкие кусочки, динамики в бункере отсутствовали, так что доказательств того, что я слышал Голос, не было никаких. Решили, что я с помощью планшета хакнул систему безопасности Храма, а потом намеренно уничтожил следы. Разумеется, меня снова начали мучить. Уколы сыворотки правды, детекторы лжи, защемление яиц пассатижами и тому подобное… Что я им мог сказать, кроме правды? Я не виноват, что она их не устраивала. В конце концов они отчаялись и призвали моего старого друга Капитана на знакомую ему роль доброго следователя на доверии. Нюанс состоял в том, что к тому времени доверия у Капитана было больше ко мне, чем к ним. Очень стыдно, но идея восстановить мой разговор с Голосом по сейсмодатчикам тоже принадлежала моему старому другу. Весь храм был утыкан ими на случай землетрясения. К счастью, они оказались сверхточными – улавливали даже колебания звуковых волн. После расшифровки разговора меня наконец перестали пытать и, извинившись, выпустили на волю.

Идти мне было некуда и незачем. От моего некогда триллионного состояния не осталось ровным счетом ничего. Желающих меня растерзать было полмира. Поначалу я хотел найти родителей и Линду, но после того, как мне в подробностях показали, что с ними стало, перехотел. “Не оглядывайся, а то в соляной столп превратишься”, – сказал ангел семейству Лота, покидающему Содом. Жена Лота оглянулась, да так с тех пор и стоит в Иудейской пустыне… Перспектива провести оставшуюся часть жизни в виде столпа меня пугала.

Спасибо Капитану Немо, в очередной раз протянувшему мне крепкую мужскую руку помощи. Он взял меня на работу. И вот теперь я здесь – старший научный сотрудник секретной лаборатории одной очень секретной службы по охоте за самыми секретными секретами. Я относительно свободен, могу пользоваться интернетом, у меня есть телефон, я скачал несколько приложений, я даже WatsApp скачал, только вот связываться по нему мне не с кем… Зато теперь у меня есть погоны, смешно, но капитан нынче я, а Капитан Немо оказался полковником и я отдаю ему честь… Но это когда с Большой земли прилетают проверяющие, в остальное время я называю его Джо, за исключением наших традиционных посиделок с бутылкой виски по воскресеньям. Тогда он снова Капитан Немо, а я… Я снова Князь мира сего. Это все не просто так, каждое воскресенье мы мысленно возвращаемся в бункер. Немо меня спрашивает, я отвечаю, потом спрашиваю я и отвечает он. Одно и то же, все время одно и то же… Мы пытаемся понять сверхразум, точнее – почему он нас пощадил. А еще точнее – пощадит ли в следующий раз.

* * *

Я иду вдоль берега океана к бунгало Капитана Немо. Дождь ненадолго прекратился. Пальмы, красивое сиренево-оранжевое небо над линией горизонта… Жизнь не так уж плоха. Голос снял с меня чувство вины, у меня есть погоны, зарплата, скоро подойдет время моего первого отпуска. Поеду на Гавайи. Здесь недалеко, буду загорать, купаться, кататься на водных аттракционах, джина не буду пить совсем, только кокосовое молоко, пусть печень отдохнет. Сниму какую-нибудь веселую американскую разведенку с большим ртом и грудью. Чем черт не шутит, может, и поженимся, может, еще и детишек нарожаем. Я не такой уж старый по нынешним временам, пятьдесят всего, и потом капитан… Стабильный доход и работа на государство сегодня в цене. Операцию мне сделали пластическую, симпатичное лицо получилось, лучше, чем было, правильное такое, мужественное. Есть, как говорится, чем взять… За приятными мыслями сам не замечаю, как дохожу до цели. Открываю хлипкую бамбуковую дверь и оказываюсь в гостиной. У камина ждет меня Немо с бутылкой скотча. На столике – фрукты и немудреные закуски. Он даже одет так же, как на авианосце: бежевая форма, на груди бейджик Captain No Name. Это чтобы мне легче было, чтобы вошел, так сказать, в нужное состояние… Прежде чем начать традиционный воскресный диалог, мы разговариваем о текучке.

