Джефф Линдсей

Большая кража

Посвящается Гасу. Он указал мне путь и дождался, пока я найду его.

А также Хилари, без которой не стоит и искать.

Jeff Lindsay

JUST WATCH ME

Copyright © 2019 by Jeff Lindsay

This edition published by arrangement with InkWell Management LLC and Synopsis Literary Agency

© И. В. Иванченко, перевод, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Глава 1

Предполагалось, что весна уже наступила. Но этого не чувствовалось. Во всяком случае, если стоять на новехонькой Нессельроде-плаза. На открытом пространстве площади задувал сильный, пронизывающий ветер. Но никто не удивлялся. Ведь это Чикаго, Город ветров. Не было смысла удивляться, раз уж название ему подходило.

Но ветер действительно был холодным. Сама площадь находилась на расстоянии в полквартала от озера, так что ветер дул прямо из Канады и по пути от Северного полярного круга над озером Мичиган успевал потерять тепло и набраться силы.

Большинство людей, чтобы укрыться от ветра, вжали бы голову в плечи и поспешили бы скорее пересечь обширное открытое пространство. У небольшой толпы, собравшейся здесь на арктическом утреннем воздухе, такой возможности не было. Поэтому люди сгрудились вокруг пьедестала гигантского памятника, стоявшего в центре площади. Совершенно новый монумент, пока затянутый покрывалом, ожидал торжественного открытия. И стоящие здесь люди, притопывая ногами и съежившись под ветром, всем сердцем желали, чтобы памятник наконец открыли и они смогли бы отправиться в теплое место.

Разумеется, лишь немногие пришли сюда по собственной воле. В основном это были репортеры и общественные деятели, которым и надлежало здесь быть. Предполагалось, что новая Нессельроде-плаза станет краеугольным камнем для оживления этого прибрежного района. Присутствовала красивая женщина пятидесяти с лишним лет, член конгресса США. Рядом с ней стояли седой афроамериканец, сенатор штата, и пожилой мужчина, так укутанный от холода, что его трудно было узнать, но это был известный федеральный судья. Был там и высокий мужчина сурового вида с аккуратной бородкой, не скрывавшей большого шрама на щеке, одетый в форму адмирала Береговой охраны.

И конечно, там находился Артур Нессельроде, миллиардер, пожертвовавший деньги на памятник и давший площади ее название. Следовательно, здесь присутствовал и мэр, который должен произнести соответствующую случаю речь. И эта речь преисполнит Артура Нессельроде сознанием собственной значимости и подстегнет в нем желание и в будущем продолжать выписывать чеки на крупные суммы. А это означало, что речь будет длинной.

По периметру маленькой дрожащей толпы перемещались двое вооруженных охранников, нанятых потому, что дорогостоящая статуя была выполнена по проекту знаменитого современного скульптора. Ходили слухи, что статую хочет заполучить некий владелец фармацевтической компании, и мэр всерьез воспринимал эти слухи.

В отличие от охранников.

– Никто не сопрет эту хреновину, – заметил Денни Керколди своему напарнику Биллу Гриру, указывая на основание памятника. – Взгляни, его удерживают двенадцать болтов толщиной с мою руку, и весит он, наверное, тонн десять.

– Двенадцать с половиной, – отозвался Грир, и Керколди с удивлением взглянул на него, а Грир дернул плечами. – Это было в газете.

– Ну ладно, двенадцать с половиной тонн. Тонн, верно? Кто может украсть штуковину, которая весит двенадцать с половиной тонн? Это чертовски глупо!

Грир покачал головой:

– Нам платят, пусть это и глупо.

– Нам должны доплачивать за глупость, – заметил Керколди, – когда так адски холодно.

– Не так уж и холодно, – пожал плечами Грир.

Но на самом деле было холодно, и от влажного ветра с озера становилось еще холоднее. По мере того как речь мэра лилась и лилась, люди, вынужденные выслушивать похвалы, которыми он осыпал Артура Нессельроде, коченели все больше. Те, кто знал Нессельроде или слышал о нем, прекрасно понимали, что он не слишком-то достоин похвалы. Он сделал свои миллиарды как владелец и генеральный директор «Нессельроде фармасьютиклс». Его компания владела патентами на целый ряд важных лекарств, самым значительным из которых являлся занаген, наиболее эффективный препарат генной терапии для лечения ряда сложных и прежде летальных форм рака.

Занаген был действительно чудодейственным препаратом, и мэр уделил ему в своей речи большое внимание. Но, будучи политиком, мэр весьма мудро опустил тот факт, что Артур Нессельроде установил цену на это чудесное лекарство в размере полумиллиона долларов за дозу. Никакая критика в прессе, призывы врачей или даже неодобрение конгресса США не смогли поколебать его решимость удержать эту фантастически взвинченную цену.

Нессельроде стал миллиардером не благодаря доброте и милосердию. Любой, имевший несчастье встретиться с ним, мог бы с готовностью признать, что это неприятный человек. Некоторые даже видели в нем социопата, которому неведомы чувства вины или стыда. Однако Нессельроде понимал, что общественное мнение может влиять на стоимость акций. И сегодня он пришел сюда, чтобы укрепить свой имидж, подарив городу Чикаго громадную стальную статую стоимостью пятьдесят миллионов долларов и вложив еще несколько миллионов в обустройство площади, носящей его имя.

Нессельроде давно перестал считать деньги. Он мог бы тратить такую сумму ежедневно в течение месяца, и все равно осталось бы несколько миллиардов. И как большинство чрезвычайно богатых людей, Артур Нессельроде считал себя застрахованным от обычных «пращей и стрел» жизни. Однако богатство не могло в данный момент защитить его от холода. Нессельроде замерз, и это ему не нравилось. Но в конце концов, мэр нахваливал его, и смешно было бы прерывать говорившего.

– Господи, взгляни туда! – Керколди указал на небо над озером, где кружил огромный вертолет. – Какая громадина!

Грир поднял взгляд.

– «Чинук», – определил он, и напарник уставился на него. – Я обслуживал их в Корпусе морской пехоты, – объяснил Грир. – Они поднимают семнадцать тонн. Плюс экипаж.

– Надеюсь, этот монстр сюда не полетит, у нас тут хватает ветра, – сказал Керколди, и охранники возобновили обход памятника.

А мэр продолжал свою речь. Он говорил уже больше десяти минут и, похоже, не собирался закругляться. Артур Нессельроде в седьмой раз глянул на часы. Даже похвалы в свой адрес начали его утомлять. Ему сказали, что церемония будет краткой: небольшая речь, после чего мэр вручит ему электронный блок с тумблером. Затем Нессельроде скажет несколько ответных слов, щелкнет тумблером – и покрывало соскользнет с памятника, у пьедестала забьет фонтан, и все смогут вернуться к себе на работу. Нессельроде хотел вернуться к работе. В настоящее время он работал над враждебным поглощением одной французской компании, достигшей многообещающих результатов в разработке нового синтетического инсулина.

И черт побери, было действительно холодно! Нессельроде был одет не по погоде, и ему это не нравилось. Он не привык испытывать дискомфорт даже из-за погоды. И потому, когда хвалебная речь мэра, которую даже сам миллиардер считал полной чушью, перевалила за пятнадцать минут, он решил действовать.

Когда мэр сделал паузу, чтобы перевести дух, Нессельроде вышел вперед. С уверенностью, присущей лишь миллиардерам, он положил руку на плечо мэра и немного отодвинул того в сторону. Взяв микрофон, он произнес с широкой, невероятно фальшивой улыбкой:

– Благодарю вас, господин мэр, вы так любезны. И от имени «Нессельроде фармасьютиклс», этого настоящего дома чудес, я хотел бы сказать вам и жителям Чикаго, что для меня большая честь и привилегия иметь возможность подарить вам это замечательное произведение искусства. Итак, – он поднял с пьедестала большой электронный блок, – сим я торжественно открываю… Нессельроде-плаза!

Он поднял коробку высоко над головой и щелкнул тумблером.

В тот же момент произошло несколько впечатляющих событий.

Из электронного блока вырвалась яркая вспышка голубого света, сопровождаемая оглушительным треском, и Артур Нессельроде рухнул на землю и остался лежать без движения у пьедестала. От его почерневших ладоней поднимался дымок. Вслед за этим вокруг основания статуи немедленно последовали один за другим двенадцать резких быстрых взрывов. И пока люди недоуменно мигали, вперед выступил адмирал Береговой охраны, выкрикивая команды:

– Расступитесь! Освободите для него место!

Он опустился на колени рядом с Артуром Нессельроде.

– Господи, что случилось? – спросил мэр, тоже вставший на колени.

– Электрошок. От электронного блока, – ответил адмирал, нащупывая пульс пострадавшего. – Этому человеку нужна срочная медицинская помощь! – Достав из кармана рацию, он быстро заговорил в нее. Потом, вновь переключив внимание на Нессельроде, принялся делать ему искусственное дыхание. – Ладно, сейчас к берегу подлетает мой вертолет, – сообщил он мэру. – Мы доставим его по воздуху в больницу.

– Угу, – поддакнул мэр. – Вы не думаете, мы могли бы…

– Перестаньте! – огрызнулся адмирал, с силой надавливая на грудь Нессельроде. – Мне нужно, чтобы вы засекли время! Начинайте считать!

И мэр, видевший демонстрацию сердечно-легочной реанимации по телевизору, взглянул на часы и принялся громко считать.

– Что произошло, черт подери?! – возмущенно спросил Керколди. – Что это были за взрывы?

Грир покачал головой:

– Вокруг основания статуи.

Охранники поспешили туда, и Грир встал на колени, чтобы рассмотреть одно место, которое продолжало дымиться после серии взрывов.

– Болт здесь срезан, – сказал он. – Все болты!

– Черт! – не удержался Керколди. – Эта штуковина может рухнуть и придавить кого-нибудь! – Нахмурившись, он взглянул на напарника. – Зачем кому-то понадобилось…

Грир поднялся:

– Террористы. Надо бы доложить мэру.

Керколди кивнул:

– Ты сообщи ему, а я отодвину толпу.

У подножия статуи адмирал Береговой охраны продолжал давить на грудь Нессельроде, а мэр в это время считал.

– Появился пульс, – сообщил адмирал и поднял взгляд. – А вот и мой вертолет.

Он встал и помахал вертолету.

Создавая мощное завихрение воздуха, над памятником завис «Чинук», из которого спустили спасательную люльку.

– Разойтись! – завопил адмирал. – Господин мэр, вы должны удалить всех этих людей.

Кивнув, мэр стал настойчиво оттеснять собравшихся подальше от пьедестала. Он остался последним на ступенях и, повернувшись, успел увидеть, как Нессельроде в спасательной люльке поднимают в воздух…

…а второй толстый стальной трос с большим металлическим крюком на конце, разматываясь, опускается вниз, прямо в принимающие руки адмирала. Нахмурившись, мэр задержался на верхней ступеньке. Какого черта?!

Замешательство мэра усилилось еще больше, когда адмирал схватил этот трос, подошел к передней части пьедестала, а потом метнулся к статуе. Но смущение мэра переросло в тревогу, когда адмирал, взгромоздившись на статую, несколько раз обмотал ее тросом, зацепил крюком за трос и, проворно взобравшись наверх, исчез в боковой двери вертолета.

– Господи Исусе! – проронил ошарашенный мэр. Стоя в оцепенении, он смотрел, как мощный «Чинук» поднимается в небо, увлекая за собой статую. Рядом с мэром возник один из охранников и стал целиться в вертолет из пистолета, но мэр хлопнул его по руке. – Там мистер Нессельроде!

Охранник опустил оружие.

Они стояли, наблюдая, как вертолет все дальше удаляется от берега, а под ним болтается новехонькая статуя стоимостью пятьдесят миллионов долларов.

А в вертолете летит Артур Нессельроде, генеральный директор биг фармы[1].

Артур Нессельроде медленно приходил в себя, не имея понятия, где находится и что вообще происходит. Все тело у него болело, но особенно грудь. Было такое ощущение, что его избили. Под собой он чувствовал твердую и холодную поверхность, сотрясавшуюся от вибраций, исходивших от какого-то мощного двигателя.

Ценой неимоверных усилий ему в конце концов удалось открыть глаза. Над ним склонилось лицо незнакомого мужчины. Нессельроде нахмурился, пытаясь сфокусироваться. На мужчине была военная форма – адмирал, стоявший за спиной мэра? Но в этом не было никакого смысла…

– Вы на борту вертолета, – сказал адмирал и, протянув руку, отодвинул дверь. Моментально их обдало струей ледяного воздуха. – Видите?

Стало страшно некомфортно, но Нессельроде немного ожил. Заморгав, он облизнул губы.

– Спасательная люлька… – с трудом проскрежетал он.

Адмирал улыбнулся, но его улыбка не обнадеживала.

– Не совсем.

Нессельроде покачал головой. Голова болела.

– Тогда… зачем?

– Страховка, – ответил адмирал. – Чтобы в меня не стреляли.

Нессельроде снова закрыл глаза. В этом нет никакого смысла. Только если…

Он опять открыл глаза.

– Скажите-ка еще раз, сколько вы берете за одну дозу занагена? – спросил адмирал.

– Это… – прокаркал Нессельроде и нахмурился. – Вы… вы не…

– Угадали! – подхватил мужчина. – На самом деле я не адмирал!

Нессельроде попытался сесть, но обнаружил, что его руки и ноги обмотаны скотчем. Последний кусочек пазла встал на место. Разумеется, его похитили.

– Я заплачу, – прохрипел он, но мужчина в форме адмирала не ответил. – У меня… есть деньги. Много денег, – добавил Нессельроде.

– Хватит, чтобы купить все, что пожелаешь?

– Да, – ответил Нессельроде.

– Ух ты! – Адмирал грубо схватил Нессельроде и усадил его в дверной проем вертолета. Далеко внизу поблескивало озеро Мичиган. – Можешь купить большую роскошную яхту?

– Да, – промямлил Нессельроде.

– Ну вот, – заметил адмирал, – сейчас самое время.

Он вытолкнул Артура Нессельроде из вертолета и, наклонившись вперед, смотрел вниз, пока не увидел далеко внизу, на ледяных водах озера Мичиган, крошечный всплеск.

– Мерзавец, – проронил адмирал и задвинул дверь.

* * *

Я смотрел, как подручные моего покупателя укрепляют статую на платформе гигантского полуприцепа. Даже по их виду можно было понять, что это бандиты. Но они все делали правильно, поэтому я просто стоял и ждал.

Когда они закончили, старший из двоих мужиков достал сотовый, позвонил и, кивнув, подошел ко мне:

– Он послал. Электронный перевод. Только что.

Я достал телефон и проверил свой банковский счет. Действительно, депозит был переведен. Вся сумма, в чем никогда нельзя быть уверенным. Я хочу сказать: если человек богат, как этот чувак, то не обходится без заметных изъянов в морали. Посмотрите на меня.

– Уплачено полностью, – с обиженным видом заметил бандит. – Он так сказал!

– Разумеется, – согласился я. – Минуточку, – добавил я, вынимая маленький черный электронный блок управления и нажимая на тумблер.

– Что это такое? – нахмурившись, спросил мужик.

– Бомба. Я только что отключил ее.

Он покачал головой:

– Какая бомба?

– Та, что внутри статуи, – с широкой лучезарной улыбкой на лице ответил я.

Он вытаращил на меня глаза:

– Внутри статуи есть бомба?

Вопрос прозвучал немного по-дурацки.

– Не сомневайтесь, но проверьте. Хорошего дня!

Не дожидаясь того, что он скажет на этот счет, я сел в машину и уехал, разбогатев на пятьдесят миллионов долларов.

Но не став счастливее. По сути дела, мне было противно, я злился и дергался. Пятьдесят миллионов причин чувствовать себя прекрасно, но этого не было. Конечно, деньги – хорошая штука. И все прошло без сучка без задоринки, как я планировал. Казалось бы, улыбайся и пой веселые песни. Но я продолжал поглядывать в зеркало заднего вида и брюзжать. Почему?

Потому что. Все прошло слишком легко, а я терпеть этого не могу.

Не могу объяснить почему. Если все получается слишком легко, мне всегда кажется, что это ловушка, или что я совершил какую-то глупую ошибку, или… черт, не знаю! Просто не люблю, когда все так легко. Несмотря на сегодняшний холод, это была прогулка по чертову парку в летний день. Дело было сделано, я получил деньги, но мои нервы вибрировали, словно по ним били тупым мачете. В подобных случаях мама говорила: «Кто-то ходит по моей могиле». И прямо сейчас у меня было такое чувство, будто меня топчут все участники бостонского марафона.

Обычно я легко справлялся с подобным чувством. Но на сей раз оно не проходило. Я ехал с полчаса, размышляя о том, почему это так. Ничего не приходило на ум. Включив радио, я нашел песню «Once in a Lifetime» группы Talking Heads, которая мне очень нравилась. Однако на душе стало еще противнее, словно кто-то подкупает меня, чтобы ободрить.

Я остановился в заранее выбранном месте, чтобы сменить машину и переодеться. Это было пустынное место на проселочной дороге, надежно спрятанное за деревьями. Я и выбрал его, потому что оно было совершенно изолированным. Меня ждал здесь другой автомобиль вместе с одеждой на смену. Я отклеил от лица фальшивый шрам и снял адмиральскую форму, бросив ее на заднее сиденье машины, на которой приехал. Туда отправились также борода, шляпа, ботинки на платформе высотой четыре дюйма. Из сумки, находившейся в багажнике другой машины, я извлек банку с термитной смесью и высыпал ее содержимое на все свои вещи в первой машине.

Потом я переоделся в темно-серый костюм и коричневые оксфорды. Сшитая на заказ рубашка, шелковый галстук, золотые запонки и наручные часы «Мовадо Музеум». Поверх термитной смеси я бросил маленькую коробочку, затем сел в новую машину и вырулил на дорогу. Отъехав на полмили, я услышал за спиной приглушенное «бумм». В зеркале заднего вида я увидел, как над деревьями полыхнуло яркое сияние, и на несколько минут ощутил удовлетворение, чуть ли не счастье. Это пламя являло собой реальное завершение дела. Оно уничтожало последнюю связь с адмиралом и парнем, продавшим статую бандитам. Это был единственный способ достичь успеха. В каждом деле я добиваюсь того, чтобы никто – никто – не знал, как я выгляжу.

Начиная с личин, которые я надеваю на себя для дела. Итак, термитная смесь, взрыв первой прокатной машины и все такое. К тому времени как я выеду на I-94, не останется никаких следов. Ни единой зацепки, которую можно связать с тем, кто украл статую. И что более важно, никаких микроскопических следов моей ДНК. Не стоило даже проверять. Я проделывал это достаточно часто. Идентичность была полностью уничтожена, остался лишь пепел… Черт побери, это тоже было легко! Мне снова стало тошно, и я запаниковал.

Я поехал обратно в Чикаго. Нашел радиостанцию, передающую отличные старые песни. Lovin’ Spoonful, Пол Ревир и даже Nightcrawlers. Реально хорошая фоновая музыка. Она помогла мне думать. К тому времени как я добрался до «Виндзора», дома престарелых с длительным уходом, я сообразил, почему чувствовал себя паршиво. Дело в том, что последнее время мне все давалось слишком легко. За что бы я ни брался, все отлично получалось с первого раза. Я слишком хорош, черт меня возьми! Звучит самонадеянно? Ни в коем случае. Это чистая правда, черт побери! Я лучший из тех, кто есть, а может быть, лучший из всех, кто когда-либо был. И я ни разу не оплошал с тех пор, как в шестнадцать лет попытался украсть полицейский автомобиль.

В последние два года почти все, за что я брался, шло как по маслу. Не важно, что иногда это казалось глупым или натужным. Дело не в том, что я не ставил перед собой серьезных целей. Я проворачивал дела, казавшиеся невыполнимыми – вроде кражи статуи весом двенадцать с половиной тонн, – так, словно они были чем-то обыденным. Но я не находил ничего такого, что подвергало бы меня испытанию, а это всегда чревато огромной опасностью: стать самодовольным, утратить чувство новизны, а потому рано или поздно я совершил бы ошибку. При моем роде занятий ошибки могут обернуться очень серьезными последствиями. Пожалуй, заключение в тюрьму – фактически лучший вариант. Так что ответ был очевидным, пусть даже мог показаться глупым.

Мне необходимо было найти нечто невыполнимое.

Найти ограбление за гранью возможного – что-то нелепое, немыслимое, глупое, абсурдное до предела. И тогда мне приспичило бы совершить его.

Вот именно, а почему бы и нет? Я поставил машину за несколько домов до «Виндзора» и с минуту сидел, погруженный в раздумья. А потом вдруг подумал: какого черта, что за глупая идея?! Выкинув подобную мысль из головы, я вошел в дом престарелых «Виндзор».

У меня ушло чуть меньше часа, чтобы подготовить маму к переезду. Все медсестры грустили по поводу ее отъезда. Неудивительно, ведь большинство пациентов весь день на что-то жалуются, пачкают нижнее белье и бродят повсюду. Мама всегда вела себя прекрасно, идеальная пациентка. Она не доставляла никаких хлопот. Мама уже много лет лежала в коме – то, что называют устойчивым вегетативным состоянием. Вот потому и не стоит удивляться, что медперсонал ее любил.

Я тоже. По разным причинам. Я поцеловал ее в лоб и сказал ей об этом. Может быть, она меня услышала. Но вероятно, нет.

Когда маму погрузили в «скорую» и машина уехала, я продолжил путь в аэропорт О’Хара. Свидание с мамой не улучшило моего настроения. Я привык думать, что она выздоровеет, если я найду хорошего врача и забросаю его деньгами. Больше я в это не верю. Но я по-прежнему выбрасываю кучу денег, чтобы сохранить мамину жизнь. И чтобы держать ее поблизости от себя, куда бы ни забросила меня работа.

Я поставил арендованную машину и пересел в маршрутку, подвозящую к терминалу. Легко пройдя досмотр службой безопасности, я пошел к выходу на посадку. Обычно сразу после дела я летаю коммерческими рейсами. Даже если мой гонорар не так велик, как сегодняшний, я могу позволить себе частный джет. Но это привлекло бы ко мне лишнее внимание, которого я хочу избежать, пока все не успокоится.

Итак, перед посадкой я успел выпить чашечку кофе. Сев на свое место в самолете, я вынул из кармана сиденья перед собой журнал, наугад открыл его и мельком взглянул на фотографию, занимающую страницу целиком. Потом стал смотреть более внимательно.

Время остановилось. Я не отрываясь смотрел на фото.

Статья была пустяковая. Просто дебильная дутая реклама, как и все, что печатают в таких журналах. Чтобы было чем заняться в дальних полетах, отвлечься от мыслей о том, что несешься по небу на скорости четыреста миль в час и стоит сломаться одной маленькой детали самолета, как ты камнем рухнешь вниз.

Но эта статья была озаглавлена «Приедут в Америку!». Мне не надо было даже читать ее. Мне хватило фотографии. И я понял: вот оно.

Я нашел нечто невыполнимое.

А после того как прочел статью, я в этом убедился. Такое совершенно невозможно сделать. Никогда. Но я должен сделать. Я продолжал рассматривать фотографию. Ничего подобного я еще не видел. Это было так красиво, что у меня заныли зубы. Мне надо увидеть эту вещь в реальности. А потом я украду ее.

Когда мой самолет приземлился в Нью-Йорке, я купил билет на ближайший рейс до Тегерана. Садясь в самолет, я улыбался.

* * *

Денни Керколди нервничал. Он выполнил свою работу и не сделал ничего плохого. Конечно, он охранял толпу вместо статуи, но разве можно было предположить, что кто-то вот так похитит эту хреновину? К тому же там присутствовали важные люди. Он знал, что действовал правильно. Но чувак из ФБР смотрит на тебя так, что чувствуешь себя виноватым. И начинаешь говорить ему то, что он хочет услышать. И Керколди старался:

– Как я и сказал, я пытался отодвинуть толпу назад. Я даже не видел того мужика, пока он не поднялся по веревке в вертолет.

– По тросу, – уточнил Грир. – Он поднялся по стальному тросу.

– Не важно. Дело в том, что я не видел его. Поэтому… – Керколди замолчал.

Агент ФБР смотрел в сторону, на яму в земле, оставшуюся в том месте, где стояла статуя.

– Военная форма у него была настоящая, – заявил Грир. – Адмирал Береговой охраны.

Федерал опустился на колено рядом с ямой, чтобы взглянуть на срезанные болты, по-прежнему храня молчание. От этого Керколди еще больше занервничал.

– Послушайте, мистер… гм… как вас называть?

Поднявшись на ноги, федерал посмотрел на охранников:

– Спецагент Фрэнк Делгадо.

– Ага, послушайте, мистер Делгадо. Спецагент, конечно, – начал Керколди. – Этот мужик уже, наверное, в Рио или типа того. Теперь-то вы его ни за что не поймаете.

Спецагент Делгадо взглянул на Керколди, не проронив ни слова и задержавшись на нем взглядом, потом отвернулся и стал смотреть на озеро.

– Мне уже известно, кто он такой, – сказал Делгадо, поворачиваясь лицом к охранникам, и в его глазах появилось какое-то новое выражение. – Его зовут Райли Вулф.

Глава 2

Признаюсь, я был удивлен. Иран совсем не такой, как о нем говорят в новостях. И вот вам – оказывается, это вовсе не убогая, жуткая и враждебная страна, где жители устраивают засады, чтобы выпотрошить любого фаранги, который окажется в пределах досягаемости. В сущности, здесь полно дружелюбных людей, готовых в чем-то помочь. Просто держитесь подальше от стражей исламской революции. Вероятно, благодаря этим парням появились все эти истории о враждебно настроенных туземцах. Вы им действительно не нравитесь, и они не преминут вам это показать.

Все прочие? Они гордятся своей историей и рады похвалиться ей перед вами. Офигеть, но у них есть история! Не та чепуха, которой учат в школе – по крайней мере, в той школе, которую я посещал. Для начала, Иран, называвшийся раньше Персией, когда-то был крупнейшей империей в мире. Ею правил великий царь, и он совсем не был глупцом. В каждом завоеванном им месте он назначал губернатора – сатрапа, причем выбирал кого-нибудь из местных, чтобы его новые подчиненные не слишком возмущались. И он позволял завоеванному народу сохранять свою религию и обычаи при условии, что тот будет выказывать верность великому царю и платить ему дань. Очень разумно. И это делало Персидскую империю неплохим местом для жизни, учитывая, как обстояли дела в то время. К тому же подобная политика приносила много дани.

Важная историческая справка. «Дань» означает «сокровища». Вроде серебра, золота и драгоценных камней. И все это сотни лет вливалось в империю.

Но империя умерла, и новая Персия стала Ираном, исламской республикой. Это означает, что они руководствовались своей интерпретацией ислама. Поэтому они избавились от большинства порочных домусульманских атрибутов старой Персидской империи, за исключением одной очень важной вещи.

Драгоценностей короны Персидской империи.

Помните всю ту дань, которую собирал великий царь? Как я говорил, в основном это были драгоценные камни. Я не имею в виду хорошенькие бриллиантики, которые вы приберегаете для подарка своей девушке. Потому что в те времена великий царь нагонял на людей настоящий страх. Если люди выводили его из себя, он мог усмирить их с помощью лучших воинов на свете, и было у него их свыше ста тысяч.

В те времена «солдат» обычно был фермером, владевшим мечом. И «армия» состояла примерно из трех-четырех тысяч таких парней.

Солдаты великого царя были головорезами с полной занятостью, которых натаскивали с самого рождения. Представьте себе: вы показываете великому царю средний палец, не желая платить дань. И вот вы стоите с несколькими своими дружками, держа в руках вилы, а на вас несется десятитысячное войско персов в доспехах на чистокровных лошадях, выпуская стрелы. А те парни могли на полном скаку попасть стрелой в обручальное кольцо.

Поэтому подавляющая часть завоеванного народа очень серьезно относилась к делам с данью. Они даже состязались друг с другом в том, кто пошлет великому царю самую крутую дань. И если они посылали ему драгоценные камни, то это были ДРАГОЦЕННОСТИ. Огромные камни, богатая оправа, совершенно уникальные вещи, которые до того времени не видывал мир и с тех пор не видел. Прекрасная коллекция продолжала расти, и основная ее часть до сих пор хранится в Тегеране, выставлена в Центральном банке.

Приземлившись в Тегеране, я зарегистрировался в отеле и поехал в банк. Я заплатил за вход 200 000 риалов. Могло показаться, что я транжира и за эту цену прихвачу с собой несколько алмазов. Но это всего лишь шесть баксов, и я не моргнув глазом заплатил и вошел внутрь.

Спросите любого иранца. Они скажут вам, что драгоценности короны – прекраснейшая, редчайшая, богатейшая и самая ослепительная в мире из всех коллекций. Они правы. Я видел лучшее по всему свету, и я много грабил. Меня очень трудно удивить. Но эти камушки? Драгоценности короны Ирана?

Я буквально остолбенел.

У меня челюсть отвисла. Захватило дух. Только и мог таращиться без слов. Я увидел лишь крошечную часть, выставленную на обозрение. Однако там есть огромное хранилище, заполненное драгоценностями, – здорово напоминает старые мультики с подвалами Скруджа Макдака, забитыми немыслимыми богатствами. Но то, что я видел перед собой… Я имею в виду, ты просто глазеешь и думаешь, что это все не может быть настоящим. Чертовски много ярких, сверкающих вещичек – повсюду золото и драгоценные камни, украшающие мечи, щетки для волос, зеркала и стулья. Наверняка подделка!

Не подделка. Все подлинное. Нигде в мире нет ничего даже близкого к этому.

И сколько же все это стоит? Забудьте. Не пытайтесь даже повесить ценник на всю коллекцию. Но могу сказать вам, она настолько ценная, что используется для обеспечения иранской валюты, риала.

Есть еще один момент. Забудьте на минуту о коллекции в целом и вдумайтесь вот во что: говорят, один предмет из коллекции стоит более пятнадцати миллиардов долларов. Именно. Всего один предмет.

Дерианур. «Море света».

Это самый крупный розовый алмаз на свете, такой большой, что кажется ненастоящим. И действительно, его нельзя даже назвать алмазом. Это то же самое, что сказать: Эйнштейн типа был умный. «Море света» настолько огромен и офигенно красив, что его просто невозможно сравнить с чем-то еще. Когда видишь его, то начинаешь думать, что пятнадцать миллиардов долларов может быть договорной ценой.

И он был настоящий, и я смотрел на него. И хотя меня поражали другие вещи из коллекции, при виде этого великолепного монстра я оцепенел. Не мог пошевелиться. Мог лишь смотреть на него, воображать, как держу его в руках, ощущая прикосновение холодных розоватых граней этого гигантского камня… Фотографии в самолете оказалось достаточно, чтобы проделать весь этот путь. Но, увидев реальный алмаз, я был потрясен. Это ведь не одно и то же – разглядывать фото голой красотки или прыгнуть в постель к живой модели из «Плейбоя». Я унесся мыслями в другой мир, где не было часов, не было стен и других людей – ничего, кроме меня и «Моря света», и я плавал в этом море, пока не наступило время закрытия. Ко мне подошли охранники и вывели меня из хранилища. Я вышел, продолжая чувствовать присутствие алмаза, испытывая головокружение оттого, что стоял рядом с ним. И я вернулся к себе в отель с единственной застрявшей в голове мыслью.

Дерианур.

Я должен получить его. Но это невозможно.

Позитивный аспект? Именно его я искал. И нашел. Я бросил вызов. Я нашел нечто такое, что выполнить совсем нелегко, как бы я ни старался. Практически невыполнимо. Но это не имело значения. Я намеревался достичь своей цели.

Каким образом?

Что ж, это самый крупный розовый алмаз в мире, но он всего лишь драгоценный камень. Если вы в душе вор, а некоторые из нас просто не могут с собой совладать, то знаете, что драгоценности легкие, что их несложно спрятать и вынести, упаковав очень дорогую вещь в маленький сверток – идеальная цель для проворных пальцев. Даже Дерианур будет легко вынести.

Однако в нашем жестоком мире никто никому не доверяет. Как это ни печально, но иранское правительство все предусмотрело. Если ваш IQ близок к трехзначной цифре, то одного взгляда вам было бы достаточно, чтобы понять: драгоценности короны никуда не денутся. Потому что здесь, в Центральном банке, в самом сердце Исламской республики с населением восемьдесят миллионов человек, включая целую кучу стражей исламской революции, хорошо вооруженных и недолюбливающих вас, драгоценности спрятаны более надежно, чем в радиоактивном могильнике с кобрами и противопехотными минами в окружении снайперов из «морских котиков». В банк можно попасть, невозможно выбраться из Ирана с любой из этих драгоценностей. По крайней мере, живым, что я считаю важной частью каждого плана.

Так что это даже не вызов. Это безнадега. Драгоценности короны находятся в Тегеране в полной безопасности, и они никуда не денутся.

До настоящего момента.

Помните заголовок статьи из журнала в самолете? «Приедут в Америку!» Знаете, что это означает?

Драгоценности короны Персидской империи привезут в Америку.

Зачем? Политика. В статье, прочитанной мной в самолете, было все растолковано. Драгоценности приедут в Америку, поскольку некоторые трезвые головы с обеих сторон пытаются немного сблизить Иран и США. Поэтому две нации приняли решение «поощрять интерес к уникальному культурному наследию обоих народов для дальнейшего развития духа толерантности и взаимоуважения». По какой-то причине они решили, что лучший способ для этого – обмен национальными сокровищами.

И вот США отправляют в Тегеран оригинал Декларации независимости, текст Геттисбергской речи, написанный самим Линкольном, и флаг США, участвовавший в битве при Балтиморе, тот самый, который вдохновил Ф. С. Ки написать гимн США «Знамя, усыпанное звездами».

Перед Ираном стоял гораздо более легкий выбор. Они отправляют часть драгоценностей короны, включая несравненный Дерианур.

Вы правы. «Море света» едет в Америку.

После долгих обсуждений было решено, что имперская коллекция будет выставлена в музее Эберхардта, небольшом частном учреждении в Манхэттене. Этот музей был открыт в начале XX века для размещения художественной коллекции американского барона-разбойника Людвига Эберхардта, жившего в XIX веке. Музеем продолжают владеть наследники Эберхардта.

Странный выбор? Ничуть. Старый Людвиг был совершенно бессердечным, жадным негодяем, накопившим огромное состояние. Это означает, что музей получает умопомрачительно высокие пожертвования. А поскольку он частный, деньги могут расходоваться без оглядки на государственные бюджетные ограничения. А это в свою очередь означает использование новейшей электронной системы безопасности, с затратами на которую никто не считается. Да и служба безопасности будет на самом высоком уровне.

Помимо суперсовременных электронных средств, драгоценности будут день и ночь охраняться элитным отрядом вооруженной охраны из службы безопасности «Блэк хэт». Каждый их охранник – отставной «морской котик», или «зеленый берет», или разведчик морской пехоты, то есть все бывшие бойцы элитного американского спецназа. А на тот случай, если они заснут при исполнении, Исламская Республика Иран посылает целый взвод стражей исламской революции.

Все эти меры безопасности чрезвычайно важны и впечатляющи. Их более чем достаточно, чтобы убедить любого здравомыслящего грабителя в том, что похищение драгоценностей – очень плохая идея, если только его не смущает перспектива быть застреленным.

Однако Америка – это страна возможностей, и нельзя показывать богатейшую в мире коллекцию драгоценностей в Манхэттене без того, чтобы кто-нибудь не попытался совершить кражу.

И Кто-то определенно намерен попытаться.

И не просто попытаться. Этот Кто-то найдет способ обойти все лазеры, и сенсоры, и инфракрасные лучи, и черт знает что еще. И этот Кто-то придумает, как пройти мимо бывших «морских котиков», и «зеленых беретов», и разведчиков из «Блэк хэт», и бородатых чокнутых стражей исламской революции. И этот Кто-то доберется своими вороватыми руками до одной или двух драгоценностей иранской короны, засунет их в карман и выйдет сухим из воды с огромнейшей добычей, превышающей все то, что было совершено в гребаной истории ограблений.

Думаете, это безумие? Самоубийство? Что это невозможно? Так и есть. Думаете, это невыполнимо?

Смотрите внимательно.

Глава 3

Люди посещают Манхэттен круглый год, даже в такой жаркий июль, какой выдался в этом году. Люди приезжают со всего света, чтобы увидеть этот великий город. Туристы наводняют улицы, заполняют рестораны, набиваются в метро и автобусы. По большей части местные жители не обращают на них внимания. Нашествие туристов не в состоянии вывести из себя жителей Нью-Йорка. Они привыкли к толпам чужаков, глазеющих на высокие здания, и, в общем-то, не возражают. В их представлении туристы – это шагающие банкоматы.

Мужчина, вылезший из такси на углу Парк-авеню и Шестьдесят второй улицы в тот июльский вторник, явно был туристом и вряд ли мог привлечь чье-то внимание – во всяком случае, не на Манхэттене и не в такой зверски жаркий день. Среднего роста, среднего телосложения, со светло-каштановыми волосами средней длины, он был одет, как любой турист жарким летом: легкие карго-шорты, яркая гавайская рубашка и синие кроссовки «Найк» с белыми носками. Разумеется, большие солнцезащитные очки и синяя бейсболка с надписью «Нью-Йорк», на плече – небольшой нейлоновый рюкзак. Мужчина заплатил водителю, аккуратно отсчитав десять процентов чаевых, а потом повернулся и легким шагом направился в сторону Шестьдесят третьей улицы.

Перейдя Шестьдесят третью улицу, он вынул из рюкзачка фотоаппарат и повесил себе на шею – первая примечательная у него вещь, поскольку фотоаппараты, почти полностью замененные сотовыми телефонами, стали пережитком прошлого. Но у этого фотоаппарата был качественный телеобъектив, и вскоре стало ясно, почему мужчина предпочитает его сотовому телефону. Когда он останавливался, чтобы сделать прицельные снимки самых старых и наиболее интересных зданий на пути, обращая особое внимание на декоративную отделку окон и дверей, становилось понятным, что он фанат архитектуры. А ухватить интересовавшие его детали можно только с помощью фотоаппарата.

На Шестьдесят четвертой улице мужчина задержался чуть дольше, сделав порядочно снимков одного необычного старого здания. Понять это было несложно, поскольку здание действительно очень редкое. Оно было построено по проекту Бофорда Харриса Уиттингтона, одного из протеже Стэнфорда Уайта, и, хотя в нем много элементов, прославивших Уайта, – колонны, внушительный фасад, напоминающий пряники декор по краю крыши, – этому дому недостает вкуса построенных самим Уайтом, таких как клуб «Метрополитен». Он был солидным, импозантным, на вид что-то среднее между банком и крепостью. Именно такое здание задумал возвести барон-разбойник, живший в XIX веке, для размещения своей растущей коллекции произведений искусства. Он требовал построить не просто здание, а крепость, хранилище – сооружение, напоминающее людям о находящихся внутри сокровищах, но это были его сокровища, и их надлежало надежно сохранять в неприкосновенности.

Его сокровища по-прежнему находились здесь, в том же надежном месте, и наследники барона-разбойника заботливо расширяли художественную коллекцию, превратившуюся со временем в одну из лучших частных коллекций. Здание, в котором размещались эти сокровища, стало довольно известным в определенных кругах. И если тот мужчина с фотоаппаратом сделал множество снимков с разных ракурсов, это было вполне логично. В конце концов, какой любитель американской архитектуры XIX века отказался бы изучать музей Эберхардта?

Обойдя весь музей, сделав снимки со всех возможных ракурсов, фотограф двинулся дальше. Он дошел до Шестьдесят шестой улицы и, перед тем как перейти Парк-авеню, задержался, бросив последний долгий взгляд на музей Эберхардта, как будто о чем-то размышляя. Потом светофор переключился, и мужчина пошел по Парк-авеню и дальше по городу.

* * *

Большинство посетителей, приходивших в музей Эберхардта, разумеется, не обращали внимания на архитектуру. Они заходили внутрь, чтобы посмотреть живопись. Эберхардт славился коллекцией мастеров барокко и Возрождения и потому входил в список обязательных для посещения теми, кто интересовался искусством этих периодов. Шесть дней в неделю музей привлекал толпы студентов художественных учебных заведений и туристов. Входная плата была умеренной, но она заметно возрастет, когда привезут драгоценности. Было там и небольшое кафе, и, конечно, магазин сувениров. В залах скамейки, галереи длинные и прохладные, а в кафе приятный затененный атриум. Все эти вещи, вместе взятые, делали музей подходящим местом в жаркий день для тех, кто интересуется культурой. И хотя Эберхардт был далеко не самым популярным музеем Манхэттена, на входе в него почти каждый день можно было увидеть постоянный поток посетителей, пришедших полюбоваться картинами, статуями и другими произведениями искусства.

Эта среда не стала исключением. Длинная галерея, отданная мастерам эпохи барокко, была, по обыкновению, заполнена почитателями искусства. Молодые женщина и мужчина примерно одного возраста – судя по одежде, студенты, – прижавшись друг к другу, сидели на мраморной скамье перед Вермеером. Женщина делала набросок, а ее приятель настойчиво нашептывал ей на ухо что-то о голубых тонах на картине. Мимо них прошла небольшая группа японских туристов, сгрудившихся вокруг экскурсовода с поднятым флажком. Пожилая пара, держась за руки, не отрывала взгляда от небольшого, но изысканного Караваджо. По одному и по двое проходили другие посетители, и никто не обратил особого внимания на довольно полного мужчину в костюме из сирсакера, в бейсболке «Атланта брэйвз», частично закрывающей его круглое потное лицо. Толстяк медленно прошел вдоль длинного зала и, тяжело дыша, остановился у массивной металлической двери с табличкой: «АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД – ПРОЗВУЧИТ СИГНАЛ ТРЕВОГИ».

Никто также не заметил, что он, дыша с присвистом, останавливался около каждой двери и окна в залах музея или что на эмблеме «Атланта брэйвз» его бейсболки имелось крошечное отверстие, спрятанное в середине ярко-красного томагавка. В этом отверстии можно было заметить малюсенькую точку, как будто излучающую свет. Но отверстие было совсем крошечным, и никому не пришло бы в голову подойти ближе, чтобы рассмотреть его. Толстяк не спеша изучал карту музея – всего 14 долларов 95 центов в магазине сувениров – и внимательно рассматривал несколько картин, а потом, тяжело дыша, подходил к следующему окну. Наконец он остановился, прислонившись к мраморной колонне, рядом с одним из охранников в форме. Охранник поднял глаза, заметив габариты мужчины и его красное потное лицо.

– Вы в порядке, сэр? – спросил охранник у толстяка.

– О да, да, все будет нормально, – с сильным акцентом жителя Джорджии ответил мужчина. – Просто таскаю с собой много лишнего веса, – с улыбкой произнес он, похлопывая себя по большому рыхлому животу. – Особенно в такую жару! Не могу отдышаться.

– Ну так отдохните, – посоветовал охранник.

– Большое спасибо, сэр. – Через минуту толстяк задышал более спокойно. – Отличная тут у вас коллекция, – наконец сказал он. – Замечательная. Но полагаю, ей не сравниться с теми персидскими драгоценностями, которые к вам привезли. – Он наклонил голову. – Вы их уже видели?

– Нет, – фыркнул охранник, – и не собираюсь, если только не заплачу двадцать пять баксов, как любой другой. А этого я делать не стану. Не собираюсь платить, чтобы попасть в место, где работаю пятнадцать лет!

– Платить за… Ну уж вас, охранников, вряд ли отправят по домам, когда выставляются такие сокровища?

– Отправят, – с явным отвращением отозвался охранник. – Потому что мы недостаточно хороши для этой работы. Сюда пришлют новую команду из «Блэк хэт».

– «Блэк хэт»… Вы имеете в виду преступников или типа того?

Охранник покачал головой:

– Не-а. Это профессиональные солдаты – знаете, наемники.

– Наемники! – воскликнул толстяк. – Никогда о таком не слышал!

– Разве это правильно? Я шесть лет прослужил в армии, десять лет в полиции Нью-Йорка, а теперь, оказывается, не гожусь для этой работы.

– Господь вас благослови! – произнес толстяк. – Нет, неправильно.

– А-а, – вздохнул охранник. – Эти парни из «Блэк хэт»? Банда воинственных придурков, но они, черт возьми, знают, что делают!

– Знают ли?

– Да, черт возьми! Они все бывшие спецназовцы. Их набирают прямо из «морских котиков» или из отрядов разведки. Наиболее обученная и оснащенная частная армия в мире. А если этого будет недостаточно… – охранник понизил голос, словно делился конфиденциальной информацией, – тогда пришлют еще команду напористых иранских солдат. Стражей исламской революции.

– Что ж, я слышал об этих парнях, – сказал толстяк. – Свирепые, как Копперхед.

– Чертовски верно! – согласился охранник. – Любого, кто попытается учудить что-нибудь странное, они вмиг пристрелят.