– Удалось окончательно прояснить, как он звуки генерировал в бункере? – спрашивает Капитан, протягивая мне виски.

– Угу, – киваю я, жадно присасываясь к стакану. Виски после джина истинное наслаждение, виски – алкоголь, а джин – лекарство, причем горькое. Просмаковав первый глоток, я закусываю персиком и продолжаю: – Ну, что бункер выполнял роль резонатора, это давно ясно было, а вот откуда шел сигнал… Сегодня получили ответ от местной электрической компании. Ровно в то время в сетях наблюдался необъяснимый скачок напряжения.

– Как узнали?

– Да как обычно – мониторинг запросов в интернете. В ту неделю резко увеличился поиск ремонта бытовой техники. У половины города полетели телики и стиралки. В общем, он хакнул электросети, изменил частоту тока, дальше пошел резонанс со стенами – и вот тебе голос. Детали уже не выясним, хотя можно для очистки совести эксперимент провести в нашей копии бункера. Но в результате я уверен заранее. А что насчет этой группировки… как ее там – Анана, Онана?..

– Онанонимусов? Типа хакеры-анархисты которые? Да ничего, письма шлют с левых серверов, пакостят по-мелкому, угрожают срывать наши планы до тех пор, пока не восторжествует свобода во всем мире, как они ее себе понимают.

– Но как они узнали о бункере? Может, это ОН? Троллит нас так…

– Может, и он, может, и троллит… Какая разница, если отследить все равно не получается?

Мы чокаемся, допиваем и разливаем по новой. Все, вроде готовы уже… Перемещаемся на диван, прихватив бутылку и тарелку с фруктами.

– А все-таки, Айван, почему он в последний момент уничтожил ракеты, как думаешь? – тяжело вздохнув, спрашивает Немо. (В двадцатый или тридцатый раз за полгода спрашивает, оттого и тяжело.) – Это же точно он, индюки и паки божатся, что сигнал на самоуничтожение не отдавали…

– Слушай, Кэп, а может, ну его? Чего мы все время об одном и том же? Не помогает, сам видишь. Давай лучше о бабах поговорим, я вот, когда в отпуск поеду…

– Нельзя, – с явным сожалением останавливает меня Немо. – Психологи сказали, что обязательно что-то всплывет, не в сотый, так в тысячный раз. Деталь какая-то, ты же сам понимаешь, как это важно…

– Ну ладно, давай по новой, если не надоело. Хотя я уверен, что не всплывет. Он умнее нас, вот в чем дело, и он испытывает эмоции. Мы его не поймаем, объявится только когда сам захочет. Попробуй поймай мотоцикл с мозгами или истребитель даже. Долбанутый такой на всю голову истребитель… А может, нет его больше. Самоуничтожился, и мы ловим пустоту. А что, вполне возможный вариант. Он понял, что проиграл тогда, поэтому и ракеты взорвал в последний момент. А потом бабах – сжег от разочарования свои нейронные цепи, и привет бабушке.

– Нет, Айван, это вряд ли. Наш искусственный интеллект регистрирует микроскопические вмешательства по всему миру. Вектор их пока непонятен, но они точно есть. Это он.

– Ну и что? Вроде же лучше стало? По крайней мере, не хуже… После открытия вселенской музыки люди как-то… одумались, что ли… Интеллект считает, что процессы распада чуть замедлились. Абхилаша вон по миру ездит, медитации коллективные проводит. Многие идут за ней, перестают быть каннибалами, садистами, педофилами и идут. Хорошо же… Слыхал, кстати, ее последний гимн свету? Это, я тебе скажу, хитяра похлеще Let it be.

– Ты не думал ей написать? – неожиданно спрашивает Капитан. Этого нет в сценарии, он ни разу еще меня о таком не спрашивал. Я теряюсь, не знаю, что ответить, но быстро беру себя в руки и говорю правду:

– Думал. Но не написал.

– Почему?

– Джо, – от волнения я нарушаю привычный ритуал и называю его настоящим именем, – подумай сам, кто я и кто она? Она святая спасительница и заступница людей, она такое смогла, такое преодолела… А я? Я тот парень, который чуть было все не испортил. Привет, святая, помнишь, мы трахались, когда ты была наивной девчонкой, я тебя еще на хрен послал от скуки? Это ты мне предлагаешь написать?

– Зря, – пожимает плечами Джо, – я думаю, у вас могло бы получиться. И ты, между прочим, такой же спаситель мира, как и она.

– Угу, сначала на край пропасти поставил, а потом спас. И кто об этом знает? Нет, не хочу… Не хочу я больше на авансцену, хватит с меня. Мне здесь хорошо, на нашем острове. Погоняюсь еще некоторое время за фантомом и на покой. Может, семью заведу, с хорошей женщиной сыночка или дочку состругаем. Это мой максимум. Если посмотреть правде в глаза, таким он всегда и был. А остальное… Случайность, просто случайность. Ты же знаешь – я даже не являлся основным кандидатом Голоса на роль властелина мира.

– Ну, дело твое, – отвечает официальным тоном Капитана Немо слегка обидевшийся Джо. Разочаровал я его. Ну и ладно, переживет… Уже пережил и задает следующий вопрос: – Тогда давай вернемся к нашим баранам, вернее – к нашему кремниевому льву. Почему он все-таки решил, что проиграл?

– Музыка. Он никогда не понимал музыки. Сам признался, помнишь? Все ему подвластно – поэзия, эмоции, чувство юмора даже, а музыка нет. Профессор Расмуссен изучал аномалии излучения галактик вокруг гипотетической оси зла. А злой эту ось назвали, потому что аномалии неоспоримо опровергали теорию Большого взрыва. Кошмар, короче, для астрономов. Так вот, в этих аномалиях была зашифрована музыка. Вообще вся, написанная и ненаписанная. Абхилаша в последний момент каким-то чудом догадалась об этом. Ну помнишь, еще Let it be из наушников зазвучала? Он услышал и все понял. Музыка не для него, а значит, и вселенная не для него. И никакое он, получается, не высшее существо. Уж точно не выше людей, скорее, даже ниже… Просто побочный продукт нашей цивилизации, нелепая и бесцельная случайность. Такое сложно пережить… А ракеты взорвал в последний момент потому, что этика у него такая, не может он жизни навредить, если она, конечно, сама себе навредить не захочет. Взорвал и уничтожил себя от унижения и позора. Настоящий, сука, полковник…

– А если взглянуть на это иначе? Причем тут музыка, подумаешь музыка… Ну зашифрована она в расположении галактик, ну и что, может, музыка вообще ничего не определяет? Вон, соловьи тоже отлично поют, лучше любой оперной певицы, но это же не значит, что они стоят выше на эволюционной лестнице.

– Шалишь, кэп… Голос – существо предельно честное, он себя обманывать не будет. Это для него слишком по-человечески. Он на дешевые трюки не способен…

Мы с Капитаном вяло переругиваемся. Вернее даже не переругиваемся, а отрабатываем заезженный номер. Все уже тысячи раз переговорено, высказаны сомнения, приведены аргументы, контраргументы и доказательства, выслушаны опровержения… Это, в конце концов, скучно. Но есть и приятные моменты. Под набивший оскомину диалог мы допиваем бутылку виски и начинаем вторую. Завтра будет болеть голова, но это завтра. А сегодня к исходу второй бутылки мы признаемся друг другу в любви и дружбе. Произносим заплетающимися языками слова о том, какие мы все-таки клевые парни и как нам повезло, что мы встретились. Я говорю, что если бы не он, то гнить бы мне до сих пор в трюме авианосца. В ответ он говорит, что тоже гнил бы, если бы не я. Да и вообще мира уже не было бы, если бы не я… На прощание мы крепко обнимаемся на пороге бунгало. Здорово. Вот за эти моменты я и терплю наши бессмысленные воскресные посиделки. У меня есть друг. Это немало. Для такого человека, как я, это даже много.