– Ну и ну, – отозвался толстяк. – Думаю, эти драгоценности будут в безопасности.

– Спорю на что угодно, – сказал охранник. – Тому, кто что-то замыслит, несдобровать.

– Что ж, сэр, хотелось бы мне быть в городе, чтобы взглянуть на эти драгоценности, когда они прибудут. Да, интересно было бы на них посмотреть. – Развернув карту, он добавил: – Подскажите, как найти рисунок Леонардо да Винчи, которым вы так гордитесь?

– Следующая галерея, вон там, – указал охранник направо. – Удачи, приятель!

– Да, спасибо, – откликнулся толстяк и не спеша отправился на поиски Леонардо.

Правда, едва завернув за угол, он пошел налево прямо к входной двери и, выйдя на улицу, сел в такси и уехал.

* * *

На следующий день вечером, как раз когда заступила на смену ночная охрана, Фредди Лагерфелдт делал свой первый обход по периметру здания музея. Фредди два года как уволился из армии, и он любил свою работу. Ему даже нравилось работать в ночную смену, поскольку платили на пятьдесят центов в час больше, что в наши времена совсем неплохо. Ночной Нью-Йорк совершенно его не пугал. Он вырос в Квинсе и после двух кампаний в Афганистане Ист-Сайд Манхэттена представлялся ему абсолютно спокойным местом.

Фредди не спеша осматривал двери, светил фонарем в небольшие темные места, обходя здание вокруг, пока не дошел до задней части. Проход вел к погрузочной платформе, и большой мусорный контейнер был отодвинут к стене напротив. Обычно Фредди светил фонарем, хорошенько все осматривая, и шел дальше. Контейнер был заполнен отбросами из кафе и другим пахучим мусором, и в этой жаре вонь была ужасная.

Но сегодня, когда Фредди посветил фонариком в проулок, он увидел что-то такое, чего здесь раньше не было: разбитую магазинную тележку, доверху заполненную плотно увязанными свертками. Фредди точно знал, что она не имеет отношения к музею и поэтому ее здесь быть не должно. Похоже, эта тележка принадлежала какому-то бездомному бродяге. Фредди ничего не имел против бездомных, но иногда они доставляют неприятности, и его задачей было не дать этим неприятностям произойти. Высоко подняв фонарь, Фредди осторожно ступил в проулок, чтобы рассмотреть получше. Подойдя к тележке, он увидел фигуру, зажатую между тележкой и мусорным контейнером. Остановившись, Фредди направил туда луч фонаря:

– Эй, кто там?

Фигура зашевелилась и заерзала, словно пытаясь вжаться в стену, и забормотала что-то, чего Фредди не мог разобрать.

– Что, что такое? Эй, ты в порядке? – Он осторожно шагнул ближе, светя фонариком в лицо человека. Это был тощий, оборванный и невероятно грязный мужчина. Бо́льшую часть его лица закрывала густая черная борода. – Привет, приятель, – сказал охранник.

– Ветеран. Я ветеран, – пробормотал человек. – Позволь мне остаться, пожалуйста. Я ветеран, прошу тебя. Мне нужно где-то поспать, не гони меня.

– А? – Фредди остановился.

Побывав в Афганистане, он знал, что к такому же концу пришли на удивление многие его бывшие армейские приятели, которым ничего не оставалось, как под гнетом воспоминаний скорчиться в темноте, отгоняя демонов посттравматического стрессового расстройства.

– Ладно, приятель, расслабься. Никто тебя ночью не потревожит.

– Ветеран. Я ветеран, – бубнил человек, снова сползая вниз.

– Я тоже, приятель. Можешь остаться здесь на ночь, лады? – Человек что-то пробормотал, и Фредди, подойдя чуть ближе, присел на корточки. – Я дважды побывал в Афганистане, приятель. И я понимаю, каково тебе. Я позабочусь о том, чтобы тебя никто не беспокоил. Но только ночью, о’кей? Утром тебе придется уйти.

– Я уйду, обязательно уйду… Не могу быть в другом месте, потому что, ты же знаешь, становится так шумно, и я… Прошу тебя, я ветеран…

– Угу, я понял, – отозвался Фредди, поднимаясь. – Не волнуйся. Ночью тебя никто не потревожит. – Взглянув на грязную скрючившуюся фигуру и подумав о том, что мог оказаться на месте этого парня, он добавил: – Ни о чем не беспокойся. Поспи немного.

Повернувшись, он вышел из проулка. Когда Фредди ушел, бездомный тут же поднялся, с минуту вглядывался в дальний конец проулка, а затем побежал вдоль стены здания к лестнице, ведущей на крышу.

* * *

Уже много лет ходят слухи, даже городские легенды о существах, прячущихся под улицами Манхэттена. Есть истории о неизвестных и неисследованных сетях туннелей, обширных пещерах, замысловатых вокзалах Викторианской эпохи, почему-то заброшенных или умышленно спрятанных, если вы тяготеете к зловещим тайным замыслам. Вместе с этими историями бытуют рассказы о таинственных племенах бледных подземных людей, никогда не видевших дневного света. Есть также легенды о племенах не вполне человеческих существ – людей-кротов, о которых толкуют испуганным шепотом с 1800-х.

И кто знает? Некоторые из этих историй вполне могут оказаться правдой. Нет сомнения в том, что если под улицами Нью-Йорка действительно живут люди-кроты или другие странные существа, то найти их можно в длинных отрезках заброшенных туннелей, отходящих от основной сети подземки, охватывающей весь город.

Андрес Малдонадо слышал такие истории. Вряд ли они прошли бы мимо него, ведь он работал в городской транспортной компании уже двадцать три года, а последние пятнадцать лет водил поезда подземки на линии Лексингтон-авеню, маршруте с кучей собственных историй. Люди несли какую-то чертовщину об этом маршруте, типа истории о старой станции «Сити-Холл», закрытой, но по-прежнему существующей. Сам он в этом районе ничего такого не видел, но кто мог бы уличить этих людей во лжи?

Андрес знал, что вдоль этого маршрута есть несколько других мест, похожих на торопливо заблокированные боковые туннели. Он расспрашивал о них и в ответ слышал новые истории о людях-кротах, Бездомной армии, людях-ящерицах и другие, еще менее правдоподобные. Он ни разу не видел признаков, указывающих на правдивость этих сказок, но кто знает? Он прожил достаточно и понимал, что на свете много всякой странной хрени, которую невозможно объяснить. Его дядя, живущий в Пуэрто-Рико, много раз видел чупакабру, но ему никто не верил. А вот Андрес верил, ведь, в конце концов, это его дядя. Но у него хватало ума понять, что по большей части люди не хотят признавать такие вещи.

Поэтому, медленно подъезжая к станции «Пятьдесят девятая улица», он не слишком удивился, когда в лучах от фар поезда заметил впереди фигуру в темном комбинезоне и шлеме с головным фонариком. Андрес выругался, почувствовав, как на лице проступил пот. Он ничего не мог поделать – поезд был слишком близко и не мог остановиться. Сейчас он собьет этого недоумка.

Парень поднял глаза – это был определенно парень, а не один из этих людей-ящериц. Долю секунды он стоял в оцепенении. Потом проворно вскарабкался на рельсы и нырнул в один из боковых туннелей, таща за собой вещмешок.

Как раз когда парень исчез в дыре, поезд с ревом промчался мимо, и Андрес перевел дух и покачал головой. Какого черта, он чуть не наехал на парня! И вообще, что этот hijo de puta[2] там делал? Возможно, просто какой-то тупой мудак-миллениал пытается обследовать подземку Нью-Йорка и написать о ней книгу. Нет, не книгу, а сайт. В наше время создают сайты. А еще продают футболки или что-то вроде того.

Как бы то ни было, он не сбил этого чертова pendejo[3], а остальное его не касается. Андрес выкинул происшествие из головы и остановил поезд на станции.

А тем временем мужчина в комбинезоне, забившись в нишу, переводил дух. Он как раз собирался расширить ее, но приближающийся поезд заставил его заползти внутрь. Ниша уже много лет была закрыта, и открыть ее оказалось труднее, чем он предполагал. Глубоко вдохнув, он прислушивался к грохоту удаляющегося поезда. Одна из поперечных балок, блокирующих дыру, была заменена стальной арматурой и закреплена в бетоне. Он не предполагал такого, и у него ушло гораздо больше времени на то, чтобы снять ее.

Но время не имело значения. Ему необходимо было выполнить эту работу. Он пробирался в сторону Парк-авеню по туннелю, который уже давно не использовался. Со стен и даже с потолка падали обломки бутовой кладки. Под ногами оставались рельсы, ржавые, во многих местах сломанные. Поэтому он шел осторожно, пока туннель резко не оборвался в том месте, где когда-то была станция давно не существующей ветки подземки. Здесь он задержался, светя фонариком на старую платформу. На задней стене имелась мраморная арка, но дверной проем, который она когда-то обрамляла, был заложен кирпичом и оштукатурен. Мужчина направил фонарь на сводчатый потолок, отделанный с удивительной проработкой деталей, характерной для XIX века. Фреска на потолке, выцветшая, с облупившейся краской, но еще различимая, изображала похищение Европы. Мужчина улыбнулся и достал карту. Он внимательно изучил ее, сверяясь с GPS на запястье. Потом, кивнув сам себе, сложил карту.

После этого он открыл вещмешок и достал оранжевый предмет, по размеру и форме напоминающий футляр для винтовки. С одной стороны у него была рукоятка с какой-то вмонтированной электроникой. Мужчина включил прибор и, поднявшись на платформу, дошел до дальней стены с заложенным арочным проемом и стал медленно двигаться вдоль нее вправо, направляя другой конец прибора на стену и контролируя круговые шкалы.

В течение следующего часа мужчина ходил взад-вперед, обследуя оранжевым прибором каждый дюйм стены. Что бы он там ни искал, он этого не находил. Он засунул оранжевый предмет обратно в вещмешок и достал другой прибор – черную коробку с двумя антеннами сверху и каким-то датчиком на лицевой поверхности. Еще полчаса он обследовал ту же стену, но, закончив, не был удовлетворен. Покачав головой, он пробурчал:

– Сплошная чертова сталь.

Он уставился пристальным взглядом на стену, но это тоже не помогло. Потом мужчина убрал коробку, достал бутылку с водой и сел на землю.

Довольно долго он сидел, прихлебывая воду и время от времени поглядывая на стену и потолок. Наконец он и от этого отказался.

– Черт! – вполголоса выругался он.

Потом встал, отряхнул руки и, перекинув вещмешок через плечо, пошел обратно по туннелю в сторону ближайшей платформы линии Лексингтон-авеню.

* * *

Анжела Данэм была занятой женщиной. Обычно ей, ассистенту куратора музея Эберхардта, не приходилось работать в таком бешеном темпе, как сейчас. Это правда, что Бенджи Драйден, куратор, приходился Эберхардтам кузеном, и он не относился к тем людям, которые почитают усердную работу добродетелью, по крайней мере применительно к себе. Но он тем не менее ожидал этого от ассистента, и у Анжелы всегда находились дела.

Обычно нагрузка не была чрезмерной. Анжела любила свою работу, с которой вполне справлялась за восьмичасовой рабочий день. Но сейчас, с прибытием этих чертовых драгоценностей короны, она была вовлечена в постоянную бурную деятельность, организуя страхование дополнительных расходов, контролируя установку новой системы безопасности, что означало взаимодействие с представителями службы безопасности «Тибьюрон», которые, по ее мнению, были несколько устрашающими. Куратор Бенджи устранился от всего этого. Анжеле пришлось даже наблюдать за оформлением экспозиции. И все это просто никак не кончалось. Столько деталей требовали ее внимания, что Анжеле стало казаться, что она не сможет теперь выкроить минуту, чтобы спокойно выпить кофе.

Анжела пристрастилась к кофе, признаваясь себе, что это переросло в пагубную привычку. Разумеется, отчасти это было ей внове. Она выросла на чае, пила «PG Tips» во время учебы в магистратуре Бирмингемского университета, дома, в Мидлендсе. Но десять лет назад она уехала в Америку, получив эту работу, и переключилась на кофе. Среди прочих вещей это заставляло ее чувствовать себя здесь не такой чужой. Она научилась получать удовольствие от самого ритуала: налить чашку, несколько минут посидеть, прихлебывая кофе и мысленно планируя свой день. Но последние несколько недель проходили в такой суете, что у нее не хватало времени забежать в туалет, не то что выпить чашку кофе.

Поэтому, когда ее помощница Мег сообщила, что пришел некий мистер Бек поговорить об электронной системе безопасности, Анжела не восприняла этот визит в качестве досадной помехи, как было бы раньше. Наоборот, она обрадовалась случаю просто посидеть за своим столом и несколько минут спокойно поговорить – и, разумеется, выпить кофе.

– Позови его, – сказала она, наливая себе кофе из термоса, стоящего у нее на столе.

Она успела сделать лишь один глоток, когда вошел мистер Бек. Это был плотный мужчина в сером костюме, очевидно, лет пятидесяти с небольшим, с жесткими седыми усами, седыми волосами, старомодно подстриженными «ежиком», очками в широкой черной оправе и галстуком-бабочкой.

– Миз Данэм, – обратился он к ней, протягивая свою карточку. – Я Ховард Бек, из «Цербер секьюрити систем».

В его голосе слышалась небольшая хрипотца, но в целом он казался довольно приятным. Анжела взяла карточку и кивком указала ему на кресло напротив:

– Садитесь, мистер Бек. Желаете кофе?

– Нет, благодарю вас. Очень мило с вашей стороны, но нет. Врачи не велят. – Он сконфуженно улыбнулся.

– Что ж, надеюсь, вы извините меня, если я сама немного выпью?

– О-о, разумеется! Я до сих пор люблю запах, но не могу дать себе волю. – Он покачал головой. – Говорят, аритмия. Сердце.

– Сочувствую, – произнесла Анжела. – Но все же бывает и хуже, полагаю?

– О да, намного хуже. Я не жалуюсь, – сказал он, потом, подождав, когда она сделает следующий глоток, продолжил: – Миз Данэм, я знаю, вы очень заняты…

– Вы даже не представляете себе как, – пробормотала она.

– …поэтому сразу перейду к делу. Я знаю, в музее Эберхардта всегда была первоклассная система безопасности, однако иранские драгоценности короны превратят ваш музей в огромное яблоко мишени. И если кто-то в него прицелится, то уж точно постарается не промазать.

– Да, не сомневаюсь, вы правы.

– Эти злоумышленники разузнают все, что нужно для того, чтобы обойти любые системы охраны и сенсоры – они знакомы со всеми и не один раз взламывали их. Так что, если вы действительно хотите сохранить эти драгоценности, вам понадобятся некоторые вещи, о которых никогда не слышали эти нечистые на руку джентльмены. И здесь вам поможет система «Цербер». По секрету скажу вам, миз Данэм, что смогу помочь музею с модернизацией системы безопасности, намного превосходящей современный уровень, – некоторые наши компоненты еще даже не поступили на рынок.

– Правда? Это очень интересно, но…

– По сути дела, я могу гарантировать, что с нашей новой системой «Цербер» вы получите усовершенствования, пока нигде не применяемые, а это означает, что плохие парни не знают, как взломать такую систему. – Он кивнул с чувством удовлетворения.

– Мистер Бек, прошу прощения, но мы уже наняли фирму для модернизации нашей системы безопасности.

– Да, мэм, но, при всем уважении, у них не может быть той прогрессивной технологии, какую предлагает «Цербер».

– Да, но право, мистер Бек…

– Бо́льшая часть этих спецов не думают о том, что кто-то может проложить туннели к вашему подвалу. «Цербер» предусмотрел и это.

– Нам обещали установить всю электронику в подвале. И я боюсь…

– А теперь, прежде чем сказать «нет», выслушайте еще одно: крыша.

Анжела подождала, но он ничего не говорил, просто кивал с серьезным выражением лица.

– Могу вас уверить, крыша у нас есть, – наконец сказала она в напряженной тишине.

– Да, мэм, я знаю, что есть. Но оснащена ли она лазерными сенсорами, восприимчивыми к любому движению или изменению давления от предмета весом более пятидесяти фунтов?

– В сущности, нанятая нами фирма проинформировала меня, что они установят что-то в этом роде, да. – Она одарила его вполне британской высокомерной улыбкой. – И разумеется, обеспечат вооруженную охрану. На крыше и во всех других возможных точках доступа.

– О-о, – только и произнес мистер Бек; Анжела подумала, что у него несколько уязвленный вид. – Не сочтите меня чересчур напористым, но нельзя ли узнать название этой фирмы? Поскольку…

– «Тибьюрон», – ответила Анжела, но тут в дверь деликатно постучали – три негромких стука, это была ее помощница Мег. – Входи, – откликнулась она.

Мег просунула голову в дверь, ее бледное круглое лицо казалось встревоженным.

– У меня образцы. Портьер.

– Сейчас подойду, – отозвалась Анжела и, взглянув на свою кофейную чашку, вздохнула: чашка была пуста. – Мистер Бек, боюсь, у меня действительно нет больше времени.

– Да, мэм, понимаю, и спасибо, что уделили мне время. – Он встал. – «Тибьюрон» – это очень хорошо, но если у вас возникнут проблемы…

Анжела невольно улыбнулась:

– Обязательно позвоню. Благодарю вас, мистер Бек.

– Это вам спасибо, миз Данэм, – отозвался он.

Он наклонил голову в каком-то полупоклоне и быстро вышел. Бросив на термос последний взгляд сожаления, Анжела минуту спустя последовала за посетителем.

* * *

Главный старшина (в отставке) Уолтер Бледсо сидел за своим столом в приемной службы безопасности «Тибьюрон». Это был непритязательный с виду офис, хотя ветерану ВМС он сильно напоминал Военно-морское ведомство, где осуществлялось командование спецоперациями ВМС США. К этому он привык. И это его пост. Он организатор, координатор. Он не один из тех гиков, которые работают с высокотехнологическими штуками. Все они были ветеранами команд спецназа, но гики находились в своей рабочей комнате в задней части здания, а он сидит здесь и любуется на мир.

И поскольку каждый член команд должен работать в полную силу и выполнять множество задач, Бледсо был также секретарем «Тибьюрон». По большей части он не возражал. Приходившие сюда люди были в основном придурками в адмиральском чине, но за двадцать лет службы во флоте Бледсо сделал карьеру, научившись обращаться с канцелярскими крысами вроде них – с этими чуваками, возомнившими о себе черт знает что. Теперь, когда он стал штатским, он даже чаще наталкивался на этих трусливых говнюков. На них действовали те же приемы, и Бледсо был настоящим виртуозом, если требовалось поставить их на место – штатского или военного, – не проявляя при этом прямого неповиновения.

Прозвучал негромкий электронный сигнал, и Бледсо оторвался от своих бумаг. На его мониторе с высоким разрешением появился мужчина, подходящий к входной двери, – среднего роста, жилистый, с темными всклокоченными волосами. На мужчине были отглаженные хаки и аккуратно заправленная в брюки белая рубашка. На лице – большие очки в яркой оправе клюквенного цвета.

– Ну и милашка, охренеть! – пробормотал Бледсо, наблюдая за тем, как мужчина вновь заглянул в клочок бумаги у себя в руке, сверяясь с номером на двери. – Ну давай, фея Динь-Динь. Нажми на чертову кнопку, дубина, – пробурчал Бледсо.

Словно услышав его, мужчина поднял руку и нажал на маленькую черную кнопку у двери. Бледсо кликнул мышью на экране монитора, чтобы открыть дверь. Минуту спустя незнакомец предстал перед ним.

– Могу я вам чем-нибудь помочь… сэр? – с толикой сарказма спросил Бледсо.

– Гм… я ищу… то есть я надеялся, у вас здесь имеется вакансия?

– Вакансия? Здесь? – переспросил Бледсо и, окинув мужчину неторопливым презрительным взглядом, покачал головой. – Вы уверены, что пришли в нужное место? Мы здесь ерундой не занимаемся.

– Нет, я… хочу сказать… «Тибьюрон», верно? И… гм… знаете, я слышал, чем вы тут занимаетесь – последние технические достижения и так далее, и это… о-о! – Он вынул из кармана конверт и положил его перед Бледсо. – Гм… мое резюме. Это… У меня степень магистра. Из Стэнфорда. Электронная техника. Я специализируюсь на обслуживании и безопасности. И… гм… я получил работу в одном из этих стартапов, знаете, в Кремниевой Долине. Но… мм… – Он хохотнул. – Они обанкротились, не успев даже заплатить мне. И вот я… гм… – Его голос замер. Он покраснел, заметив на лице Бледсо выражение сочувственного недоверия.

– Послушайте, приятель, – заставив мужчину попотеть с минуту, сказал Бледсо, – не знаю, что вы там слышали, но мы нанимаем только парней из команд.

– Команд? Вы хотите сказать… В колледже я был в команде по теннису…

Он вновь замолчал, когда Бледсо покачал головой:

– Никакого спорта. Никакого тенниса. Команды спецназа. Мы нанимаем только парней, которых знаем по командам спецназа.

– Но… у меня степень магистра… я могу быть вам полезным…

– Этого не будет, – твердо произнес Бледсо. – Никогда, никоим образом. – Он с сомнением поднял брови. – Если только для начала не попытаетесь поступить добровольцем в команды.

Бедняга открывал и закрывал рот, как дурацкая рыба. Он явно переживал, но чего он ожидал, черт побери! Бледсо смотрел, как парень покрывается потом, судорожно сглатывая, а затем сказал:

– Серьезно, приятель. Ни одного долбаного шанса. О’кей? – Бледсо кликнул мышкой, и дверь распахнулась, заставив посетителя вздрогнуть. – Хорошего дня, – бросил Бледсо, а парень еще раз сглотнул, оглянулся по сторонам и потом выскочил за дверь, словно за ним гнались апачи. – Дубина, – заключил Бледсо. – Тупая задница и дубина.

И он бросил резюме в корзину.

Глава 4

Мой письменный стол был завален всяким бумажным хламом. Обычно такого не бывает. Если только я не работаю над каким-то совершенно новым планом. А именно этим я тогда и занимался. Или, во всяком случае, пытался. И жуткий беспорядок на моем столе говорил сам за себя: фотографии, карты, брошюры, диаграммы, груды бумаг, скрывающие пустые упаковки от еды. От такого беспорядка мама упала бы в обморок. Но она этого не увидит. И никто не увидит, кроме меня. Я не мог допустить, чтобы кто-нибудь понял, что это не то, чем кажется, – не бесполезная кипа случайных, не связанных друг с другом бумаг. При ближайшем рассмотрении можно было заметить, что все бумажки в этой кипе имеют отношение к музею Эберхардта. Там были подробные фотоснимки каждого окна и каждой двери, снаружи и изнутри; крупные планы участков крыши, в особенности участки вблизи световых люков; подробные схемы полов музея и даже сейсмические карты области под зданием, а также старая карта подземки. Чтобы собрать все это, я буквально отсидел себе задницу, я превратился в потную жирную деревенщину, провел ночь в лохмотьях у мусорного контейнера. Я испробовал все, обследовал каждый дюйм здания, залезая даже туда, куда никому не пришло бы в голову залезть, – это что-то вроде моей торговой марки – и знаете что?

Все это были напрасные потуги.

Не существовало никакого долбаного способа проникновения. Даже для меня. Райли Вулфа. Гения драгоценностей. Короля клептомании. Величайшего из когда-либо живших воров. Я остался в стороне от того, что могло бы стать величайшим ограблением за всю историю – могло бы, если бы я сумел проникнуть в музей.

А я не сумел. Никак.

– Черт! – выругался я. – Черт, черт, черт!..

Сколько бы я ни повторял, это не помогало. В голову не приходил никакой блестящий план. Даже глупый не приходил. Я оставался снаружи, вглядываясь внутрь. А когда привезут драгоценности, станет намного хуже. Я не смогу даже приблизиться, чтобы заглянуть в дверь.

Взяв лист бумаги, я зарычал на него. Моя памятка. Отправная точка для моего самого потрясающего и невероятного дела. Я еще раз просмотрел лист, выискивая слабые места. Доступ с крыши – нет. Доступ из подвала – невозможно. Система охранной сигнализации – новейшая неизвестная технология, так что забудь об этом. Двери, окна, стены, пол – ничего. Из списка была вычеркнута любая возможная точка доступа. И не важно, сколько бы я ни пялился в этот лист, ничего нового, как по волшебству, не появлялось.

Я свернул лист в трубочку и дал ему упасть. Бесполезно. Бесполезно. Я был не в состоянии придумать ни единой вещи, которую бы они не предусмотрели. А почему? Потому что я не мог сломать образ мыслей обыкновенного тупоголового заурядного вора. Все, что я придумывал, мог попытаться сделать любой никчемный подражатель. «О-о, я знаю – проникнуть через световой люк!» Ну конечно. И приземлиться прямо перед парочкой отчаянных придурков с автоматическим оружием.

– Стандарт, – бормотал я. – Чушь собачья для недоумков! Думай, черт возьми!

Но мысли все не приходили. Я создал себе репутацию, придумывая ходы, недоступные другим, и выполняя их. И прежде чем выполнить их, для того чтобы по максимуму обезопасить себя, я всегда проделывал обычные трюки, тупые штуки, бывшие в ходу у любого клоуна и рассчитанные на копов, видевших их раньше и готовых к этому. Во всяком случае, я всегда это практиковал. И обычно они помогали мне придумать совершенно новый прекрасный план для достижения моей цели.

А на этот раз? Ничего. Я ничего не ожидал и ничего не нашел. А то, что я нашел, было достаточно для того, чтобы отпугнуть любого другого. Я считал систему безопасности Центрального банка Тегерана очень жесткой. Эта была намного серьезнее. То, что они сделали для музея Эберхардта, было практически на уровне «Звездного пути» – лет на двести впереди всего остального.

И я продолжил свои попытки. Поскольку никто другой до этого не додумался бы, я стал изучать жизнь Людвига Эберхардта, основателя династии, старого мудака, построившего это здание. Сведений, которые я насобирал, хватило бы на долбаную диссертацию. Я узнал о нем много такого, чего не знал никто другой, – могу поспорить. И у меня в какой-то момент проснулась надежда, когда я узнал о частной ветке подземки, которую построил старый мерзавец, чтобы добираться в роскошном пульмановском вагоне в музей из дома.

Меня едва не сбил поезд подземки, но я нашел туннель, по которому проходила старая ветка Людвига. И это был еще один тупик. Такой же, как все прочие тупики, которыми был завален мой письменный стол. Все это бесполезный мусор. Невыполнимые, даже фатальные проекты. Идеи у меня иссякли.

Я подумал: нужно найти что-нибудь невозможное. Мне начинало казаться, что я и в самом деле это сделал.

– Черт! – повторил я еще раз, и это опять не помогло. – Должен найтись какой-то способ. Проклятье! Всегда есть способ.

Я обвел взглядом комнату, на самом деле ничего не видя. Комната была маленькая и тесная, но в настоящее время она меня устраивала. Кровать, компактный холодильник, электроплитка и за потрепанной занавеской раковина и унитаз. Комната находилась в старом доме к югу от Уильямсберга, и пахло в ней, как в общественной уборной. Но, черт возьми, бывало и хуже! Я могу привыкнуть к чему угодно, к тому же сюда никто не приходил. Я заплатил смешные деньги за три месяца аренды с гарантией того, что меня оставят в покое, дав возможность «закончить свою книгу».

До моего появления эта комната была так себе. Сейчас она стала намного хуже. Создавалось впечатление, что студенческий кампус соревновался с инди-группой на проведение самой безумной вечеринки. Борьба была упорной, и победил мусор. Для меня такая обстановка не была обычной. Мама воспитала во мне привычку к чистоте и порядку. Все намного упрощается, если можешь легко найти нужный предмет. Но, разрабатывая план, я становлюсь другим человеком. Я даже не замечаю того, что меня окружает.

С одной стороны, это хорошо, но я превратил комнату в большой мусорный контейнер. Повсюду были разбросаны груды грязных тарелок, коробок из-под пиццы, консервных банок, бутылок и оберток – повсюду, за исключением моего письменного стола и еще одного места. В углу у входной двери стояла вешалка, какую можно увидеть за кулисами театра. На ней была развешена одежда людей, в которых я превращался, чтобы обследовать музей Эберхардта: костюм из сирсакера, размеров на восемь больше моего, груда грязных лохмотьев, густая борода, рабочий комбинезон, а также несколько более привычных предметов одежды. Рядом с вешалкой стоял столик с разложенными на нем предметами: очки в яркой оправе, пара париков и так далее. Все это тщательно хранилось на тот случай, если понадобится до окончания дела.

Но похоже было, это дело закончилось, не успев начаться.

– Дерьмо! – воскликнул я, но, поскольку ненавижу повторяться, добавил: – К черту дерьмо!

Пожалуй, я произнес это слишком громко, но мусор поглотил шум.

Так или иначе, это не помогло. Мое серое вещество ничего не вырабатывало. Ничего не происходило, но ДОЛЖНО было! Всей душой, если она у меня есть, а я, похоже, сомневался в этом, я безоговорочно верил, что, какова бы ни была цель, всегда есть способ ее достичь. Я вовсе не отношу себя к оптимистам нового времени, взращенным на коричневом калифорнийском рисе. До сих пор жизнь у меня была суровой, часто жестокой, начиная с самого детства. Многое из того, что я пережил, даже далай-ламу избавило бы от розового оптимизма. Так что у меня не было ни заблуждений, ни иллюзий, ни замешательства в отношении реальной жизни. Это чертов бардак, настоящая куча говна! В основном жизнь – это отстой, а в конце ты подыхаешь. Но я также верю – нет, на хрен, абсолютно точно знаю! – в какую бы яму с дерьмом тебя ни сбросила жизнь, всегда есть выход. Всегда. Это моя единственная вера: всегда есть выход.

Но это? Музей Эберхардта? Если и был вход в него, я его не нашел. Обычно это было все равно что пришпорить чистокровного коня. Это подстегивало меня, заставляло придумывать что-то новое, чего никто другой не мог предвидеть. Вот что заставляло меня продолжать. Вот кем я был: Райли Вулфом, парнем, который никогда не сдается и всегда выигрывает. Райли Вулфом, воспринимающим каждое препятствие как вызов к подвигу. Райли Вулфом, величайшим из когда-либо живших воров. Я всегда находил способ – всегда – получить то, к чему стремился.

До сегодняшнего дня.

Я не мог стащить эту вещь, не пробравшись в помещение, где она хранилась. И на сей раз способа попасть внутрь не было. Ничего.

– Ничего пока, – бубнил я. – Всегда есть способ… Должен быть…

Я изо всех сил старался поверить, что такой способ есть. И я найду его. Должен найти. И наградой мне будет не только невероятно жирный куш. Дело во мне самом. Если я не сумею этого сделать, то перестану быть собой. Потому что дело совершенно, на хрен, невыполнимое, а значит, я должен его провернуть, что бы Они ни говорили.

Кто такие Они? Те, кто говорил мне, что я не смогу сделать что бы то ни было. Они всю жизнь твердили мне это, с самого детства. Я рос, и вещи, которые Они считали для меня невыполнимыми, все усложнялись, а я продолжал их делать. Всегда у меня на пути вставал какой-нибудь богатенький толстозадый придурок, который говорил, чтобы я отступился и проваливал в свой Лузервиль с другими босяками. Это не имело значения. Я находил путь. Я справлялся. Всегда, с того времени, когда я по своей молодости и глупости позволял этим жирным мордам втягивать меня в опасные безумные трюки, на которые я, по их словам, не был способен. Всегда, с самого первого раза, я находил путь и возвращался, чтобы стереть глупую ухмылку с их жирных морд.

Но на этот раз…

Я с раздражением выдохнул и закрыл глаза. Ничего не приходило на ум. Никаких мыслей о чудесном ключике, открывающем двери Эберхардта. Я видел лишь смертельные препятствия, несокрушимые стены и себя, стоящего снаружи, не знающего, как войти. Меня это здорово бесило. Моя кожа сморщилась, я чувствовал себя ничтожным, глупым и грязным, как будто меня запихнули в ящик и закрыли его, и мне не хватает воздуха, я не могу пошевелиться, и мне ничего не остается, как свернуться калачиком и ждать, когда меня покинет жизнь. Я был маленьким оборванным мальчуганом, загнанным в ловушку, окруженным большими, чистыми, хорошо одетыми мальчишками, которые ухмылялись, толкали меня, говоря, что я даже хуже грязи на их ботинках и всегда буду ничтожеством.

Давай, оборванец, вали отсюда, возвращайся в свой трейлер.

Это по-прежнему доставало меня, словно только что случилось. Я опустил голову. Я ощутил горечь во рту, и в животе у меня забурлило, поскольку получалось, что они правы и я ни на что не способен, словно я опять оказался в самом начале. Просто мальчуган без ключика…

– Вот так-то, сынок, – сказал мой отец. Мы сидели на траве во дворе. Нас обвевал легкий ветерок, остужая потные после игры в догонялки лица. – Люди – бараны.

Я взглянул на него. Я вроде как понимал, о чем он говорит, но…

– Все, папа?

Он улыбнулся:

– Ну-у-у… есть небольшое количество пастушьих собак – знаешь, чтобы бараны не разбредались. Но большинство людей… Угу. Просто бараны.

– А ты… ты – баран, папа?

Повернувшись, отец взглянул на меня с ленивой улыбкой.

– Нет, сынок. Я определенно не баран. – Он взъерошил мои волосы. – Но и не пастушья собака.

Я нахмурился, пытаясь уразуметь сказанное.

– Почему же тогда люди просто остаются баранами?

– Так надежнее, – ответил отец. – Отбиться от стаи может быть опасно. – Папа посмотрел куда-то вдаль. – Очень опасно, – тихо повторил он.

– А ты сейчас… гм… в опасности? – спросил я.

Продолжая смотреть вдаль, отец кивнул:

– Почти наверняка.

Я почувствовал комок в горле. На следующий день был мой день рождения – десять лет! – и я не хотел, чтобы случилось что-то опасное с папой или со мной… не перед вечеринкой.

– Тогда почему? – спросил я. – Почему ты в опасности?

Отец очень серьезно взглянул на меня:

– Это цена, которую приходится платить, сынок. Если хочешь чего-то по-настоящему хорошего, то приходится время от времени класть голову на колоду для рубки мяса. Но в целом это лучше, чем быть бараном. – Отец положил руку мне на плечо и сжал его. – Ты тоже старайся не быть бараном…

Я не совсем понял, что хотел сказать отец, по крайней мере тогда, но все-таки ответил:

– Я постараюсь.

А потом вдруг отец исчез, так и не объяснив мне, как не быть бараном. Мама тоже этого не знала, и все стало плохо. Не успев ничего сообразить, я оказался среди мальчишек, которые запугивали меня и смеялись надо мной, и я ничего не мог поделать, потому что они были больше меня и их было много. Они толкались все сильнее и говорили громче, а я все больше пугался, в душе призывая хоть кого-нибудь на помощь, но никого рядом не было, я был один против целой стаи… и они все больше распалялись.

И тогда я вдруг понял, что имел в виду папа.

Я всмотрелся в лица вокруг себя, перекошенные от притворной злобы, – и увидел лишь баранов.

Это не были по-настоящему крутые парни. Мальчишки, испуганные мальчишки, которые толкали меня и издевались надо мной, потому что думали, им это можно. Потому что их была целая куча, а я был один. Потому что, черт возьми, они были всего лишь баранами, а бараны так себя и ведут! Они набрасываются на того, кто слабее их, кто отличается от них, чтобы не так обидно было чувствовать себя бараном.

Именно в тот момент, находясь там, я понял, что не был одним из них, что никогда не стану одним из них, что даже и пытаться не буду. Я и не пытался, так как не хотел стать одним из них.

И тогда я стряхнул чью-то руку со своей груди. И улыбнулся. Я сразу понял: они забеспокоились, даже немного испугались, так как это означало, что я не баран.

В тот момент все изменилось.

На свет появился Райли Вулф.

– Ладно, – произнес я. – Я это сделаю. Но это будет дорого вам стоить.

Самый большой, самый громкий и больше всех похожий на барана подошел ко мне ближе.

– Ты это сделаешь, оборванец? Спустишься в старую каменоломню? – пихнув меня, спросил он.

На этот раз я пихнул его в ответ. Большой баран в изумлении отступил назад.

– Я сказал, что сделаю, – значит сделаю. И я принесу снизу заднюю фару от «студебекера». Для доказательства. – Я снова пихнул мальчишку. – Но это. Будет. ДОРОГО вам стоить.

Большой парень засомневался:

– Ты не сможешь спуститься в старую каменоломню. Все, кто пробовал, погибли.

И это было правдой, или, по крайней мере, так говорилось в местной легенде. Старая каменоломня была тем местом, куда родители запрещали ходить детям. Смертельная ловушка – сотня футов отвесно вниз со стенами из мягкого крошащегося камня. А на дне – ничего, кроме озерца грязной воды. Много лет назад кто-то столкнул туда автомобиль – «студебекер-ларк» 1958 года. Задняя часть машины вызывающе торчала из воды – мишень для лучших метателей камней.

– Никто не может туда спуститься. Слишком опасно, – произнес один из баранов, и остальные закивали.

– Но тебе нельзя потерять деньги, так ведь? Поглядим.

– Это невозможно, – сказали они.

– Всегда есть возможность, – впервые произнес я эту фразу.

И тут же осознал, что это правда, ДОЛЖНО быть правдой. Это полностью объясняло, как не стать бараном. Наверняка это опасно. Так говорил отец, и он был прав. Спуск в каменоломню был адски рискованным. Но спуститься можно. Возможность есть. Она бывает всегда. Это основной закон жизни для любого, кто мог ухватиться за него и поверить в него. И я поверил, и осознание этого подняло меня высоко над блеющими баранами, над дерьмовым трейлером и всеми голодными мечтами, которые я подавлял в себе, поскольку они никак не могли сбыться. Но теперь-то я знал. Возможность была. Должна была быть.

– Всегда есть возможность, – повторил я.

И путь нашелся. В эту смертельную ловушку, в каменоломню, имелся путь вниз, и я отыскал его. И бараны заплатили мне. Почти сто долларов, огромная сумма по тем временам. Я все еще помню выражение маминого лица, когда я принес ей деньги. Когда она считала их, лицо ее медленно расплывалось в улыбке.

– О господи! – воскликнула она. – Мы заживем жизнью Райли.

Она любила шутить на этот счет.

– Заживем жизнью Райли.

Тогда я не понимал, что она имела в виду, но имя мне понравилось. И я оставил его себе.

Еще я сохранил в себе сознание того, что всегда есть выход. Все эти годы между тем первым разом и настоящим я ставил свою жизнь на кон. И все ради того, чтобы достать дурацкую заднюю фару от «студебекера-ларк» 1958 года. Здорово было брать у пацанов деньги – лучше, чем просто иметь деньги, потому что они были жирными глупыми баранами, у которых имелось много такого, чего не было у меня. Мне казалось даже, что, забирая деньги или что-то другое у подобных людей, я делаю доброе дело. Но как бы приятно ни было получить деньги, больше мне нравилось что-то другое. Просто увидеть выражение на их лицах, когда я доказывал им, что очень даже могу, мать вашу!

Это чувство осталось со мной. И оно крепло. Всегда было здорово отнять что-то у богатого барана. Они думают, что заслужили иметь то, чего нет у других, поскольку у них есть деньги. А мне больше всего хотелось завладеть не просто имуществом или деньгами, а имуществом и деньгами богатых баранов. Не важно, насколько хорошо они охраняли свое богатство, – я всегда находил его и забирал то, что мне было нужно.

Но на сей раз… Где выход? Что еще я могу испробовать? Что я упускаю? Где та единственная штука, о которой никто не догадается – никто, кроме Райли Вулфа?

Давай, оборванец, вали отсюда, возвращайся в свой трейлер.

Эти голоса продолжали звучать у меня в голове все громче, все язвительнее. Они пытались внушить мне, что я срежусь, – и я знал, что так и будет, потому что я был просто оборванцем, нищим из трейлера и навсегда им останусь…

Я взял музейную брошюру и вновь пролистал ее: «…основан в 1889-м… уникальный пример влияния Стэнфорда Уайта… им по-прежнему владеют и управляют потомки Эберхардта, играющие активную роль… во всем мире признан одним из прекрасных…»

– Дерьмо! – в последний раз выругался я.

Я сотни раз просматривал эту брошюру. Слова не изменились, и они по-прежнему не сказали мне ничего нового. Я с отвращением смял брошюру. Долбаные Эберхардты и их долбаный семейный музей! Богатые ублюдки, на хрен! Именно тот тип привилегированных мерзавцев, гнусных баранов, который я больше всего ненавидел. Не просто богатеи, а богатеи, унаследовавшие деньги, – они ничего не сделали, чтобы заслужить богатство. Даже находясь далеко от них, я почти чувствовал их самодовольство. Такого рода людишки были моей любимой мишенью, и потому, оказавшись в тупике, я еще больше злился. Идеальная мишень, сказочное богатство, а я не мог взять старт.

Я отшвырнул в сторону скомканную брошюру, и она упала на большую груду других смятых бумаг. Я испробовал все подходы, каждый возможный угол, и у меня не осталось ничего, кроме кипы скомканной бумаги и головной боли. Я говорил себе, что чертовски хорош в своем деле, что я лучший, и если я не нашел возможность, то, вероятно, на сей раз ее нет. От этого лучше мне не стало. Мучения доставляли гораздо больше боли, чем разочарование от потери большого куша.

Я горестно вздохнул и откинулся на спинку кресла, запустив пальцы в свои темно-русые волосы на макушке, коротко постриженные, чтобы подошли парики. До сих пор они подходили, и переодевания были почти идеальными, но ни к чему не привели. Эберхардты оказались чересчур умными, чересчур дотошными. Они настолько плотно запечатали музей, что единственным возможным способом попасть туда было купить билет.

Я испустил еще один глубокий вздох и попытался сосредоточиться. Чувство досады не помогало. Оно сверлило мне мозг. Нужно было отбросить всю эту чепуху, ослабить внутренние зажимы. Расслабиться и добавить креатива. Я надел наушники «Бозе», висевшие у меня на шее, и взял MP3-плеер. Он страшно дорогой, совсем не такой, как айпод. На нем записаны сотни часов необходимой мне музыки всех времен и всего мира. Мне наплевать на музыкальные жанры. Познакомившись с музыкой, я сам выбирал то, что мне нравится, и не придавал значения тому, рэп это, рок или даже бибоп. Мне важно лишь, чтобы музыка была хорошей. Бывают моменты, когда слушаешь даже балийскую песнь обезьян. Итак, мой плеер очень дорогой, но он лучший из всех, и для меня это было важно. Деньги нужны для того, чтобы их тратить, и я никогда долго не раздумывал. К тому же я добывал много денег, и мне это было несложно. Я увеличил громкость и нажал «Play».

И сразу меня затопила музыка – «In a Silent Way» Майлза Дэвиса. Идеальный саундтрек для того, чтобы отвлечься от проблем и успокоиться, и тогда само собой придет решение относительно Эберхардта. Мне надо было просто расслабиться. Я закрыл глаза и унесся мыслями куда-то далеко. Забудь про музей, забудь про охранников, пусть все идет своим чередом…

Дует ласковый ветерок, и папа сжимает мое плечо: «Старайся не быть бараном, сынок».

«Постараюсь», – говорю я, хотя не понимаю, что это значит. А потом нас зовет мама с порога большого викторианского дома, и мы идем вместе по широкой лужайке на ужин, входим в этот большой чудесный старый дом, МОЙ дом. А когда я вхожу туда, папа исчезает, а дом превращается в старый обшарпанный трейлер. И мама плачет, и в холодильнике пусто, так что ужина нет, и нет денег, и мама все плачет. Тогда я понял, что должен что-то сделать, и я это сделал, но не хотел, чтобы так вышло, а потом он все падал, падал, крутился и бесконечно падал, а я лишь стоял и смотрел, как он падает – крутится и падает, и теперь уже я падаю, медленно кручусь и падаю и не могу…

Вздрогнув, я проснулся. Я пытался стряхнуть с себя дурман этого гнетущего ощущения, но безуспешно. Проклятые Эберхардты с их унаследованными миллиардами и электронными системами победили меня. А что до двери, в которую якобы можно войти, забудь об этом. Ты не сумеешь подкупить спецназ, или «Тибьюрон», или, упаси бог, стражей исламской революции. И даже старший персонал музея был в основном из толстозадых членов семьи Эберхардт. Вся чертова семья титулованных недоумков-баранов только и делает, что сидит на толстых задницах, подсчитывая унаследованные барыши и отгоняя чужаков, так что проскочить мимо них невозможно, если только…

Словно что-то тяжелое ударило меня в голову, но ощущение было отличное. В самом деле, охренительно ЗДОРОВО!

– Выход есть, – вслух произнес я. – Черт меня подери, ВЫХОД ЕСТЬ!

Вскочив с кресла, я разворошил груду смятых бумаг и отыскал музейную брошюру. На столе я аккуратно разгладил ее и прочитал на этот раз медленно и внимательно.

Закончив читать, я с минуту просто сидел и ухмылялся. Вот оно! Я действительно отыскал его прямо здесь, блин! И это было так очевидно – и в то же время совершенно невероятно, твою мать! – и только Райли чертов Вулф мог разглядеть его, не говоря уже о том, чтобы попытаться.

Он был здесь. Я нашел выход.

Я переключил музыку на что-то более бравурное – «Зигги Стардаст» Дэвида Боуи. И когда первые гитарные аккорды взорвали мои наушники, я откинулся назад и снова закрыл глаза, но теперь я работал. И, начав анализировать детали, я продолжал улыбаться.

– Всегда есть выход, – сообщил я долбаным богатым мудакам Эберхардтам. – Всегда.

Я стряхнул с себя остатки удушливого дурмана и воспоминаний о трейлере и принялся за разработку плана.

Глава 5

Через два дня, отправляясь к Моник, я по-прежнему был в ударе. Я намеревался выполнить свой план. А Моник была существенной частью плана. И его завершения, когда мы попадем на место. Если попадем, подумал я. Но я отогнал от себя эту мысль. Найдя решение, я здорово приободрился и не хотел сомневаться. Здорово было также, что появился повод повидаться с Моник.

Как и всегда, я на минутку остановился и заглянул в окно Моник. Глупо, я знаю, но не смог удержаться. На самом деле я не какой-то Подглядывающий Том, разве что с Моник. Отчасти потому, что она привыкла писать картины обнаженной и на это стоило посмотреть. И за исключением одной потрясающей ночи, которая, по ее словам, больше не повторится, мне не доводилось видеть подобное.

Это очень печально, ведь, как я сказал, на Моник стоит посмотреть. Ей двадцать восемь. У нее стройная фигура, одна из тех, которые в одежде не производят сильного впечатления, в особенности если одежда эта – заляпанный красками неизменный комбинезон. Но как я обнаружил тем чудесным вечером, когда комбинезон был сброшен, тело Моник – настоящая игровая площадка. Его изгибы неуловимы, но они так грациозны, что невозможно удержаться и не начать обследовать их. Ее кофейная кожа на ощупь напоминает атлас. У нее полные чувственные губы, на вкус как лесные ягоды. А когда она заводится…

Во всяком случае, ту ночь я никогда не забуду. И клянусь, найду способ повторить ее.

Глядя на Моник сейчас, я видел, что она стоит перед мольбертом, к сожалению одетая. Волосы у нее были забраны наверху в пучок, и, зажав в зубах кисть, она хмурилась на стоящую на мольберте картину в стиле импрессионизма. На мониторе компьютера слева от нее я увидел увеличенный фрагмент оригинала. Мельком взглянув на него, она опять перевела нахмуренный взгляд на мольберт. Я не сомневался, что долго хмуриться она не будет. Она разберется с проблемой. Моник всегда справляется. Поэтому она чертовски успешна в своем деле!

Моник – копиист художественных произведений. Действительно хороший копиист.

Может быть, лучший в мире.

В свое время я проверил ее биографию. Следует знать о людях, с которыми имеешь дело, чтобы не угодить в тюрягу. Я точно знаю: у Моник поначалу и в мыслях не было якшаться с дурными людьми вроде меня. Она родом из респектабельной семьи, жившей в Питтсбурге, мать – педиатр, отец – известный профессор этики в университете. Моник сразу поступила в Гарвард для получения ученой степени по истории искусств, которой увлекалась. Но после нескольких занятий в студии выяснилось, что у нее настоящий талант к живописи. К тому же у нее проявились гениальные способности к имитации других художников.

Спровоцированная своим бойфрендом Роном, Моник сделала на спор почти идеальную копию одной из картин из Музея Фогга в Гарварде. Она выбрала картину Ренуара «У модистки». И поскольку она была немного тщеславной и обладала весьма необычным чувством юмора, то подписала ее своим именем, замаскированным под подпись Ренуара.

План Моник состоял в том, чтобы тайком пронести свою копию в Музей Фогга и оставить ее рядом с Ренуаром – просто шутка, проказа, забавный способ сказать: «Посмотрите, что я могу!» И она именно так и поступила. Прислонив свою копию к стене под оригиналом, она выскользнула из музея, никем не замеченная.

Или так она считала. Но сразу после этого кто-то пришел в музей и забрал оригинал, повесив на его место копию Моник.

Только через неделю в Музее Фогга обнаружили подмену. Всего через три дня сыщики расшифровали по подписи имя Моник и нашли ее. Им совсем не было смешно. Как не было смешно Музею Фогга или университету – и судье тоже. Я догадывался, что судья из Южного Бостона подозревал чернокожую девушку в попытке мошенничества. А ее бойфренд Рон? Он был весьма полезен – полиции. Он сказал им, что да, Моник написала копию и пронесла ее в Музей Фогга, а что она сделала с оригиналом, ему неведомо. Ну разве любовь не прекрасна?

Так что все улики были против нее. Этого оказалось больше чем достаточно. Моник исключили из университета, приговорили к тюремному сроку, ославили. Даже ее родители, нанявшие хорошего адвоката, потом умыли руки. Оказывается, они были вроде как карьеристами, даже ее отец. Вот вам и этика.

Через полгода Моник освободили из тюрьмы. Рона, ее разговорчивого бойфренда, задержали при попытке продать «У модистки», настоящую, секретному агенту ФБР. «Я договорился на соучастие второй степени и подделку, – сказал адвокат Моник. – Вы свое уже отсидели, но в досье остается судимость за уголовное преступление. Это лучшее, что я мог сделать».

Родители на удивление дожидались ее. Они подарили ей чек на 10 000 долларов на «обустройство», сказав, чтобы она больше им не звонила.

Несмотря на все удары, сыпавшиеся ей на голову, Моник была благодарна. Потому что из этого опыта она усвоила три весьма важных жизненных урока: никогда никому не доверяй; не жди, пока тебя надуют; и любовь – это отстой. И когда до нее это дошло, она была готова играть в команде Райли.

Как все великие игроки, она нашла собственный путь на темную сторону. Она взяла деньги у мамы с папой, переехала в Нью-Йорк и на эти деньги открыла студию. А потом она занялась бизнесом, делая то единственное, в чем преуспела и что могла делать, имея судимость.

И она начала это по-умному. Она долго разнюхивала обстановку, пока не услышала о владельце галереи, который, предположительно, продавал копии по ценам подлинников, разумеется не сообщая об этом клиентам. Моник пролистала каталог этого галерейщика, в качестве визитной карточки выполнив две блестящие копии, – и ее карьера была запущена. Она дополнительно занялась скульптурой и предметами искусства, поскольку этот сегмент рынка, похоже, никем не был охвачен. Она преуспела в этом так же, как и в живописи. Ее копия Дуду-писца, шумерской вотивной фигурки, была бесподобной. Итак, с помощью предметов искусства и картин она зарабатывала чертовски хорошие деньги и создавала себе репутацию. Я нашел ее, и это здорово помогло нам обоим, особенно в финансовом отношении. Немало денег я положил ей в карман.

Наши отношения развивались. Оказалось, у Моник тоже была страсть к костюмам. Она стала помогать мне с моими маскарадными костюмами, стараясь, чтобы они соответствовали каждому моему персонажу. А аксессуары? Признайте, что это не мужское дело. Я не смог бы продумать все как надо. А Моник могла. Она гениально разбиралась во всей этой фигне – часы, галстуки, портфели и особенно обувь. Теперь я во всем этом полагался на нее. И может быть, чересчур сильно полагался? Вы скажете, что я слишком недоверчив, но дело в том, что я не могу себе позволить быть доверчивым. Ты доверяешь человеку в этой игре – кому угодно, – и рано или поздно он закладывает тебя.

Так что, по сути дела, я не доверяю Моник, но чертовски близко стою к тому, чтобы доверять. Так или иначе, в ее же интересах, чтобы я продолжал работать. Потому что, как я сказал, она помогает мне, а я помогаю ей делать деньги. Время от времени она даже позволяет себе брать работу из любви к искусству.

Как, к примеру, полотно на ее мольберте. Мне стало так грустно при мысли о Моник, работающей над этой картиной, что я наконец сдвинулся с места. Понимая, что это не послужит мне во благо, я проник в комнату и встал у нее за спиной так близко, как только мог, но не касаясь ее. Не касаться было трудно – от нее пахло смесью масла пачули с корицей, а изгиб ее обнаженной шеи был всего в нескольких дюймах от меня. И если бы я простоял так чуть дольше, то куснул бы ее.

– Надо бы взять кисть потоньше, – тихо произнес я прямо ей в ухо, и Моник подпрыгнула почти на фут.

Это было классно.

– Господи, твою мать, Райли! – вскрикнула она, повернувшись ко мне с поднятой кистью, словно собиралась заколоть меня. – Как, на хрен, ты попал сюда?!

– Окно было открыто, – пожал я плечами.

– Конечно открыто, блин! Почему долбаное окно не может быть открыто? Мы на чертовом двадцать пятом этаже!

– Очень приятное восхождение, – заметил я.

Так и было. Никакой реальной опасности, так что я мог расслабиться. Немного помечтать.

– Господи, твою мать! – повторила Моник. – Опять ты со своим долбаным паркеем.

– Это паркур, – поправил я не в первый раз.

– Какая разница! – огрызнулась она. – Завязывай с этим. Зачем заниматься такой фигней?

– Ну-у-у, – чуть улыбнувшись, протянул я. – Мне нравится делать тебе сюрпризы.

– Тогда в следующий раз сделай мне сюрприз и позвони в чертову дверь, как любой другой, ладно? Я больше не пишу картины в голом виде – благодаря тебе.

– Весьма прискорбно. Твоя работа теряет какое-то дополнительное измерение.

– Лучше бы ты исчез в этом дополнительном измерении! У меня случится сердечный приступ, если ты продолжишь в том же духе. – Чтобы успокоиться, Моник с шумом выдохнула. – Вот блин! Ну ладно, что у тебя на этот раз? Я вроде как занята.

– Занята, Моник? Правда? – Я поднял бровь и кивнул в сторону полотна. – Занимаешься Мэри Кассат? То есть…

– А не пошел бы ты, Райли! Ты ни фига в этом не смыслишь.

– Извини, – отозвался я.

Но в сущности, я очень даже в этом смыслил. Прежде всего, я понимал, что Мэри Кассат – второй сорт и не стоит потраченного Моник времени.

– Как бы то ни было, она мне нравится, – словно оправдываясь, возразила Моник. – Она была родом из Питтсбурга, как и я.

Моник сердито уставилась на меня, словно подначивая сказать, что Питтсбург не то место, где появляются великие художники. И, честно говоря, эти слова уже вертелись на кончике моего языка, но я не дурак, поэтому прикусил язык.

– И какого черта, Райли! Ее просто не оценили по достоинству. А все потому, что она женщина. Ты посмотри на детали, колорит! – завопила она, указывая на монитор. – Каждый чертов фрагмент не хуже, чем у Дега!

– Возможно. Но никто больше так не считает, и на копировании Кассат реальных денег не заработать.

– А мне по фигу! Мне нравится это делать! – возразила она. – И я делаю это для уважаемого дизайнера, который платит вперед!

– Уважаемый? Правда? – Я не смог удержаться от чуть насмешливого тона. – Уважаемый дизайнер по интерьеру?

– Верно! С этим что-то не так?

– Едва ли, – пожал я плечами. – Хотя не думаю, что можно быть уважаемым человеком и при этом продавать подделки.

– Мои подделки стоят того, сколько за них платят, – сказала она.

– А богатые ублюдки заслуживают этого. Полностью согласен, ты же знаешь, Моник. И твоя живопись потрясающая, обычно лучше оригинала. – Может, я немного хватил через край, но это была правда. – Просто я считаю, что при твоих талантах и работоспособности ты могла бы зарабатывать больше.

– Я зарабатываю кучу денег.

– На Кассат! – фыркнул я. – Перестань, Моник, Кассат не приносит много зелени.

– Но, черт тебя подери, должна! Только потому, что она была женщиной…

– Возможно, – отозвался я, но я знал, что ее зацепило. – Пойми, не в твоих силах изменить рынок. И я уже говорил, тебе не стоит разменивать свой талант на мелочовку.

Моник закатила глаза:

– Хочешь сказать, у тебя есть что-то достойное моего невероятного, уникального таланта? И всегда на первом месте Проект Райли Вулфа?

С минуту я смотрел на нее, не вполне уверенный, язвит ли она. В отношении меня – определенно. Но я не знал, действительно ли она понимает, насколько хороша как художник. А по моему мнению, она и в самом деле была лучшей. Именно по этой причине я принес ей нечто такое, что должно было стать самым серьезным вызовом, когда-либо стоявшим передо мной. Собираясь осуществить это дело, я должен был иметь самое лучшее. Другая причина состояла в том, что Моник мне нравилась. Большинство людей мне не нравятся. Это контрпродуктивно. То есть если бы Моник не нравилось ее занятие, а я бы использовал ее, потому что питаю к ней слабость, то чертовски быстро оказался бы в тюрьме. Ведь всегда дело в «друзьях». Я хочу сказать, кто еще знает достаточно, чтобы вывалять вас в дерьме? Никто в таком не признается, но это правда: нет смысла иметь друзей, потому что им надо доверять, а это не работает.

– Итак? – спросила Моник. – Что тебе нужно такого, на что способен только великий художник вроде меня?

Я улыбнулся. Я не сомневался, что она попалась на крючок.

– Это. – Я бросил фотографию на ее компьютерный стол. – И это.

Вторая фотография.

Моник бросила беглый взгляд на фотографии, а потом посмотрела на меня, качая головой:

– Раушенберг и Джаспер Джонс. Я могу сделать каждую за неделю – и могу назвать четверых в городе, кто может это сделать. К тому же дешевле.

Я широко улыбнулся акульей улыбкой. Было заметно, что Моник стало не по себе.

– Я могу назвать семерых, почти таких же хороших, как ты, – парировал я.

– А пошел ты, Райли!

– Моник, я сказал почти. А ты знаешь, я не делаю почти.

Моник тоже взглянула на меня. Она увидела, что я говорю серьезно, и по какой-то непонятной причине это вызвало у нее улыбку.

– Знаю, – произнесла она более мягко, и от ее тона во мне закипела кровь. – Это одна причина, почему я с тобой мирюсь.

Она ничего не делала, просто смотрела на меня и улыбалась, но мне было впору бить копытом и храпеть.

– А другие причины?

– Деньги – это хорошо, – ответила она. – А ты никогда не проигрываешь.

Я сглотнул. Горло свело до боли.

– Что-то еще?

– Конечно. – Она улыбнулась с некоторым злорадством. – Когда-нибудь ты проиграешь. Я бы хотела это увидеть.

Ее слова меня задели. Какого черта?! Она хочет увидеть, как я погорю?

– Какого хрена, Моник! Почему?

Она дернула плечами, но продолжала улыбаться:

– Вполне естественно. Всем хочется посмотреть, как облапошат самоуверенного ублюдка.

– Самоуверенный ублюдок. Спасибо, это так мило.

– Зато точно. Только потому, что ты всегда находишь способ провернуть дело, то есть действуешь так, будто это данность. – Она с минуту молча смотрела на меня. Я не знал, хочется ли мне влепить ей оплеуху или поцеловать. Наверное, и то и другое. Потом она пожала плечами. – Во всяком случае, по большей части я хочу, чтобы ты продолжал выигрывать. Если только, – добавила она, поднимая идеальную, заляпанную краской руку, – на спор.

Теперь улыбнуться пришлось мне.

– Рано или поздно я это тоже выиграю.

– Не выиграешь. Не сумеешь. – Она щелкнула по двум снимкам пальцами, потом нахмурилась и наклонила голову. – Райли, тебя ведь обычно не интересует эта современная фигня. Что случилось?

На какой-то миг я переключился с Моник на желанную добычу.

– Что-то большое. Громадное, – сказал я. – Господи, Моник, когда я проверну это дельце – будь оно проклято! – все навсегда изменится. Это…

– Копия Джаспера Джонса изменит все навсегда? Райли, этого не может быть.

– Может, – возразил я. Я говорил в сильном возбуждении, и часть его, вероятно, передалась ей, потому что она стала покусывать губы и глаза ее округлились. – Эти картины всего лишь начало, подготовка почвы. Но к чему они приведут меня, Моник, что помогут мне осуществить эти две унылые современные работы… Господи Исусе, это будет что-то потрясающее!..

– Ох! – вскрикнула Моник.

Сам того не осознавая, я схватил ее за запястья и, наверное, сильно сжал их. Я отпустил ее руки.

– Это грандиозно, Моник. Офигенно грандиозно!

Она потерла свои запястья и снова посмотрела на фотографии, а потом дернула плечами. Легкая работа.

– Когда они тебе понадобятся?

Я натянуто улыбнулся:

– Скоро. Вероятно… через три недели.

– Вероятно?

Я покачал головой:

– График, в общем-то, не высечен в камне. Но… – Я вдруг вспомнил о важной части. – О-о! Вот… – Порывшись в кармане, я извлек две маленькие вырезки из утренней «Нью-Йорк таймс». Каждая вырезка была не больше полоски с частью заголовка и сегодняшней датой. – Это очень важно, – сказал я, передавая Моник две газетные вырезки.

– Райли, какого черта!.. – Она перевела взгляд с вырезок на меня – не шучу ли я? Я не шутил. – Ладно, сдаюсь. Что я должна с ними сделать?

– Это самое интересное, – ответил я. – Ты вклеиваешь одну полоску в каждое полотно – в нижний левый угол, левый, если смотреть на полотно. Это очень важно. Ключевой момент. А затем… закрашиваешь ее, прячешь. Но не слишком тщательно. Знаешь, так, чтобы ее не было видно, но если поискать – бац! Вот она!

Моник покачала головой:

– Какого хрена, Райли! То есть ты хочешь, чтобы люди догадались, что это подделки?

От души показав в зверином оскале все свои зубы, я кивнул:

– В этом, моя дорогая, и состоит вся долбаная фишка.

Моник не сводила с меня взгляда, но я больше ничего не сказал. Зная меня довольно хорошо, она понимала, что я не скажу, поэтому со вздохом покачала головой:

– Хорошо, конечно, почему бы и нет? Я сделаю две идеальные подделки и постараюсь, чтобы люди догадались, что это подделки. Но когда-нибудь ты, может быть, скажешь мне зачем?

Я лишь улыбнулся:

– Может быть. – Потом я сложил ладони вместе и напустил на себя серьезный вид. – Ну что? Сможешь это сделать?

– Гм, – хмыкнула Моник; я догадывался, что она немного обижается, раз я не хочу ей сказать. – Три недели?

– На всякий случай. Я уже говорил, трудно быть во всем уверенным. Ты ведь знаешь, как бывает с этими штуками.

– Нет, Райли, не знаю, так как понятия не имею, что это за штуки на сей раз.

Я лишь пожал плечами. Мы оба знали, что я ей ничего не скажу.

– Сможешь сделать?

Она внимательно посмотрела на меня, потом взяла фотографии.

– Что ж, – задумчиво произнесла она, – пару дней, чтобы закончить Мэри Кассат, потом по неделе на каждую из этих двух… то есть если ничего не сорвется.

– Что может сорваться? – возразил я. – У двоих, величайших в своем деле, что, черт побери, может сорваться, Моник?!

– Не знаю, – ответила она. – Из-за глобального потепления могут подскочить цены на краски. – Но она не смогла удержаться и еще раз попыталась расколоть меня. – Райли, эти картины – такая скукотища! Неужели они действительно потрясут весь долбаный мир?

Я улыбнулся, вновь ощущая возбуждение:

– Скажем, эти картины помогут открыть дверь.

Моник устало покачала головой. Она знала, нет смысла выпытывать другие детали.

– Ладно. Отлично, мы откроем твою проклятую дверь. Три недели, обычные расценки. А что потом? Если твоя дверь действительно откроется?

Я ничего не мог с собой поделать. Я действительно чувствовал это. И хотел, чтобы Моник почувствовала это вместе со мной. Я приблизился к ней на полшага, и она не отодвинулась. Мой взгляд замер на ней.

– Потом, Моник, – жарко замурлыкал я громким шепотом и увидел, как у нее на шее и руках волоски встали дыбом, – потом ты сделаешь для меня что-то удивительное, что-то невероятно впечатляющее, и с его помощью я устрою самое потрясающее исчезновение, какое когда-либо видел мир.

Моник задрожала. Она в упор смотрела на меня и на какой-то миг подалась вперед, ко мне. Но когда я качнулся ей навстречу, Моник встряхнулась и отступила назад. Потом вздохнула, всем своим видом показывая, что не даст увлечь себя животным магнетизмом и мелодрамой.

– И какое вознаграждение после всех твоих «если»?

Я почувствовал, как лицо у меня вновь расплывается в хищной улыбке.

– Восемь цифр.

– Неплохо, – отозвалась она.

– Это только твоя доля, Моник, – уточнил я.

На миг у нее перехватило дыхание. Она уставилась на меня, словно в ожидании какого-то намека на шутку. Но я, конечно, не шутил. Она это поняла.

– Боже правый, Райли! – после долгой паузы выдохнула она. – Что вообще может…

Я поднял руку:

– Это все предположения. Пока.

– Боже правый! – повторила она.

Она понимала, что нет смысла спрашивать что-то еще, и на минуту задумалась. Я видел, как поворачиваются у нее в голове колесики, и она принялась кусать губы. Делая это, она выглядела невероятно соблазнительной, и мне хотелось помочь ей. Но я сдержался. Я дал ей осмыслить – восемь цифр. Это означало… десять миллионов долларов? Двадцать? И тогда моя доля составила бы…

– Ради бога, – наконец не выдержала она, – ради всего святого, скажи, что может стоить сотни миллионов долларов? – (Я лишь покачал головой.) – Ты ведь имеешь в виду доллары? – подняв бровь, спросила она.

– Доллары, – радостно ответил я. – Наличка, отследить невозможно. Больше долларов, чем ты видела раньше или увидишь снова.

Моник судорожно вздохнула.

– Ну что? – спросил я. – Участвуешь?

– Черт, да! – ответила она хриплым голосом, в одном шаге от секса.

Меня как дубиной огрело. Я наклонился ближе к ней, и она тоже неосознанно пододвинулась ко мне. Такие деньжищи на кого угодно подействуют. Еще ближе, и ее дыхание стало чуть прерывистым. А потом мое дыхание слегка коснулось ее лица, и на миг я уверился, что… но нет, черт побери! В последнее мгновение Моник повернула голову, и мои губы коснулись ее щеки. Я не сразу отнял губы от ее щеки, думая, может быть… но нет. Этого не случится. Я вздохнул и отступил назад.

– Ну тогда ладно, – сказал я, еще раз пристально посмотрев на нее, а потом повернулся и подошел к окну. – Увидимся через три недели.

– Райли, выходи через чертову дверь! – выкрикнула Моник, но было слишком поздно. Я уже выбрался из окна и был готов исчезнуть в ночи, но успел услышать ее слова, обращенные к себе. – Восемь цифр! Боже правый, Райли!

Глава 6

Ночной воздух был прохладен. Но после жара, испытанного рядом с Моник, не так уж и прохладен. Мне нужен был холодный душ. Ванна со льдом. Моник заводит меня, как никто другой. Но Первое Правило Райли: дело прежде всего.

Так что прибереги эти мечты на потом. Из окна и прочь отсюда. На этот раз я поднимался наверх, легко залез на крышу. По краю крыши шел удобный приподнятый выступ, и я с минуту постоял на нем, вдыхая ночной воздух. Я был словно наэлектризован, чувствуя себя непобедимым великаном высотой двадцать футов. Дело не только в том, что я навестил Моник, хотя это само по себе было стимулом. Может, на этот раз даже более сильным, ведь, увидев ее, я как будто получил первое небольшое поощрение за план, по дерзости превосходящий любые мои прежние дела. Как ни странно, увидев ее и уговорив быть со мной в деле, я стал более уверенным в успехе. Блин, это должно получиться и стать моим величайшим достижением!

Итак, я простоял на крыше несколько минут, глядя на огни города и испытывая чистейший восторг. Говорите что угодно о любом другом месте. Нью-Йорк – величайший город на свете. Воздух здесь какой-то особенный. Просто вдыхая его, думаешь, что способен на великие дела. И черт меня побери, я их совершу!

Я еще раз глубоко вдохнул нью-йоркский воздух. А потом, предавшись чистейшему восторгу и энергетике, подбежал к дальнему краю крыши – и отправился в космос. Какие-то мгновения я летел, чувствуя, как мимо проносится воздух. Затем передо мной возникла соседняя крыша. Я уцепился за нее, перекатился через голову, предоставив инерции поднять меня на ноги, после чего полетел с края на следующую крышу.

Минут десять я носился по крышам, забирался по стенам, раз за разом прыгая в ночной воздух, на полной скорости проносясь по узким выступам крыш, а потом спускался со стен и вновь улетал в пространство. Я чувствовал себя Человеком-Пауком. На самом деле я просто хорошо владею паркуром. Это такой способ передвигаться по городу, словно ты действительно Человек-Паук, но без паутины. Паркур придумали французы. Забавно, что из Франции пришло много крутых, но очень странных штук. Я был там, видел паркур и знал, что должен научиться. Я сразу понял, что он может невероятно пригодиться в качестве орудия моего ремесла. Но пока я не освоил его в совершенстве, я и подумать не мог, как это офигенно весело. Паркур вызывает у меня ощущение, будто ночь и все в ней принадлежит мне. И это занятие поддерживает меня в идеальной форме, что тоже очень важно в моей профессии.

Я оторвался от души. Когда я наконец спустился на землю, в темный переулок, то восторг, заставивший меня предаться паркуру, перешел в тихую умиротворенность. Я направился в сторону подземки, продолжая думать о Моник. Не в профессиональном плане – я не волновался по поводу двух картин. Я знал, что она выполнит задание практически идеально. Она всегда так делала. Нет, я думал о той ночи, которую мы провели с ней два года назад. Не мог выбросить ее из головы.

Тогда я как раз провернул крупное дельце – не такое большое, каким будет нынешнее, но гораздо крупнее среднего. При содействии Моник все прошло идеально. На радостях мы напились, одно последовало за другим, и мы оказались в постели.

Секс – почти всегда хорошая штука. Это забава, терапия, отличная физическая разминка. Но в ту ночь было что-то еще. Мы делали то, что делают все, но почему-то оказались в совершенно новом месте. Угу, я действительно имею в виду «нас». Она тоже это почувствовала – я знаю. И естественно, я подумал: будет страшно здорово, если это будет повторяться на полурегулярной основе.

Моник не согласилась. Она сказала, что та ночь была ошибкой, случайным эпизодом, который не должен был произойти, и никогда больше не повторится. Я пытался убедить ее, насколько это глупо. В конце концов, нам обоим это понравилось больше, чем с другими, верно? И я проявил настоящую настойчивость. Лучшее, что я мог придумать, – уговорить ее заключить пари.

Подумав о той ночи, я улыбнулся. «Всегда есть способ», – сказал я тогда. Пари было моим способом вновь оказаться в постели Моник.

Я зашел в винный погребок в нескольких кварталах от моей станции подземки. Мне нужно было купить бритву. Открыв дверь, я услышал сердитые крики. Два голоса: один – хриплый, с испанским акцентом, другой – высокий, совсем молодой.

У кассы стоял мужчина с пышными усами и большим животом, держа за волосы мальчишку и крича на него. Тощему пацану на вид было лет десять. Он изо всех сил пытался вырваться, теряя волосы и вопя в ответ. На полу у их ног были разбросаны пакет чипсов, два кекса «Литтл Дебби», бутылка «Гаторейда» и пригоршня снэков «Слим Джим».

Я сразу понял, что произошло. Пацана поймали на магазинной краже. А из слов, которые выкрикивал владелец магазина, следовало, что это было не в первый раз, но будет, черт возьми, в последний.

Не знаю почему, но я вдруг почувствовал, что на меня надвигается Тьма. Это случается, когда кто-то возникает у меня на пути или угрожает мне. Как будто Райли растворяется в тени, а существо, живущее в той темной туче, принимается за грязную работу. Блин! И надо же, чтобы это случилось именно сейчас! Из-за того, что жирный мужик орал на мальчишку? Почему это было важно для меня?

Замерев в дверном проеме, я пристально следил за происходящим. Владелец магазина вопил, пацан пытался вывернуться, но ко мне это не имело никакого отношения. Они могли убить друг друга, и это не имело значения. Я мог найти другой магазин и купить там бритву.

Но все же сценка казалась знакомой, и я пытался понять почему. После недолгих раздумий я вспомнил. Это я сам несколько лет назад. Ко мне вернулись мучительные воспоминания того времени, когда я проходил суровую школу жизни, совершая глупые ошибки. И да, конечно, меня не раз ловили на магазинных кражах, но ни разу на одном и том же.

Я оттолкнул от себя Тьму и просто наблюдал за потасовкой еще несколько секунд, вспоминая. Я понимал, что не стоит вмешиваться, что надо найти другую лавку. Но мальчишка вновь завопил, на сей раз от боли, а владелец сказал что-то про полицию. И тут во мне все перевернулось. Почти не отдавая себе отчета, я подошел к кассе и положил руку на плечо владельца.

Он сердито поднял на меня взгляд.

– Эй, пацан просто голодный, – сказал я. – Мы все голодали, верно?

– В этот раз он проголодался на двадцать пять долларов, – ответил раздосадованный владелец. – Он бывал здесь раньше. И кто знает, сколько раз?

Я залез в карман и вынул пачку купюр. Достал бумажку в пятьдесят долларов и положил ее на прилавок, выразительно подняв бровь. Мужик нахмурился:

– Говорю тебе, он был здесь раньше! И придет снова!

– Нет, не придет. – Я положил сверху еще пятьдесят долларов. – Я гарантирую.

Владелец взглянул на деньги, облизнул губы.

– Мне нужно вызвать копов, – сказал он, вдруг перестав сердиться.

Я видел, как на него действуют эти две крупные купюры. Это вызвало у меня улыбку.

– Нет, тебе не нужно вызывать копов. – Я положил еще одну бумажку в пятьдесят долларов на первые две, а потом, чтобы показать владельцу, что это все, убрал пачку в карман. – Ребята не должны ходить голодные, – добавил я.

Теперь глаза хозяина лавки были прикованы к деньгам.

– Я ловил его здесь и раньше, вот что.

– Он не вернется, – заверил я. – Лады?

Хозяин взглянул на мальчишку, потом на деньги. Три банкноты моментально исчезли.

– Убери его отсюда, – сказал он.

Наличка. Универсальное средство от всего.

Я взял парнишку за плечо и повел к двери. Он попытался вырваться. Он был сильнее, чем казался с виду, а может, просто был доведен до отчаяния. Из-за того что он дергался, я потерял равновесие и по пути сшиб пару стеллажей. Но наконец я провел его через дверь, и мы вышли на улицу. Я не сразу отпустил его. Заведя ему руки за спину, я довел пацана до угла и повернул направо. На боковой улице машин не было, и я остановился, прижал его к стене и стал пристально разглядывать. Мальчишка был тощий, недокормленный, вероятно, на несколько лет старше, чем мне показалось сначала. Возможно, двенадцать? Наверное, из Центральной Америки. Сальвадор или типа того.

– Как тебя зовут, парень?

– Монси, – угрюмо прозвучало в ответ.

– Где твоя мать?

Монси пожал плечами:

– Наверное, трахается с каким-нибудь чуваком, чтобы были деньги на наркоту.

– А отец?

– Хрен его знает, – ответил Монси.

Я лишь кивнул. Примерно такого я и ожидал. Я рос точно так же – крал, потому что голодал. Моя мать никогда не занималась проституцией, но для ребенка это примерно одно и то же. Я взглянул на него. Монси впервые посмотрел мне в глаза:

– Слушайте, мистер, мне плевать, сколько вы выложите долларов, я не стану заниматься этой фигней.

Ага, то же самое. В его возрасте я предположил бы именно это. Улица дает суровые уроки. Некоторые вещи не меняются. Покачав головой, я улыбнулся:

– Я не педофил, парень.

– Угу, конечно, сто пятьдесят баксов, потому что вы хороший мужик.

– Деньги – это легко, – произнес я.

Пацан сумел даже ухмыльнуться.

– Угу, а то как же, – пробурчал он и вытаращил глаза, когда я вытащил из-за пазухи пакет чипсов и пригоршню снэков «Слим Джим». – Ни хрена себе… о-о! – уважительно произнес Монси. – Когда вы сшибли тот стеллаж?

– Смотри и учись, – сказал я. – И не возвращайся в этот магазин.

– Я не дурак, – отозвался Монси.

– Тогда перестань вести себя по-дурацки. – Я засунул руку в пиджак и бросил последнее – кекс «Литтл Дебби». Он поймал его, и я повернулся, чтобы уйти. – Пока, Монси.

Уходя, я чувствовал на спине его взгляд. Мне было наплевать. И мне было наплевать на сто пятьдесят баксов – это всего лишь деньги. К тому же приятно совершить доброе дело. А кроме того, я сумел сунуть в карман еще и бритву, не заплатив за нее. Второе Правило Райли: халява всегда лучше.

Глава 7

Спецагент Фрэнк Делгадо был необыкновенным человеком. Не из-за внешности – совершенно непримечательной. Ростом пять футов десять дюймов, коренастый, с темными волосами. Вы прошли бы мимо него по улице любого города в Штатах, даже не оглянувшись. Необычность Делгадо проявлялась в другой, менее заметной сфере.

Он не говорил ничего лишнего, держал мысли при себе, сохраняя каменное выражение лица независимо от обстоятельств.

Но, как спецагенту ФБР, ему недоставало многих особенностей, фактически относящихся к униформе. Его волосы были чуть длиннее, чем нужно, костюм никогда не был толком отглажен, он не мог нормально общаться с коллегами, другими агентами. Казалось, ему недостает автоматического почтения к высшим чинам. Достаточно сказать, что, если бы во главе ФБР по-прежнему стоял Дж. Эдгар Гувер, Фрэнк не продержался бы и двух недель.

Однако Фрэнк Делгадо имел результаты. С этим никто не спорил. Если он намеревался поймать преступника, то считайте, этот преступник уже пойман. За семнадцать лет службы в ФБР успехи Делгадо стали предметом зависти коллег.

Было, конечно, одно вопиющее исключение. Три раза он терпел поражение в преследовании разыскиваемого преступника. Три раза – одного и того же преступника. И с тем же результатом: спецагент Делгадо не мог его арестовать. Несколько месяцев назад в Чикаго во время недавней операции Делгадо снова упустил его. Агенту ФБР не хватило пары часов. Но преступника он все же упустил.

За исключением этого его послужной список был отличным, и Фрэнк пользовался настоящим уважением коллег. А к его не общепринятому поведению начальство относилось с определенной долей терпимости.

Так что для спецагента Фрэнка Делгадо было совершенно нормально войти в кабинет начальника без стука. Помимо своей репутации у Делгадо было достаточно опыта, чтобы это сошло ему с рук. Фактически ему самому предложили место его босса, но он отказался, говоря, что не любит бумажную работу. Занимающий эту должность человек, ответственный спецагент Дж. Б. Маклин, прекрасно знал, что Делгадо – первый кандидат на эту должность. Его это больше не волновало. Во всяком случае, не слишком.

Но Маклина немного разозлило, что Делгадо, не говоря ни слова, вошел и сел на стул напротив его стола. А потому он дочитал рапорт, над которым работал, подписал его и положил в контейнер для бумаг и только после этого, откинувшись на спинку кресла, обратил взор на Делгадо. Правда, Делгадо ничего не говорил. Просто сидел и смотрел на босса.

– В чем дело, Фрэнк? – наконец спросил Маклин.

– Райли Вулф, – ответил Делгадо.

– Нет! – вырвалось у Маклина.

Уже не впервые Делгадо просил возобновить слежку за Райли Вулфом. По мнению Маклина, Делгадо был болезненно одержим этим супервором. Особенно после того, как упустил его в Чикаго. Делгадо ничего не сказал и не выказал разочарования, но Маклин был уверен, что Делгадо злится, и догадывался, что именно по этой причине он отказался от должности начальника – хотел оставаться в деле, чтобы поймать Вулфа.

Лицо Делгадо ничего не выражало, но он покачал головой:

– Мне это необходимо.

– Зачем, Фрэнк? – спросил Маклин. – Или, ближе к делу, зачем сейчас?

– Я знаю, где он сейчас, – ответил Делгадо.

Маклин прищурился:

– Где?

– В Нью-Йорке, – с непроницаемым лицом отозвался Делгадо.

Маклин подождал, но ничего более не последовало.

– Есть какая-то более точная информация?

Делгадо лишь тряхнул головой:

– Нет.

– И только-то? – уставился на него Маклин. – Он в Нью-Йорке? В городе Нью-Йорке. Тебе известно, что он там с девятью миллионами других людей.

– Верно.

– Ради бога, Фрэнк, ты это серьезно? Ты даже не знаешь, как он выглядит. И ты думаешь, что сможешь найти его? В Нью-Йорке?

– Да.

Маклин пристально изучал агента-отщепенца. Делгадо был известен своим немногословием и невозмутимостью, и до какого-то момента это терпели. Но если он вознамерится в одиночку пуститься в очередную погоню за химерами, Маклину, как его боссу, понадобятся некоторые детали.

И разумеется, деталей у Делгадо не было.

– У тебя есть какие-нибудь зацепки, Фрэнк? – наконец спросил Маклин. – Кто-то видел его на Таймс-сквер? Или на океанском катере, направляющемся в портовое управление? Он постился в Facebook? Что-то в этом роде?

– Нет, – ответил Делгадо.

– Ладно, сдаюсь, – вздохнул Маклин. – Откуда ты знаешь, что он в Нью-Йорке?

– Должен быть, – сказал Делгадо.

– Конечно, это работает. Он должен быть там. И ты сможешь найти его среди девяти миллионов людей в Нью-Йорке, – с примесью сарказма произнес Маклин. – Потому что ты наполовину бассет-хаунд и наполовину Шерлок Холмс?

Делгадо проигнорировал насмешку.

– Я могу его найти, потому что знаю, за чем он охотится.

– Знаешь, за чем он охотится, – с ноткой недоверия повторил Маклин.

– Да.

– Ладно, – вздохнул Маклин. – И что это такое?

– Драгоценности короны Ирана. В музее Эберхардта.

– Господи Исусе! – выдохнул шокированный Маклин. Если случится что-то, угрожающее драгоценностям короны, пока они в Штатах, это может повлечь за собой огромные международные осложнения. И если за ними охотится Райли Вулф, то, безусловно, необходимо поручить кому-нибудь остановить его. – И ты знаешь, как он это сделает?

– Я знаю Райли Вулфа.

Маклин опять стал ждать дополнительной информации, и ее опять не было. Он в растерянности развел руками:

– И это все? Ты считаешь, он попытается, потому что ты знаешь его?

– Да, – кивнул Делгадо.

Маклин взглянул на Делгадо, снова вздохнул и откинулся на спинку кресла, сплетя руки за головой.

– Фрэнк, даже если ты прав, а я тебе не верю, по крайней мере без доказательств… Если ты прав, то почему считаешь, что на этот раз можешь поймать его?

Делгадо тоже вздохнул, что было наивысшим проявлением эмоций, какое довелось видеть Маклину.

– Я провалился, потому что не знал его достаточно хорошо.

– Ты только что сказал, что хорошо его знаешь.

Делгадо тряхнул головой.

– Недостаточно хорошо, – уточнил он. – А иначе я поймал бы его.

– И ты рассчитываешь каким-то образом узнать его получше?

– Да.

– Но ты уже знаешь его достаточно хорошо, чтобы понять, что он охотится за драгоценностями короны, – сказал Маклин, слишком быстро барабаня ручкой по столу.

– Это легко. Я знаю, что он собирается сделать, но, для того чтобы поймать его, мне надо знать зачем.

– Что-то помимо нескольких миллиардов долларов? – сухо поинтересовался Маклин.

Делгадо лишь кивнул:

– Что-то с ним случилось. Что-то развернуло его в этом направлении. Узнав, что это, я найду его слабую сторону.

Маклин облокотился на стол и потер переносицу в основном для того, чтобы получить минуту на размышление. Ему было ясно: Делгадо немного свихнулся на почве Райли Вулфа. По сути, это было уже почти на грани безумия. Но в отношении спецагента Делгадо с его талантом и способностями требовался определенный такт, и Маклин при необходимости мог быть весьма дипломатичным.

– Фрэнк, – начал он после паузы, – ты ведь прочел биографические сведения о Вулфе?

Делгадо пожал плечами:

– Они в основном неверные.

Маклин сдержался, чтобы не сказать лишнего, глубоко вдохнул и выдохнул.

– Ладно, хорошо, самые лучшие специалисты ошибаются, а ты вот прав. Но, Фрэнк, драгоценности короны? Ты знаешь, какие жесткие меры безопасности будут приняты в музее Эберхардта?

– Да, – ответил Делгадо.

– Они используют некоторые технологии безопасности прямо из лабораторий Министерства обороны. И они наняли спецназовцев из «Блэк хэт» в качестве круглосуточной охраны. Эти молодцы безжалостны.

– Знаю, – отозвался Делгадо.

– Помимо этого иранское правительство предпринимает собственные меры, ВКЛЮЧАЯ, – погрозив пальцем Делгадо, сказал Маклин, – целый взвод стражей исламской революции. А на фоне этих подонков наши подонки выглядят как ручные котята.

– Понятно.

– Музей Эберхардта будет находиться под постоянным наблюдением с привлечением всех известных электронных устройств, а также человеческих ресурсов, – продолжал Маклин. – И ты думаешь, Райли Вулф попытается все это обойти?

– Я знаю, что он намерен попытаться, – ответил Делгадо.

– Черт побери, Фрэнк! – не выдержал Маклин, качнувшись вперед в кресле. – Это невозможно!

Делгадо просто кивнул, на этот раз дважды:

– Именно поэтому он должен попытаться.

Маклин чувствовал, что теряет самообладание. То, как Делгадо сидел напротив с каменным лицом, такой самоуверенный, вывело бы из себя даже мать Терезу. Однако Маклин снова глубоко вдохнул и откинулся на спинку кресла.

– При очень небольшой вероятности, что ты прав и Райли Вулф обманет непобедимую военную электронику, обойдет кучу отчаянных наемных головорезов и каким-то образом выберется с драгоценностями, как именно ты планируешь остановить его?

– Не знаю, – ответил Делгадо.

– Что ж, офигенно здорово! – проворчал Маклин.

Не дав ему сказать что-то еще, Делгадо открыл папку и подтолкнул ее к Маклину:

– Смотри. Первый арест, шестнадцать лет.

– Ладно, ну и что?

– До ареста данных о Райли Вулфе нет, – сказал Делгадо и, когда Маклин нахмурился, очень терпеливо добавил: – Райли Вулф – не его настоящее имя.

Продолжая хмуриться, Маклин оттолкнул от себя папку и, откинувшись на спинку кресла, скрестил руки на груди.

– Какое это имеет значение?

Брови Делгадо дернулись, словно он пытался скрыть раздражение.

– Это ключ к пониманию его личности. Зачем он поменял имя, данное ему при рождении, и почему поменял на Райли Вулф? Что для него значат эти два имени? – Нахмурившись, Делгадо развел руками – для него невероятное проявление эмоций. – Если я узнаю его настоящее имя, то узнаю его настоящую историю, – просто сказал он. – А узнав его настоящую историю, я узнаю, зачем ему надо было стать Райли Вулфом и совершать невозможные вещи.

Маклин покачал головой. Это была самая длинная речь, услышанная им от Делгадо, но ее было недостаточно.

– И что ты хочешь сделать? Отследить настоящее имя Вулфа? Чтобы поймать его, до того как он украдет драгоценности короны?

– Да, – ответил Делгадо, безучастно посмотрев на Маклина.

Маклин встретился с ним взглядом и стал кусать губы. В конце концов, Делгадо говорит не полную чушь. Но это все же не эффективное использование времени старшего агента. Будучи совершенно честным с собой, Маклин признавался, что не в состоянии придумать, каким образом изложить это в своем докладе заместителю руководителя, и что для него это чересчур важно. Маклин сам хотел когда-нибудь стать заместителем руководителя. У Делгадо действительно ничего нет для подтверждения своей догадки, что якобы Вулф собирается достичь невыполнимой цели и что остановить его можно, выяснив его предысторию.

– Помоги мне, Фрэнк. Дай что-нибудь осязаемое. Хоть что-то, пусть даже анонимную подсказку, – подняв бровь, сказал Маклин. Другой агент понял бы этот намек и, наверное, сочинил бы что-нибудь, чтобы оправдать свою миссию. Делгадо хранил молчание. – И ты действительно думаешь, что можешь остановить его, узнав его настоящее имя? – спросил Маклин.

– Это единственный путь, – произнес Делгадо без тени сомнения.