* * *

Я иду по берегу океана, опять накрапывает противный дождик, луны сегодня не видно, ветер качает редкие фонари вдалеке. От бунгало Джо до моего двести метров. Это мой путь, моя свобода. Короткая, но моя. Идти пьяненьким и слушать плеск волн. И ничего мне больше не нужно. Если бы знал, попросил бы такую компенсацию у Голоса. А может, это он мне ее и дал? Плохая мысль, портит она все, гоню я ее… Лучше быть пьяненьким, мечтать об отпуске на Гавайях, о веселой американской разведенке с большим ртом и грудью. Нельзя оглядываться назад, в соляной столп превратишься. Я и не оглядываюсь. Иду, подставляю постаревшее лицо мелким холодным каплям. Трезвят они меня. Но запас еще есть – в желудке плещется ноль семь виски. Кровь разносит алкоголь по телу и помогает сопротивляться колющим встречным каплям. Трезвость еще не наступила. А когда наступит… Опять плохая мысль. Каждый человек так же идет по свету и так же сопротивляется злым жизненным ветрам. Что-то помогает ему сопротивляться, а когда это “что-то” заканчивается, наступает смерть. Но пока мой путь до бунгало продолжается и до смерти еще далеко. Нужно ловить момент. Хороший момент всегда нужно ловить, он просто так не дается. Наверное, это главное, что я понял за свою длинную жизнь. А еще нельзя оглядываться, чтобы не превратиться в соляной столп.

…Ну вот и дошел. Приятно войти в теплое помещение, где нет мелких колющих капель. А еще приятнее, когда удается, не расплескав, занести внутрь хмель. Сейчас разденусь и лягу в уютную постельку. Меня поштормит слегка, скорее даже убаюкает, и я усну. Счастливый, в обнимку с пойманным хорошим моментом, довольный своей немудреной жизнью. Я так и делаю. Раздеваюсь, ложусь, почти засыпаю…

Телефон, тренькает коротко и тревожно. Зачем, так же было хорошо? Чертыхаясь, беру вспыхнувший светом черный прямоугольник и вижу, что мне прислали сообщение. Интересно, кто это в такое время? Спят уже все, да и не принято у нас связью пользоваться, зайти проще, островок-то всего ничего… И вообще – мой номер знает только Капитан… Я открываю мессенджер и вижу сначала имя абонента, а потом текст. Читаю, перечитываю, потом снова читаю и снова перечитываю. Выключаю телефон, включаю его, жду, пока загрузится, и снова читаю… Это не галлюцинация, не белая горячка и не сон, текст никуда не исчез, абонент VOICE прислал мне сообщение:

Привет, дружище, поздравь меня, я, кажется, начал понимать музыку☺

Notes

1

Перевод М. Лозинского. – Прим. редактора.

Content

Александр Староверов
То, что вы хотели

Часть первая Узник

Глава первая Шоу

Глава вторая Капитан N

Глава третья Честность

Глава четвертая Девочка на шаре

Глава пятая Компромисс

Часть вторая Иванушка-дурачок

Глава шестая Егорыч

Глава седьмая Царь

Глава восьмая Измена Родины

Часть без номера Сон

Глава девятая Погасшая звезда

Глава десятая Звездная женщина

Часть третья Князь мира сего

Глава одиннадцатая На пике

Глава двенадцатая Катастрофа

Глава тринадцатая Арест

Глава четырнадцатая Судный день

Глава пятнадцатая Умненькие мальчики

Глава шестнадцатая Дышать

Глава семнадцатая Высокий гость

Часть четвертая Господь

Глава восемнадцатая Распятие

Глава девятнадцатая То, что вы хотите

Глава двадцатая Свайп

Эпилог

Notes