Маклин лишь покачал головой:

– Даже без единой крошечной зацепки или подсказки, даже если это идет вразрез со сведениями от наших специалистов, ты хочешь отправиться в какую-то чертову одиссею на поиски настоящего Райли Вулфа. Потому что твердо уверен, что это способ поймать его.

Делгадо подвигал головой вверх-вниз на полдюйма.

– В этом нет ни малейшего сомнения.

– Нет, – сказал Маклин. – Без каких-либо данных для подтверждения? Нет. Я не могу обосновать человеко-часы или расходы.

Лицо Делгадо по-прежнему ничего не выражало. Он лишь посмотрел на Маклина долгим взглядом, отчего тому стало не по себе. Потом, кивнув, поднялся:

– Я понимаю.

– Хорошо, спасибо тебе, Фрэнк, – с удивлением и облегчением произнес Маклин.

– У меня накопилось шесть недель отпуска. Я возьму его начиная с завтрашнего дня. – И Делгадо повернулся, чтобы уйти.

– Что? Подожди! Черт побери, Фрэнк! – воскликнул Маклин.

Но дверь кабинета уже закрылась, Делгадо ушел.

Покачав головой, Маклин глубоко вдохнул.

– Черт побери! – снова повторил он.

Потом снял с подставки следующую папку и вернулся к работе.

* * *

Наступил серый рассвет, и над сельской Виргинией заморосил мелкий дождь. Фрэнк Делгадо почти этого не замечал. Он встал задолго до восхода солнца и еще до того, как на небе показались первые тусклые проблески света, успел принять душ, побриться и позавтракать. И потом, отдавая дань своему происхождению, выпил вторую чашку кубинского кофе, после чего направился к двери.

Он бодро прошел по дорожке и бросил багаж на заднее сиденье своего автомобиля, восьмилетнего «юкона». Багажа было немного: небольшой чемодан, ноутбук и портфель. Закрыв дверцу, Делгадо сел за руль, а на сиденье рядом с собой положил папку. Там были копии, но все же формально он нарушал правила, поскольку пользовался ими в нерабочее время. Именно такие правила он собирался нарушать регулярно, и его не волновали последствия. Если он добьется успеха, то ему простят все. В особенности потому, что Райли, очевидно, убил в Чикаго миллионера из биг фармы. От больших денег всегда бывают большие волны.

Делгадо открыл папку и вновь просмотрел первую страницу. Арест за кражу со взломом, первая официальная регистрация существования Райли Вулфа, произошел в Сиракьюсе, штат Нью-Йорк. Делгадо был немного знаком с этим городом, и он ему особо не нравился. Но это была его отправная точка. И у него было ощущение, что он не пробудет в Сиракьюсе долго. Интуиция подсказывала ему, что Райли Вулф в свое время приехал в Сиракьюс за желанной добычей и что его след приведет из этого городка в более важное место, возможно даже в родной город Райли.

Делгадо мог бы позвонить копам из Сиракьюса или послать им имейл. Но ему нужны были не только голые факты. Он хотел обследовать территорию, по которой ходил Райли, чтобы почуять истинный запах этого ускользающего преступника. Ему необходимо было покопаться в местах, где сформировался Райли Вулф. А значит, он побывает в этих местах, найдет знавших Райли людей, поговорит с ними наедине. Это был единственный способ получить точное представление о Райли.

Итак, он поедет в Сиракьюс, несмотря на то что город ему не нравится. Самое главное состояло в том, чтобы найти ключ к психологии такого опытного преступника. Ради этого Делгадо отправится куда угодно. И у него есть шесть недель для выполнения задачи.

Спецагент Фрэнк Делгадо кивнул. Он знал свои сильные стороны, и одной из них был терпеливый поиск решения. Шести недель должно хватить. Он закрыл папку и завел машину. Потом выехал по подъездной дорожке на шоссе на поиски Райли Вулфа.

Глава 8

Майкл Хобсон был одним из ведущих юристов по корпоративному праву в Нью-Йорке. У него была практика, которая требовала минимум двенадцати часов в сутки. Помимо этого, как большинство богатых и влиятельных людей, Майкл состоял также во многих советах директоров. Поэтому он участвовал в собраниях, конференциях, изучал дела – и все это не оставляло у него ни минуты свободного времени. Он был настолько занят, что почти не мог отвлекаться на что-то другое, включая, к примеру, мысли о собственной жене. И можно понять его раздражение, когда секретарша сообщила по телефону, что с ним ожидает встречи некий мистер Фицзер из КЦББ[4]. Майкл целых три секунды смотрел в огромное застекленное окно, занимающее всю заднюю стену его кабинета на пятьдесят втором этаже, отделанного панелями из красного дерева, раздумывая, стоит ли сказать посетителю, чтобы записался на прием и пришел в другой раз.

На все ушло три секунды. Человеку вроде Майкла Хобсона не нужны были проблемы с КЦББ. К тому же эти чиновники профессиональны, умны, компетентны и не станут попусту занимать его время, поэтому он сказал секретарше:

– Пригласите его.

После чего повернулся во вращающемся кресле лицом к двери.

Вошедший через секунду мужчина был настоящим олицетворением молодого энергичного юриста. Среднего роста, подтянутый, с каштановыми волосами средней длины и слуховым аппаратом в левом ухе. У него были очки без оправы и модная щетина на подбородке, а костюм хотя и хороший, но без показного шика. Быстро войдя, он протянул Майклу руку:

– Мистер Хобсон? Я Билл Фицзер из правоохранительного подразделения КЦББ.

Его пожатие было крепким, но кратким. Майкл указал ему на кресло.

– А я и не знал, Билл, что вы из правоохранительного подразделения, – заметил он.

– Это так, – с вежливой улыбкой ответил Фицзер. – Боюсь, преступление в наше время – это нечто вроде главной страсти.

– В частной практике платят лучше, – прощупывая почву, сказал Хобсон. – И это, безусловно, дало бы вам достаточно материалов по преступлениям.

– Не сомневаюсь, вы правы, – отозвался Фицзер. – По сути, именно об этом я и хочу с вами поговорить.

Хобсон моментально насторожился:

– Неужели? Возникли проблемы с… одним из моих клиентов?

Фицзер улыбнулся ничего не значащей улыбкой профессионала:

– Уверен, ничего серьезного, мистер Хобсон. Вероятно, излишняя осторожность. Но если мне будет позволено занять несколько минут вашего времени, я хотел бы задать некоторые вопросы относительно Элмора Фитча.

– Элмор Фитч фактически не мой клиент.

– Возможно, нет. Но это в основном для биографических данных. И полагаю, за последние два года у вас были дела с мистером Фитчем?

– У кого их не было? – криво усмехнулся Майкл. – Элмор тут повсюду. Его невозможно избежать, если хочешь, чтобы в городе что-то делалось.

Кивнув, Фицзер открыл свой кожаный дипломат.

– Мы об этом наслышаны, – сказал он, после чего достал маленький, но сложный с виду цифровой диктофон и поставил его на стол рядом с Майклом.

Майкл поднял бровь:

– Вот как? Будете записывать?

Фицзер кивнул:

– Это гарантирует точность и позволит мне сконцентрироваться на вопросах. Вы возражаете против записи, мистер Хобсон? Уверяю, это никоим образом не будет использовано против вас и содержание не выйдет за пределы нашей организации.

Майкл помедлил. Мысль о записи раздражала его, он сам не знал почему. И поскольку в этом был смысл, возразить он не мог.

– Пусть будет запись, – произнес он, затем бросил многозначительный взгляд на настенные часы справа от себя. – Давайте приступим, Билл.

– Отлично! – Фицзер, наклонившись вперед, нажал на кнопку «Запись», назвал свою фамилию, фамилию Майкла и дату, а потом пододвинул диктофон к Майклу. – Для начала я хотел бы задать несколько вопросов относительно корпоративной структуры мистера Элмора Фитча. Полагаю, вы состоите в совете директоров одной из его компаний?

– Фактически двух, – ответил Майкл.

– Попрошу вас озвучить названия этих компаний и сказать, как долго вы были директором – о-о, черт возьми! – Схватив свой слуховой аппарат, Фицзер выдернул его из уха, и Майкл услышал громкий пронзительный звук, исходивший из штуковины. С минуту повозившись с ней, Фицзер пробубнил: – Черт побери! – и засунул аппарат в карман.

– Проблемы? – спросил Майкл; Фицзер не ответил, тогда Майкл, улыбнувшись, произнес громче: – Есть проблемы?

– Батарейка села. Извините, ее должно было хватить еще на день, но… – Он пожал плечами. – Я практически глухой без аппарата. Самодельное взрывное устройство в Афганистане… Придется положиться на эту штуку. И возможно, просить вас повторять один или два раза. – Он поднял брови. Майкл развел руками, как бы говоря: ну что тут поделаешь? Фицзер кивнул. – Простите за доставленное неудобство. Продолжим?

Фицзер сразу включился в разговор, выспрашивая имена, даты и подробности, задавая Майклу все более сложные вопросы относительно Элмора Фитча и его корпоративных маневров и побуждая Майкла давать более пространные и подробные ответы. Фицзер был умелым следователем, но по временам резким, даже агрессивным. Имея слабый слух, он просил Майкла повторять ответы больше чем «один или два раза», как обещал. И по мере того как вопросы становились более агрессивными, а просьба повторить ответ звучала чаще, Майкл стал ловить себя на том, что теряет терпение. Когда Фицзер спросил об одном из самых неприглядных принудительных слияний Элмора, Майкл готов был сорваться.

– Что вы посоветовали мистеру Фитчу по поводу этого слияния как адвокат? – спросил Фицзер.

– Я посоветовал ему выйти из сделки, – стиснув зубы, ответил Майкл.

– Что сделать? – склонив голову набок, повторил вопрос Фицзер.

– Выйти. Из. Сделки, – чуть не рыча, сказал Майкл.

Фицзер покачал головой:

– Простите?

– Выйти! – прокричал Майкл. – Я сказал ему: выйти! из сделки!

– А-а. Понятно, – промычал Фицзер.

Взглянув на ноутбук, он приступил к следующей серии вопросов. Он продолжал давить, подгонять, подходя к предмету с разных углов, так что, помимо всего остального, Майкл не мог уразуметь, какую цель преследует Фицзер. Это было похоже на умышленное запутывание, и хотя Майкл, будучи сам юристом, восхищался техникой, он никак не мог догадаться, чего добивается Фицзер.

И после двадцати минут допроса Майкл так и не понял этого и был очень рад, когда Фицзер удалился.

Когда за следователем КЦББ закрылась дверь, Майкл глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Взглянув на настенные часы, он выругался:

– Черт!

Оставалось полтора часа до отъезда в аэропорт, откуда он должен был лететь в Цюрих. Поэтому он выкинул Фицзера вместе с КЦББ из головы, открыл папку и вернулся к работе.

* * *

Следователи КЦББ не передвигаются паркуром. Поэтому я возвращался в Уильямсберг на поезде. Всю дорогу мне пришлось стоять, держась за ремешок, словно я просто обычный старый мудак в костюме. Я позволил придуркам толкать меня и наступать мне на ноги, потому что именно это сделал бы человек, носящий такой костюм. И как это ни смешно, я особенно не возражал. Поскольку последний подготовительный этап был пройден и я готов к Главному Событию. Или, во всяком случае, я готовился к тому, чтобы быть готовым. Итак, когда я вернулся в свою захудалую комнатушку, то сразу приступил к этому.

Члены клуба «Сьерра» любят говорить: не оставляй после себя ничего, кроме следов. Для меня это недостаточно хорошо. Следы несут на себе ДНК. Так что если я оставлю следы, то меня поимеют и я – покойник. Поэтому Четвертое Правило Райли гласит: не оставляй после себя ничего. Приберись после себя, как если бы от этого зависела твоя жизнь, потому что она и в самом деле зависит.

Я не возражаю. Я с детских лет занимался уборкой. Пока моя мама не начала разваливаться на части, она была фанатиком чистоты. Она подметала, вытирала все тряпкой, оттирала, а заодно учила и меня таким вещам. Я слушался, я все освоил. Не потому, что меня так уж заботила чистота, а потому что она заботила маму. Я скреб полы, потому что для нее это было важно.

Мама не была в моей паршивой комнатушке в Уильямсберге. И никогда ее не увидит. Вероятно, она ничего уже больше не увидит. Как бы то ни было, я, стоя на коленях, продолжал скрести пол. Я оттирал каждый дюйм пола хорошей жесткой щеткой, используя сильнейшее чистящее средство. Точно так же, как я уже отмыл стены, дверь, буквально все в этой комнате. Я закончил на двери, чтобы можно было выйти и вынести в проулок ведро. Я выбросил в мусорный контейнер щетку и все приспособления для уборки и вернулся в комнату.

С минуту я постоял в дверном проеме, оглядывая комнату. За исключением одного складного стула, мебели там уже не было. Вешалка с одеждой была сдана на хранение в Джерси-Сити. Я оставил только один костюм. Он был накинут сейчас на спинку стула. Стул я придвинул к двери, на которой висело продолговатое зеркало. Я помыл его тоже, но это мало помогло, поскольку зеркало было обветшавшее, как и сама комната. На полу рядом со стулом стояли небольшой чемодан и черный кожаный кейс «Поло».

Я внимательно осмотрел все кругом – не забыл ли чего. Ничего. Комната была чистой. Настолько чистой, что даже мама была бы довольна. Все поверхности, на которых мог остаться отпечаток пальца или след ДНК, я вычистил карболовой кислотой, а затем промышленным чистящим средством. Когда я закончу, здесь не должно остаться ни одного признака моего присутствия. Только то, что эта жалкая комнатенка станет чище, чем когда бы то ни было.

Убедившись, что ничего не забыл, я вошел в комнату, запер дверь и приступил к следующему этапу. Последнему этапу. Поскольку все прочее было сделано. Все фигуры в игре. Все готово к исполнению, вся блестящая схема, за исключением одной вещи.

Меня.

Я разделся, сложил одежду в мусорный пакет и как мог умылся над ржавой маленькой раковиной. Вытершись полотенцем, я побрился перед потрескавшимся зеркалом, висящим над раковиной на гвозде. Потом я тщательно вымыл раковину и положил мыло, полотенце, бритву и все прочее в тот же мусорный пакет, после чего подошел к большому зеркалу.

Перед тем как облачиться в костюм и подходящие к нему черные ботинки, я достал из кейса MP3-плеер и нажал на нем кнопку «Играть». «All Eyes on Me» Тупака Шакура. Потом я открыл небольшой чемодан, повернулся к зеркалу и приступил к работе над Собой.

Любой профессионал перед началом работы выполняет ритуалы. Да, конечно. По крайней мере, какое-то время я занимался многими разными вещами. Знаете, в качестве маскировки моей настоящей работы. Профи каждый раз делают одни и те же вещи, на первый взгляд бессмысленные и не имеющие отношения к основной работе. Вероятно, они не признаются, но поступают так наудачу. Поскольку не верят, что дело выгорит, если они пренебрегут подобными мелочами. Потому и делают некоторые суеверные вещи, так как делали это в прошлый раз и еще перед этим. Я тоже.

Уборка не является частью ритуала. Это всего-навсего осторожность. Если я оставлю после себя хотя бы крошечный след, то кто-нибудь сможет вычислить, кто я такой. Ритуалы начинаются после уборки.

Музыка – первый из них. Каждый раз один и тот же плей-лист. Если подготовка занимает много времени, плей-лист повторяется.

Включив музыку, я перешел ко второму шагу: зеркалу. Несколько минут я лишь рассматривал свое лицо и слушал Тупака. Получив идеальное представление о себе самом, я начинаю превращаться в кого-то другого.

Проделывая все это, я уже менялся с полдюжины раз. На сей раз все было по-настоящему. На сей раз все должно быть лучше и должно какое-то время продлиться. Непонятно было, насколько долго, так что мне предстояло сотворить кого-то, кто продержится какое-то время. У меня были инструменты. Я провел исследование этого Нового Меня и выполнил творческую часть работы. Заполнил пробелы – типа того, откуда я, имена моих родителей, мой колледж и все прочее дерьмо. И я достал все документы, подтверждающие это: водительские права, паспорт, карточку социального страхования и прочее. Наверняка вы удивитесь, узнав, насколько легко получить всю эту фигню. И если вы готовы заплатить, то документы будут весьма качественными и никто не заподозрит, что на самом деле это не вы.

Я все это сделал. Пришло время для завершающего шага.

Я умею наносить макияж, умею протезировать и все такое. Я занимался с лучшими специалистами, каких только мог найти. Нет смысла учиться у человека средних способностей. Я, не задумываясь, платил большие бабки за большой талант. Так что я преуспел в вещах такого рода. Но на этот раз дело было не в макияже. Я изменял Себя. Того, кем я фактически являюсь.

На первом месте был костюм. Когда зазвучала композиция «Hallowed Be Thy Name» группы Iron Maiden, я начал одеваться. Обычно Райли не носит костюмы. Этот новый персонаж носит, и, надев костюм, я вынужден был отказаться от Райли и позволить этой новой идентичности завладеть мной, руководя моей речью и движениями.

Любой хороший актер признается, что его одежда многое расскажет публике о том, каков он есть. С помощью Моник я выбрал костюм, который посчитал идеальным. Он был дорогим, но не безумно дорогим. Это было лучшее, что мог позволить себе Новый Я. Я надевал его медленно, изучая то, как он сидит на мне. Я подвигал ногами, руками, торсом, наблюдая за происходящим. Я вживался в то, как мог бы двигаться мужчина в этом костюме. Это отличалось от того, к чему я привык.

Зазвучала песня «Eye of the Tiger» группы Survivor. Несколько минут я двигался под музыку, наблюдая за собой в паршивом зеркале. Осознав, как мне теперь надо двигаться, я повесил пиджак на спинку стула и взял галстук. Он прекрасно выражал мою нынешнюю сущность – яркий красивый шелк с росписью в стиле Густава Климта. Я завязал галстук свободным виндзорским узлом, демонстрирующим беспечную небрежность в сочетании с превосходным вкусом, а затем двумя пальцами чуть-чуть сдвинул его набок. Немного, но достаточно для того, чтобы большинство женщин захотели поправить его.

Когда я покончил с галстуком, Майлз Дэвис начал исполнять «Freddie Freeloader». Я уселся на стул и занялся руками.

Руки человека могут многое рассказать о нем. Даже то, как человек подстригает ногти, зависит от того, откуда он, чем занимается, как относится к себе. Чистые они или грязные? Обгрызенные или с маникюром? Прямоугольные или округлые? Я аккуратно, коротко подстриг ногти. Из набора для макияжа я достал флакончик синей морилки. Потом намазал ею основания ладоней и втер в кожу, чтобы она была еле видна. Так могли бы выглядеть руки чертежника после многочасовой работы над чертежами или планами.

Из верхнего кармашка маленького чемодана я достал кольцо с печаткой. Ничего необычного, кольцо выпускника приличной частной школы. И снова – предложение Моник. Эту школу посещал ее брат. Вряд ли я подумал бы о кольце выпускника или вообще знал об этой школе. Это не мой мир. Это ее мир. Или был таковым, пока она не переместилась в мой. Я надел кольцо на мизинец левой руки. В это время Йо-Йо Ма заиграл прелюдию к Сюите для виолончели до минор № 2 Баха.

Через минуту я закончил с руками и встал. Пока играли две первые сюиты, я смотрел на себя в зеркало, изучая Нового Меня. Один крошечный изъян, и вся работа может быть загублена. Поэтому я смотрел пристально. Все казалось идеальным, но казаться недостаточно. Должно быть идеальным. Еще две минуты пристального изучения. Если и был какой-то изъян в моем внешнем облике, я его не заметил. А если не заметил я, то мало было шансов, что заметит кто-нибудь другой. Люди видят то, что ты хочешь, чтобы они увидели. Я в этом уверен.

Ладно. Пришло время для последнего ритуала.

Сев на стул, я открыл кейс и достал две фотографии, напечатанные на компьютере. Они хранились на нескольких флешках и в облаке, так что у меня всегда был к ним доступ. На несколько мгновений я закрыл глаза, пару раз глубоко, медленно вдохнул. Потом открыл глаза и взглянул на первую фотографию. На ней был мальчик лет девяти-десяти и рядом с ним мужчина тридцати с небольшим лет. Они играли в догонялки на ухоженном дворе. У них за спиной виднелась холмистая сельская местность.

С одного края на фотографии можно было разглядеть большой дом. Викторианская архитектура, два этажа, с двумя башнями и парадным крыльцом с напоминающим пряники декором над ним. На подъездной дорожке стоял «кадиллак-эльдорадо» 1992 года.

Прелюдия закончилась, и Барбара Стрейзанд запела «Happy Days Are Here Again». Я достал вторую фотографию. На ней была женщина лет сорока. Лицо, измученное заботами, волосы немного растрепанные, но она улыбалась. Я сидел, глядя на снимок, пока у меня в голове не зазвучал ее голос. «Мы живем припеваючи», – говорила она. А я улыбался: «Само собой».

Музыка переключилась в последний раз: «Vengeance Is Mine» Элиса Купера. Я чувствовал, как у меня выравнивается дыхание, и продолжал смотреть на фотографию.

Песня отзвучала. Неожиданно наступившая тишина огорошила, как резкое пробуждение. Глубоко вдохнув, я встал и внимательно осмотрел комнату – не осталось ли мельчайших следов моего пребывания. Потом я еще раз бросил взгляд в зеркало. Я не заметил ничего особенного, но лицо чуть изменилось. Манера держать голову, движение глаз – все изменилось.

Райли Вулф исчез.

Я улыбнулся. Это была хорошая улыбка: мудрая, приветливая, в меру дружелюбная, совсем не похожая на улыбку Райли Вулфа.

– Ме-е, – проблеял я, с минуту глядя на улыбающееся отражение.

Потом выключил улыбку, отвернулся от зеркала и подошел к двери.

Представление начинается.

Глава 9

Бальный зал отеля в центре города был наводнен богатейшей, исключительной в социальном отношении публикой Манхэттена. На гостях были потрясающие наряды и беззастенчиво дорогие украшения. Они блистали остроумием, расхаживая по залу и кичась сознанием того, что могут безболезненно выписать гигантский чек на любое благородное дело, какому бы ни был посвящен данный вечер. Именно с такой целью они и пришли сюда – выписывать чеки. Большинство из них не могли бы сказать, какому благородному делу посвящен вечер – на самом деле это был фонд помощи детям-сиротам войны, – но тем не менее они пришли. Отчасти потому, что одни считали своим долгом выписывать эти чеки, другие из желания сделать добро, а третьим посоветовали их бухгалтеры. А отчасти потому, что здесь должны были присутствовать все представители этого блестящего слоя общества, а они по опыту знали, что вернейший способ стать предметом пересудов – пропустить мероприятие, на котором собирались другие лица, выписывающие чеки. Ибо, несмотря на свое богатство, а может быть, благодаря ему лишь некоторые из них пропустили бы шанс выстрелить из-за спины. Выстрелы могли быть смертельными – и подчас даже справедливыми.

Со стороны, правда, это был мир гламура и привилегий. Обычный человек, заглянув в бальный зал, онемел бы от желания попасть в столь великолепное общество, но в то же время его сокрушило бы сознание того, что подобное невозможно, ибо эти люди явно стояли на вершине пищевой цепочки – элита, богатейшие и самые значительные люди величайшего города на свете.

В то время как большинство обыкновенных людей с восторгом оказались бы в такой компании, потратили бы десять лет жизни, чтобы принадлежать к этому обществу, быть приглашенными на этот яркий чудесный вечер, Катрина Эберхардт Хобсон, не будучи обыкновенным человеком, определенно не испытывала восторга. У нее не было эйфории от осознания своей заслуженной наследственной принадлежности к обществу этих удивительных людей. На самом деле она дошла уже до той точки, когда в душе желала, чтобы все они вдруг испарились, а она смогла поехать домой, снять дорогие туфли на шпильке, натиравшие ей ноги, и переобуться в не менее дорогие домашние тапочки. Она с радостью отдала бы десять лет жизни, чтобы оказаться в другом месте. Потому что Катрине было скучно. Ужасно, чудовищно, невероятно скучно. Так скучно, что у нее стучало в голове, руки болели от пожатий; так скучно, что сводило рот и зубы от постоянных фальшивых улыбок, саднило горло от сдерживаемых воплей душераздирающей скуки, которую она терпела уже два часа.

Она выпила четыре бокала противного «пино гриджио», и это не помогло от головной боли. Потом целых двадцать ужасных минут она слушала Саманту Перкинс, самую отъявленную сплетницу Нью-Йорка, всегда знавшую непристойные подробности каждой грязной интрижки. Единственным результатом всего этого было то, что Катрина чуточку напилась и в ней нарастало раздражение. К тому же она теперь знала, что седобородый генеральный директор крупного банка завел интрижку с более молодым иностранным инвестором мужского пола. Катрина всей душой стремилась сбежать из бального зала, спастись в своем здравомыслии, своей жизни, но не могла. Ее муж Майкл состоял в совете директоров этого фонда, а поскольку он уехал в Цюрих по делу, Катрине вменялось в обязанность присутствовать здесь и представлять его.

Такое случилось не впервые. Майкл часто уезжал по делам. А когда он бывал дома, она тоже редко его видела. Конечно, он был деловым человеком и весьма важным. Но, выходя за него замуж, Катрина ожидала несколько большего и поневоле ощущала по временам гнетущее разочарование своим браком. И она действительно немного обижалась на него за то, что ей приходится прикрывать его. Но она выросла в очень состоятельной семье, внушавшей ей, что социальные обязательства – часть дела. Помимо основной работы Майкл много сил уделял благотворительности, почти целиком направленной на детей, поэтому она никак не могла найти оправдание своей обиде. По большей части она сохраняла на лице фальшивую улыбку и продолжала выполнять свои обязанности.

– Noblesse oblige[5], – прошептала она себе.

Просто напоминание о том, что надо соблюдать приличия, – не важно, что отчаянно хочется швырнуть в кого-нибудь надоевшие туфли и выбежать из зала.

Она подумала, а не выпить ли ей еще бокал вина, но отказалась от этой мысли и прилепила на место кривую фальшивую улыбку. Скоро наступит время для отвратительного обеда – теплый вялый салат, на выбор немыслимая рыба, несъедобная говядина или веганское блюдо. А затем череда душераздирающих пылких речей, ставящих своей целью чуть увеличить сумму на чеках. Катрина знала всю программу наизусть. Она выросла в окружении богатства и вышла замуж за человека с еще бо́льшими деньгами, успев за свою жизнь посетить сотни подобных мероприятий – нет, тысячи, – и они почти ничем не отличались друг от друга, за исключением нескольких скучных деталей. Сегодняшний вечер был таким же.

…За исключением одной пустяковой вещи. В этот вечер в программе содержался один интересный момент, удерживающий Катрину в зале, тогда как все ее существо стремилось вернуться в ее старый большой дом: немой аукцион. О-о, разумеется, немые аукционы бывали и прежде. Они проводились на большей части благотворительных мероприятий, и Катрина часто предлагала цену за что-то просто потому, что это было тоже одной из ее обязанностей. Но сегодня… Сегодня какой-то сумасшедший пожертвовал одну вещь, вызвавшую у Катрины дрожь. У нее даже слюнки потекли. Сегодня невероятно удачливая персона предложит цену и выиграет совершенно бесподобную картину Ганса Гофмана.

И Катрина намеревалась стать этой удачливой персоной, даже если ей пришлось бы убить всех присутствующих.

Картина представляла собой фантастический всплеск основных цветов, водоворот жестких форм и неровных кромок. Озаглавлена она была «Ad Astra», «К звездам», и Катрине безумно захотелось повесить ее на стену у себя дома. Поэтому она и стоит здесь с притворной улыбкой, головной болью и натертыми пятками. Она выдержит ехидные истории Саманты, и тошнотворный обед, и изнуряющие речи. И в качестве справедливой награды за все эти нечеловеческие страдания ей будет «Ad Astra», с которой она уедет домой, черт побери!

Наконец после еще четырех разговоров с совершенно неинтересными людьми, о которых она не могла вспомнить две минуты спустя, три раза прозвенел большой серебряный колокольчик, послышался треск в системе громкой связи и прозвучало объявление, которого она ждала:

– Дамы и господа, немой аукцион открывается! Предлагайте свои цены.

Было сказано что-то еще – напоминание проявить щедрость и тому подобное, но Катрина не слушала. Она уже двигалась на полной скорости через зал к столу, на котором лежал планшет со списком заявок на «Ad Astra». За столом располагался мольберт с продаваемой картиной. С одной стороны от него стоял вооруженный охранник. Это полотно было не единственным ценным предметом на аукционе.

Несмотря на спешку, Катрина оказалась третьей в очереди. Она нетерпеливо ждала, пока два первых заявителя в нерешительности грызли карандаши, искали в смартфонах свои банковские балансы и наконец с ужасающе нарочитой медлительностью записывали свои цены. Когда они в конце концов закончили, Катрина ринулась к планшету и быстро прочла две первые цены – по ее мнению, обе оскорбительно низкие, обе намного меньше семи цифр. Катрина улыбнулась. Если другие заявки будут примерно такими, то Ганс Гофман достанется ей. Она потянулась за карандашом, лежащим на столе, обдумывая свою стратегию на торгах. Сразу предложить огромную цену, чтобы отпугнуть конкурентов? Или небольшую цену, а потом вернуться в последнюю минуту, чтобы предложить окончательную успешную заявку?

Но она не успела ничего придумать, поскольку за ее спиной раздался тихий, но самоуверенно-веселый голос, прозвучавший ей прямо в ухо:

– Знаете, это подделка.

Катрина подпрыгнула. Пребывая в состоянии глубокой задумчивости, она не услышала и не почувствовала, что к ней так близко подошел человек. Выставив вперед планшет наподобие щита, она резко обернулась.

Перед ней стоял мужчина с живой, почти насмешливой улыбкой на устах. Привлекательный, но с виду скромный. Лоснящаяся бритая голова и аккуратно подстриженная борода. На нем был костюм, сшитый на заказ на Сэвил-Роу – в этом Катрина не сомневалась. Повинуясь непонятному ей самой импульсу, она дотронулась до лацкана его пиджака.

– Ричард Джеймс?! – выпалила она.

Мужчина удивленно поднял бровь, потом сказал:

– А-а… Костюм? Я думал, вы имели в виду меня. Нет, на самом деле это от Генри Пула, в нескольких шагах по Сэвил-Роу.

Катрина нахмурилась:

– У вас нет акцента.

Мужчина рассмеялся. Очень приятный смех, подумала Катрина.

– Какое облегчение услышать это. Последние несколько лет мне говорили, что у меня есть акцент – чертов американский акцент! Я только что вернулся из Лондона.

Катрина поймала себя на том, что мужчина ей нравится, и, осознав это, вспомнила, с чего начался их разговор.

– Почему вы говорите, что картина поддельная? Мне она кажется настоящим Гансом Гофманом. Просто великолепным Гансом Гофманом.

– У вас верный взгляд, – кивнул он, – но это весьма хорошая подделка.

– Я вам не верю! Не хочу верить!

– Когда собираетесь сделать подобное приобретение, такой подход всегда опасен.

– А откуда вам известно, черт возьми, что это подделка, мистер Эксперт?! – с вызовом спросила Катрина.

– В сущности, это часть моей работы, – ответил он, демонстрируя превосходные белые зубы. – Или была ей. Я работал для «Сотбис» в Лондоне. Поскольку я янки, то был их экспертом по современному американскому искусству. – Он пожал плечами. – Честно говоря, я предпочел бы немецкий экспрессионизм, но…

– Ладно, прекрасно, вы действительно мистер Эксперт, – вдруг разозлившись, сказала Катрина, которую здорово раздражала мысль о том, что кто-то заберет ее Гофмана. – Но что делает мою картину подделкой?

Он взял Катрину за руку повыше локтя и подвел ближе к полотну так, что между ними и мольбертом остался лишь стол с планшетом. У мужчины была сильная рука, но теплая и нежная, и вновь Катрина поймала себя на том, что этот мужчина ей нравится – и, быть может, в несколько опасном смысле. «Виновато вино, – сказала она себе. – Четыре бокала. Все дело в этом». Но чувство никуда не делось.

– Посмотрите… – Он наклонился к ярко раскрашенному полотну и помахал рукой вверх-вниз. – По вертикали композиция очень хороша, вполне в духе Гофмана. Формы и цвет аутентичны. Но взгляните сюда, на это пятно в правом нижнем углу. Видите?

Нахмурившись, Катрина рассматривала полотно:

– Розовый прямоугольник? Что с ним не так? Вам не нравится розовый цвет?

Он вновь показал свои зубы – и вновь у Катрины взволнованно застучало сердце.

– Ничего не имею против. Как и сам Гофман. Но этот розовый цвет…

– Он слишком розовый? – спросила она, одарив его сдержанной улыбкой.

Он улыбнулся в ответ:

– Сам этот розовый неправильный. Он называется «Passion Pink», производится компанией «Дельмар» и впервые появился на рынке в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом.

– Черт! – не сдержалась Катрина. – Гофман умер в шестьдесят каком-то. Шестьдесят восьмом?

– Шестьдесят шестом, отлично, – произнес он, и Катрина осознала, что ей нравится и его одобрение тоже.

Но ей совсем не нравилась мысль о том, что она поедет домой без Ганса Гофмана.

– Черт, черт, черт! – воскликнула она, с тоской глядя на картину. – Вы точно уверены?

– Абсолютно, – ответил он. – Ошибки стоят мне денег, а я не богат.

Она взглянула на него: костюм, купленный на Сэвил-Роу, само его пребывание здесь позволяли предположить, что он принадлежит к их кругу. Если же он какой-то карьерист или вымогатель, она быстро отделается от него и вернется к своей скуке. Она подняла бровь:

– Неужели? Тогда что вы здесь делаете?

На этот раз его улыбка была другой, более мягкой.

– Я вполне могу позволить себе билет и скромное пожертвование. Не настолько я беден. И для меня сироты – это… – Пожав плечами, он опустил голову, потом резко выпрямился и бодро произнес: – Во всяком случае, если я могу спасти леди от обмана мошенника, оно того стоит. А эта картина действительно мошенничество.

– Черт, черт, черт! – повторила Катрина, пристально глядя на предательское полотно. – Я в самом деле хочу эту картину.

– Несмотря на то, что это не подлинный Гофман? – насмешливо спросил он.

– Ну да, – призналась она, и он рассмеялся. В следующий момент она тоже рассмеялась. Выпрямившись, она бросила на стол карандаш. – И что теперь?

– Могу купить вам выпивку, – предложил он. – Чтобы загладить вину за ваш испорченный вечер.

Помедлив, Катрина стала кусать губы. Как все люди, живущие в невероятном богатстве, она была постоянно начеку. Люди почти всегда дружелюбны, когда им что-то от вас нужно: деньги на пользу дела, или персональный проект, или надежная инвестиция. Непохоже было, что этот человек охотится за чем-то или, поправила она себя с кривой усмешкой, охотится за деньгами. Но он сам признался, что не имеет больших денег, а это значит, что ее подозрительность оправданна. И еще один бокал вина плюс к тем четырем тоже не очень хорошая идея. С другой стороны, он не выказывал никаких признаков того, что знает, кто она такая. К тому же этот мужчина вызывал у нее теплые чувства, и ей не хотелось отпускать его – не сейчас.

– Что ж… – сказала она. – О-о! Прошу прощения, я Катрина Хобсон.

Она протянула ему руку, и он пожал ее. Катрина внимательно всматривалась в мужчину, пытаясь понять, говорит ли ему о чем-нибудь ее имя, но ничего не заметила.

– Рэндалл Миллер, – представился он.

Засунув руку в карман, он достал визитку и протянул ее Катрине. Катрина взглянула на визитку с неподдельным любопытством.

РЭНДАЛЛ МИЛЛЕР

Эксперт по современному искусству

Консультант по дизайну интерьера

– Консультант по дизайну! Забавно! Я сейчас делаю полный ремонт в своем доме, обновляю интерьер. Вот зачем мне понадобился Гофман.

– О-о, я не… Ерунда какая-то! Я и правда не знал… Вы могли подумать… но я не напрашивался на работу, честное слово! – со смущением произнес он, и это показалось Катрине милым и подкупающим.

– Я знаю. – Она похлопала его по руке и подумала, правду ли он говорит. – Но это забавное совпадение. Как бы то ни было, я уже заключила контракт с дизайнером.

– О-о, хорошо, – с чувством некоторого облегчения сказал он. – Кто у вас будет работать?

– Ирэн Колдуэлл, – ответила Катрина. – У нее отличные рекомендации.

– Да, она очень успешна, – отозвался Рэндалл. – Но, так или иначе, при всем моем желании помочь вам в настоящее время я совершенно занят. У меня этот масштабный проект, который… – Он покачал головой. – Ах, послушайте. Говорю о делах, в то время как дама передо мной умирает от жажды. – Он предложил ей руку шутливым галантным жестом. – Ваша светлость, не желаете ли выпить?

– Не возражаю, – ответила она. – Но я уже выпила пару бокалов, поэтому прошу вас, остановите меня, если я начну показывать стриптиз или что-то в том же духе.

– Не уверен, что могу это обещать, – рассмеялся он. – Но я попробую.

Она взяла его под руку, и он подвел ее к одному из трех баров в бальном зале. Потом усадил за ближайший столик, а сам пошел за напитками. Через минуту он вернулся с «пино гриджио» для нее и мартини для себя.

– Будем здоровы. Чин-чин. Slante. Salud[6].

В ответ она подняла свой бокал.

– Prosit![7] – с улыбкой произнесла она.

– Верно, я пропустил этот вариант, – заметил Рэндалл. – Итак… гм… чтобы сразу разделаться с неудобными вопросами, – он кивнул на ее обручальное кольцо, – вы замужем, да? Или… простите меня… гм… вы не вдова?

Катрина сделала еще глоток, пытаясь придумать, как ответить. Она испытывала большое облегчение оттого, что мужчина, очевидно, не знал, кто она такая. Но она не представляла, как ответить на этот вопрос, чтобы не показаться… какой? Несдержанной? Готовой к чему-то большему, чем легкий флирт? Было бы здорово просто сказать правду – что Майкл уехал по делам, – но не прозвучит ли это как приглашение? Его явно тянуло к ней, а ей не хотелось, чтобы он решил, что это взаимно… «Но это правда, – подумала она, стараясь отогнать от себя эту мысль. – К черту эту правду!»

– Майкл сейчас в Цюрихе по делам, – сказала она и, не удержавшись, добавила: – Он часто уезжает по делам.

– Очень жаль. Должно быть, вы скучаете без него.

Катрина прикусила губу и, чтобы не сболтнуть лишнего, отхлебнула еще вина. Поставив бокал, она чуть улыбнулась:

– А вы? Есть на свете миссис Миллер?

– Нет, – покачал головой Рэндалл. – Пока не нашел подходящей. Возможно, потому, что мои стандарты чересчур высоки, – печально произнес он. – Так же как с искусством. Просто не могу примириться с девяноста девятью процентами той мазни, которую выдают в наши дни за искусство.

– Я понимаю, что вы имеете в виду! – воскликнула Катрина, с облегчением оставляя неловкую тему.

Она рассказала ему о выставке, проходившей в прошлом месяце в одной известной галерее в Сохо, – жуткая потеря времени и пространства. Он ответил, что видел нечто подобное в Лондоне, и они расслабились в этой безопасной зоне – просто два любителя искусства, получающие удовольствие от беседы за бокалом вина.

Позже Катрина не могла вспомнить всего, о чем они говорили, помнила только, что это была легкая, несущественная, забавная болтовня. Мало того что он был настоящим знатоком, он умел нравиться, заставить поверить ему – редкое сочетание обаяния и правдоподобия. И Рэндалл был очень забавным. Катрина решила, что этот бесстрастный юмор он перенял в Англии. Он заставлял ее смеяться, чего с ней почти не бывало, – определенно, ее муж редко вызывал у нее даже улыбку.

Когда объявили об обеде, Рэндалл проводил ее к столу для почетных гостей и поблагодарил за чудесный вечер. Его место было в задней части зала, и она с неподдельным сожалением смотрела, как он уходит. И позже, когда долгий чертов обед и бесконечные речи завершились, она, выходя из зала, поискала его глазами. Но разумеется, поскольку он сидел на «дешевых местах», как он их называл, то, должно быть, ушел гораздо раньше Катрины, которой пришлось останавливаться на пару слов с каждой важной персоной, встреченной ею на выходе. Определенно, не было никакой причины, почему он стал бы дожидаться ее, замужнюю женщину. Они полчаса приятно поболтали, вот и все. Катрина поехала домой, в свой внушительный современный дворец, и легла спать в одиночестве.

Но она никак не могла выкинуть Рэндалла Миллера из головы.

Глава 10

Две картины были несложными, как и предполагала Моник. У Раушенберга надо было просто согласовать изображение и цвет копии. У Джаспера Джонса компоновка была проще, поскольку он обычно не работал с такими сложными образами, как Раушенберг, и дело шло гораздо быстрее. Моник сделала обе картины за две недели, и у нее осталось немного свободного времени. Она подумывала о короткой поездке на острова, может быть на Антигуа, или о том, чтобы заняться своими делами, или даже просто поторчать в квартире, смотря телевизор и предаваясь обжорству.

Но ничего из этого особо ее не привлекало. Моник не очень ценила досуг. Ей нужно было заниматься чем-то значительным, выполнять задачу, на которой можно сконцентрироваться. Бездействие вызывало у нее тревогу и раздражительность.

Пару дней она металась по квартире, бесцельно бегала по городу по мелким делам, и от безделья в ней накопилась ненависть к себе и желание громко закричать.

А мысли о Райли и его таинственном задании для нее только все усугубляли. И разумеется, нелепые вещи, которые он говорил о размере вознаграждения, еще больше сводили ее с ума. Десятизначное число? ДЕСЯТИЗНАЧНОЕ? Ради всего святого, неужели он говорил серьезно? И это только ее доля? Нет, абсолютно невозможно! Откуда могли взяться такие бешеные деньги? И как он надеется добраться до них? И что, черт возьми, она станет делать с такой кучей денег?!

Только начав сотрудничать с Райли, Моник обнаружила, что они сходятся в одной важной вещи: ни одного из них деньги не привлекали по-настоящему. О-о, это отличная штука, и хорошо, когда их много. Но деньги не были для каждого главным стимулом. Для каждого из них главным был вызов – то чувство, когда балансируешь на качающейся ветке дерева и срываешь самое спелое яблоко, которое не достать никому другому.

Конечно, Моник понимала, что при таком огромном вознаграждении и риск должен быть огромным. Что бы ни задумал Райли, это должно быть нечто опасное, невозможное, нелепое, что никто другой не посчитал бы выполнимым. То же относилось и к ее участию. Правда, она вряд ли стала бы рисковать своей жизнью. Но определенно элемент риска будет немалый, и она ничего не имеет против. В конце концов, огромные деньги…

Но, боже правый, что ей делать с такими деньжищами?! Посмеиваясь, она подумала, что ей нечего будет надеть на себя, когда она начнет тратить эти деньги! Мысль была абсурдной, но Моник обрадовалась. И она поняла, что это помогло ей решить, чем заняться в свободные дни, пока она окончательно не рехнулась. Почему бы и нет, подумала она. Я заслуживаю чего-то замечательного.

Толком не уразумев, что именно она имела в виду, Моник на два полных дня забронировала номер люкс в отеле «Мандарин ориентал», имеющем спа-центр. Захватив с собой практически только банный халат и шлепанцы, она зарегистрировалась и целый час изучала перечень предлагаемых спа-центром услуг. А потом она заказала себе все процедуры. В течение двух дней она прошла все, что предлагали в спа-центре: восточный массаж с эссенцией, ретрит для успокоения разума и души, тайский йога-массаж. Потом еще очищающие процедуры, ароматерапию и восстановительное детокс-обертывание. После первого дня она легла спать с ощущением, что ее тело сделано из переваренных спагетти.

На второй день Моник окунулась в косметические процедуры: аюрведическая чистка лица, гидропилинг, а также и традиционные способы. На следующее утро она почувствовала себя совершенно другим человеком и, как ей показалось, выглядела она тоже по-другому. И Моник с ходу ринулась выполнять вторую часть программы. Она совершила тур по элитным бутикам Манхэттена, предаваясь настоящей оргии шопинга и потратив немалую часть из того, что по-прежнему считала добытыми нечестным путем доходами. Она полностью обновила свой гардероб, привезла его в студию, разложила вещи и долго упивалась их видом. Некоторые из них она, вероятно, ни разу не наденет, но может, и это очень важно.

Она продолжала восхищаться новыми ботинками из перчаточной кожи, когда позвонили в дверь. Озадаченная неожиданным звонком, она нахмурилась и посмотрела в глазок. Хотя прежде ей не доводилось видеть это лицо, но она видела другие лица тех, кто носил ту же самую куртку, и знала, что владелец этой куртки меняет свою внешность с той же легкостью, с какой прочие люди меняют рубашки. Это был Райли Вулф.

Закатив глаза, она открыла дверь.

* * *

Я подумал, что удивлю Моник то ли своим внешним видом, то ли потому, что на сей раз пришел через дверь, а не через окно. Ничего подобного.

Дверь распахнулась: передо мной стояла Моник со своим неизменным выражением недовольства на лице. Мне приятно было думать, будто она нарочно сделала такую гримасу, чтобы я не догадался, что нравлюсь ей.

– Ты пришел на три дня раньше, – постукивая правой ногой, сказала она.

Несколько секунд я смотрел на нее, не в силах сдержать улыбку.

– Ты знала, что это я. Хотя и пришел через дверь.

– Не воображай себе невесть что, – фыркнула Моник. – Это просто твоя дурацкая куртка.

Обязательно надо было ляпнуть, что куртка «Янкиз» дурацкая. Она сама, конечно, болеет за «Питтсбург пайрэтс».

Моник отошла в сторону:

– Входи.

– Я знал, что на эти две картины тебе не понадобятся три недели целиком, – сказал я, пока она закрывала за мной дверь. – Готов поспорить, ты закончила их два дня назад и с ума сходишь от скуки.

– Я закончила пять дней назад, – уточнила Моник. – И если я скучаю, чем бы ты смог мне помочь?

– О-о, могу что-нибудь придумать.

– Знаешь, думай о чем-нибудь другом.

– Ладно, – согласился я. – Почти такие же хорошие – я имею в виду картины?

Она лишь покачала головой:

– Иди посмотри.

Моник привела меня в угол студии, где стояли рядом два мольберта. Сверху на них была наброшена простыня. Мне не терпелось сорвать ее и посмотреть, но я не спешил. У Моник страсть к театральным жестам. Она любит обставить вещи со вкусом. Знаете, умение произвести эффект.

Во всяком случае, я подождал, пока Моник повернет выключатель на стене. Зажглось несколько трековых светильников, и мольберты затопило светом. Только тогда она сорвала простыню.

– Та-да! – горделиво пропела она.

Я не сомневался, что картины будут идеальными, и одного беглого взгляда с расстояния хватило, чтобы понять: так оно и есть. Конечно, я жду от Моник совершенства, но никогда ничего не принимаю на веру. Я должен был безоговорочно убедиться. Достав из кармана лупу, я подошел к первому полотну, Раушенбергу.

Мы с Моник занимались подобными вещами и раньше. Она знала, как я работаю. И когда я начал, она уселась в кресло, стоявшее поблизости, и принялась листать итальянский журнал «Эспоарте». Вообще-то, она не знает итальянского, но, будучи знатоком истории искусств, может уловить суть написанного. К тому же в «Эспоарте» пишут в основном о знаменитых полотнах. Так что я перестал думать о ней и погрузился в Раушенберга.

Я не большой поклонник современной живописи. Слишком многое в ней напоминает мастурбацию – приятно парню, который этим занимается, и ничего не значит для кого-то другого. Но Раушенберг мне чем-то нравится. Не знаю даже почему. То, что его отличает, – это фактура. Если вы просто смотрите на фотографии работ Раушенберга, не понимая по-настоящему их смысла, то не сможете оценить его достижения. Вы должны увидеть реальную вещь, потому что в данном случае очень большую роль играет ощущение ее. И тогда вам захочется дотронуться ладонью до полотна.

Моник это понимала. Черт, понимала гораздо лучше меня! И когда я стал вблизи рассматривать ее копию, то убедился, что она скопировала превосходно. Она накладывала краску в точности как Раушенберг, и бугорчатая зернистая поверхность была такой, как надо. Мне захотелось потереться о нее щекой.

Но я не стал. Просто смотрел. Я никуда не спешил. В поисках малейшей погрешности я изучил каждый дюйм картины. То есть я был вполне уверен в отсутствии погрешностей, но каждый человек чихает, рыгает или что-то еще, и этого бывает достаточно. Что там говорят о неточностях в «Одиссее»? «И великие ошибаются», верно? Так что, если Моник ошиблась, я должен обнаружить ошибку прямо сейчас. После двадцати минут изучения мне пришлось признать, что если она и ошиблась, то в каком-то другом месте. Полотно было безупречно.

Под конец я глянул в нижний левый угол – в то место, куда я попросил ее приклеить вырезку из «Таймс». С первого взгляда я не сумел ее разглядеть. Я посмотрел более пристально через лупу – и увидел. Как только я увидел ее, вырезка стала колоть глаза, хотя раньше была невидимой. Моник проделала этот трюк: ты можешь долго не замечать чего-то, а потом, увидев, не можешь не замечать. Не имею понятия, как работает этот трюк, но, наблюдая его много раз, я знаю, что он работает. Глядя на полотно, я улыбнулся. Потом выпрямился и перешел ко второй картине.

Джаспер Джонс мне нравится не в такой степени. Он для меня чересчур прост и лаконичен. Его работы не вызывают у меня волнения. Полагаю, это мое личное отношение, ведь полно тех, кто платит за его картины большие бабки. Так что мое отношение к его картине не имеет значения. Мне лишь надо было убедиться в том, что полотно может сойти за подлинник. Я изучил его с той же тщательностью, что и Раушенберга. Полотно было намного проще с точки зрения композиции, цвета и содержания, и Моник еще раз проделала трюк с вырезкой из «Таймс».

Закончив, я отступил назад и вновь посмотрел на обе картины. И если я больше времени уделил Раушенбергу, кто может меня винить? Я не сомневался, что обе картины пройдут любую инспекцию. Черт, я был настроен позитивно! Даже зная о присутствии двух вырезок из «Таймс», я не мог разглядеть их с трех шагов. Моник здорово отличилась. Картины были безупречны.

– Охренительно красиво! – произнес я.

Вообще-то, я не хотел, чтобы Моник возгордилась, но не смог удержаться.

Я услышал за спиной шелест страниц и обернулся. Моник закрыла журнал, оставив палец в качестве закладки.

– Что ты сказал? – спросила она как-то вежливо и рассеянно.

Я сделал к ней два больших шага, схватил ее за плечи и обнял. Она не стала обнимать меня в ответ, но мне было наплевать. Она ведь приготовила сыр для моей мышеловки – два идеальных кусочка чеддера.

– Я сказал охренительно красиво, – повторил я. – Просто превосходно! Моник, ты показала класс!

Она дернула плечами, но я видел, что ей приятно.

– А что ты ожидал?

После этих слов мне захотелось поцеловать ее, но, когда я приблизился, она выставила между нами журнал.

Я был так возбужден, мне было наплевать. Я выпрямился и сунул руку в карман.

В уголках рта Моник заиграла легкая улыбка.

– Правда, Райли, ты ведешь себя так, будто не думал, что я могу это сделать.

Я вынул из кармана клочок бумаги и протянул ей.

– Чушь собачья! – ответил я. – Я знал, что ты это сделаешь. По сути, я был настолько уверен, что уже перевел деньги за эти две картины на твой счет. В Гонконг, тебе подходит?

Гонконг – это новые Каймановы острова, действительно хорошее место, когда надо пристроить деньги, если не хочешь, чтобы кто-то знал о них. Там не задают вопросов, просто кладут деньги на анонимный номерной счет.

Кивнув, Моник заглянула в бумажку. Она оценивающе посмотрела на меня и подняла бровь:

– Гонорар? Правда, Райли?

– Блин, да, – ответил я.

Я поймал себя на том, что чуть ли не приплясываю… Но какого черта! Увидев две ее идеальные копии, я был просто в восторге. Невыполнимая цель, к которой я стремился, становилась более реальной, заставляя думать, что у меня получится. Как будто мой план был своего рода машиной и мы только что завели ее и слышим, как впервые заурчал мотор.

– Ты это заработала, и даже больше.

Несколько мгновений Моник смотрела, как я приплясываю, потом покачала головой и засунула квитанцию в карман.

– А что теперь?

Я широко ухмыльнулся, показывая все зубы:

– Можем отпраздновать.

– О нет, – возразила она. – Я имела в виду, что дальше? С твоим супер-пупер-сверхсекретным гениальным планом с десятизначным числом?

– Ну-у-у… – начал я. – Давай сначала отпразднуем…

– Не-а, этого не будет, – чересчур поспешно ответила Моник. – Я имею в виду работу, Райли. Ты говорил, после этих картин будет что-то грандиозное.

Я ничего не мог с этим поделать. Ее слова оживили в моей голове картину следующего шага, и я призадумался. Потому что это будет настоящий облом. Отвратительный, опасный и абсолютно необходимый. Никто, кроме фантазера Райли, не мог бы выдумать ничего подобного. Потому что это было глупо, безнравственно, смертельно опасно и невыполнимо. Но тем больше меня притягивала мысль об этом.

– Угу, грандиозное, – согласился я. – Офигенно грандиозное!

Я пристально посмотрел на Моник. Таков был Третий Закон Райли: никому ничего не сообщать, пока в этом не возникнет необходимость. Но я поневоле стал думать, что, может, если я скажу ей… Черт, нет! Мне не так уж часто приходилось наблюдать, как женщина ослабляет защиту, переходя от «ни в коем случае» до «ох, черт, почему бы и нет». Более того, Моник больше других подходила мне в качестве партнера. И я почти доверял ей.

Но этот проект был, вероятно, самым грандиозным и сложным из моих проектов. И что бы вам ни говорили, правила нарушать нельзя. Особенно если это Правила Райли для выживания.

Поэтому я просто покачал головой:

– Не-а, этого не будет.

Только сказав это, до меня дошло, что я передразнивал ее. Моник поняла сразу и явно разозлилась.

– Ты когда-нибудь собираешься рассказать мне? – сердито спросила она.

– Ага, конечно. В свое время.

– В свое время, – повторила она, в свою очередь передразнивая меня. – Ну, блин, замечательно! И какого хрена это значит?

– Когда я узнаю, что у меня получилось. – Я кивнул на полотна. – Когда эти два шедевра сделают свое дело.

– Другими словами, когда кто-то обнаружит, что это подделки, – заметила Моник.

– Несколько «кто-то», – уточнил я. – И чем их будет больше, тем лучше.

– Значит, картины, вероятно, попадут в хранилище вещдоков, где будут собирать пыль и портиться, и в конце концов их выбросят.

Я пожал плечами. Подобная мысль не приходила мне в голову. Но Моник права, и это очень плохо. Картины чудесные. Я бы повесил обе у себя в гостиной, даже если бы пришлось расширить комнату. Но такова реальность.

– Да, возможно. Если все выгорит…

Моник встала с кресла и посмотрела на картины так, словно чувствовала к ним материнскую привязанность.

– Работая над ними, я отсидела себе задницу.

Повернувшись, я бросил взгляд на ее зад:

– Нет, вроде на месте.

– Райли, – вздохнула Моник, – у тебя какой-то извращенный ум.

– Спасибо, очень мило с твоей стороны. Надеюсь, он достаточно извращенный.

Я тоже взглянул на картины и вновь испытал прежнее чувство. Какое-то возбуждение, пробегающее по жилам и отрывающее от земли. У меня получится. Я снова запрыгал.

– Вот так, Моник. Классное дело!

Она ничего не сказала. Я бросил на нее взгляд. Она пристально смотрела на меня, склонив голову набок.

– Может быть, – тихо произнесла она. – Я никогда не видела тебя таким.

– Я никогда не был таким, – ответил я. – Черт побери, если это выгорит…

– Если? – переспросила она. – Раньше ты никогда не говорил «если». Только «когда».

Я глубоко вдохнул, думая о том, что должно произойти. Сколько разных вещей должно совпасть…

– Если, – наконец сказал я. – Это очень большое «если».

Моник удивленно уставилась на меня:

– Какого хрена?! Райли Вулф в нерешительности? – Я лишь пожал плечами, и Моник облизнула губы и приблизилась ко мне на полшага. – Скажи мне, – произнесла она хрипловатым шепотом.

От этих губ и этого шепота я едва не завыл на луну.

– Моник, – только и произнес я пересохшими губами.

– Скажи мне, что это такое, – настаивала Моник и еще чуточку приблизилась ко мне. – Какова цель, каков твой план… скажи, Райли…

Я едва не сказал ей. Она меня загипнотизировала. Не знаю, понимала ли она, что вытворяет со мной, но уж точно это делала. Едва…

– Нет, – выдавил я из себя. Мой голос звучал так, будто я давился песком. – Не могу.

Она снова облизала губы и понаблюдала за мной еще несколько мгновений. И как раз в тот момент, когда я готов был схватить ее и швырнуть на пол, прижав своим телом… Моник дернула плечами и отошла от меня.

– Ладно. Полагаю, я могу подождать.

Она отвернулась от меня. Я с трудом сглотнул. Мне хотелось сказать что-то, чтобы заставить ее снова посмотреть на меня. Но я не стал. Вечером мне предстояла работа. Вступило в силу Первое Правило Райли: дело прежде всего.

– Можешь взять с собой простыню, – сказала она, ткнув носком в простыню, которой закрывала свои полотна. – Чтобы завернуть моих прелестных малюток.

Оторвав взгляд от ее спины, я встряхнулся.

– Спасибо.

Застегнув куртку на молнию, я сделал глубокий вдох. Потом выдохнул, завернул полотна в простыню и вышел. Ночью мне действительно предстояла работа, и нелегкая работа.

Глава 11

В сущности, первая часть была легкой. Система аварийной сигнализации – мой старый друг. Я имел дело с десятком подобных. Двумя десятками. Технология устаревшая. У меня это заняло всего пару минут, хотя я тщательно проверил, нет ли каких-нибудь нововведений.

Меня это немного озадачило. Поразительно, что люди с кучей денег, которым нужно бы иметь надежную сигнализацию, экономят на ней. Возможно, у них большие страховки. Как я надеялся ради их же блага.

На крышу я тоже забрался без особого труда. Единственная сложность состояла в том, что пришлось делать это дважды. Картины были слишком большими, и одновременно их нести было очень неудобно. Но все остальное оказалось несложным.

И потом сама сигнализация. На каждой двери и на каждом окне имелось по два соприкасающихся сенсора, и если они размыкались – если открывалась дверь или окно, – включалась сигнализация. Примитивно. Лишь немногим лучше, чем жестяная банка с камнями, балансирующая на дверной коробке. Я мог бы пройти через сенсоры с завязанными глазами.

Но не стал. Я провернул все без шума и пыли, следя за тем, чтобы не возникло ничего непредвиденного. Из сурового опыта я знал: когда все идет как по маслу, потом в качестве компенсации может возникнуть что-то нехорошее. Пятое Правило Райли: если тебе все кажется простым, ты что-то упустил. Может быть, это суеверие, но у меня ощущение, что всегда в конечном итоге платишь за «простоту».

Вот почему я глядел во все глаза. Я пару раз обошел всю крышу, высматривая то, что мог пропустить: камеры, сенсоры, соседа, наблюдающего из окна. Я также осмотрел все ближайшие здания и улицу внизу. Ничего, как мне и показалось. Никаких сложностей не возникло. Нетипично, но так бывает. Отмахнувшись от чувства тревоги, я приступил к работе.

Я не спешил. Световой люк был заключен в металлическую раму, что заставляет людей думать: ух ты, металл – это надежно. На самом деле знаете что? Это совсем ненадежно. Потому что рама, удерживающая стекло, крепится на десяти винтах. И гений, который устанавливал эту штуку, оставил головки винтов незакрытыми. Мне понадобились лишь пневмодрель на батарейках и маленькая насадка с крестообразным шлицем. За пять минут я не торопясь отвинтил все винты и положил их на кусок клейкой ленты, чтобы не укатились и не потерялись. Неторопливо, спокойно и просто.

Потом я так же осторожно снял крышку светового люка, положил ее рядом и достал кольцо нейлонового шнура, один конец которого привязал к прочной стойке на крыше. Потом сбросил свободный конец в открытый люк и спустился вниз с первой картиной под мышкой.

Всего за пару минут я вскарабкался наверх, а потом спустил второе полотно. И затем подошел к внутреннему сейфу. Сигнализация и замок на сейфе были примерно на одном уровне с системой внешней сигнализации. Я отключил сигнализацию кусочком станиоли. Замок на сейфе был старого кулачкового типа и более тугой. Я приложил к нему свой стетоскоп, и для открывания его потребовалось почти тридцать секунд. Я убрал внутрь картины Моник, вынул две, которые они заменили, и повторил весь процесс в обратном порядке. Запер сейф, забрался на крышу, поставил на место световой люк и включил сигнализацию.

Аккуратно завернув две картины, я соскользнул на землю в проулок за зданием. Там меня ждал микроавтобус, на боку которого была надпись: «СИСТЕМЫ АВАРИЙНОЙ СИГНАЛИЗАЦИИ „НОЧНОЙ ДОЗОР“». Я осторожно положил картины внутрь и сел на водительское место. И уехал в темноту, довольный тем, что все прошло гладко. Я посчитал это хорошим знаком. Если все остальное пройдет так же хорошо…

Знаю. На самом деле большое «если». Но пока все было проще простого. По-настоящему хорошее начало. Это было что-то. Однако я понимал, что долго так продолжаться не может. В каком-то смысле я и не хотел. Мне нужен был вызов и ощущение того, что я совершаю нечто немыслимое. Поскольку это я. Но до сих пор была стандартная рутина. И еще один день будет таким же, ничего необычного.

Но послезавтра? Возможно, тогда я пожелаю себе чего-нибудь попроще.

* * *

Жизнь успешного дизайнера трудна. На протяжении многих лет это борьба за восхождение на вершину, но когда достигнешь ее – если достигнешь, – еще труднее удержаться там. Однако Ирэн Колдуэлл была борцом и отличным дизайнером, и она переиграла конкурентов, попав в топ-список дизайнеров в радиусе трех штатов, предлагая лучшее по приемлемым ценам. Ей не было равных в осведомленности о новых дизайнерах, мебели и современном искусстве. Она всегда находила способ угодить своим клиентам, в то же время ненавязчиво подталкивая их к вырабатыванию изумительного вкуса. Чтобы достичь своего положения, она надрывала задницу…

Но по временам она спрашивала себя, а стоит ли оно того?

Как и в это утро. Поезд подземки, на котором она ехала, намертво встал между станциями, где проторчал тридцать восемь минут, а люди в толпе в час пик беспомощно стояли, притиснутые друг к другу, и обливались потом. И разумеется, здесь не работала сотовая связь, так что Ирэн не смогла позвонить тем, с кем должна была встретиться, и предупредить, что задерживается. Когда поезд в конце концов тронулся, она уже на час выбивалась из графика, и это страшно злило ее. У Ирэн обычно все было под контролем, что, вероятно, и делало ее эффективным специалистом, и для нее состояние полной беспомощности было невыносимо. Кроме того, она придерживалась пунктуальности и терпеть не могла, когда опаздывали другие. А сейчас она сама опаздывает на час, не успев даже начать свой рабочий день.

Наконец поезд извергнул из себя толпу раздраженных пассажиров, и Ирэн практически пустилась бегом. Оказавшись на улице, она все-таки смогла позвонить первому клиенту и предупредить, что опоздает, но необходимость извиняться разозлила ее еще больше, и к тому моменту, когда она добралась до своей студии «Сохо», Ирэн была готова содрать шкуру с любого, кто окажется у нее на пути. В нетерпении топая ногой, она отключила аварийную сигнализацию студии. Обычно на отключение всей системы уходило несколько секунд – это была очень хорошая система, необходимая потому, что Ирэн часто держала в своем сейфе весьма ценные предметы искусства. Разумеется, сейф тоже имел свою сигнализацию.

Когда лампочка на ее автокликере зажглась зеленым светом, Ирэн отперла входную дверь и поспешила к сейфу. Она прошла через рабочую зону, взглянув на большие настенные часы, и увидела, что опаздывает на час и три минуты.

– Черт, черт, черт! – воскликнула она.

Отключив сигнализацию сейфа, Ирэн поспешно схватила картину, которую собиралась отвезти утром клиенту, – чудесного Джаспера Джонса. Она приобрела его по сносной цене и перепродала клиенту с небольшой выгодой для себя. Она совершенно не упрекала себя за это, ведь ее клиентом был Элмор Фитч, грубый, невоспитанный миллиардер, щедро жертвовавший движению белых националистов. Он выбрал эту картину в основном потому, что художник был белый и знаменитый и что цвета на картине сочетались с его диваном. У такого откровенного обывателя и урвать не грех, с удовлетворением подумала Ирэн. Искусство вечно, а придурки приходят и уходят, сказала она себе.

Ирэн осторожно положила картину на рабочий стол, с любовью глядя на нее. Великолепно! Как и всегда, Ирэн испытывала восторг в присутствии столь великого произведения. Господи, превосходная картина! Но не кажутся ли сегодня утром краски более яркими и свежими? Она чуть нахмурилась, обводя полотно взглядом. Ничего не изменилось. Вероятно, дело просто в освещении. Иногда утренний свет, проникая через световой люк, придает всему бо́льшую яркость. А картины после ночи в сейфе вряд ли могут обновиться. Ирэн ненадолго задержала взгляд на полотне, позволив себе немного помечтать. Когда-нибудь у нее будет свой Джаспер Джонс. И может быть, Раушенберг… Как тот, который лежит у нее в сейфе и которого завтра она отвезет другому клиенту. Когда-нибудь…

Настенные часы громко затикали, выдергивая Ирэн из недолгой грезы. Уже час и пять минут опоздания.

– Черт бы все побрал! – выругалась она и, аккуратно завернув картину, торопливо вышла за дверь.

* * *

Наконец наступила осень. Стоял один из тех дней, когда у вас возникает желание остаться в Манхэттене и жить вечно. Светило солнце, воздух был таким прозрачным и чистым, что можно было глубоко вдохнуть и не закашляться – даже на Таймс-сквер. И хотя можно было еще обойтись без пальто, чувствовалось, что скоро настанут холода и мне понадобится нечто большее, чем старая куртка «Янкиз». Но пока все было замечательно. В такой день даже озабоченные ньюйоркцы, идя по улицам, улыбаются.

В Нью-Йорке все ходят пешком, но в такой день, казалось, им нравится это делать. Прекрасная погода взывала к местным жителям, приглашая выйти из дому и наслаждаться, пока можно, ведь приближается зима, а она в этом году будет злющей.

Я тоже немного прошелся пешком. И даже особо не спешил. Черт, я совсем не прочь слегка расслабиться, даже когда работаю. А я как раз работал. Я никогда об этом не забываю и не пренебрегаю ничем, относящимся к моему делу. Как я уже упоминал, Первое Правило Райли: дело прежде всего. Но на мои дела никак не повлияет, если я потрачу две лишние минуты на удовольствие и немного замерзну в первый замечательный осенний день. Как только я насытился прогулкой и почувствовал себя виноватым, тут же нырнул в переулок, словно Человек-Паук, но, в отличие от него, я не переодевался. И не изменился. Однако я все же залез на крышу.

По крышам я двигался гораздо проворнее. И таким образом компенсировал те несколько минут, которые потерял, неторопливо прогуливаясь по улице. Мама называла подобное времяпрепровождение дуракавалянием. Иногда она использовала в своей речи устаревшие словечки, характерные для жителей Юга. Я так и не понял большинства из них. Во всяком случае я не валял дурака на крыше.

Я носился по городу – вверх, потом вниз до уровня улицы, чтобы перейти Пятую авеню, потом снова вверх и так до Вест-Энда, а затем вниз на Шестьдесят шестой улице. В такой день, как этот, мне нравилось перемещаться паркуром. Каждый раз, улетая в пространство, я ощущал, что буду жить вечно.

Когда я наконец спустился на Шестьдесят шестой улице, то улыбался. В нескольких шагах от меня была моя цель, одна из последних работающих телефонных будок в Манхэттене. Я люблю эти старые штуки. Не поймите меня превратно. Я не противник хай-тека. Каждый день я пользуюсь прогрессивными техническими игрушками, и чем они круче, тем лучше. Но все же мне очень обидно, что телефонные будки отмирают. В особенности это обидно человеку, которому время от времени необходимо сделать звонок, не оставляющий сотового сигнала, никакой идентификации, ничего, что позволило бы отследить его. Конечно, кто-нибудь может определить, откуда исходит вызов, но к тому времени, как он сможет что-то предпринять, я уже буду далеко.

В то утро именно это я и замышлял. Так что мне идеально подходила старая телефонная будка на Шестьдесят шестой улице Вест-Энда.

Я проскользнул в будку без проблем. Представляете, никто ею не воспользовался! Даже чтобы помочиться. Я опустил в прорезь 25 центов и набрал номер, который запомнил этим утром. После трех гудков ответил женский голос. Нечто среднее между роботом и дорогой проституткой. Если вдуматься, хорошая шутка.

– «Грей Вулф секьюритис», офис Элмора Фитча. Чем я могу вам помочь?

– Да, здравствуйте, – произнес я с британским оксфордским акцентом, которым пользовался и прежде; должен сказать, у меня здорово получалось. – Я звоню из «Сотбис». У меня чрезвычайно важное сообщение для мистера Фитча.

– Прошу прощения, но мистер Фитч сейчас на конференции, – ответила женщина, и ответ прозвучал настолько автоматически, что вполне мог быть записан.

– Ну разумеется, на конференции, – сказал я легким снисходительным тоном, то есть мало просто произносить слова, как британец, надо еще встать в позу. – Уверен, не будь он на конференции, мы все ужасно встревожились бы. Так что будьте умницей и просто передайте ему сообщение, хорошо? Как я уже говорил, это очень срочно.

– Да, сэр, представьтесь, пожалуйста.

– Передайте мистеру Фитчу, что картина Джаспера Джонса, недавно приобретенная им, – это подделка, – сообщил я, очень довольный, как и любой британец, когда что-то идет не так. Я имею в виду для кого-то другого. – Если он внимательно рассмотрит нижний левый угол полотна, то найдет подтверждение этому. Осматривать придется очень тщательно, но, уверяю вас, доказательство именно там. Нижний левый угол, хорошо? Будете паинькой и сделаете это? Замечательно.

– Ваше имя, сэр? – повторила женщина.

– Теперь, пожалуйста, постарайтесь, чтобы он немедленно получил это сообщение, ладненько? Замечательно. Спасибо. – И я повесил трубку.

Я был уверен, что действовал превосходно и достаточно раздражающе. Это в сочетании с оксфордским акцентом заставит несчастную женщину предположить, что я какой-то высокопоставленный придурок. Она подумает, будто я важная птица, и передаст сообщение. «Замечательно», – фыркнув, сказал я сам себе. Интересно, почему они всегда это говорят? Идиотская привычка. Чертовы британцы!

А потом я выкинул из головы все глупости про англичан и пошел обратно по Вест-Энду. Телефонный звонок и паркур были забавой, но с этой частью покончено.

Дела приобрели серьезный оборот.

Глава 12

Фрэнк Делгадо прибыл в Сиракьюс с утра пораньше на следующий день. В последний раз он был здесь лет двенадцать назад. В городе мало что изменилось. Это был все тот же Сиракьюс. Листья успели пожелтеть и упасть на землю, устилая ее жухлым ковром. Но от этого Сиракьюс не стал нравиться ему больше.

Полицейский участок находился в том же месте, и Делгадо припарковал машину, вошел и предъявил свои документы. Никаких проблем. Копы без труда нашли нужный файл. Конечно, поначалу не обошлось без некоторых проволочек. Делгадо этого ожидал. Находясь на службе в ФБР, он занимался оперативной работой на местах и хорошо знал, что ни один местный коп, дорожащий своим нагрудным знаком, не станет из кожи вон лезть только потому, что его попросил о чем-то федерал. Однако Делгадо проявил терпение, и в конечном итоге, когда местные копы дали понять, что им наплевать на фэбээровца, они отослали его к сержанту Валдуччи, здоровяку лет пятидесяти с небольшим, косая сажень в плечах, с ручищами, как у моряка Попая. Макушка у него была лысая, по краям – венчик из коротких седых волос и густые черные брови.

– Мы любим сотрудничать с ФБР, спецагент Делгадо, – сказал он, и его гигантские черные брови зашевелились. – Пойдем посмотрим документы.

Кивнув, Делгадо последовал за сержантом.

– Вот блин! – достав папку, произнес Валдуччи. – Запечатана… Постановление суда. Преступник – студент.

– Был студентом, – поправил Делгадо. – Это было двадцать лет назад.

– Угу, – промычал Валдуччи. – Но папка по-прежнему запечатана. Это может означать, что он исправился и его больше не арестовывали… – Он вопросительно поднял свои внушительные брови.

Делгадо промолчал.

– О-о! Вот так, значит? – Нахмурившись, сержант смахнул пыль с папки. – Могу попросить, чтобы ее распечатали, но это займет какое-то время. Минимум пару недель, но скорее несколько месяцев. – Дернув плечами, он взглянул на Делгадо. – Если только ты не сумеешь потянуть за ниточки в ФБР.

Делгадо изучал лицо Валдуччи. Одна важная причина, почему ему необходимо было заглянуть в эту папку, состояла в том, что к копии отчета об аресте из ФБР не прилагалась фотография. Возможно, ее изначально не включили из соображений защиты подростка. Также ее могли изъять позже по каким-то более серьезным причинам. Так или иначе, Делгадо по-прежнему в точности не знал, как выглядит Райли Вулф. Поэтому, если Валдуччи будет увиливать, продолжая старую игру копов с федералами, Делгадо надо найти обходной путь и открыть папку.

Однако темные глаза смотрели на него из-под внушительных бровей с бесконечным терпением. Делгадо кивнул. Сержант вовсе не придурок. Папка, запечатанная судом, должна быть распечатана тоже судом. Как и сказал Валдуччи, на это могут уйти недели или месяцы, и в конечном итоге к концу отпуска Делгадо вернется в исходную точку. Если только…

– Написано что-нибудь снаружи? – спросил он.

Опустив взгляд, сержант перевернул папку и кивнул:

– Здесь написано: «Отослано на хранение в службу по делам несовершеннолетних, отдел пробации округа Джефферсон». – Он снова поднял глаза. – Округ Джефферсон, это Уотертаун. На север отсюда.

– Я знаю, где это.

– Значит, получается, он был там им известен, они приехали сюда и арестовали его. – Сержант хлопнул ладонью по папке и вновь пошевелил бровями. – Тебе не нужна эта папка. В округе Джефферсон есть то, что тебе требуется.

Делгадо кивнул:

– Спасибо.

И не успел сержант Валдуччи убрать папку, как Делгадо уже исчез.

* * *

Путь на машине до Уотертауна занял чуть более часа. Делгадо всю дорогу ехал по федеральной автостраде 81. В нескольких милях от Сиракьюса, после Ливерпуля, транспортный поток поредел. До самого Уотертауна он ехал со скоростью восемьдесят миль в час. С автострады Делгадо съехал на Арсенал-стрит, по которой и пересек весь город. Город заметно разросся с тех пор, как он в последний раз был здесь по делу системы безопасности в Форт-Драме. Уотертаун разросся благодаря тому, что Форт-Драм стал больше и значительнее. Быстрое увеличение численности жителей позволило открыть в последние годы такие рестораны фастфуда, как «Арбис» и «Тако Белл». Но дело было не только в масштабе, дух города тоже изменился. Открылась даже пара ресторанов суши, что было бы немыслимо в угасающем Уотертауне «синих воротничков», который Делгадо знал прежде.

Город с его обилием новых магазинов, торговых центров и кафе здорово изменился. Но офис отдела пробации размещался прямо на Арсенал-стрит, и заблудиться было невозможно. Через двадцать минут после съезда с федеральной трассы Делгадо уже стоял перед столом, показывая свои документы миловидной афроамериканке средних лет, в блузке бледно-лилового цвета. Выражение ее лица говорило, что она все видела, и это в основном просто утомляло ее. На табличке, стоящей на столе, значилось: «МЭВИС УОЛКОТТ, директор службы по делам несовершеннолетних». Скользнув взглядом по его нагрудному значку, она нахмурилась, потом подняла глаза на его лицо.

– Хорошо, – произнесла она. – Как я могу помочь ФБР, спецагент Делгадо?

У стены стоял складной металлический стул. Делгадо пододвинул его к столу и сел.

– Я собираю материалы на человека, бывшего в вашей системе двадцать лет назад.

Губы миз Уолкотт дрогнули. Вероятно, она намеревалась улыбнуться, но до этого не дошло.

– Это было еще до меня.

Делгадо кивнул:

– Мне бы хотелось взглянуть на его папку.

– У интересующего вас человека есть имя?

– Райли Вулф, – ответил Делгадо, внимательно наблюдая, нет ли признаков узнавания, но их не было.

– Почему вас интересует мистер Вулф? – спросила миз Уолкотт.

– Он опасный преступник.

Не зная Фрэнка Делгадо, миз Уолкотт ждала подробностей. Но их не было. Наконец она подняла брови со словами:

– Что ж, почему бы и нет. – Она взяла со стола телефон и секунду спустя сказала в трубку: – Триш, посылаю к тебе человека. Нет, агент ФБР. Делгадо. Что? Он сам тебе все расскажет. – Закончив разговор, она пояснила: – Триш Волчински, отдел документов. – Он поднялся, чтобы уйти, и она добавила: – Предупреждаю, спецагент Делгадо, Триш любит поболтать.

Делгадо лишь кивнул:

– Спасибо вам за помощь.

Предупреждение миз Уолкотт не было преувеличением. Не успел Делгадо войти в комнату, а Триш уже говорила:

– Должно быть, вы из ФБР, верно? Ага, конечно, кто еще это может быть? Не так уж много народа сюда приходит… Еще бы! Архив, да? Кому захочется иметь дело с запыленным хламом? Но должна сказать, вы совсем, ну совсем не похожи на агента ФБР. То есть я не хотела вас обидеть, но знаете… Вы больше похожи на копа, занимающегося наркотой. А что это вообще такое – Управление по борьбе с наркотиками? Я хочу сказать, эти парни более… знаете, не такие, как я, они просто… понимаете, я родом из Детройта, приехала сюда, потому что мой муженек служил в Форт-Драме. Десятый дивизион. Его перевели сюда, и я подумала: какого черта, не такое уж это плохое место! То есть зимой здесь адски холодно, поэтому, знаете ли, они и поставили здесь Форт-Драм. Потому что зима…

– Мне нужно посмотреть папку, – произнес Делгадо гораздо громче, чем собирался.

Но Триш это, похоже, не смутило.

– Конечно, обязательно. Зачем бы вы тогда пришли сюда? Но должна сказать, все документы у нас теперь в компьютере. Что абсолютно НЕ проще и НЕ удобнее, чем нам обещали…

– Этот документ двадцатилетней давности, – заметил Делгадо.

– О’кей, конечно, нет проблем. И это местный подросток, в то время попавший в нашу систему, да? То есть Мэвис не сказала, но я просто догадалась, что…

– Он пользовался именем Райли Вулф, – пояснил Делгадо. – Не думаю, что это имя, данное ему при рождении.

– Ну да, иногда они так делают. Пожалуй, неплохая идея и все такое, когда человек нарушает закон и скрывается…

– Нужная дата здесь, – сказал Делгадо, передавая ей копию протокола задержания из Сиракьюса.

– Ладно, это здесь. О’кей. Ага, этого не будет в компьютере, а будет в старомодной бумажной папке, то есть вон там. Знаете, несколько лет назад собирались перевести все старые бумажные документы в электронную форму. Но потом они вдруг – я имею в виду правительство, наверное, не знаю какое, местное или в Вашингтоне… Так или иначе, вероятно, какой-то придурок из Конгресса решил сэкономить, и на нас не стало хватать бюджета, так что…

Не переставая тараторить, Триш помчалась в заднюю часть комнаты и принялась водить пальцем по ящикам картотеки, монотонно проговаривая даты и вкрапляя случайные комментарии о компьютерах, картотеке, зиме, своем муже. Этого хаотичного шума было так много, что Делгадо отключился и не прислушивался к ее словам, пока поток ее речи внезапно не прекратился.

– Ха! – произнесла она и, взглянув на него, нахмурилась. – Папка должна быть прямо здесь, но…

Делгадо прошел через комнату к открытому ящику картотеки, пока Триш придерживала пальцем желтовато-зеленую карточку.

– Прямо здесь, – уверенно сказала она. – Точно, папка должна быть здесь, судя по дате и…

– Вы уверены? – спросил Делгадо.

– О-о, абсолютно уверена, у меня нет ни малейшего сомнения. Она должна быть здесь, и видите, вот пустой файл, из которого она исчезла. Следовательно, она здесь была, а теперь ее нет, и это должно означать…

Но Делгадо не стал слушать, что это должно означать. Он вышел из помещения, не дожидаясь, пока Триш закончит фразу. Он уже понял, что это значит.

Райли Вулф побывал здесь первым.

Разумеется, подумал Делгадо. Естественно, он заметал следы. Невозможно было узнать, когда это было – двадцать лет назад или вчера. Для человека со способностями Райли пробраться в эту комнату и выйти из нее – просто детская игра. Он мог прийти днем в одном из своих маскарадных костюмов. С той же легкостью, как мог ночью проходить мимо охраны. Не имеет значения, как он это сделал. И Делгадо не сомневался в том, кто это сделал.

И хотя Делгадо был несколько разочарован, но, подходя к машине, он уже знал свой следующий шаг. Уотертаун по-прежнему небольшой город, а двадцать лет назад был и того меньше. Это намного упрощало поиски. Несколько мгновений с телефоном и «Гуглом», и он получил адрес.

Проехав на юг около мили, Делгадо остановился у старшей школы Уотертауна. Это была единственная старшая школа в городе, не считая католической. Делгадо решил рискнуть и начать с государственной школы.

Его нагрудный знак помог ему очень быстро попасть в кабинет директора, где за столом с табличкой «ДЖЕЙН КРОНК, директор» сидела встревоженная женщина в брючном костюме. При его появлении она встала и протянула ему руку.

– Если вы по поводу одного из наших учеников, мне придется иметь дело с кучей бумаг от судьи, – вместо приветствия сказала она.

Пожав ей руку, Делгадо сел.

– Это бывший ученик, – уточнил он. – Прошло двадцать лет. – Не имея привычки проявлять инициативу, он замялся, но добавил: – Я собираю биографические сведения.

Миз Кронк постояла еще немного, наблюдая за ним, потом хмыкнула и села на свое место.

– Полагаю, это что-то другое. – Она откинулась на спинку кресла. – Хорошо… Что вы можете рассказать мне, мистер… Я должна называть вас «агент»? У нас тут нечасто бывают федеральные агенты, и я не знаю протокола.

– Спецагент Фрэнк Делгадо. Можете называть меня Фрэнком.

Она вскользь улыбнулась ему деловитой улыбкой:

– Хорошо, Фрэнк. Что вы можете рассказать мне об этом бывшем ученике?

– Мало что, – ответил он. – Я надеялся, у вас в штате есть преподаватель, работавший в то время.

– Двадцать лет назад? Полагаю, у нас три таких преподавателя, – сказала она, загибая пальцы левой руки. – Мистер Дойч, учитель по прикладному искусству, работает здесь двадцать семь лет. Миз Каприно, примерно тот же стаж, наверное, двадцать восемь. Она преподает английский. И мистер Бердичевски работает у нас тридцать четыре года. – Она подняла бровь.

– Сначала учитель труда, пожалуйста, – сказал Делгадо, потом на миг задумался, решив, что Райли прогуливал английский при любой возможности. – Какой предмет у Бердичевски?

– Алгебра, – ответила миз Кронк. – И он ведет шахматный клуб.

Делгадо кивнул:

– Потом поговорю с ним.

Миз Кронк склонила голову набок:

– Никакого интереса к учительнице английского?

– Если понадобится, – ответил Делгадо.

– Хорошо. Конференц-зал дальше по коридору. Можете им воспользоваться. – Она повернулась, чтобы показать дорогу. – Я скажу Эбби, чтобы пригласила их по очереди. – Задержавшись у двери, директор повернулась к нему лицом. – Хотите кофе? – спросила она не совсем уверенно.

– Да. Благодарю вас, – отозвался Делгадо.

Кофе оказался довольно скверным, но Делгадо было наплевать. Он сидел за столом в конференц-зале, прихлебывая кофе, когда Эбби, ассистентка миз Кронк, привела первого учителя, мистера Дойча. Это был дородный мужчина с коротко подстриженными волосами и обширной татуировкой на предплечье. При беглом взгляде Делгадо успел разглядеть орла, глобус и якорь эмблемы Корпуса морской пехоты. Пока Делгадо задавал вопросы, Дойч сидел напротив практически навытяжку. Обдумывая каждый вопрос по несколько секунд, он неторопливо отвечал. Но Делгадо узнал только, что Дойч отслужил два срока в корпусе. Он никогда не слышал о парне по имени Райли Вулф и не помнил студентов, учившихся у него двадцать лет назад, за исключением одного мальчугана, которому отрезало палец ленточной пилой.

Мистер Бердичевски тоже не помог. У Райли всегда были способности к планированию, и Делгадо подумал: есть шанс, что тот занимался шахматами. Но у Бердичевски не было полезных ответов. Возможно, у него ухудшилась память, и вообще, он выглядел более пожилым, чем Дойч. Сетка кровеносных сосудов на носу указывала на запойного пьяницу. В любом случае пользы от него не было никакой.

Не питая особой надежды, из привычки к педантичности Делгадо попросил позвать третьего преподавателя, учительницу английского миз Каприно. Со спокойной грацией и уверенностью вошла приятная женщина лет пятидесяти, с ярко-рыжими волосами, села, улыбнулась ему и скрестила руки на столе перед собой.

– Спасибо, что согласились поговорить со мной, миз Каприно, – начал Делгадо.

Она наклонила голову:

– Эбби сказала, вы спрашивали о каком-то бывшем ученике? Одном из моих учеников?

– Не знаю, – ответил Делгадо. – Я не знаю даже его настоящего имени.

– Неужели? – Миз Каприно посмотрела на Делгадо. – А его ненастоящее имя знаете?

Делгадо чуть не улыбнулся. Ему нравилась эта женщина.

– Он называет себя Райли Вулф.

К его удивлению, миз Каприно откинула голову назад и расхохоталась громким хриплым смехом, от которого едва не затряслась мебель. Делгадо смотрел, как она смеется, проникаясь к ней все большей симпатией. Смех этот был настолько искренним и заразительным, что он почувствовал, как дергаются уголки его рта.

– О господи! – наконец выговорила миз Каприно, вытирая слезу в уголке глаза. – Подумать только. – Тихо засмеявшись, она снова взяла себя в руки. – Я всегда знала, что из этого мальчика выйдет что-то особенное.

– Так оно и вышло, – сказал Делгадо.

– Ну надо же! Полагаю, это не имеет отношения к проверке биографических сведений для престижной государственной службы?

– Не имеет, – ответил Делгадо. – Значит, вы его знали?

– Да, знала. – Она продолжала улыбаться. – И мне он нравился, мистер Делгадо. Признаю, он не всегда был… но он умный парнишка, и он очень любил читать. Всегда просил меня порекомендовать ему новые книги, в том числе и весьма прогрессивных авторов. – Каприно подняла глаза и встретилась взглядом с Делгадо. – Знаете, мало кто из учеников старшей школы читает «В сторону Свана».

– Не могу вообразить почему, – отозвался Делгадо. – Миз Каприно, можете назвать его имя, данное при рождении?

Покачав головой, она печально улыбнулась:

– Насколько я знала, как и все прочие здесь, Райли Вулф и есть его имя, данное при рождении. И он был здесь новым человеком. Но во всех официальных документах он был записан как Райли Вулф. Серьезно, зачем пятнадцатилетнему парню менять имя? И каким образом? Я хочу сказать, чтобы поступить в школу, ему пришлось бы подделывать все документы: выписки, свидетельство о рождении, социальную страховку. Пятнадцатилетнему парню? – Она улыбнулась. – Конечно, как я сказала, он действительно был не по годам развитый.

Делгадо чуть подался вперед:

– Вы говорите, он был здесь новым человеком?

– Да, конечно, никто не видел его здесь прежде. И он не лез из кожи вон, чтобы завести друзей.

– Вы знаете, где он жил до переезда сюда?

– Нет, вряд ли я видела выписку, а он ничего не рассказывал. Но его документы, вероятно, были в порядке – вопросов никогда не возникало. И он действительно был очень хорошим учеником.

Делгадо кивнул. Его не сильно удивило, что миз Каприно назвала его развитым не по годам. У того Райли Вулфа, которого он знал, не возникло бы никаких проблем, моральных или практических, с подделкой документов. Но Делгадо все же одолевали сомнения: был ли юный Райли настолько умелым, или ему помогали взрослые?

– Он рассказывал что-нибудь о своей семейной жизни? – спросил Делгадо.

– Не много. Он упоминал свою мать. Полагаю, он очень ее любил.

– Большинство мальчиков любят своих матерей.

Миз Каприно энергично мотнула головой:

– Не в такой степени. Он был абсолютно ей предан. То, как он о ней говорил… Именно поэтому, как раз перед выпускным классом, он пришел повидаться со мной. Попрощаться, потому что предполагалось, что он будет заниматься у меня по углубленной программе…

Делгадо нахмурился:

– Что-то стряслось с его матерью?

– Ее разбил паралич, – ответила миз Каприно. – Она не могла больше работать, даже во «Френдлис». Райли пришел ко мне сказать, что ему придется уйти из школы, чтобы ухаживать за ней. – Учительница печально улыбнулась. – И попросить последний список книг для чтения.

– Вы виделись с ним снова?

– Нет. – Она с грустным видом покачала головой. – Ни разу не видела его и не получала вестей. Я слышала, они вскоре после этого уехали. – Не дожидаясь вопроса Делгадо, она добавила: – Нет, я понятия не имею, куда они уехали. Насколько я знаю, никто в Уотертауне ничего не слышал. – Она вздохнула. – Мне бы хотелось… – Миз Каприно опустила глаза на свои руки, потом вдруг снова покачала головой и выпрямилась. – Во всяком случае, полагаю, он был очень близок со своей матерью. Даже до того, как ее разбил паралич.

– У Райли была только мать? Ни отца, ни братьев или сестер?

– Я ничего об этом не слышала.

– Вы знаете, где они жили?

Каприно скривилась.

– Нет, – ответила она. – Но я знаю, он почему-то болезненно к этому относился. И…

Опять скривив губы, она отвела взгляд, и Делгадо понял, что она хочет что-то сказать, но колеблется. Он просто стал ждать. Этот прием много раз помогал ему. Делгадо сидел с бесстрастным лицом, не двигаясь, сложив руки перед собой.

Взглянув на него, миз Каприно неуверенно улыбнулась. Выражение лица Делгадо не изменилось. Она вновь отвела взгляд, вздохнула и наконец посмотрела на него.

– Ладно, – произнесла она, разочарованно разводя руками. – Был один… случай. – Миз Каприно снова вздохнула, на этот раз тяжело. – Это было так на него не похоже. Он был хорошим учеником, и… Я этого не видела, но… однажды утром во время классного часа другой мальчик что-то сказал Райли о его большом доме на холме. Райли буквально набросился на этого мальчишку. Ему пришлось накладывать швы, и Райли был на две недели отстранен от занятий. Его могли совсем исключить, но я заступилась за него. Полагаю, классный наставник тоже заступился, и это помогло.

– Другой учитель? – спросил Делгадо. – Вы помните, кто это был?

Каприно покачала головой:

– Это было ужасно давно. И у меня память уже не та, что прежде. Но это был учитель музыки… Мистер Фрейзер? Фишер? Фостер? – Она печально улыбнулась. – Право, не могу вспомнить, извините. Он ушел на пенсию лет двенадцать назад.

– Он по-прежнему здесь живет? – спросил Делгадо. – В этом регионе?

– Не имею представления. Я почти его не знала. Он был… Ну я не стала бы называть его странным, учитывая, что это Уотертаун. Во всяком случае, он в основном держался особняком.

– У Райли была девушка, о которой вы знали?

Она поджала губы.

– Я видела его с девушками, но с одной и той же подолгу – нет. – Вздохнув, она покачала головой. – Райли был одиноким парнем, я это знаю. И точно уверена, ему не нравились непутевые ребята, с которыми он тусовался… – Она пожала плечами. – Во всяком случае, вот об этом я бы не стала его спрашивать.

– Вы упомянули «непутевых ребят»? – спросил Делгадо. – Его друзья?

– Друзья… Не знаю, подходит ли здесь это слово. Была пара мальчиков, с которыми он общался, но… – Она скорчила гримасу, и снова Делгадо едва не улыбнулся. Даже спустя двадцать лет она смотрела неодобрительно. – Они действительно не были хорошими учениками – в социальном и академическом смысле. А вот Райли был… Вы помните свою школу, мистер Делгадо?

– Зовите меня Фрэнком, – сказал он. – Помню.

Она улыбнулась чуть теплее:

– Хорошо, Фрэнк. Я Эйлин.

Сдержанно улыбнувшись в ответ, он переспросил:

– Старшую школу?

– Да. Ну если помните, то знаете, что у каждого должна быть своя клика, группа для общения. Так же как птицам нужна стая. Если вы полный одиночка, другие птицы заклюют вас до смерти – в стае или школе. – Она подняла бровь.

– Я помню, – повторил он.

– Вот Райли и тусовался с плохими ребятами. Полагаю, защитная окраска. То есть не могу поверить, чтобы ему по-настоящему нравился кто-то из них. Мало того что они вызывали одни проблемы, они были… Мне надо следить за своими словами. Гм… Те мальчишки были очень ограниченными. – Она подняла бровь, и Делгадо понимающе кивнул. – Определенно, ни один из этих «друзей» не читал «В сторону Свана». И вероятно, другие книги тоже. Они могли лишь причинять беспокойство. Но Райли? – Она взглянула на него с выражением, которое каждый коп видит тысячу раз. Этот взгляд просил понимания. – Он был таким незаурядным и таким… Он не был плохим мальчиком, Фрэнк, вовсе нет. И книги, которые он читал, то есть он проглатывал все, что было в библиотеке. Это было просто… – Она вздохнула. – Похоже, это старая история хорошего парнишки, попавшего в плохую компанию. Те другие мальчишки были… примитивными.

– Можете вспомнить какие-то имена?

– Ну… я знаю двоих из них. Они по-прежнему здесь, в Уотертауне. – Криво усмехнувшись, она фыркнула. – Из Уотертауна все так же трудно выбраться – если только в армию или в тюрьму. А эти двое… – Она опять покачала головой. – Скажу лишь, что они вряд ли пошли в армию. – Она вздохнула. – Во всяком случае, Джимми Финн работает на станции техобслуживания «Квик Луб» на Вашингтон-стрит. Они ремонтируют мой автомобиль. А Родни Янковски… Гм… Два года назад я видела его на окружной ярмарке, нам почти не о чем было говорить, но Джимми Финн, возможно, знает, как его найти. Если нет, найдете его в телефонной книге. О-о! Я хочу сказать, можете погуглить его. Телефонная книга. – Она хохотнула. – Боюсь, я встречаюсь сама с собой.

Делгадо наконец-то улыбнулся – большая редкость для него, – но ему нравилась эта женщина.

– Я помню телефонные книги, – сказал он, вставая. – Спасибо, миз Каприно. Вы мне очень помогли.

Она тоже поднялась.

– Ах вот как! Похоже, вы говорите это серьезно.

– По сути дела, – согласился Делгадо, – так оно и есть.

* * *

Эбби, ассистентка директора, сообщила Делгадо, что училась в этой школе и, конечно, помнит имя учителя музыки.

– Лестер Фоли, – сказала она. – Он был какой-то… Не знаю. Немного… другой? Но он по-настоящему любил музыку и заставлял нас слушать столько всего…

По подсказке Делгадо Эбби порылась в шкафу и даже нашла папку.

– Ну ладно. – Она заглянула в папку и вынула из нее сложенную газетную страницу. – Вот эта леди, миссис Эштон. Она приходит два раза в неделю в качестве волонтера. – Делгадо кивнул в знак того, что понимает слово «волонтер», и Эбби продолжила: – Она собирает материалы в папки. Вроде обновлений. Обо всех наших бывших учителях, знаете, если кто-то попадает в газету. – Она взмахнула газетным листом. – И вот здесь… гм… некролог на мистера Фоли. Так что… – Она смущенно потрясла газетой.

– Понятно… – произнес Делгадо. Это было разочарование, но не такое уж большое. – И еще одно. Если к вам поступает новый ученик не из вашего региона, ему надо представить выписку из предыдущей школы?

– О да, – ответила Эбби. – Обязательно. Даже если он был на домашнем обучении, есть стандартные тесты и тому подобное, и директор может оценить уровень знаний нового ученика.

– Как долго хранятся эти документы?

– Точно сказать не могу. Но ученик, о котором вы спрашивали, учился здесь двадцать лет назад? Я уверена, так долго не хранятся.

Делгадо тоже был в этом уверен, но все же попросил:

– Не могли бы вы проверить?

– Конечно, – ответила Эбби. – Это займет несколько минут. Подождите здесь.

Делгадо стал ждать. Громко тикали настенные часы, и он почувствовал первые голодные позывы. По коридору прошла группа учеников. Часы продолжали тикать, и вскоре вернулась Эбби.

– Как я и предполагала, – с улыбкой произнесла она. – Эти документы были уничтожены несколько лет назад.

– Спасибо за содействие, – сказал Делгадо. Он совсем не удивился.

* * *

Делгадо забрался в машину и достал свой блокнот. И потом сидел там несколько минут, обдумывая то, что рассказала ему учительница английского. Там были нити, варианты…

Он привык обдумывать вещи скрупулезно и последовательно, и это было одной из причин его успеха. Он никогда не пытался перескочить с А на Л, не заполнив все буквы в промежутке. Поэтому он не старался делать какие-то предварительные выводы. Вместо этого он открыл блокнот и заглавными буквами написал: «МАТЬ». Миз Каприно сказала, что, по ее мнению, Райли трепетно относился к своей матери. Что ж, как и большинство мальчиков. И он был близок с матерью еще до того, как ее разбил паралич. Играла ли она активную роль в изменении его личных данных? И даже более того, была ли мать Райли его наставницей по криминалу? Это может означать, что где-то имеется ее криминальное досье – то, что следует проверить, когда он узнает их настоящие фамилии. Рядом со словом «мать» он написал «криминальное досье?».

В любом случае мать явно смирилась с изменением его личных данных. Смешно было думать, что она была в неведении или не одобряла этого. У нее должно было быть водительское удостоверение и прочие документы на имя миссис Вулф. Если она сама не была преступницей, зачем было помогать ему с подделкой документов?

Несколько минут Делгадо обдумывал это, непроизвольно грызя ручку. Когда он выяснит ее настоящее имя, то сможет проверить, есть ли на нее криминальное досье. Но если его нет… Зачем порядочной матери помогать сыну в совершении каких-то серьезных преступлений?

Но это же легко. Конечно, чтобы оградить его. От чего? От чего-то еще более серьезного. Узнать это было почти невозможно, если только он не сумеет догадаться, что заставило мать с сыном переехать в этот холодный удаленный городок и поменять фамилию. Но чем больше Делгадо думал об этом, тем чаще приходил к мысли, что дело в одном и том же травмирующем событии. Это было более разумно, чем предполагать два бедствия, следующих одно за другим.

Итак, что же это за травмирующее событие? Крайне важно выяснить, не стало ли оно причиной превращения относительно нормального молодого парня в закоренелого преступника. Первая ступень в карьере Райли Вулфа. Но узнать, что именно произошло, невозможно – пока. В данный момент Делгадо не знал даже, где это произошло.

Он продолжал грызть ручку, пока не почувствовал вкус пасты, и, вздрогнув, отбросил ручку. Потом достал из портфеля другую. На этот раз, восстанавливая ход мыслей, он принялся просто стучать ручкой по зубам.

Ладно, отбросим на миг причину… У мальчика с матерью близкие отношения. С матерью случается удар. Парень бросает школу, чтобы ухаживать за ней. И вскоре после этого они переезжают в другое место.

Делгадо почувствовал, что у него заныли зубы, и не сразу понял почему. Нахмурившись, он положил ручку. Матери мог понадобиться круглосуточный уход. Если она еще жива, то по-прежнему в этом нуждается. Имело бы смысл выследить ее. И подождать, пока Райли не навестит ее, а он это сделает, ЕСЛИ она еще жива и ЕСЛИ они по-прежнему близки. И самое большое ЕСЛИ из всех – ЕСЛИ он сможет узнать ее имя и фамилию.

Но пока у него нет зацепок для выяснения ее данных. Делгадо отмахнулся от этой мысли и вернулся к своим записям.

Следующий момент, который представлялся ему важным: «большой дом на холме». Делгадо записал эти слова в блокнот и подчеркнул их. В конце концов, Райли избил тогда какого-то парня за насмешки. Делгадо не думал, что дом находится здесь, в Уотертауне. В этой северной части штата Нью-Йорк почти не было холмов, тем более с большими особняками на них. Кроме того, парень поступил в местную старшую школу под именем Райли Вулфа. Маловероятно, что он жил здесь под другим именем, а потом вдруг поменял его.

Делгадо постучал по странице ручкой. У него недоставало информации, чтобы угадать, откуда Райли приехал в Уотертаун, поэтому не было смысла ломать над этим голову. Но он еще раз подчеркнул слова «большой дом на холме», потом опустился на две строчки и написал «книги». Он понятия не имел, куда может привести эта информация, но если она имела значение в юности Райли, то могла оказаться важной.

Несколько минут Делгадо обдумывал слова учительницы английского языка, но больше ничего важного не припомнил. Еще раз взглянув на свои записи, он закрыл блокнот. Начало было хорошим.

Потом он завел машину и поехал в восточном направлении.

* * *

Джимми Финн поднял машину на эстакаду и снимал с нее шины с помощью пневматического гаечного ключа. Но когда Делгадо показал свой нагрудный значок, молодая женщина за стойкой практически бросилась в бокс для технического обслуживания. Между офисом и рабочей зоной было окно. Делгадо видел, как женщина в волнении машет руками, а Джимми смотрит на него в явном замешательстве. На миг показалось, что мужчина может дать деру. Но он глубоко вдохнул, положил гаечный ключ и двинулся вслед за молодой женщиной в офис. Он подошел прямо к Делгадо и резко остановился. Молодая женщина натолкнулась на него, потом чуть отступила назад, беспокойно озираясь по сторонам. Финн стоял, сжимая и разжимая кулаки. Делгадо даже пожалел его.

– Мистер Финн? Если не возражаете, я хотел бы задать вам пару вопросов, – стараясь говорить мягко, произнес он.

– Я… я… О чем? – учащенно дыша, пробормотал он. – То есть… потому что мой инспектор по УДО сказал…

– Насколько мне известно, у вас все в порядке. – Делгадо кивнул в сторону двери, ведущей в приемную. – Мы можем там поговорить? Это займет несколько минут.

– Но тогда почему… то есть если дело не во мне, то… Что такое?

– Давайте сядем, может быть, выпьем кофе? – предложил Делгадо.

Молодая женщина с тревогой проговорила:

– Я сварила свежий кофе примерно час назад.

– Не сомневаюсь, нам подойдет, – сказал Делгадо и многозначительно добавил: – Не хочу отрывать вас от работы.

Она сглотнула, но не двинулась с места. Зазвонил телефон.

– Мистер Финн?

Финн взглянул на дверь, потом на стоящую рядом женщину. Повернувшись к Делгадо, он с шумом выдохнул:

– Ладно. Иди, Элли, – обратился он к женщине, и она бросилась к стойке и подняла телефонную трубку.

Делгадо вслед за Финном вошел в приемную. Там стояла кофемашина, лежала стопка журналов, и на стене надрывался телевизор, показывающий дневное шоу, в котором одновременно говорили пять женщин. Делгадо потянулся и выключил его. Потом налил себе чашку кофе и вопросительно посмотрел на Финна:

– Выпьете чашечку?

– А-а, нет-нет. Послушайте, я не собираюсь никого закладывать или… Хочу сказать, я даже уже ни фига такого не знаю…

Кивнув, Делгадо указал ему на стул:

– Садитесь.

Дождавшись, когда Финн сядет, Делгадо сел на ближайший стул и стал прихлебывать кофе. Кофе был ужасный, хуже того, каким его поили в школе, но зато горячий.

– Так… в чем же дело? – запинаясь, спросил Финн. – Чертова прорва времени прошла, с тех пор как я… как я… – Закрыв рот, он с виноватым видом сглотнул. – Так что же это?

Делгадо сделал еще глоток, глядя, как Финн обливается потом.

– Райли Вулф, – наконец проговорил он.

– Твою мать! – громким шепотом произнес Финн.

– Он ваш друг?

– Ох, блин, в смысле… у меня не было вестей от Райли типа… то есть это была школа, и он бросил школу, когда… в смысле, правда, в последний раз я его видел… много лет назад, о’кей? – Сглотнув, он глубоко, судорожно вздохнул. – Что… гм… что он натворил?

– Ну и когда вы в последний раз встречались? В старшей школе?

Финн энергично закивал:

– В предпоследнем классе школы. Он ушел в то лето, после предпоследнего года, потому что его мама… И я никогда… гм… в смысле, это было так давно, верно? И… гм… – Он замолчал и снова сглотнул.

Делгадо наблюдал за Финном, который ужасно нервничал. Любой стал бы нервничать в разговоре с агентом ФБР, но Финн паниковал сверх всякой меры. Отчасти это определенно объяснялось чувством вины, вероятно, из-за прошлого преступного деяния. Но интуиция подсказывала Делгадо что-то иное.

– Мистер Финн, – не повышая голоса, будничным тоном сказал он, – вам известно, что лгать ФБР – уголовное преступление?

Если до этого Финн был бледным, то теперь он позеленел.

– Я… я… я этого не знал, – произнес он скрипучим шепотом, убирая со лба прядь влажных волос. – У меня… у меня теперь ребенок. Я не могу… я не могу вернуться в…

Кивнув, Делгадо стал ждать.

– Послушайте, – начал Финн. И только со второй попытки, прочистив горло, он смог говорить. – Вот дерьмо! – тихо выругался он и повесил голову. – Это было вроде лет десять назад, – жалостным тоном произнес он; по его лицу катился пот. – И это было просто, я не… – Замолчав, он поднял глаза и облизнул губы. – Я его видел, – прохрипел он. – Видел Райли.

– Видели его здесь? В Уотертауне?

– Блин, ага. Ясен пень, я никогда не выбирался из долбаного Уотертауна, не считая… А теперь я должен докладывать своему инспектору по УДО, так что… Ага, это было здесь. Райли был здесь. – Он кивнул и рукавом вытер пот с лица.

– Где вы его видели?

– В торговом центре «Салмон ран». Он выходил из «Дикса», знаете, спортивные товары? И у него были другие волосы – в смысле другого цвета и все такое. Белокурые. Но я узнал его и кричу: «Райли! Эй, приятель!» А он вроде как не слышит меня и снова заходит в «Дикс», а я подумал, какого хрена, и пошел за ним. – Джимми фыркнул, что могло сойти за смех, и снова вытер лоб, потом взглянул на Делгадо. – Ничего, если я закурю? – Делгадо кивнул, и Джимми достал смятую голубую пачку дешевых сигарет, прикурил одной спичкой, глубоко затянулся и выпустил облачко дыма. – Ага. Ну вот, делаю типа два шага в «Дикс» и чувствую – это вроде как пистолет. Упирается мне в ребра, прямо сюда. – Финн поднял руку и показал место на уровне сердца. – И этот голос говорит, ну не знаю, что-то вроде: «Молчи, улыбайся и иди со мной». А я толком-то ничего и не вижу. Но это же все-таки Райли, верно? И какого хрена, я делаю то, что он велит!

Финн затянулся еще раз.

– Он ведет меня в фуд-корт – это совсем рядом, – сажает за стол и говорит прямо мне в ухо: «Зови меня Эндрю», снова тычет мне в бок пушкой и садится рядом со мной. – Финн кивнул. – Это он, как я и думал. Райли. Он скалит зубы и, блин, говорит: «Эй, Джимми, что-то не так?» – Финн покачал головой и рассмеялся, потом открыл рот, собираясь что-то сказать, но вместо этого закрыл рот, нервно поглядывая по сторонам.

Делгадо ждал. Финн уперся взглядом в пол, попыхивая сигаретой. Наконец Делгадо спросил:

– Он говорил вам, зачем приехал в Уотертаун?

Финн выпустил дым из ноздрей и кивнул, не поднимая глаз:

– Он сказал, что просто подчищает старое говно. Я не стал больше спрашивать. В смысле, таких, как он, лучше оставить в покое.

Делгадо нисколько не сомневался, что именно подчищал Райли – он удалил все свои документы из школы и службы по делам несовершеннолетних. Спецагент также не сомневался в правдивости слов Финна о том, что тот не стал выспрашивать у Райли подробности. Делгадо еще немного подождал. Финн докурил сигарету и растер ее на полу подошвой.

– Тогда вы в последний раз видели Райли Вулфа?

– Клянусь Богом! – энергично закивал Финн.

– Получали от него какие-нибудь вести? Звонки, письма, имейл – что-нибудь?

Финн затряс головой с той же энергией:

– Нет! Никогда. Ни разу, ничего, клянусь моим ребенком! Только с полчаса посидел с ним в фуд-корте, и это все, честное слово! – Сглотнув, он опять вытер лоб и глубоко, судорожно вдохнул.

Делгадо смотрел на муки Финна без сочувствия. Дождавшись, пока тот успокоится, он спросил:

– У вас есть снимки Райли?

– Снимки? Нет, гм… гм… Его нет даже в выпускном школьном альбоме. С ним было что-то не так, с тех пор как он… – Финн запнулся и снова сглотнул. – Послушайте, это было так давно… Но… гм… в смысле, мы были мальчишки. Бедные мальчишки.

– Почему Райли не хотел, чтобы его фотографировали?

Финн вздохнул:

– Это началось в девятом классе. Вместе с Райли нас было четверо. И после того как мы… Он никому не разрешал снимать себя, после того как мы начали… гм… Мы тырили всякую всячину.

– Кто были двое других?

– Родни Янковски, – сказал Финн. – И Томми Стьюбен.

– Вы знаете, где они сейчас?

– Конечно, – ответил Финн. – Томми умер. Три года назад он напился и врезался на тачке в дерево. Родни, он снова в тюряге. Где-то посередке штата.

– Какие вещи вы воровали?

При слове «воровали» Финн чуть вздрогнул, потом кивнул и продолжил:

– Райли стырил новехонький плеер. Для него это было так важно, он всегда с ним ходил. Блин, так любил музыку! Ну и знаете… Шмотки, крутая обувка и что-то вроде «Хастлера». – Он дернул плечами. – Фигня, на которую клюют парни. Ну вы понимаете.

– У Райли были другие друзья? – спросил Делгадо. – Может быть, подружка?

Финн удивленно фыркнул:

– Ой, что вы! Подружка? Только не у Райли. Он был игрок на все сто. В смысле, зубы умел заговаривать только так… Блин, да Райли мог бы и монашку уговорить снять трусы.

– Никогда никого особенного?

– Ну нет, это не про Райли, – ответил Финн. – Только на неделю. И каждую неделю новая, понятно? Я не врубался как? Но что-то такое в Райли было. Что – обаяние? Наверное. Он умел его включать, и цыпочки с катушек слетали, делали, что он хотел.

– Другие друзья были? – нажимал Делгадо. – Или только вы трое?

– Только мы, – ответил Финн. – То есть мы были крутыми, но… не знаю. Всегда получалось… в смысле, мы делали, как он хочет.

– Вы не знаете, куда он уехал из Уотертауна?

Финн энергично затряс головой:

– Не-а. Гм… гм… Это было чудно, типа – однажды они испарились. Ни единого слова, ничего.

– Он когда-нибудь говорил, где жил до Уотертауна? – спросил Делгадо.

– Ну нет, – пожал плечами Финн, – ни фига он об этом не говорил, а после того, как он избил Кэла Симпкинса в классной комнате, мы и не спрашивали. – Финн нахмурился. – Не знаю… Пару раз он нес какую-то чушь, словно он с Юга или деревенщина. – Финн фыркнул. – А его мать была и того хуже. Знаете, как из «Унесенных ветром».

– Вы видели мать Райли?

– Знаете, пару раз. – Финн дернул плечом. – Заходил за ним к нему домой. Один или два раза мы заглядывали во «Френдлис», где она работала официанткой. Райли поговорит с ней, подкинет несколько баксов или типа того.

– Вы знаете, как ее звали? – спросил Делгадо. – Имя его матери?

– Гм… Дайте подумать, ага, знаете… Я хочу сказать, у нее на фартуке был бейджик. Значит… Ширли? Что-то в этом роде… Нет, постойте, Шейла. Ага, это.

– Шейла?

– Точно.

– Значит, у Райли были близкие отношения с матерью?

– Нездорово близкие! – фыркнул Финн. – Как будто она его подружка, умеющая классно отсасывать… – Внезапно замолчав, он глянул на Делгадо и реально покраснел. – Понимаете… они были по-настоящему близки, – запинаясь, закончил он.

Делгадо ободряюще кивнул.

– Он был с ней ближе, чем большинство парней бывают с матерями, – уточнил он.

Финн с облегчением закивал:

– Угу, это точно, понимаете? Было смешно смотреть, как парень висит на матери, вот и все. – Улыбнувшись, он покачал головой. – Но слушайте, никто не донимал его этим. Я имею в виду девчонок, с которыми он встречался. Никому бы и в голову не пришло, что он гей или типа того.

– А у матери был заметный южный акцент, – заметил Делгадо. – Нет соображений на счет того, из какой части Юга?

– Не-а, кто ж это знает? Но знаете, совершенно точно южный. Не сомневайтесь.

Делгадо хорошо знал, что большинство людей не смогут отличить акцент Южной Джорджии от акцента жителей Аппалачей. Пока его вполне устраивала информация о том, что Райли родом откуда-то с Юга. Это было не так уж много, но хоть что-то. У него оставался еще один вопрос, ответ на который Финну должен был быть известен.

– Вы говорили, что заходили к нему домой. Где жил Райли? – спросил Делгадо.

– Что? Вы имеете в виду… гм… здесь? Когда он… ходил в старшую школу?

– Да, – сказал Делгадо.

Финн сокрушенно покачал головой:

– Раздолбанный старый трейлер, наверное, в миле отсюда по Эванс-роуд – это вблизи аэропорта. Практически в конце взлетно-посадочной полосы. – Он фыркнул. – Настоящая помойка. Все, что они могли себе позволить.

– Он все еще там?

– Если только не развалился. Уже тогда он был очень ветхий.

Делгадо еще на миг задержал взгляд на Финне, потом, кивнув, поднялся:

– Спасибо, что уделили мне время.

* * *

Фрэнк Делгадо довольно легко нашел Эванс-роуд. Она сворачивала налево от трассы 12F как раз перед аэропортом. Домов было совсем мало, вдоль дороги росли неопрятные деревья, густой кустарник, шли два поля. Не встретив никакого трейлера, Делгадо медленно проехал вдоль дороги до конца, где она вливалась в трассу 180. Потом еще раз очень медленно проехал по Эванс-роуд в обратном направлении. Финн говорил «в конце взлетно-посадочной полосы», и Делгадо миновал крошечное старое кладбище, откуда сквозь деревья был виден аэропорт. Там была изрезанная колеями, наполовину заросшая грунтовая дорога, и он свернул на нее. Дорога шла к аэропорту среди деревьев, близко подступавших к ней. Наконец он подъехал к месту, где упавший старый клен загородил проезд.

Тогда Делгадо остановился и вышел из машины. Упавшее дерево явно пролежало здесь довольно долго – оно наполовину сгнило. Но машина все равно не прошла бы. Достав из машины фонарик и рабочие перчатки, он осторожно перебрался через дерево и пошел пешком по старой дороге.

Еще пятьдесят ярдов, и дорога перешла в прогалину. Кругом были заросли, но в дальнем конце Делгадо разглядел остатки трейлера.

Он стал продираться по прогалине через разросшийся кустарник. На полпути в него впились колючки каких-то кустов. Делгадо понятия не имел, что это такое, но колючки порвали ему штаны в двух местах и поранили кожу в трех. Надев рабочие перчатки, он выпутался.

Двигаясь теперь более осторожно, Делгадо обошел колючки, пробрался к трейлеру и оказался перед лесенкой, ступени которой, разумеется, сгнили, как и сам трейлер. Он прогнулся посередине, словно на нем посидело какое-то огромное существо. Передняя часть была целой, за исключением окон, но дверь болталась на одной петле под немыслимым углом.

Делгадо медленно обошел вокруг разрушенного трейлера. С одного края разросшиеся кусты были не такими густыми, и он присел на корточки, заглядывая под пол. Там, где настил пола провалился, свисали обрывки линолеума. Виднелся всякий мусор: тряпки, непонятные пластмассовые предметы, что-то похожее на половину старого деревянного стула. Делгадо встал и продолжил обход.

У дальнего конца он снова остановился. Внешняя стена здесь прогнила насквозь, и образовалась большая дыра. Делгадо осторожно пробрался к ней, остерегаясь колючих кустов. Сквозь дыру он заглянул в старый трейлер. Внутри было сумрачно, и он посветил фонариком, однако смотреть было не на что. Там царила такая же разруха, как и снаружи. Насколько он мог судить, не осталось ни мебели, ни чего-то еще. Учитывая все эти дыры в полу, попытка пробраться внутрь была бы почти равносильна самоубийству.

Делгадо вернулся к передней части трейлера и, заглянув в дверь, посветил лучом фонарика. Ничего, кроме разоренной пустоты.

Тогда он сделал пару шагов назад и несколько минут простоял, не глядя больше на трейлер. Беспечно чирикали птицы. Легкий ветерок шевелил листву вокруг. Но он этого не замечал. Просто стоял и думал. Потом повернулся и окинул взглядом прогалину. Видна была только растительная жизнь. Кусая нижнюю губу, Делгадо кивнул. Потом вернулся к тому месту у края трейлера, где можно было заглянуть под пол, и осторожно придвинулся ближе. Встав на одно колено, он просунул голову под пол и посмотрел вверх. Пол над ним был в основном не поврежден. Риск показался ему оправданным, и он осторожно заполз под трейлер.

У первой кучи мусора он задержался и внимательно осмотрел ее. Он нашел кусочек фарфора, половинку кофейной кружки. Такую дешевую сувенирную кружку можно купить в любой лавке для туристов. Делгадо дотошно изучил ее. Он с трудом различил выцветшие красные буквы: «РФ». Руби Фоллс? Возможно, если Райли действительно родом с Юга. Но это с тем же успехом могло означать «регби-футбол» и множество разных других вещей. Делгадо положил осколок и подполз к следующей куче мусора.

Он снова принялся за хлам, но предметы были не лучше прежних: грязный рваный рукав толстовки. Две сломанные пластмассовые тарелки. Согнутая металлическая вилка. Тряпки, бутылки и ржавые консервные банки. Много чепухи.

Но Делгадо отличался терпением и пробирался к нижней части кучи хлама. И наконец его терпение было вознаграждено. Из-под какой-то гнили, смешанной с осколками стекла, высовывался уголок знакомого предмета. Делгадо почувствовал, как у него сильнее забилось сердце. Он осторожно смахнул всю дрянь сверху и зажал уголок между большим и указательным пальцем руки в перчатке. Предмет высвободился, и Делгадо улыбнулся.

Номерной знак автомобиля.

Старый, покоробленный и грязный, но целый. Поскольку он лежал под кучей хлама, буквы и цифры не выцвели окончательно. Делгадо с удивлением заметил, что, когда он наклонял табличку, чтобы поймать свет, у него слегка дрожали руки.

Зеленые буквы в верхней части складывались в слово «Джорджия». В верхнем правом углу на зеленом стикере значилось «96» – год установки номерного знака.

И лучше того, в нижней части было слово «ПИКЕНС». Название округа штата Джорджия.

Делгадо закрыл глаза. С минуту он просто дышал, прислушиваясь к биению своего сердца. Скорчившись рядом с кучей хлама под заплесневелым трейлером и прижимая к груди грязный старый номерной знак, он испытывал чувство, близкое к блаженству. Потом, открыв глаза, Делгадо выполз из-под трейлера и дошел по дороге к машине.

Сев за руль, он продолжал улыбаться.

Глава 13

Три недели спустя после благотворительного вечера Катрина продолжала думать о Рэндалле Миллере. Не одержимо, не постоянно и даже не часто. Но время от времени перед ее мысленным взором возникала его искренняя белозубая улыбка, Катрина словно чувствовала прикосновение к плечу его сильной ласковой руки. Однако она ни в коей мере не считала себя ветреной молодой девушкой, говоря себе, что глупо думать о человеке, которого, вероятно, никогда больше не увидит.

Но эта мысль не покидала ее, пока она дожидалась прихода своего дизайнера Ирэн Колдуэлл, которая должна была целый день проработать у нее. И это ожидание затягивалось. Ирэн обещала прийти в десять, но было уже половина двенадцатого, а она не давала о себе знать. К тому же она не отвечала на телефон. Это было совершенно не похоже на Ирэн, ответственную, трудолюбивую женщину, всегда пунктуальную. Поначалу испытывая досаду, Катрина уже начала беспокоиться при мысли о том, что с Ирэн могло что-то случиться, а новое оформление интерьера не сделано еще и наполовину! Она раздумывала над тем, как ей прояснить ситуацию, когда зазвонил ее телефон. Взглянув на экран, она с некоторым недоумением увидела, что это Тайлер Глэдстон, ее адвокат.

– Привет, Тайлер, какой сюрприз, – приветствовала она его.

– И боюсь, немного неприятный сюрприз. Я правильно думаю, что сейчас у тебя работает Ирэн Колдуэлл?

У Катрины свело живот. Значит, действительно произошло что-то плохое.

– Да, верно, – ответила она. – Что случилось? С ней все в порядке?

– Если говорить о здоровье, то она в порядке.

– Тайлер, пожалуйста, можно без тайн? Что, черт возьми, с Ирэн?!

– В данный момент она задержана полицией.

– Полицией?! Боже правый! – охнула Катрина.

– Да, но через несколько часов ее, вероятно, переведут в ФБР, – произнес он со смешком. – Мне жаль, но это не слишком обнадеживает, да?

– Но это… это абсурдно, я не могу в это поверить, – заявила Катрина. – Что такое могла совершить Ирэн! Боже мой, Тайлер, и при чем здесь ФБР? Что она сделала?

– В сущности, так я и узнал об этом. Мне позвонили из полиции, потому что они хотят поговорить с тобой.

– Со мной? Говорить со мной? Тайлер, ради бога, за что я тебе плачу?! Разве не можешь сам этим заняться?

– Боюсь, нет. Очевидно, два дорогостоящих аутентичных шедевра, проданных миз Колдуэлл, оказались подделками. В полиции хотят знать, есть ли еще какие-то, и им известно, что она продала тебе несколько картин.

– Охренеть! – опускаясь в кресло, выругалась Катрина.

– Поскольку звонок поступил от Элмора Фитча, власти восприняли его вполне серьезно. Им хотелось бы узнать твое мнение по этой теме.

– Охренеть! – повторила она.

– Им может понадобиться более подробное объяснение, – сухо заметил Тайлер.

Катрина не слушала его. Она смотрела на стену напротив того места, где сидела. Почти всю стену занимал ее новый Раушенберг, несколько дней назад полученный от Ирэн Колдуэлл. Это была крупная инвестиция. А если это подделка? Катрина была сильно потрясена не только мыслью о деньгах, но и самой сутью. Подделки – от Ирэн Колдуэлл?

– Как он узнал? – поинтересовалась она.

После короткой паузы Тайлер произнес:

– Мне жаль, но…

– Черт побери, Тайлер! Элмор Фитч не отличит Ван Дейка от Вермеера! Откуда он узнал, что его картина – подделка?

– О да, – бросил Тайлер. – Очевидно, он получил анонимную подсказку. Ему сообщили, что в нижнем левом углу этих поддельных картин скрыта газетная вырезка. С недавней датой.

Катрина поднялась на ноги и, продолжая судорожно сжимать телефон, нетвердой походкой подошла к своему новому великолепному Раушенбергу. Смутно понимая, что Тайлер что-то говорит, она не слышала ни слова. Нагнувшись, она стала всматриваться в нижний левый угол картины. Через несколько мгновений она рассмотрела маленькую вырезку из «Нью-Йорк таймс».

Дата отсылала к нескольким неделям тому назад.

Ее Раушенберг был подделкой.

Она пронзительно закричала, но за секунду до этого осознала, что Тайлер снова говорит, и заставила себя прислушаться.

– …Сказал им, что ты поговоришь с ними в моем офисе, и они согласились, но хотят, чтобы это было сегодня. Очевидно, мистер Фитч намерен применить тактику выкручивания рук. Поэтому не могла бы ты заглянуть ко мне сегодня? Скажем, в три часа?

Катрина вновь взглянула на картину и задрожала от злости.

– Сука! – прошипела она.

Если Ирэн Колдуэлл обманула ее, то нужно съездить в город и убедиться в том, что она за это заплатит.

И более громко она сказала Тайлеру:

– Три часа. Приеду.

Когда Катрина приехала на встречу, гнев ее не успел улечься, но в то же время она радовалась возможности отомстить Ирэн за то, что считала настоящим преступлением – подделку произведений великого искусства. Но через две минуты беседы она поняла, что два копа с постными лицами не имеют понятия о Раушенберге.

– Разве он не был комиком? Выступал пару лет назад в передаче «В субботу вечером»? – спросил один из них с каменным лицом.

Другой коп смотрел на измятый клочок бумаги:

– Джаспер Джонс. Это имя для вас что-нибудь значит?

– Лично для меня – нет, – сказала она. – Правда, он великий художник.

– Ах вот как, – с сомнением произнес коп.

– Вы знаете Элмора Фитча? – спросил другой.

– О господи! – не в силах подавить дрожь, воскликнула Катрина. – Мы как-то встречались.

– Угу, мы тоже, – сказал коп, а его напарник покачал головой.

– Он как-то в этом замешан? – спросила Катрина.

– Мы думали, может быть, вы нам расскажете, – ответил коп.

– Моя клиентка сказала вам, что едва знает мистера Фитча, – вмешался Тайлер.

– Да? Простите, я не уловил, – произнес коп.

– Вы можете рассказать о картинах, которые вам продала Ирэн Колдуэлл? – задал вопрос его напарник.

– Они были застрахованы? – спросил первый коп.

Катрина описала полотна, но полицейские постоянно ее прерывали, направляя в одну узкую область. Казалось, их волновало лишь то, сколько она заплатила, какова реальная стоимость полотен, почему она позволила Ирэн Колдуэлл обжулить ее и покроет ли страховка потери. Эта последняя область расширялась, и Катрина поняла, что копы хотят каким-то образом вовлечь в схему и ее тоже. Осознав это, Катрина глянула на Тайлера, который последние несколько минут сидел с недовольным видом.

– Это ни к чему не приведет, – сказала она ему, и он кивнул.

– Это все, джентльмены, – заявил Тайлер копам.

Старший нахмурился:

– Позже у нас могут возникнуть новые вопросы.

– Сомневаюсь, – решительно произнес Тайлер. – Я уверен, что этим займется ФБР. Возможно, уже к вечеру. А если нет, пожалуйста, свяжитесь со мной, и я вновь организую встречу. – Он встал. – А теперь прошу извинить нас.

Копы переглянулись, но поднялись и, бросив на них многозначительные взгляды, удалились.

– Мне жаль, что так вышло, Катрина, – сказал Тайлер, когда копы ушли. – Знал бы я, что они попытаются приплести тебя…

– Это нелепо! – вспылила Катрина. – Черт бы их побрал, ведь жертва здесь – это я! А они пытались связать меня с этим омерзительным Элмором Фитчем…

– Да. Но вы оба богаты, а они копы.

– Господи Исусе! – воскликнула Катрина. – Надеюсь, эта женщина будет гнить в тюрьме до самой смерти.

– Ну, вероятно, не так долго, – заметил Тайлер. – Но какое-то время – да.

Для Катрины это было слабое утешение. Вернувшись домой, она все еще не могла успокоиться. Она ведь доверяла Ирэн, и ей так нравилась эта картина, и – проклятье! – она оказалась подделкой! Катрина чувствовала, что ее оскорбили, нарушили ее права, даже надругались над ней. Она была настолько разгневана, что, лишь усевшись в своей наполовину законченной гостиной, осознала: помимо всего прочего ей необходимо найти нового дизайнера.

– Ох черт! – вздохнула она. – Черт, черт, черт!

Так она выражала досаду по поводу ситуации в целом. Ей придется всех обзванивать и доставать рекомендации у подруг, и каждая из них захочет узнать все подробности того, как, черт побери, такую подкованную в искусстве Катрину обжулили на несколько миллионов баксов. И еще неизвестно, будет ли какой-нибудь толк от кандидатур, рекомендованных друзьями. При нынешней ситуации она, возможно, столкнется с другими подделками произведений искусства. В последнее время они появляются повсюду! Катрине совсем не хотелось проходить через это. Но как этого избежать? Очевидно, несмотря на ее осведомленность в современном искусстве, она не в состоянии выявить подделку. Значит, ей нужен приличный дизайнер, на которого можно положиться и который знает современное искусство и может выявить подделку.

И разумеется, Катрина вспомнила о человеке, подходившем ей по всем статьям. И то, что при мысли о нем у нее чуть замерла душа, ни о чем не говорило. Схватив сумку, она порылась в ней в поисках визитки, достала ее, положила на диван рядом с собой и принялась набирать номер.

После четырех гудков послышался твердый мужской голос:

– Рэндалл Миллер слушает.

– Здравствуйте, Рэндалл. Это Катрина Хобсон. Мы встречались на том ужасном банкете.

– Ну конечно! Как поживаете?

Катрине показалось, он рад слышать ее голос, и ей было приятно.

– Боюсь, меня бесят некоторые вещи.

– Да, много всякого происходит вокруг, – отозвался он. – Черт, нет! Извините, одну минутку…

Катрина услышала, как телефон Рэндалла с глухим стуком ударился о твердую поверхность, а затем в отдалении послышался его голос – он кого-то распекал. Через несколько мгновений он снова взял трубку.

– Извините, – произнес он. – Это насчет поставки мексиканской плитки. И рабочие пытаются… – Он испустил долгий выдох. – Не важно, это мои проблемы. Как поживаете – о-о, я уже спрашивал, да?

Катрина невольно рассмеялась:

– Спрашивали. Но пожалуй, я прощу вас. В особенности если вы сможете закончить у меня новое оформление интерьеров.

– Что? Но как насчет… а-а… у вас ведь работает Ирэн Колдуэлл?

– Верно, – ответила Катрина, чувствуя новый приступ гнева. – Ирэн какое-то время будет занята изготовлением номерных знаков.

– Изготовлением знаков… Вы хотите сказать, ее арестовали? Боже мой, за что?

Катрина рассказала ему то, что знала, и Рэндалл, похоже, был глубоко шокирован.

– Господи! Ирэн Колдуэлл подделывает произведения искусства?

– Очевидно, да. Пожалуйста, Рэндалл, скажите, что поможете мне. У меня весь дом перевернут, негде даже присесть, и я могла бы воспользоваться вашей помощью. Прошу вас.

Он медлил с ответом, и Катрина почувствовала, что у нее вспотели ладони.

– Я… бы с удовольствием, – наконец проговорил Рэндалл. – Но проект, с которым я в настоящее время работаю… Черт, звонят по другому телефону. Можете минутку подождать?

– Конечно, – ответила Катрина.

Она ждала, покусывая нижнюю губу, прислушиваясь к глухим ударам своего сердца и спрашивая себя, почему этот косметический ремонт дома вдруг приобрел для нее такую значимость, и признаваясь себе, что дело не только в ее помощниках по ремонту. Наконец Рэндалл взял трубку.

– Катрина, – начал Рэндалл, – мне очень жаль, но я должен поехать в Джерси-Сити. Там у них проблемы с краской, она не соответствует образцам, и мне придется лично пригрозить дилеру физической расправой.

– Жаль, – произнесла она, потом, покусывая губы, не удержалась и в припадке эгоцентризма, который презирала в других, добавила: – Прошу вас, Рэндалл, неужели вы не сможете закончить мой дом?

На том конце провода наступила короткая пауза, а затем она услышала его долгий выдох.

– Не понимаю, как это сделать, по крайней мере не в ближайшие несколько месяцев. Мне жаль, Катрина, я действительно хотел бы помочь.

– О-о, – вздохнула она, ощущая огромный груз разочарования, несоразмерный простой потере дизайнера. – Мне тоже жаль, Рэндалл. – Она заставила себя выказать бодрость, которой не испытывала. – Я очень надеюсь на успех вашего проекта, Рэндалл.

– Спасибо, – отозвался тот. – Сочувствую вам, Катрина.

Когда оба они отключились, Катрина продолжала сидеть, кусая губы и чертыхаясь про себя. Черт, черт, черт! Где она теперь найдет нужного человека? Того, кому можно доверять и чей вкус совпадает с ее вкусом? За столь короткий срок найти кого-либо невозможно. Черт!

Катрина встала и начала лихорадочно кружить по комнате, сердито глядя на задрапированную мебель и пустые стены и повторяя, словно литанию, свои проклятия. Она обошла и другие комнаты огромного дома. Большинство из них выглядели хуже, чем гостиная, лишенная мебели, с заляпанными грунтовкой стенами. Черт!

И только она успела вместо «черт» произнести «дерьмо», как у нее зазвонил телефон.

– Что такое? – отрывисто спросила она.

– О боже, я, наверное, не вовремя?

После секундного замешательства она узнала голос – это был Рэндалл. Но перезвонить так скоро?

– Рэндалл! Я думала, вы уехали в Джерси-Сити.

Он коротко хохотнул.

– Собирался, – радостно, как показалось Катрине, сообщил Рэндалл. – Скажите, вы верите в кисмет?

– Не уверена, что понимаю значение этого слова, – сказала она.

– А значит оно следующее: я только что общался с клиентом, нанявшим меня для этого масштабного проекта. Очевидно, их бизнес заглох. И хотя он сказал, что я могу оставить себе мексиканскую плитку, платить мне они больше не в состоянии.

– О-о, это чудесно! – обрадовалась Катрина.

– Не уверен, что они с вами согласятся. Но, какого черта, я согласен! Мне очень нравится эта плитка.

Катрина рассмеялась:

– Вы знаете, что я имела в виду совсем другое. Вы можете сделать для меня эту работу?

– Пришлите мне в эсэмэске свой адрес. Я буду у вас завтра утром.

Глава 14

Часы у кровати в дешевом номере отеля показывали 3:18. Я лежал здесь, положив руки под голову, уже четыре с половиной часа. Я не спал. Не мог. Просто лежал, прокручивая все в голове. Каждые пять или шесть минут воспоминания возвращались ко мне.

Иногда это со мной случается. Я определенно не отношусь к нервным, чувствительным, зажатым людям – никакой подобной фигни. В смысле, попробовали бы вы отключить продвинутую аварийную систему, если у вас от нервов дрожат руки. Это не про меня. И я не впадаю в панику типа: «О нет, а что, если что-то пойдет не так?» Это тоже на меня не похоже. Но по временам ко мне возвращается прошлое. Именно в тот момент, когда я что-то замышляю, когда мне очень нужно выспаться, у меня не получается. Вместо сна приходят воспоминания. Возможно, это хуже нервозности.

Это был один из тех моментов.

Я вновь мысленно перенесся в старую каменоломню. Просто не мог выкинуть ее из головы. И вспоминал я не ту славную историю, когда выбирался из каменоломни наверх, зажав в руке автомобильную заднюю фару. А потом стоял наверху, чувствуя себя едва ли не богом. Когда на меня накатывали воспоминания, они никогда не были хорошими.

И вот меня настигла другая история. Та, которая все изменила. Первый раз, когда я встретился с Тьмой. Эта история возвращается ко мне с такой ясностью и силой, словно произошла нынче утром.

* * *

Бобби Рид был тупицей. Шестой класс ему удалось закончить лишь потому, что он списывал у других детей. Ему всегда сходило это с рук, так как он был самым здоровым парнем в классе. А его семья имела в городе большое влияние. У них водились деньги, а отец Бобби был судьей. Так что и его глупость сходила ему с рук. И много всего другого. Например, то, что он задирал других мальчишек.

Мы вновь стояли около старой каменоломни – того места, куда родители запрещали всем ходить. Полагаю, именно поэтому мы туда и ходили. Это была та самая каменоломня, в которую я как-то залез и выбрался из нее с автомобильной фарой. Бобби донимал меня. Может, стоя на краю каменоломни, он видел старый «студебекер» без одной задней фары и это напоминало ему о моем подвиге, на который он не способен. Может, из-за этого он чувствовал себя мелким и ничтожным. Каким он и был на самом деле.

Не знаю. Какова бы ни была причина, Бобби шпынял меня с первого дня. Он всегда находил, к чему придраться. В тот день это была моя мать.

– Готов поспорить, она никогда не выходила за твоего отца, – заявил он, и другие мальчишки, которые тусовались с ним, потому что боялись его, захихикали. – Спорим, она даже не знает, кто был твой папа.

– Прикинь, Бобби, это мог быть кто угодно, – сказал его брат Клейтон.

Мальчишки загоготали.

– Разве это не так? – спросил Бобби, тыкая меня кулаком в грудь. – Ты ведь не знаешь своего папку, а?

Тык-тык-тык.

Будь это до моего спуска в каменоломню, до того, как я понял, что, в отличие от них, я не баран, я проглотил бы это. Возможно, отпустил бы шуточку, постарался сменить тему. Но новый я в ответ ткнул Бобби.

– А может, Бобби, ты тоже не знаешь своего папу, – сказал я, тыча его кулаком в то же место, что и он меня. – Потому что тебе явно не нравится тот старпер, с которым живет твоя мама. – (Тык.) – Честное слово, Бобби, ты очень похож на мистера Свонсона, почтальона.

Бобби покраснел как рак:

– Возьми свои слова назад!

– С какой стати? Это правда! – возразил я. – У тебя такой же нос!

Бобби покраснел еще сильнее. Мне нравилось, что я его достал. И я продолжил:

– Что ты бесишься, Бобби, может, станешь почтальоном, когда вырастешь. Прямо как твой настоящий папа.

Бобби ничего не ответил. Вероятно, ничего не смог придумать. Вместо этого он бросился на меня. Если бы я не пригнулся, он снес бы мне голову. По инерции Бобби пролетел вперед, а я подставил ему подножку и двинул плечом.

Я всего лишь хотел ударить его. Может быть, сбить с ног. Наверное, я думал, что, если он упадет, я смогу удрать.

Этого не произошло.

Удар сработал отлично. И Бобби споткнулся о мою ногу. Но он упал не на землю. Мы были на самом краю старой каменоломни, поэтому Бобби свалился с края вниз.

Когда он падал, я стоял прямо там, на самом краю. Я видел выражение его лица в тот момент, когда он понял, что с ним происходит. И я стоял, наблюдая, как он падает, не пытаясь даже ничего сделать. Не потому, что считал это бесполезным. Я скорее думал, что меня это не касается, что все происходит с кем-то другим и меня там на самом деле нет. Словно я из какой-то темной тучи смотрю что-то по телевизору. В тот раз на меня впервые надвинулась Тьма. И я смотрел на все из этой Тьмы. Бобби сорвался с края, и его тело, падая, закружилось в воздухе. Падало и падало, будто целую вечность, будто никогда не перестанет падать. Мне даже захотелось, чтобы он падал вечность, поскольку я увидел, что сейчас он рухнет на камни. И как раз перед тем, как это произошло, наши глаза как будто встретились, но на самом деле это было невозможно. Он был слишком далеко и двигался слишком быстро – что за фигня! Но тем не менее мне так показалось, и выражение его лица говорило: «В этом виноват ты».

И потом он падает на камни.

Говорят, люди запоминают увиденное лучше, чем услышанное. Может быть, это правда. Но я никогда не смогу забыть тот звук, с которым Бобби Рид рухнул на каменное дно старой каменоломни. Словно кто-то уронил шар для боулинга в огромную кастрюлю с пудингом. Что-то вроде тяжелого «плюх». Этот звук отражается от стен, волнами поднимается ко мне, навсегда оставшись у меня в голове. ПЛЮХ. И никак нельзя подумать, что парень в порядке. Только не после этого звука. Бобби мертв.

Я не очень-то мучился от этого. Во-первых, в тот момент я впервые оказался внутри того темного облака, и мне казалось, это происходит не со мной. Во всяком случае, моей вины тут не было. Бобби в основном был сам виноват в том, что случилось. Он на самом деле был тупицей и задирой и считал себя таким крутым, так как в их семье водились деньги. Без него мир стал лучше, как и без всех тех придурков из элиты, с которыми я с тех пор сталкивался. Его смерть не очень-то волновала меня. Но звук от падения? Он застрял у меня в голове, и от него никак не отделаться.

ПЛЮХ.

* * *

А сейчас 3:32, и я не могу уснуть.

И в точности как в другие разы, когда ко мне возвращается это воспоминание, я сажусь в постели в незнакомой комнате. Я в отеле в центре города, и я играю новую роль. Потому что я взялся за новое дело. На этот раз поистине грандиозное. Возможно, лучшее и величайшее из тех, что у меня были, и я должен испытывать необычайный подъем. Адреналин у меня должен зашкаливать при мысли, что я, Райли Вулф, собираюсь сделать нечто такое, чего не посмел бы совершить никто другой на свете. И я намерен совершить это своим особым способом, до которого не додумался бы никто другой. В последние несколько недель подготовка к этому делу, обдумывание его наполняли меня возбуждением, которое должно наполнять меня и сейчас.

Но ничего такого я не чувствую.

Я могу лишь думать о том проклятом звуке.

ПЛЮХ.

Я вылезаю из кровати и иду в ванную комнату. Я вижу в зеркале свое лицо – с той разницей, что это, конечно, не мое лицо. Я вглядываюсь в него. Какое-то время я никак не могу вспомнить свое настоящее лицо. И мне совсем не легче оттого, что сейчас у меня лицо другого человека. К тому же на самом деле не существующего. Итак, я продолжаю пялиться в зеркало. Я пытаюсь где-то там разглядеть Себя. Но не вижу. Не могу вспомнить. Сейчас я кто-то другой, и на какое-то время меня не покидает чувство, что я всегда был кем-то другим, и я не знаю, кто же Я такой. Возможно, я на самом деле существовал в виде целой череды лиц других людей.

Все дело в этом дурацком чертовом воспоминании.

Оно всякий раз ударяет меня по башке.

Я отвожу глаза от зеркала, плещу воду себе в лицо – ему в лицо. Поскольку это по-прежнему не Я.

Потом я выпрямляюсь и вновь смотрю в зеркало. Но на сей раз быстро отрываюсь от него и выхожу из ванной. Опасные штуки эти зеркала. Надо их остерегаться. Если потеряешь бдительность, можно там застрять. Они гипнотизируют тебя, затягивают туда, где нет ничего реального, в особенности тебя самого. Вырваться оттуда трудно.

Но я смог. Я сижу на краю кровати и размышляю. Часы показывают 3:35. Через несколько часов начнут происходить всякие вещи, и мне надо быть начеку, быть готовым к чему угодно. Но я точно знал, что не смогу уснуть.

Я выглянул в окно. Нью-Йорк тоже не спал. Он никогда не спит. Как поется в песне. Разве не здорово, когда что-то оправдывает свою репутацию?

Я подумывал о том, чтобы выйти на улицу, может быть, прошвырнуться по городу в ритме паркура. Обычно от этого у меня прояснялась голова, уходила тревога. Но сейчас? Это было слишком похоже на бегство от чего-то.

Поэтому я остался сидеть на краю кровати. Просто сидел.

Через некоторое время я растянулся на кровати, подложив руки под голову. Я лежал и думал о том, что мне предстоит сделать утром. Долго я так лежал, представляя, как буду это делать, говоря себе, что все будет хорошо, что все у меня получится и не о чем беспокоиться. Я вновь и вновь повторял себе эти слова, пока в окне не забрезжило утро.

Тогда я встал и отправился выполнять свой план.

Глава 15

– Прошу вас, не удивляйтесь, – сказала Катрина Рэндаллу, ведя его в дом по обсаженной розами дорожке. – Право, это всего лишь дом.

– Нет, дом – это место, где люди живут, – возразил Рэндалл, поднимая взгляд к фасаду, сверкающему стеклом и металлом.

– Ради всего святого, я ведь здесь живу.

– Мм… нет, – ответил он. – Это замок. Полагаю, в подобном месте можно только обитать.

Катрина открыла рот, собираясь возразить, что, мол, никакая она не принцесса, но как раз в нужный момент уловила выражение его лица, с каким человек пытается сохранить серьезность, произнося шутку, не всегда доступную пониманию слушателя.

– В таком случае, – подыгрывая ему, несколько чопорно сказала она, – мне придется потребовать, чтобы вы преклонили колени.

– Ой! – воскликнул Рэндалл и добавил: – Согласен, ваша светлость.

И, словно присоединенные к одному выключателю, они весело в унисон расхохотались.

Именно в этот момент Катрина поняла, что они очень хорошо поладят. И на протяжении последующих нескольких часов она не изменила своего мнения. Она провела Рэндалла по всему полупустому дому, и он все внимательно рассматривал, делая заметки в небольшом планшете, который использовал также для фотографирования. И все это время они обменивались шуточками, обнаружив, что им обоим присуще несколько эксцентричное, причудливое чувство юмора.

Катрина убедилась в том, что Рэндалл именно такой, каким показался ей при первой встрече. Несмотря на свой профессионализм и осведомленность, он был теплым, человечным – и да, черт возьми, очаровательным! За те несколько часов, что они провели, расхаживая по дому и составляя предварительные планы, Катрина осознала, что улыбалась чаще, чем за предыдущие полгода.

А в конце дня Катрина смотрела, как он идет по дорожке, и думала: «Мне и правда нравится этот парень». Но тонкий сердитый голосок у нее в голове упрекал ее за то, что она, глядя, как Рэндалл забирается в машину, задержалась взглядом на его заднице. Этот голосок нашептывал: «Смотри не увлекайся им чересчур».

Неделя шла за неделей, и ее чувство росло. Катрина говорила себе, что это дружба – две души, у которых много общего и которые симпатизируют друг другу. Но когда в перерывах между деловыми поездками домой приезжал Майкл, она поневоле сравнивала его с Рэндаллом. И ее муж не выигрывал от этого сравнения. Рэндалл был настолько более… милым. Приятным. Забавным, очаровательным, внимательным. И если быть честной с собой, он был к тому же гораздо более привлекательным.

Не то чтобы она собиралась что-то с этим делать. Пусть даже она и думала, что он может испытывать к ней нечто подобное. Она ведь не юная девушка. Она взрослая замужняя женщина, и, как говаривал ее дед, «ее постель уже постелена, и пусть она в ней и лежит, черт возьми».

Однако время от времени, глядя на Рэндалла, она ощущала, как у нее внутри разливается тепло, и это не было похоже на дружбу. И хотя она гнала это чувство прочь, оно всегда возвращалось.

«У меня никогда ничего с ним не будет, – говорила она себе. – Это дурно, это адюльтер, и этого не случится».

Но она продолжала об этом думать.

* * *

Майкл Хобсон – это проблема.

Помеха. Камень преткновения, препятствие, заминка, преграда. Подонок у меня на пути.

Только я считаю его подонком? Потому что он оказался у меня на пути?

Возможно. Все прочие считают Майкла Хобсона хорошим человеком. Он жертвовал много денег на благотворительность, особенно на благотворительность для детей. «Загадай желание», Фонд защиты детей, «Марш десятицентовиков», детская больница Сент-Джуд – у всех Майкл был на кнопке быстрого дозвона. На этом он не останавливался, он жертвовал также свое время. Он работал в судах в качестве адвоката детей, не ладивших с законом. Он всегда говорил, что дети – это важно, что он обязательно должен помогать им.

Но грандиозное великодушие Майкла не ограничивалось помощью детям. Он был слишком хорош для этого. Для полноты картины добавим, что он много работал на общественных началах над проектом «Невиновность». Так что любой, заглянувший в его досье, вынужден был признать: Майкл делает все, на что способен истинно добродетельный человек, и даже больше того. Долбаный святой! И вся эта бесплатная работа означала потерянные оплачиваемые часы. При его гонорарах это были огромные упущенные деньги.

Не то чтобы деньги имеют такое значение, верно? В смысле, когда занимаешься любимым делом, помогаешь детям. И во всяком случае, Майкл мог себе это позволить. Поскольку, будучи одним из ведущих юристов по корпоративному праву Нью-Йорк-Сити, он зарабатывал ежегодно восьмизначную сумму. И было еще больше, гораздо больше. В одном из своих ранних дел он защищал главу крупного хеджевого фонда. Мужик был настоящим мерзавцем, и его поймали с поличным. Однако Майкл Хобсон пошел против федерального прокурора, намеревавшегося выставить свою кандидатуру на выборах, и выиграл это дело. Мерзавец или нет, генеральный директор фонда из благодарности позволил Майклу участвовать в нескольких весьма прибыльных сделках. Как это бывает лишь в теневых хеджевых фондах, с годами прибыль выросла до суммы, которая впечатлила бы даже какого-нибудь саудовского принца.

Так что, несмотря на благотворительную деятельность на общественных началах, у Майкла оставалась еще куча денег, и он не стеснялся тратить их. Есть такое старое высказывание, что, мол, Беверли-Хиллз демонстрируют, что сделал бы Господь, будь у Него деньги. Майкл мог бы показать Господу несколько чудес. Он выстроил огромный современный особняк на побережье в Коннектикуте на тридцати акрах лесистого участка, который спускается к воде и выходит прямо на Лонг-Айленд. Стены из стекла и стали и двадцать четыре тысячи квадратных футов площади внутреннего пространства. К воде ведет дорожка, обсаженная розами, а у причала качается на воде прекрасная спортивная пятидесятифутовая яхта «Маркиз».

Есть также конюшня и паддок для лошадей, большой гараж на восемь автомобилей и огромный переливной бассейн, к нему примыкает подогреваемый бассейн с гидромассажем и домик для переодевания, который больше по площади и лучше обставлен, чем большинство домов среднего класса.

Внутри большой особняк представляет собой «умный дом», управляемый с компьютера. С помощью пароля и команд можно заставить его выполнять любые задания. Например, испечь пирог и затем вымыть тарелки, если вы загрузите их в посудомоечную машину. Так что Майклу в самом деле не нужна была домашняя прислуга, которая слонялась бы по дому и нарушала его личное пространство. Майкл любил уединенность. Можно сказать, он в ней нуждался.

В доме был также высокотехнологичный винный погреб с контролем температуры, гигантская кухня, которой позавидовал бы любой шеф-повар, и полностью оснащенный спортивный зал. В одной из комнат размещался домашний кинотеатр, более роскошный и лучше оснащенный, чем просмотровый зал крупного киномагната. В кинозале имелось как самое современное электронное оборудование, так и ряд старомодных проекторов для показа старых классических фильмов, снятых на пленку 16 и 35 миллиметров. Обширная фильмотека хранилась в соседнем помещении с температурным контролем.

Как я и говорил. Совершенно потрясающий дом. Обставленный и украшенный невероятно богатой особой, которой нравилось тратить на него деньги. И Майкл проявил по-настоящему хороший вкус, совершил выгодную сделку, выбрав себе статусную супругу. Она не была глупой красоткой с имплантами, бывшей стриптизершей, позже взявшей второе место на конкурсе «Мисс Манго 2015». Нет, Майкл женился на наследнице одного из богатейших состояний Америки. Жена Майкла была женщиной с прекрасным воспитанием, изысканным вкусом – и огромным собственным трастовым фондом.

Так что, присмотревшись, можно было понять, что у Майкла Хобсона было все. Его даже нельзя было за это ненавидеть, поскольку он жертвовал много средств на детей и тому подобное. Его действительно можно было принять за героя современной городской легенды, и он в самом деле казался таким, каким все его считали, – по-настоящему хорошим человеком. Таким парнем, кого не могли испортить большие деньги. Живой святой.

Тем не менее я убил его.

Некоторым парням нравится убивать. Я к ним не отношусь. В смысле, если этому суждено случиться, если пора смываться или проваливается дело – о’кей, простите, больше повезет в следующей жизни. Но на самом деле мне не нравится убивать. И я понимаю, это должно меня беспокоить. Но не беспокоит. Прямо перед этим я как будто перестаю быть собой. На меня накатывает Тьма – как психическая броня. Я оказываюсь внутри ее и уже не сам творю все дела. Словно я смотрю фильм в маленьком темном кинотеатре. Не то чтобы меня это забавляло, обычно я сначала ищу какой-то другой выход.

На сей раз я особо и не пытался. С Майклом Хобсоном другого способа не было. А что более важно, этот гнусный подонок заслуживал смерти. И я не возражал против того, чтобы он умер.

Он все упростил. Не потому, что сам напросился. Но была середина ночи, и он только что прилетел из Абу-Даби – с какой-то конференции. Приехав домой, он не пошел наверх повидаться с женой. Никакого «Привет, милая, я приехал», это не про Майкла Хобсона. Он, как всегда, отправился прямиком в свой звуконепроницаемый кабинет, сел за стол и принялся за работу.

Должно быть, он устал. Так устал, что сел спиной к двери, рассчитывая на систему охраны. Должен сказать, это почти всегда промах. Для Майкла уж точно. Он включил систему и решил, что на этом все кончается.

Для него так оно и случилось.

Майкл сидел за столом, уставившись в экран компьютера, и изо всех сил пытался сосредоточиться, он смертельно устал и не услышал бы меня, даже если бы я пришел с духовым оркестром. Как я уже говорил, чересчур легко, и это всегда выбивает меня из колеи. Итак, на несколько секунд я остановился в дверном проеме и осмотрелся по сторонам.

Система охраны была хорошей. Однако не настолько хорошей, чтобы я не смог взломать ее. Что я и сделал. Это было высокотехнологичное оборудование, но в целом стандартное. Удивительно, как много дерьма продают людям, которые могли бы позволить себе что-нибудь получше. Во всяком случае, никаких сюрпризов не было, и я не сомневался, что отключил все датчики, камеры, всю систему. Но я потратил какое-то время, чтобы оглядеть кабинет и удостовериться.

Майкл сделал свою берлогу по высшему классу. Красивая комната, отделанная во вполне определенном мужском вкусе – классическая кожа и темное дерево – безо всякой оглядки на затраты. Две стены от пола до потолка занимали книжные полки из красного дерева, заполненные юридической литературой и другими справочными изданиями. Одна стена, полностью застекленная, выходила на лесистый откос, спускающийся к проливу Лонг-Айленда. На стене напротив окна висела картина, которую я тотчас узнал. Это была одна из эротических картин Эдуара Анри Авриля. Некоторые из них продаются по приличной цене. На ней был изображен зрелый мужчина, а с ним – совсем молодой. Она была похожа на оригинал. Я не заметил никаких дополнительных мер безопасности и успокоился. Закрыв за собой дверь, я перевел дух. А потом…

На меня надвинулась Тьма. Я погрузился в нее.

Я смотрел, как мои ноги бесшумно движутся по полу. Я подошел ближе… Майкл Хобсон продолжал пялиться на экран компьютера, словно от него зависела его жизнь. Не зависела. Но это помогло мне прикончить его.

Он не представлял себе, что я здесь. Зевнув, он потянулся, и я замер. Но потом он сразу обратился к экрану. Я проскользнул на место за его спиной, а он по-прежнему ничего не замечал. Но он, черт побери, заметил, когда я зажал ему рот рукой в перчатке. И заметил даже больше, когда я всадил ему в шею острое как бритва лезвие. В сущности, он ощущал это целых пятнадцать секунд, пока я всаживал и вынимал лезвие еще несколько раз.

На самом деле необходимости в этом не было. Мой первый удар был идеальным. Он пришелся в нужное место и перерубил ему позвоночник. Следующие удары были только для вида. Майкл пытался сопротивляться, освободиться от руки в перчатке. Пытался, но по какой-то причине конечности не слушались его. Вероятно, из-за перерезанных нервов позвоночника.

Пока он еще сидел, время от времени дергаясь. Но вскоре взгляд его потускнел и тело обмякло. Майкл Хобсон перестал сопротивляться, соскальзывая по длинной темной кривой в небытие.

Я был уверен, что он мертв. Тот первый удар ножом был нанесен идеально. Но тем не менее я немного подождал. Не из суеверия или страха. Я и раньше наблюдал ужасное и прекрасное путешествие в смерть по Темному Туннелю. Меня это не волнует. Но на всякий случай я подождал еще минуту. И через минуту я убедился в том, что Майкл Хобсон мертв.

Вот так просто Тьма отступила. Прищурившись, я посмотрел на мертвое тело. Все это уже не имело значения. Просто пустой костюм, а мне предстояла реальная работа.

Мне предстояло написать полотно. «Натюрморт с мертвым подонком». И каждый мазок надлежало сделать идеально точно. Я начал с безжизненного тела. Я отпустил его, и голова Майкла упала вперед, стукнувшись о клавиатуру компьютера. Отступив на шаг, я оглядел труп. Что-то было не так – создавалось впечатление, что я его уронил. В смысле, я действительно уронил, но мне не хотелось, чтобы это было заметно. Я переместил одну его руку, чтобы казалось, будто он поднял ее для защиты, а затем уронил, когда умер. Картина стала намного лучше. Затем я достал из кармана куртки маленький пластиковый пакет зип-лок. Внутри лежал небольшой кусочек ленты, по виду напоминающей обычный скотч. Но это был не скотч, а специальная штуковина, хорошо известная судебным спецам, для снятия отпечатков пальцев. Я осторожно вынул ленту из пакета. Потом приложил ее к рукоятке ножа, торчащего из спины Хобсона. И аккуратно потер ленту снаружи. После чего с той же осторожностью снял ленту и осмотрел ее.

На рукоятке ножа теперь были четко видны отпечатки со следами светло-коричневого порошка. Именно там, где они и должны были быть. Я положил ленту в пакет, а пакет в карман.

Из другого кармана я достал второй пластиковый пакет. Открыв его, я извлек несколько тонких волокон, тоньше и легче проволоки, – волоски. Человеческие волосы, принадлежащие одной особенной персоне. Один волосок я положил около рукоятки ножа, один на пол рядом со столом, и еще два на руку мертвого чувака и его рубашку спереди.

Я вновь отступил назад и посмотрел: пока все было идеально. А теперь о контрольном выстреле.

Я выдвинул картотечный ящик с левой стороны стола. К задней части ящика скотчем была приклеена флешка. Я поднял ее и рассмотрел. Да. Это были Деньги. На флешке заглавными буквами было написано «ИСТИННЫЙ НАСТАВНИК». Майкл прятал флешку в таком месте, где ее никто не нашел бы, но откуда он сам мог легко ее достать, если захочется посмотреть. Что он делал часто. Это и был настоящий Майкл Хобсон.

– Подонок, – тихо произнес я.

Одно то, что я держал флешку в руке, вызвало у меня желание еще раз прикончить его. Но впереди предстояла работа. Пока меня не стошнило и я не испортил всю картину, я вставил флешку в USB-порт компьютера. Пользоваться клавиатурой было немного не с руки. Мешала лежавшая на ней неподвижная голова. Но мне это удалось. Через несколько секунд на экране появилось изображение. Я не хотел смотреть, но надо было удостовериться.

Это были те самые фотографии.

– Долбаный подонок! – не в силах сдержаться, вновь прошептал я.

Как бы то ни было, Майкл Хобсон не услышал бы меня. Я отвернулся от фотографий. Если бы смотрел дольше, то и вправду блеванул бы. Я не хотел смотреть на фото даже мельком. А вот Майкл Хобсон хотел. И смотрел.

Почти готово. Отойдя назад, я оглядел картину. Почти идеально, но «почти» бывает недостаточно. Требовалась еще какая-нибудь драматическая нотка. Мой взгляд упал на портфель Майкла. Ага, вот оно. Я бросил его на пол и раскидал по ковру несколько бумаг из него. Теперь картина повествовала обо всем: драматическая борьба, закончившаяся трагической смертью. Тело распростерто на столе – очевидно, убийство. На ковре осталось очень маленькое пятнышко крови – вот настоящая трагедия, блин! Ибо это был персидский ковер, возможно, XVII века и поэтому стоил огромную кучу денег. К несчастью, кровавое пятно снизит стоимость. Жаль, но это неизбежно – и в любом случае оно того стоило.

И последнее: я достал из стола сотовый телефон мертвого подонка. Потом взял небольшую электронную коробочку, купленную мной у одного парня в Атланте. Очень полезная штука – должна быть у каждого. Я подключил ее к телефону и немного подождал. Через несколько секунд высветился защитный код телефона. Я отключил устройство и стал набирать короткую текстовку. Потом прочел дважды, проверяя, как это звучит, и нажал на «ОТПРАВИТЬ». Положил телефон на место и в последний раз осмотрел свою работу.

Я остался доволен. Более того, я не смог сдержать улыбку.

Я уже говорил, что не люблю убивать и меня не заводит созерцание трупа. Нет, мою улыбку вызвала вся картина. А почему нет? Готов поспорить: Леонардо улыбался, глядя на законченную «Мону Лизу».

На свой лад моя картина была ничуть не хуже. Я убил Майкла его собственным ножом для писем. Как и большинство его вещиц, это была редкая и ценная антикварная вещь. Турецкая, XVI века. Острое лезвие из филигранного серебра радовало глаз. Но особенно примечательной была рукоять, вырезанная из слоновой кости в виде большого пениса.

А теперь, после моего последнего душевного удара в спину Майкла, рукоять ножа торчала вертикально вверх. Создавалось впечатление, что спина Майкла каким-то непостижимым образом испытывает эрекцию.

Улыбка все не сходила с моего лица. На самом деле ничего смешного в этом не было. Но с учетом того, что я увидел на флешке, это очень напоминало высшую справедливость. Просто жалкий мерзавец получил то, что заслуживал.

Я в последний раз огляделся по сторонам, проверяя, все ли на месте, нет ли деталей, противоречащих истории, которую я хотел поведать, не обронил ли я чего. Ничего такого не было, даже потертостей на полу от моих ног.

Отлично. Картина была безупречной. Она рассказывала именно о том, о чем должна была рассказать. Повернувшись, я вышел так же тихо, как вошел, задержавшись в коридоре только для того, чтобы включить систему охраны.

Глава 16

Катрина медленно очнулась от глубокого беспробудного сна. Она не помнила, чтобы когда-нибудь так крепко спала. По краям тяжелых штор просачивался свет, было утро. Катрина снова закрыла глаза, всего на миг. Мозг у нее был словно окутан ватой, а все тело пребывало в состоянии самого восхитительного оцепенения. Она подумала, что могла бы вечно лежать так с закрытыми глазами. Она ощущала негу во всем теле – и разумеется, это заставляло ее чувствовать себя виноватой. Она прелюбодействовала. Отголоски этого слова донеслись к ней из детства, и громкий, глубоко укоренившийся в сознании голос говорил Катрине, что прелюбодейство – это дурно. Она росла в семье со строгими моральными правилами. Потому она и не должна была чувствовать себя хорошо.

Но ей было хорошо, очень хорошо. Она вновь почувствовала себя молодой – молодой и, как ни странно, невинной. Для Катрины это не имело смысла, но она ничего не могла с собой поделать. Она чувствовала себя обновленной – эмоционально, духовно и, разумеется, физически. Не только из-за великолепного секса – так на самом деле и было, – но из-за чего-то большего, что наполнило бы ее восторгом даже при заурядном сексе. Вероятно, дело было в самом чувстве. Оно казалось каким-то правильным, как будто ей давно надлежало быть с лежащим рядом мужчиной, а не прозябать в холодном и пустом браке с ее мужем Майклом.

С Майклом, у которого никогда не находилось для нее времени; с Майклом, часто уезжавшим в деловые поездки; с Майклом, который за последние полгода раза четыре занимался с ней любовью – всякий раз торопливо и рассеянно, словно из чувства долга выполняя какую-то рутинную работу.

Нет, сейчас все было совершенно по-другому. Было здорово, приносило удовлетворение и – да, это был адюльтер. Ну и пусть! Потому что уже давно она не испытывала такого блаженства. Катрина медленно потянулась, упиваясь удивительными ощущениями.

Спящий рядом с ней Рэндалл что-то пробормотал во сне, а потом она почувствовала, как он вздрогнул, глубоко вдохнул и повернулся на другой бок. Через несколько секунд его дыхание успокоилось, и он задышал ровно. Катрина не удержалась. Открыв глаза, она повернулась к нему, опершись на локоть и глядя на него с улыбкой. Их роман только начинался – эта восхитительная новизна и, конечно, чувство вины. Он и сейчас волновал ее, когда она видела его лежащим рядом с собой. Худощавое сильное тело, расслабленное во сне, всклокоченная от любовных утех борода и милое чуткое лицо, такое молодое и невинное во сне.

Катрина села в кровати. Она помнила бо́льшую часть прошлого вечера. Похоже, они никак не могли оторваться друг от друга и в конце концов перестали сопротивляться сильному желанию и рано легли в постель – очень рано. Но она выпила больше обычного. Фактически гораздо больше: за обедом два коктейля и затем бо́льшую часть бутылки вина, которую они захватили с собой наверх – превосходное «Шато Марго», – поскольку Рэндалл лишь прихлебывал из своего бокала, повторяя, что жалко тратить вино на него, и наполнял ее бокал. Бутылки и бокалов рядом не было, и она опять улыбнулась. Это так похоже на него – встать с кровати и прибраться. Она нисколько не сомневалась, что, спустившись вниз, увидит вымытые и поставленные на место бокалы и выброшенную в мусорное ведро бутылку. Таков был Рэндалл: аккуратный, внимательный и совершенно восхитительный.

Но он все же оставил на прикроватном столике полупустое блюдо с миндалем, обсыпанным какао. Он со странной настойчивостью предлагал ей попробовать миндаль. Она считала, что миндаль совершенно не подходит к красному вину. Но он возразил, что, раз уж вино купила она, будет только справедливо, если она позволит ему принести закуску, и, по его мнению, шоколад хорошо идет с красным вином. Он практически силой заставил ее взять миндаль с блюда. И как ни странно, оказался прав. Шоколад действительно хорошо шел с красным вином, даже с «Шато Марго».

Катрина покачала головой, удивляясь тому, как быстро эти новые отношения стали важными. И они вдруг показались ей одной из самых значимых вещей в ее жизни, что было невозможно, глупо, опасно, ведь она ввязалась в адюльтер.

Со своим дизайнером. Боже правый! Которого едва знает. Надо сказать, он был очень привлекательный мужчина, и вкус у него был изысканный. Ей казалось, будто они давно знакомы – они смеялись над одним и тем же, и смеялись часто. И он был так хорош в своем деле – ему каким-то образом удавалось найти потрясающие предметы обстановки и декора, причем по разумным ценам. Но ни новая великолепная мебель, ни предметы искусства не могли быть оправданием того, что она спит с этим мужчиной. Она была замужем и никогда прежде даже не думала изменять Майклу. Ей было хорошо известно, что многие из ее социального круга заводят романы на стороне – наверное, большинство из них. Но она так не делала, и никто другой из ее семьи. Для Эберхардтов подобное было немыслимо, это входило в викторианский кодекс поведения, прививаемый всем членам их семьи с детства. А вот ее затягивает зыбучий песок супружеской неверности, и, хуже того, ей это очень нравится. И хотя обстоятельства того, как все начиналось, были несколько туманными, она искренне верила, что Рэндалл Миллер не навязывал себя ей.

В первый же вечер их знакомства Рэндалл показался Катрине привлекательным. Физически он был худощавым и очень ладным, а его бритая голова и аккуратная бородка придавали ему просто сногсшибательный вид. И более того, его чувство юмора идеально подходило к ее собственному. Он заставлял ее смеяться, а для женщины это важнее, чем выпирающие мускулы. Видит Бог, Майкл не одаривал ее смехом или чем-то другим, а только открытой чековой книжкой. Поскольку Катрина сама унаследовала большие деньги, это было единственное, чего она не ждала от мужа. А ждала она внимания, любви, улыбок – да, черт возьми! Немного секса по временам! Катрина была молодой здоровой женщиной, с нормальными здоровыми аппетитами, а Майкл не утолял их.

А Рэндалл утолял.

Катрина толком не помнила, как все началось. Разумеется, Майкл был в деловой поездке. Катрина и Рэндалл сидели на старом диване в большой гостиной, рассматривая фотографии дизайнерской мебели для этой комнаты. Она склонялась к «Перри», которого Рэндалл считал чересчур однообразным. Он настаивал на диване из трех частей «Ветрина». Они сидели, оживленно споря, склонившись над снимками, а потом вдруг…

Рэндалл первым отодвинулся от нее.

– Катрина, – произнес он дрожащим голосом, – мы не можем… Это нехорошо. Это, это… Ты замужем.

– Замужем только на словах, – с горечью сказала она, а потом ей пришлось подавить смешок – в голове не укладывалось, что у нее вырвались такие слова. Из какого старого пошлого фильма они всплыли? – Прости. Я знаю, это нехорошо, Рэндалл. Просто я… – Она пожала плечами. – Я замужем за Майклом уже пять лет, и… понимаешь, его почти нет дома. Даже когда он здесь… секс у нас бывает, может быть, один раз в год. – Она почувствовала, что краснеет, но продолжила: – Мне нужно больше, Рэндалл.

– Катрина, я не стану твоей секс-игрушкой.

– Рэндалл, я не это имела в виду. Правда. – Она взяла его за руку. – Ты мне очень нравишься, ты ведь знаешь. Нам здорово вместе, нам нравятся одни и те же вещи, одно и то же вызывает у нас смех. А если есть еще и секс – разве это так плохо?

Вздохнув, Рэндалл отвернулся от нее, вид у него был смущенный.

– Просто… со стороны это выглядит… – Он покачал головой. – Дизайнер-авантюрист охотится за богатой наследницей, понимаешь? – Он посмотрел на нее, и глаза у него были немного сердитые. – Не хочу быть ничьим домашним питомцем, Катрина.

– Мне не нужен домашний питомец, Рэндалл. Мне нужен друг.

– Друг с привилегиями? – спросил он.

Она заметила улыбку в уголках его рта, почувствовав, что у нее тоже подергиваются губы.

– Почему бы и нет? – ответила она.

– Это… в каком-то смысле это все-таки неправильно. Ты замужем. – Он опустил глаза, потом снова посмотрел на нее. – И знаешь, есть еще тема с деньгами, очень большими деньгами… Игнорировать это невозможно.

– А если я пообещаю совсем не давать тебе денег? – спросила она.

У него опять дрогнули губы.

– Ух ты! Сделаешь это для меня?

Он посмотрел на нее долгим проницательным взглядом, после чего они расхохотались и почему-то продолжили целоваться, а потом…

И вот месяц спустя она лежит с ним в постели обнаженная, испытывая безмерное счастье от случившегося. Рэндалл был всем, о чем она не смела даже мечтать, – потрясающий любовник, конечно, но такой милый и внимательный во многих мелочах, как, например, было с мытьем бокалов. Разумеется, он оставался весьма щепетильным в вопросах денег. Он не позволял ей ничего тратить на себя, даже на пустяки. И к своему удивлению, она обнаружила, что хочет покупать ему вещи. Ничего показного или нелепого. Просто спонтанные покупки вроде кольца или симпатичной итальянской спортивной куртки. Чтобы выразить свои чувства.

Однако Рэндалл от всего отказывался. Он говорил, что тратить деньги на него унизительно и глупо. Она отвечала ему, что в этом-то и дело, но он проявлял большое упрямство. Он и в самом деле не понимал, что доставшиеся ей деньги как раз и нужно тратить на глупые спонтанные покупки, и она хотела тратить их на него. И действительно, она была в состоянии купить ему «феррари» любого цвета, что не пробило бы заметную брешь в ее банковском счете.

И все же, если это единственный недостаток Рэндалла, она вполне может с ним примириться. В остальном он был настолько близок к совершенству, насколько может быть мужчина. Он даже не храпел. Если только чуть-чуть.

Катрина потянулась еще раз, наслаждаясь приятными ощущениями, и ее движение разбудило Рэндалла.

– Который час? – хрипловатым сонным голосом спросил он.

– Не знаю, – ответила она, перевернувшись на живот и положив голову ему на грудь. – Ты выбросил мои старые часы…

– Они были ужасные, – пробормотал Рэндалл.

– И ты заставил меня отключить телефон, чтобы нас не беспокоили.

– Я ненавижу телефоны, – проворчал он. – И тебе надо подобрать приличные часы для этой комнаты.

– Не люблю цифровые. – Она провела ладонью по его груди. – Мне нравятся те часы «Уотерфорд».

– Хлам из девятнадцатого века, – заметил он. – Не будут сочетаться с интерьером спальни.

Катрина хохотнула низким гортанным смехом, каким давно не смеялась.

– Вот речь истинного дизайнера.

– Я и есть дизайнер, – пробубнил Рэндалл, не вставая и не задевая ее, протянул руку к прикроватному столику и нащупал ее телефон. – Вот. Часы. Телефон. GPS, прогноз погоды, плеер, Интернет…

– И много всего другого. Так почему ты их ненавидишь?

– У меня есть бзики, – ответил он. – Настоящий художник не обходится без бзиков.

На сей раз Катрина захихикала:

– В твоих устах «бзик» звучит как половой акт. – С вожделением глядя на него, она проговорила самым своим низким голосом: – Иди ко мне, детка, я хочу бзикнуть тебя.

– Для тебя все звучит как половой акт. Так сколько сейчас времени?

Катрина включила свой телефон, и через секунду загорелась заставка – картина Ганса Гофмана как напоминание о том, что она ей не досталась. Поперек картинки возникли большие белые цифры.

– Сейчас семнадцать минут восьмого.

– Утра или вечера? – спросил Рэндалл и нежно погладил ее по спине. – Пожалуй, мне скоро надо уходить.

– Ну, я не вижу… О-о черт! – Катрина в ужасе уставилась на телефон, прокручивая пропущенные звонки и эсэмэски, потом простонала: – О господи, блин! – И резко поднялась в кровати.

– В чем дело? – с тревогой спросил Рэндалл.

– О боже! О боже! – беспомощно повторила она и передала телефон Рэндаллу.

В первом сообщении на экране говорилось: «Майкл. Пропущенный вызов, 3:49». Но второе…

– Охренеть! – выдохнул Рэндалл, возвращая ей телефон.

Катрина взяла телефон и в надежде, что неверно поняла написанное, вновь взглянула на экран. И там увидела ту же эсэмэску, что и раньше:

Привет, Кэт. Буду дома около 5. Увидимся за завтраком. Майкл.

Еще больше подстегивая ее ужас, часы неумолимо тикали. Теперь было 7:19.

– Рэндалл, он может войти сюда в любую секунду! Господи, он уже дома!

С полсекунды Рэндалл с открытым ртом в оцепенении смотрел на нее. Потом выскочил из постели и бросился к своей одежде, а секунду спустя Катрина сделала то же самое. Он оделся на удивление быстро, пока Катрина еще возилась со своей блузкой. Конечно, женская одежда обычно требует больше времени на одевание. Рэндалл между тем успел уже надеть ботинки и вскочил на ноги.

– Пожалуй, я пойду. Я мог бы… – Замявшись, он как-то странно посмотрел на нее – то ли умоляюще, то ли испуганно. – Катрина, а что, если он… обидит тебя?

– Тогда я, на хрен, убью его! – вспылила она.

– Но он… Я имею в виду, может, мне стоило бы остаться и…

– Иди! – Она натянула блузку через голову. – Я позабочусь о Майкле, если он посмеет… Иди, Рэндалл. Позже позвоню тебе. Если будет это «позже».

Ее голова появилась в вороте блузки в тот самый момент, когда он, кивнув, поспешил к двери.

Натягивая носки, она слышала его торопливые шаги по лестнице. Один носок зацепился за ноготь большого пальца. Она дернула за него – сломала ноготь и разорвала носок, который в сердцах отбросила в сторону. Несмотря на свои храбрые слова о том, что «позаботится о муже», Катрина была на грани паники. Она не боялась физической расправы, во всяком случае со стороны Майкла. Но на нее накатило неодолимое чувство вины из-за этого адюльтера. Что скажут родные? Ее старший брат Эрик отличался весьма старомодными взглядами на брак и честь семьи. Катрина пыталась успокоиться, напоминая себе, что Майкл по приезде домой обычно отправляется прямо в свой кабинет. Кабинет имел звуконепроницаемые стены, и при закрытой двери ее муж не услышал бы даже взрыва бомбы в коридоре. «Так что расслабься, Катрина, – говорила она себе. – Пока все хорошо…»

А потом…

Голоса.

Один из них голос Майкла.

– О господи! Нет… – Катрина оцепенела, силясь услышать разговор.

Рэндалл говорил нерешительно, а Майкл отвечал. По звучанию их голосов она догадалась, что они находятся в коридоре с высоким потолком рядом с кабинетом Майкла, но слов она не различала. Рэндалл снова заговорил, как бы оправдываясь, а Майкл прервал его и завопил:

– Убирайтесь! Вон отсюда!

Через минуту хлопнула входная дверь. Загудела система охраны, сигнализируя о том, что ее включили. Должно быть, Майкл это сделал. Только Катрина и ее муж знали код.

А потом тишина.

Катрина сидела не двигаясь, пока не почувствовала вкус крови. Она прикусила нижнюю губу. Разжав зубы, она продолжала сидеть, почти уверенная, что вот-вот в комнату ворвется Майкл с обличениями. И что она ему скажет? Да, она виновата. Она переспала с Рэндаллом – и ей это очень понравилось! Она получила такое удовольствие, какого никогда не испытывала с Майклом. И она снова это сделает!

Катрина вновь до боли прикусила губу. Пожалуй, глупо говорить Майклу такие вещи. Что бы ни сказал Майкл, ей надо сохранять хладнокровие. Однако это оказалось намного труднее, чем на словах, поскольку она понятия не имела, что он скажет. Она даже не была уверена, любит ли он ее, если судить по его отношению к ней. Так что, возможно, он даже не станет сердиться. Будет ли он холодным и отстраненным? Но он всегда холодный и отстраненный! Вот почему она хотела – и нуждалась – в том, что дал ей Рэндалл. Значит, не холодность, не гнев – тогда что?

Чем дольше она ждала, тем больше росла неопределенность, пока наконец до нее не дошло, что это и есть ответ Майкла. Он проигнорирует ее. Будет ждать, пока она не сделает первый шаг, не приползет к нему, дрожащая и пристыженная. Таким образом он вынудит ее прийти к нему, покорно каяться и умолять о прощении. Дополнительная порция унижения…

Ну уж нет! Она не сделает ничего подобного. Ее вполне устраивает сидеть здесь, ничего не предпринимая. Пусть Майкл варится в своих эмоциях, если они у него вообще есть, а ей и здесь хорошо. Скрестив руки на груди, Катрина продолжала сидеть на краю кровати, думая: «А пошел ты, Майкл! Попробуй добраться до меня».

Но он не приходил. Чем дольше она ждала, тем больше слабела ее решимость. В конце концов Катрине стало невмоготу сидеть на месте. Она вскочила на ноги, но потом задумалась. Что она собирается делать? Прерывисто вздохнув, она сжала и разжала кулаки, в нерешительности остановившись. Может быть, стоит спуститься в гараж, сесть в машину, уехать в Манхэттен и подождать… но чего подождать? К чему бы это ни привело, не лучше ли ей сразу покончить с этим? Если Майкл потребует развода – отлично, он его получит, черт побери! Она вполне может разорвать этот брак, даже не оглядываясь назад. Ей не нужен ни он, ни его деньги, ни его громадный дом. Она самодостаточная личность, наделенная массой собственных ресурсов как эмоциональных, так и финансовых. Ну а Майкл – что он может ей сделать? Обругать?

Глубоко вдохнув, Катрина расправила плечи и вышла из спальни, а потом спустилась по лестнице.

Коридор первого этажа был пуст. Фактически весь дом казался пустым. Может быть, Майкл в гневе поехал на квартиру, которую держал в центре города?

У Катрины затеплилась искорка надежды, которую она тут же отмела как постыдную. Она не боится и намерена сейчас же встретиться с ним лицом к лицу и покончить с этим. Чтобы не сомневаться, она заглянула за угол и посмотрела в сторону входной двери. На вешалке висело пальто Майкла – значит он еще здесь, в доме. Почти наверняка он в кабинете, куда обычно приходил, вернувшись домой.

В ней вспыхнул гнев. Похоже, он поведет себя так, как всегда? Не очень-то его волнует, что обнаружил в собственном доме незнакомого мужчину наедине со своей женой – в семь часов утра!

Это вывело ее из себя. Громко топая, Катрина подошла к кабинету, готовая обрушить на Майкла все свое негодование и презрение.

Дверь кабинета была закрыта. Катрина повернула ручку – не заперто. Она толкнула дверь и заглянула внутрь.

У мужа был красивый кабинет. Майкл обладал превосходным вкусом, хотя в чем-то старомодным и несомненно мужским. Это была одна из тех черт, которая поначалу привлекала Катрину. Он окружал себя красивыми вещами, антикварными предметами, напоминавшими ей о деде. И хотя остальная часть дома была ультрасовременной – много стекла и металла, – кабинет Майкла отражал его истинные вкусы. Классические мужские атрибуты – кожа и темное дерево без оглядки на стоимость.

В центре комнаты стоял письменный стол-бюро из старого темного дерева с выдвижной крышкой. На полу лежал красивый персидский ковер XVII века. Монитор и клавиатура компьютера сдвинулись куда-то в сторону, и, уронив голову на стол, в кресле сидел Майкл, – вероятно, он спал.

Катрина на миг страшно удивилась: как он мог вот так уснуть? Она слышала, как он кричал на Рэндалла. Неужели ему действительно на все наплевать?

На нее опять накатил гнев. Она сделала шаг вперед, полная решимости перейти в наступление.

– Черт побери, Майкл! – начала она и замолчала, когда до нее дошел смысл увиденного. – Майкл?.. – произнесла она громким шепотом, но это уже не имело значения.

Катрина ясно уверилась в том, что Майкл не услышит ее, как бы громко она ни звала его.

Глава 17

Полиция приехала довольно быстро. В квартале, где жила Катрина, обычно так и бывало. Копы – законченные реалисты, они знают, как устроен мир. Медленное реагирование и небрежное обслуживание могут вывести из себя богатых ребят. Разозлишь богатого чувака, и придется искать новую работу. А Катрина и Майкл Хобсон были очень, очень богаты. Так что, хотя большинство копов не стали бы особо стараться показать богачам свое рвение в исполнении законов, все же пусть они так думают. На вызов Катрины по номеру 911 ответили очень быстро.

Первыми на место преступления прибыли патрульные, двое полицейских в форме, общий стаж которых составлял свыше тридцати лет. Приехав, они быстро осмотрели тело Майкла, удостоверившись, что он мертв, и приступили к работе. Существовала устоявшаяся процедура расследования убийств, и оба полицейских хорошо ее знали. Хоффнер, старший из двоих, деликатно увел Катрину на кухню. Там он вежливо попросил ее угостить его кофе. За годы работы он усвоил, что, если дать человеку определенное задание, он успокаивается, а кофе помогает налаживать контакты, заставляя свидетеля говорить более свободно. Он обнаружил также, что аромат кофе обычно маскирует все неприятные запахи, имеющие место при убийстве. А запахи бывают почти всегда. Так что если хочешь, чтобы твой свидетель немного успокоился и разумно отвечал на вопросы, то хорошо, если он не станет думать: «О боже, эта вонь от кишок Герберта!»

Итак, Хоффнер попросил кофе, и Катрина засуетилась с кофейником. Пока Катрина хлопотала, он задал пару простых вопросов, запоминая ее ответы и делая собственные наблюдения: волосы свидетельницы всклокочены, одежда в некотором беспорядке – вероятно, только что встала с постели. Свидетельница кажется весьма возбужденной, но без истерики и так далее.

Напарник Хоффнера Бирд был на семь лет моложе, и ему досталась более «грязная» работа. Он немедленно огородил зону вокруг места преступления – кабинета Майкла – и начал тщательный досмотр по периметру здания. К тому времени как он закончил и вернулся в дом, прибыли детективы.

Полицейский Бирд привел двоих детективов в кабинет Майкла, объяснив им, что жена жертвы обнаружила тело около двадцати минут назад и до их приезда никто не заходил в кабинет. Затем он занял позицию у двери кабинета, а детективы, надев латексные перчатки, вошли в комнату.

У двери они остановились и оглядели помещение.

– Красивый кабинет, – заметил детектив Мелник, более молодой.

Его седовласый напарник Сандерс лишь кивнул и опустился на одно колено прямо за дверью, рассматривая потертости на полу. Мелник сделал два шага в сторону тела и резко остановился. Довольно долго он простоял, не зная, что сказать. Мелник собирался когда-нибудь стать руководителем и с этой целью поступил в муниципальный колледж. А в тот момент ему хотелось сказать что-то по-настоящему убедительное, что доказывало бы хорошую оценку, полученную им по курсу психологии, но у него вырвалось только:

– Твою мать!

Взглянув на Мелника, Сандерс поднял бровь.

– Блевать хочется? – спросил он чуть насмешливо. – Первый трупешник?

Мелник покачал головой.

– Посмотри-ка, – кивнул он в сторону жертвы. – Ты не поверишь.

Тяжело вздохнув, Сандерс поднялся на ноги. Он взглянул на труп, не ожидая увидеть ничего сверхъестественного. Но то, что он увидел, потрясло даже его.

После первого беглого взгляда он увидел лишь рукоятку ножа, торчащую из спины жертвы. Но это был не обычный нож. Похоже, рукоять была искусно вырезана из слоновой кости. И любящая умелая рука вырезала ее в форме пениса, в тот момент торчащего вертикально вверх. Вид этой рукояти заставил даже Сандерса недоуменно хмыкнуть. Чтобы скрыть свою реакцию, он пробурчал:

– Угу. Ничего себе.

– Рукоять, – произнес Мелник. – Рукоять ножа!

– Ага. Похоже на хер, – кивнул Сандерс с непроницаемым лицом.

Мелник, несмотря на свои возвышенные амбиции, попробовал изобразить прожженного копа:

– Вроде маловат, не думаешь?

Сандерс даже не взглянул на него.

– Ты у нас эксперт по херам.

Смутившись, Мелник обошел напарника и склонился над телом рядом с тем местом, куда вонзился нож.

– Слоновая кость. Разве сейчас это не противозаконно?

– Хочешь написать на него докладную? – Сандерс слегка подтолкнул локтем напарника. – Множественные ножевые ранения.

Мелник нахмурился:

– Непохоже, чтобы он сильно сопротивлялся.

– Мм… Вероятно, один из первых ударов оказался удачным, – сказал Сандерс. – Перерезал спинной нерв.

– Но убийца тем не менее продолжал наносить удары, – задумчиво произнес Мелник. – Так что… – Он взглянул на Сандерса. – Непрофессиональная работа. Убийца был чем-то расстроен? Это объясняет множественные раны.

– Да, это имеет смысл. Но чем расстроен? – Сандерс опустился на колени рядом с открытым портфелем. – Хорошо бы узнать, пропало ли что-нибудь из портфеля.

– Угу, но… – Мелник пытался представить себе, как было дело. – Похоже, портфель упал… возможно, во время борьбы. Правда, мужик уже сидел за компьютером, работал. Верно? Итак, убийца входит, убивает его, достает что-то из портфеля… и ПОТОМ роняет портфель? Если ему надо было что-то из портфеля, а мужик уже мертв, он достает это, а возможно, берет портфель целиком, а затем кладет его на место, чтобы никто не заметил пропажу. Но портфель на полу, и открытый? И они не боролись за него, потому что все раны на спине, и… что-то не сходится. – Он недоуменно посмотрел на напарника. – Постановка? Создать впечатление, что ограбление не удалось?

Сандерс ничего не сказал. Он уже пришел к таким же выводам. Он взглянул на компьютер:

– А-а, есть экранная заставка.

Мелник протянул руку к компьютерной мыши.

– Посмотрим, над чем он работал, когда его зарезали. – Он прикоснулся к мыши, и экран компьютера ожил. – О боже! Чтоб тебя! – вырвалось у него.

Сандерс наклонился и взглянул на экран. На несколько мгновений он потерял дар речи.

– Блин! – наконец произнес он. Медленно оглядев комнату, он перевел взгляд на экран, потом на нож. – Пожалуй, надо поговорить с его женой.

* * *

Катрина видела по телевизору достаточно фильмов про копов и знала, что нет ничего хорошего в том, когда следователи приглашают человека в полицейский участок, чтобы ответить на ряд вопросов. Это обычно означает, что человек у них на подозрении. Но разумеется, она невиновна, так что беспокоиться ей не о чем. Нет никакого смысла звонить Тайлеру, ее адвокату. Это всего лишь формальность, которая займет не больше часа. И по совести, огромное унаследованное богатство Катрины обладает защитным эффектом, как она считала. Даже если вы весьма порядочный человек, обширное состояние заставляет вас думать, осознанно или нет, что вы защищены от ареста и других неприятностей.

Поэтому, когда Катрину пригласили ответить на ряд вопросов, она немного встревожилась, но всерьез не волновалась. И оба детектива были так вежливы с ней, несколько раз спросив ее по пути в участок, удобно ли ей на заднем сиденье патрульной машины. Катрина поблагодарила их, но чувствовала себя некомфортно. И не потому, что сиденье было неровным. Дискомфорт проистекал из ее мыслей. Во-первых, она думала о том, что ее мужа жестоко убили. Разумеется, от такого любой человек испытал бы дискомфорт. Даже если женщина не очень-то любит своего мужа.

Но гораздо пагубнее была мысль о том, что убийцей мог оказаться Рэндалл. У него определенно был мотив – и она слышала, как Майкл кричал на Рэндалла! Как раз перед тем, как хлопнула входная дверь. Он мог легко убить Майкла, а затем скрыться.

Но аварийная сигнализация вновь включилась – после ухода Рэндалла! Только Майкл знал код, значит именно он должен был включить ее. Рэндалл не мог этого сделать – и значит, он не мог убить Майкла. Но в таком случае киллер уже находился в доме… Только как и когда киллер вышел из дома? В тот момент дом уже кишел копами.

Катрина никак не могла уразуметь это. От детективов с их назойливой притворной заботой толку не было. Они продолжали обхаживать ее. Они вежливо взяли у нее отпечатки пальцев: «Не будете возражать?» – и это была «всего лишь формальность». Катрина согласилась, подумав, что это поможет доказать ее невиновность, раз ни один ее отпечаток не будет найден в кабинете Майкла.

Копы продолжали источать благожелательность и в комнате для допросов. Они даже принесли ей чашку кофе. Правда, кофе был ужасный. Но она испытывала благодарность хотя бы за то, что с ней не обращаются грубо, как в телешоу. Сидя за столом, она прихлебывала кофе из чашки.

– Миссис Хобсон, – обратился к ней старший детектив как будто даже сочувственно, хотя сделал небольшое ударение на фамилии, словно напоминая ей, что она замужем – была замужем – за только что убитым человеком. – Я детектив Сандерс. А это детектив Мелник. – (Оба они учтиво кивнули.) – Вероятно, это для вас ужасный шок.

– Ужасный, – согласился Мелник.

– И я уверен, что в нормальном состоянии вы не склонны к насилию.

– Но когда видишь что-то в этом роде… – горестно покачал головой Мелник.

– Это взбесило бы кого угодно, – поддакнул Сандерс.

– Даже мать Терезу, – заметил Мелник, и Сандерс глянул на него, приподняв бровь, но Мелник лишь пожал плечами. – Она была монахиней?

– Не сомневаюсь, и окружной прокурор поймет. – Сандерс повернулся к Катрине. – Это называется «смягчающие обстоятельства».

– То есть у вас был рациональный мотив для совершения проступка, – пояснил Мелник. – Это принимается во внимание.

– Разумеется, это все же убийство, не так ли? – сказал Сандерс.

– Конечно, без сомнения, – откликнулся Мелник. – Убийство.

И они взглянули на нее с важностью, просто взглянули. Повисла тишина.

Катрина подняла взгляд. У нее пересохло во рту, и нечем стало дышать.

– Что… что вы?.. – пролепетала она.

Она прекрасно понимала, что они обвиняют ее в убийстве Майкла, но эта мысль показалась ей настолько абсурдной, что она никак не могла придумать вразумительный ответ.

– Полагаю, вы даже не догадывались об этой стороне жизни мистера Хобсона, – сказал Сандерс. – Узнали лишь несколько часов назад.

– А когда обнаруживаешь подобную вещь, это должно быть страшным потрясением, – подхватил Мелник.

– И вы сорвались, – согласился Сандерс. – Оно и понятно – я имею в виду вашего мужа.

– Педофил, – покачал головой Мелник. – Ужасно.

У Катрины отвисла челюсть и на миг перехватило дыхание.

– Он был… Майкл не… Что?.. – выдавила она из себя.

– Видишь? – сказал Сандерс напарнику. – Она не знала.

– Неудивительно, что она так разозлилась, – произнес Мелник, потом повернулся к Катрине. – Но вы должны были что-то заметить. Какие-то отклонения в поведении, вызывающие у вас подозрение. Ни разу не замечали?

Они выжидающе смотрели на нее, но она лишь в оцепенении покачала головой.

– Значит, вы не знали, что он был членом правления «Истинного наставника», да? – спросил Сандерс.

– Истинного… кого?

– «Истинный наставник», – пояснил Сандерс. – Это организация, в которой считается, что секс с мальчиками помогает им получить правильную жизненную установку.

– Они педофилы, – добавил Мелник. – И хуже того, педофилы, уверенные в своей правоте.

Катрина смотрела на детективов в полном недоумении. Они говорили какие-то невообразимые вещи. С тем же успехом они могли бы сказать, что Майкл – кактус, пытающийся сойти за человека.

– Ты прав, – произнес Мелник. – Она действительно не знала.

– Ну тогда понятно, – приветливо кивнув, сказал Сандерс. – Вы не имели понятия, кто такой ваш муж. Так что, обнаружив, что он состоит в организации, где совращают мальчиков… Значит, вы взяли нож…

– Полагаю, это нож для писем, – уточнил Мелник.

Сандерс взглянул на него:

– Слишком острый для такого ножа.

– Очень острый, – согласился Мелник. – Хватило бы и одного удара.

– Но вы ударили его семь раз, – кротко глядя на Катрину, сказал Сандерс.

– Что обычно указывает на сильный гнев, или шок, или на то и другое, – подхватил Мелник.

– В данном случае определенно и то и другое, – заметил Сандерс.

– Хотите начистоту? – спросил Мелник. – Полно людей, которые поблагодарили бы вас за убийство педофила.

– Разумеется, мы не можем этого сделать, – горестно произнес Сандерс.

– По крайней мере, официально. – Мелник подмигнул ей.

– Но мы понимаем – и полагаю, окружной прокурор тоже поймет, – почему вы его убили.

Наконец к Катрине вернулся дар речи.

– Я не убивала его. Я просто… Нет. Нет. Нет. Я… я… Это какая-то… Это ужасная ошибка!

– Да, убийство – это всегда ошибка, – заметил Сандерс.

– Даже педофила, – добавил Мелник.

– Ради бога! – вырвалось у Катрины. – Я не убивала Майкла! И я не имела представления, что он был… то есть если вообще был! Это какая-то чушь!

Детективы лишь посмотрели на нее с одинаковым безучастным выражением на лице.

– Господи боже мой! Вы же не можете и в самом деле считать, что я… Майкл был гораздо больше и сильнее меня, и я не могла даже… Я никогда не вхожу к нему в кабинет, так что как я могла…

– В вашем доме установлена по-настоящему хорошая система охраны, – вдруг сказал Сандерс.

– Современная, – добавил Мелник.

– Что-что? – переспросила Катрина, смущенная неожиданной переменой темы.

– Система охраны, – повторил Сандерс. – Аварийная сигнализация, детекторы движения…

– И камеры, – с радостным видом сообщил Мелник. – Их должно быть пятнадцать-двадцать.

– И они записывают все происходящее, – сказал Сандерс.

– Если только кто-то их не отключит, – заметил Мелник.

Сандерс кивнул:

– Что невозможно сделать, если не знаешь пароли.

– Сколько человек знают эти пароли, миссис Хобсон? – вежливо поинтересовался Мелник.

Катрина заморгала.

– Пароли, – повторил Сандерс.

– Вы же знаете. Для включения и отключения системы, – пояснил Мелник.

– Он имеет в виду систему аварийной сигнализации, – добавил Сандерс.

Мелник кивнул:

– А также камеры.

– Кто знал эти пароли? – допытывался Сандерс.

– Я… я полагаю… только Майкл и… гм… – Катрина с трудом сглотнула. – А теперь только я, вероятно.

– Ни экономки, ни повара – ничего в этом роде? – подняв бровь, спросил Сандерс.

– Может быть, дворецкий… или мажордом? – Мелник с улыбкой повернулся к напарнику. – Очень богатые люди нанимают себе мажордома. Это так по-королевски!

– У вас был мажордом, миссис Хобсон? – учтиво спросил Сандерс. – Королевский мажордом, знавший пароль?

Катрина сумела лишь в оцепенении покачать головой.

– Ну вот, такая вещь, миссис Хобсон… – Сандерс наклонился вперед и доверительно понизил голос. – Двое полицейских, приехавшие первыми, говорят, что сигнализация была включена и, чтобы впустить их, вы отключили ее. Это так?

Катрина вновь кивнула, стараясь прогнать щемящее чувство, растущее в груди.

– И камеры, – сказал Мелник. – Почему-то они отключились на несколько минут, пока убивали вашего мужа.

– Так что видите, в чем проблема. – Сандерс откинулся на спинку стула и покачал головой. – Сигнализация включена. Никто не может войти. В доме лишь два человека, и один из них мертв. – Он развел руками.

– В самом деле, похоже на прелестную головоломку для Агаты Кристи, – сказал Мелник. – Но мы не Агата Кристи.

– Полагаю, Агата Кристи уже умерла, – добавил его напарник.

– Да, это верно.

– Вы же понимаете, миссис Хобсон, что именно мы должны подумать? – задал вопрос Сандерс – снова учтиво, но на сей раз его безучастный и ровный тон казался более резким, чем сердитое замечание.

– Учитывая эту штуку с сигнализацией… – мягко произнес Мелник.

И потом они просто посмотрели на нее.

Катрина задыхалась. Рот у нее словно был забит наждачной бумагой, ей было не сглотнуть. Голова ничего не соображала. Она силилась хоть что-то сказать – все, что угодно. Должны были найтись какие-то простые слова, какие-то элементарные фразы, которые заставили бы их поверить, насколько все это нелепо, совершенно невозможно – думать, что она убила Майкла. Но ничего не приходило на ум, в голове стучало, все расплывалось перед глазами. И оба детектива смотрели на нее с одинаковым выражением кроткого и терпеливого любопытства. В тот момент, когда она думала, что сейчас у нее лопнет голова, дверь комнаты распахнулась.

В дверном проеме показалась женщина в форме.

– Детектив Сандерс? – спросила она, подняв вверх папку. – Мне сказали, вы должны как можно скорее это посмотреть. Гм… Результаты судебной экспертизы?

Кивнув, Сандерс встал. Когда он протянул руку за папкой, Катрина вздохнула с облегчением. Она не один раз смотрела сериал «Место преступления Нью-Йорк» и знала, что такое судебная экспертиза. Было очевидно, что нашлись новые улики, указывающие на настоящего убийцу. Значит, теперь они должны отпустить ее. Господи, она невиновна! Им бы надо знать, что ее семья в состоянии оказать политическое давление, от которого детективам будет очень несладко. Глубоко вдохнув, она ждала, пока голова не прояснится, убеждая себя не быть с ними чересчур резкой, – в конце концов, пусть они и совершили ужасную ошибку, но они всего лишь выполняли свою работу и в самом деле обращались с ней весьма вежливо.

Сандерс показывал содержимое папки своему партнеру. Оба детектива посмотрели на нее, и Сандерс улыбнулся. «Вот оно, – подумала Катрина. – Сейчас они извинятся и отпустят меня. И я буду к ним снисходительна».

Получилось не совсем так.

Детективы вновь сели и обменялись взглядами.

– На чем мы остановились? – с невинным видом спросил Сандерс.

– Миссис Хобсон собиралась объяснить, что она не убивала своего мужа, – произнес Мелник с прежней притворной мягкостью.

– Верно, она этого не делала. – Сандерс взглянул на Катрину.

– Нет, конечно! – воскликнула Катрина. – И я понятия не имею, кто это сделал, но кто бы это ни был, он может скрыться, пока вы тратите время, играя со мной в эти игры!

– Это не игра, миссис Хобсон, – сказал Мелник.

– Нет, мы не играем в игры, – добавил Сандерс.

– Тогда отпустите меня – и найдите настоящего убийцу! – сорвалась Катрина.

– Понимаете, проблема как раз в этом, – рассудительно произнес Сандерс. – Мы полагаем, что нашли настоящего убийцу.

– Мы полагаем, это вы, – сказал Мелник.

– Но это совершенная глупость! – не выдержала Катрина.

– Конечно, – кивнул Сандерс, – почему бы и нет. В конце концов, мы просто глупые копы. Но вот в чем дело, миссис Хобсон, – он приподнял папку, – это предварительный лабораторный отчет. На ноже были найдены отпечатки пальцев.

– Очень хорошие отпечатки, – сказал Мелник. – Очень четкие.

– Ваши отпечатки, – добавил Сандерс.

– На ноже, – уточнил Мелник.

– Понимаете? На орудии убийства, – сказал Сандерс.

И детективы выжидающе на нее посмотрели.

У нее снова все поплыло перед глазами.

– Это не… Я не…

– Отпечатки проявились так отчетливо, потому что кто бы ни оставил эти отпечатки…

– Ваши отпечатки, – радостно сообщил Мелник.

– …на пальцах этого человека был какао-порошок, – сказал Сандерс.

– Какао-порошок, в точности соответствующий какао-порошку, обнаруженному нами на блюде рядом с вашей кроватью, – заявил Мелник.

– С вашей кроватью, на которой вы прошедшей ночью занимались с кем-то сексом. Экспертиза показала, что за последние сутки ваш муж не занимался сексом, – сказал Сандерс.

– Кто это был, миссис Хобсон? – спросил Мелник, явно делая ударение на слове «миссис». – И в какое время он ушел из вашего дома?

Сандерс кивнул ей:

– Нам вроде как надо поговорить и с ним тоже.

– Чтобы все части сложились вместе, – пояснил Мелник.

– Мотив, средства и благоприятная возможность, – сказал Сандерс. – Плюс отпечатки и анализ ДНК.

– Именно такое дело заставит окружного прокурора нас полюбить, – сообщил Мелник. – Она не любит слишком утруждаться.

– С такими данными ей не придется утруждаться. Элементарное дело, – заметил Сандерс.

– Элементарное, – согласился Мелник, и они кивнули друг другу.

– Так что хорошо бы вам сейчас признаться, миссис Хобсон.

– Признание облегчает душу, – добавил Мелник.

– Это также поможет смягчить ваш приговор, – сказал Сандерс. – Возможно, вы захотите об этом подумать.

И они опять посмотрели на нее с одинаковым выражением кроткого и терпеливого изумления.

У Катрины снова перехватило дыхание. Она вглядывалась в следователей, силясь сфокусировать зрение, но по временам все расплывалось у нее перед глазами, и стена комнаты куда-то кренилась. Когда наконец Катрина перевела дух, она на миг закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Но, открыв глаза, она увидела, что ничего не изменилось. Она по-прежнему находилась в комнате для допросов, и двое детективов по-прежнему смотрели на нее с легким интересом. Она еще раз глубоко вдохнула.

– Мне нужен мой адвокат, – заявила она.

Глава 18

За годы службы в полиции сержант Фрейли повидал практически все – много всякого за долгие годы. Сейчас, за семнадцать месяцев до обязательного выхода на пенсию, его утомляла бо́льшая часть того, что он видел. В особенности когда у него разыгрывался ишиас, что определенно происходило в данный момент. И его кислотный рефлюкс. Он с трудом терпел все это, и у него не было настроения заниматься всякой чепухой. Разумеется, поскольку он в тот день находился в участке, ему пришлось это делать.

У него было какое-то странное предчувствие. А потому он не закатил глаза, увидев стоящего за стойкой перед ним молодого человека. И, научившись за долгие годы службы в полиции подавлять эмоции, он не произнес ни одного гневного, грубого слова, просившегося на язык. Но он наверняка выдал своим видом эти мысли, издав при этом многострадальный вздох.

– Повторите еще раз… сэр.

Молодой человек с усилием сглотнул и стал переминаться с ноги на ногу. Но при этом выставил вперед подбородок и повторил только что сказанные слова:

– Я хочу покаяться.

– Вы хотите покаяться, – устало произнес сержант Фрейли. – И, не найдя священника, пришли ко мне?

– Нет, я… Это убийство, – пробормотал парень. – Я убил Майкла Хобсона.

Фрейли было известно о преступлении и о том, что жертвой стал Хобсон. Богатый чувак. В новостях было полно сообщений на эту тему. Всякий раз после таких происшествий появляются какие-то психи с признаниями. Настоящие убийцы никогда не приходят с признаниями. Эти чокнутые пытаются привлечь к себе внимание, с ними всегда что-то не так. Может быть, мама не кормила их грудью или в школе их не научили самоуважению. Во всяком случае, после всякого громкого убийства появляются один-два психа с признаниями.

На этом парне был хороший костюм, он казался опрятным и приличным – не был похож на чокнутого, но кто в наше время похож? Всем им с детства внушают, что они особенные, что у них свои права, но ни фига не говорят об ответственности и тому подобном, и в конечном счете сержанту стало казаться, что все они с приветом, каждый в своем роде.

– Вы убили Майкла Хобсона, – произнес он ровным голосом, в котором чувствовалась скрытая энергия. – Вы уверены, что это был он?

Молодой парень вздрогнул, но стоял на своем:

– Абсолютно.

Сержант Фрейли на миг прикрыл глаза. Он фактически не молился, так как не был религиозным человеком. Но он все-таки попросил о помощи, если только кто-то его слушал. Конечно, никто не слушал. Открыв глаза, он не почувствовал себя сильнее, и ничего не изменилось. Парень продолжал стоять, нервно переминаясь с ноги на ногу. И даже тогда жилы доброго сержанта не наполнились нежданной силой.

Сержант Фрейли очень хорошо понимал, что Хобсона убила его жена. Улики были неопровержимые, и детективы не сомневались, что это она. Так что парень определенно душевнобольной.

– Ладно, гражданин, – сложив руки на стойке перед собой, сказал он. – А зачем вы убили Майкла Хобсона?

– Я… я спал с его женой, – ответил парень. – Он… он рано вернулся домой, и я… гм… убил его.

Эти слова привлекли внимание сержанта Фрейли. Он знал, что следователи разыскивали какого-то мужчину, который был в постели с вдовой, когда все произошло. Фрейли взглянул на парня чуть более внимательно – мог ли он ублажать женушку? Выглядел он неплохо. И костюм действительно хороший. Это обычно говорит о некоторых доходах, но не гарантирует, что парень в здравом уме. Но это возможно. Возможно, этот парень замешан. Но в любом случае детективы захотят с ним побеседовать. Если он говорит правду, то они нашли преступника. Если же он чокнутый, то это их проблема. Так или иначе, сержант Фрейли с ним развяжется.

Фрейли повернулся налево, но скосил глаза на парня и позвал:

– Бендер?

К нему сразу подошел молодой чернокожий круглолицый коп:

– Сержант?

Фрейли кивнул в сторону молодого мужчины:

– Отведи этого парня вниз в помещение для допросов.

– Само собой. Гм… Вы хотите, чтобы я надел на него наручники?

Фрейли покачал головой:

– Нет. Мы не предъявляем ему обвинения. Но обыщи его и не спускай с него глаз, пока детективы не придут сюда, о’кей?

– Слушаюсь, сержант, – кивнул Бендер, взял парня за локоть и подтолкнул в сторону коридора. – Пойдемте со мной, сэр. – И он увел молодого мужчину.

Фрейли смотрел, как они уходят, но потом его отвлекло громкое урчание в собственном животе. Он поднял глаза к настенным часам. Время подходило к ланчу – китайская или мексиканская еда? В животе снова заурчало, и он ощутил изжогу. «Китайская, – подумал он, с сожалением потирая живот. – Определенно китайская, но не сычуаньская».

* * *

Рэндалл тихо сидел в небольшой комнате за потертым, исцарапанным столом. Он с кривой ухмылкой заметил зеркало, занимающее всю дальнюю стену. Вероятно, он должен был подумать, что оно там на случай, если ему захочется поправить прическу перед допросом. Наверняка любой житель Америки видел достаточное количество телепередач и фильмов, чтобы понять, что это одностороннее зеркало, позволяющее следователю незаметно наблюдать за подозреваемым. Но в ожидании следователей Рэндаллу нечего было делать, поэтому он смотрел на свое отражение в зеркале, пытаясь представить себе, кто с другой стороны может наблюдать за ним. Если за ним просто наблюдают, то зачем? Посмотреть, смягчит ли его долгое ожидание? Для чего? Он уже заранее признался сержанту.

Рэндалл нервно задвигался, барабаня пальцами по столу и потирая лицо. Если они действительно за ним наблюдают, то увидят, как он нервничает. Придает ли это ему вид виновного или невиновного? Сложив руки на столе, он попытался успокоиться, но это продолжалось меньше минуты, и он снова суетливо задвигался.

Поднявшись со стула, он сделал шаг к двери, остановился, потом повернулся и провел ладонью по макушке. Он побрил голову вчера, но уже выросли совсем короткие волоски. «Интересно, где Катрина?» – подумал он. Он не сомневался, что с ней обращаются хорошо, несмотря на то что она арестована за убийство. Но вероятно, она очень огорчена.

Рэндалл взглянул через плечо на дверь. Дверь не открывалась. Он вновь посмотрел на большое зеркало, почесал бороду, а потом снова сел. Взглянул на наручные часы: он сидит здесь почти полчаса.

Еще несколько минут Рэндалл беспокойно елозил на стуле, затем опять встал, рывками покружив по комнате и задержавшись у двери. Сел и беспокойно забарабанил пальцами по столу. Глубоко вдохнул, попытавшись успокоиться. Это тоже не помогло.

Через несколько минут дверь наконец открылась. Вошел мужик с лицом, напоминающим старую бейсбольную перчатку, прихлебывая из кружки с отбитыми краями, которую он держал в левой руке. Кружка была почти такая же потрепанная, как и держащий ее мужчина. Он остановился в дверном проеме и, не мигая, внимательно рассматривал Рэндалла.

– Рэндалл Миллер? – спокойно спросил он.

– Да. Это я, – ответил Рэндалл.

Кивнув, мужчина подошел к противоположной стороне стола, прихлебывая из кружки и не сводя глаз с Рэндалла, уселся на стул, а кружку поставил на стол.

– Здравствуйте, Рэндалл. Я детектив Сандерс.

– Здравствуйте, – произнес Рэндалл.

Детектив вопросительно поднял бровь:

– Значит, вы убили Майкла Хобсона, так?

– Да, верно.

– Почему?

– У меня была связь с его женой, – опустив взгляд на стол, сказал Рэндалл. – Он рано вернулся домой. – Рэндалл облизнул губы и, подняв глаза, дернул плечами. – Я не хотел убивать его, но…

Детектив Сандерс продолжал смотреть на Рэндалла, бесстрастно наблюдая за ним, даже не мигая. Это странно действовало на нервы, потому что его лицо сохраняло мягкое, даже сочувствующее выражение, но за Рэндаллом следили глаза хищника, к тому же детектив часто подносил к губам старую, потрескавшуюся кружку, которая в эти моменты закрывала нижнюю часть его лица.

– Как это произошло? – спросил он.

Рэндалл откашлялся:

– Как я говорил, он рано вернулся домой. Пока мы… – Он смущенно отвел глаза, потом продолжил: – Я… гм… что-то услышал и пошел вниз и… – Он пожал плечами.

– И что дальше?

– Он со злостью набросился на меня, – ответил Рэндалл. – В смысле, понятно же было, зачем я там рано утром, верно?

– Угу. В какое время конкретно?

– Гм… Как я говорил, рано утром. Около пятнадцати минут восьмого.

– О’кей, – кивнул Сандерс. – Значит, он набросился на вас… Где это было? В коридоре у входной двери?

Рэндалл замялся, облизывая губы.

– Д-да, – наконец произнес он. – В коридоре.

– А как он попал в кабинет? – мягко спросил Сандерс.

– Я… гм… – Рэндалл судорожно сглотнул. – Я сказал: «Давайте поговорим». Знаете, я не хотел, чтобы Катрина услышала нас и разволновалась. И мы пошли в кабинет. Поговорить.

– Ладно, – сказал Сандерс, прихлебывая кофе. – А потом?

– А потом… мм… – промычал Рэндалл. Гладко не получалось. Что-то поистине устрашающее было в детективе Сандерсе и его застывшем «кожаном» лице, и Рэндалл покрылся испариной. – Он опять вышел из себя. И набросился на меня с кулаками.

Сандерс поднял обе брови:

– И что – вы схватили кочергу и стали отбиваться?

– Да. Да, так и было. Понимаете, он все пытался ударить меня, а я… не знаю, как это вышло… я просто отвел руку назад и нащупал рукоятку. И он снова ударил меня, и я как раз…

– Вы ударили его кочергой, – закончил за него Сандерс.

– Да. Да, верно, – энергично закивал Рэндалл.

– Ладно, – произнес Сандерс. – В этом есть смысл. Полагаю, это был несчастный случай. Возможно, даже самооборона. – Он вновь прихлебнул кофе и задумался. – За исключением одного. Сколько раз вы ударили его, Рэндалл?

– Сколько раз?..

– Угу, понимаете… Один хороший удар – и он падает замертво? Два удара – просто для гарантии? Или вошли во вкус и продолжали махать кочергой? – Не мигая, Сандерс выжидающе смотрел на Рэндалла.

Рэндалл с трудом сглотнул и промямлил:

– Я… не могу сказать в точности…

– Но больше одного раза? – спросил Сандерс.

– Да, я… я уверен: больше одного раза, – ответил Рэндалл, хотя в его голосе никакой уверенности не чувствовалось.

– Гм, гм… О’кей. Ну, это вполне логично. – Сандерс с шумом прихлебнул из кружки и со стуком поставил ее на стол. Напуганный громким звуком, Рэндалл подскочил. – За исключением одного, – сказал Сандерс по-прежнему спокойно, несмотря на то что грохнул о стол кружку. – Сколько бы раз вы ни ударили мистера Хобсона… кочергой… никаких следов не осталось. – Он медленно покачал головой. – Ни синяков, ни сломанных костей, ничего.

– Этого… этого не может быть.

– Может, – возразил Сандерс. – Потому что мистер Хобсон был убит не кочергой. В его кабинете нет кочерги. Потому что там нет камина. – Сандерс улыбнулся, но улыбка не была ни радостной, ни обнадеживающей. – Его зарезали, Рэндалл. Ножом для писем.

Рот Рэндалла несколько раз открылся, словно он пытался что-то сказать. Но не раздалось ни звука.

– Вот мои соображения. – Сандерс взял со стола кофейную кружку, заглянул в нее, а потом вновь поставил. – Полагаю, вы действительно спали с миссис Хобсон. Проверим, есть ли на простынях миссис Хобсон ваша ДНК, и узнаем в точности. Но я полагаю, это были вы. В эту часть я верю. И в какое-то время тем утром вы ушли… Послушайте, это было до или после появления мистера Хобсона?

Рэндалл лишь в оцепенении покачал головой. Выждав минуту, Сандерс пожал плечами:

– Мы это выясним. Полагаю, до его появления, если только вам не известен код охранной системы? – (Рэндалл тупо покачал головой.) – Угу. Думаю, нет, но мы выясним. Как бы то ни было, отправляйтесь к себе домой. И включите телевизор – увидите это по всем новостным каналам. Ваша подружка убила своего мужа.

– Это не… Катрина ни за что не…

– И даже хуже – она убила его из-за вас! – громко произнес Сандерс, тыча в него пальцем, и Рэндалл вздрогнул. – Итак, у нас чувство вины и, возможно, настоящая любовь? – Он поднял бровь, но Рэндалл ничего не сказал. – Или, быть может, вам хочется поближе подобраться ко всем этим деньгам. Вполне возможно. Но полагаю, чувство здесь тоже присутствует, а? – Он пожал плечами. – Вот вы и решили: «Пойду-ка я признаюсь, меня на время задержат. И может, это спасет мою даму сердца от тюрьмы». Я прав?

Сандерс ждал ответа Рэндалла с тем же выражением кроткого терпения, пока Рэндалл не вынужден был что-то сказать.

– Не может быть… Вероятно, это ошибка. Катрина никогда… ни за что не сделала бы ничего подобного.

– Мы имеем веские улики, – сказал Сандерс. – Доказательства того, что она это совершила.

– Улики? – переспросил Рэндалл.

– Отпечатки пальцев и так далее. Знаете, Рэндалл, все это кажется весьма убедительным. Действительно похоже на то, что ваша подружка это сделала. – Рэндалл молчал, и Сандерс через минуту заговорил вновь: – Может быть, найдутся какие-то слабые места? И у вас есть о чем нам рассказать?

Глава 19

Катрине хотелось завопить. Точнее говоря, ей все еще хотелось завопить – с того самого момента, как эти два детектива с их комедийным шоу Фрика и Фрака обвинили ее в убийстве Майкла.

Даже когда наконец приехал ее адвокат Тайлер Глэдстон и освободил Катрину под залог, она по-прежнему боролась с желанием – нет, с потребностью – широко открыть рот и испустить чистый громкий вопль сродни сирене воздушной тревоги. Разумеется, это выглядело бы странно, и она все-таки подавила в себе это желание.

Но теперь, осознав, что даже Тайлер – ее адвокат! – считает, что это сделала она, Катрина подумала, что проигрывает битву. О-о, естественно, он весьма осторожно выбирал слова, но она поняла смысл его слов, к примеру такой фразы: «Возможно, будет трудно заставить присяжных поверить в твою версию случившегося».

– Мою версию?! Тайлер, какого черта это значит?!

– Катрина, успокойся, пожалуйста, – примирительно произнес он.

– Успокойся? Ты хочешь, чтобы я, на хрен, успокоилась? Тогда СДЕЛАЙ что-нибудь, твою мать!

– Я освободил тебя под залог. Что было нелегко, поверь мне.

– О-го-го, вот это да! И это все? Не припас больше адвокатских козырей в рукаве?

– Перестань, Катрина, я не занимаюсь уголовными делами, – сказал он. – И в таком деле, со всеми уликами против тебя…

– Тайлер, да поможет мне Бог. Если и дальше будешь намекать, что считаешь, будто я убила Майкла, то я убью тебя.

Он поднял обе руки, словно защищаясь от ее атаки:

– Я хочу лишь сказать, что все не очень здорово. В полиции считают, что в этом деле есть веские доказательства, и, очевидно, окружной прокурор тоже так думает. – Он понизил голос, словно сообщал ей большой секрет. – Фактически окружной прокурор сама собирается заняться обвинением. А это означает, она считает это дело «слэм-данк», потому что идет на перевыборы.

– О господи! Твою мать! – разбушевалась Катрина. – Чертовски здорово! И каков твой план, Тайлер? Дать ей выиграть?

– Мой план заключается в том, чтобы привлечь эксперта, – проговорил Тайлер тем же ровным невозмутимым тоном. Впервые улыбнувшись, он для пущей важности помолчал, а затем с явным удовольствием произнес: – Джейкоба Брилстейна.

– О-о! – обрадовалась Катрина, и на какой-то миг весь ее гнев улетучился.

Джейкоб Брилстейн был, бесспорно, самым блестящим, выдающимся адвокатом защиты в регионе трех близлежащих штатов. Он много раз брался за безнадежные дела, добиваясь оправдания своих клиентов.

– Неужели он не проиграл ни одного дела?

– Полагаю, может быть, одно или два, – ответил Тайлер. – Просто он не допускает, чтобы это печатали аршинными буквами на первой полосе. Но чертовски мало неудач, Катрина. – Он заулыбался еще шире. – Чертовски мало!

* * *

Катрина примостилась на краешке кожаного дивана. Это был прекрасный предмет обстановки, располагающий к тому, чтобы откинуться назад и с удобством расслабиться. Но Катрина не могла расслабиться. Она по-прежнему пребывала в состоянии шока, совершенно сбитая с толку происходящим – и тем, как стремительно все меняется. Только вчера утром Майкла убили, а ее обвинили в этом и отправили в тюрьму. Боже правый! И вот теперь она сидит в кабинете Джейкоба Брилстейна, расположенном в центре города, и видит из больших окон закат над Манхэттеном. Большая комната забита папками и книгами, повсюду разбросаны необычные предметы: шаровой молоток с красной ленточкой на рукоятке, шар для боулинга, пять или шесть игрушечных пистолетов и ножей – видимо, как напоминание об интересных делах. На стене висело несколько спокойных оптимистичных картин – то, что Катрина называла «мотельной живописью». Там был еще стеклянный кофейный столик, на котором стояла хрустальная ваза со свежесрезанными цветами. В целом создавалось впечатление, что сидишь в странной, но уютной комнате эксцентричного дядюшки, в обстановке, располагающей к спокойствию, но для Катрины это было невозможно. Убийство – тюрьма – допрос следователями! Ее неожиданно занесло в мир, где она никак не должна была оказаться, и вот она застряла в нем! В тот момент успокоиться ей было так же сложно, как полететь.

И все считают, что убила Майкла именно она! Что совершенно немыслимо, даже если он и в самом деле был педофилом, как утверждают детективы. Или, может быть, в особенности если он был педофилом! Потому что в этом случае убивать его просто глупо – она быстро развелась бы с ним, оставив себе дом, яхту – все, что пожелала бы. Обычно у педофилов мало благоприятных шансов в бракоразводных процессах.

Но раз она знает, что не убивала Майкла… то кто тогда?

Ответ напрашивался сам собой – Рэндалл. Но ей это казалось маловероятным. Катрина чувствовала, что знает Рэндалла. В конце концов, она не глупа, понимает толк в людях. И если уж она столько раз спала с мужчиной, то наверняка знает его характер. Рэндалл – милый, мягкий культурный парень. Он и муху не обидит, и Катрина была в полной уверенности, что он не в состоянии убить другого человека.

Но она слышала его перепалку с Майклом и не сомневалась, что Рэндалл испытывает к ней чувство, сильное чувство, помимо просто физического влечения. Разве не могло случиться так, что при нечаянной встрече с Майклом у Рэндалла подскочил адреналин, и, когда тот заорал на него – она это слышала, – Рэндалл на минуту потерял самообладание? Разве не мог Рэндалл поддаться минутной слабости и убить Майкла из любви к ней?

Нет. Это просто немыслимо. Рэндалл – почти что агнец Божий, мягкий и милый человек. Это исключено. Он не мог убить Майкла.

Тогда остается сама Катрина. Или… кто?

И она волновалась, покрывалась холодным потом, суетилась. Даже сам Брилстейн не мог ей помочь. После беглого вступления он почти час допрашивал ее с пристрастием – хуже детективов! – задавая весьма колкие вопросы, заставляя по нескольку раз рассказывать обо всем, что произошло, – обо всех невероятных, немыслимых событиях, приведших к этой встрече. И сейчас он, казалось, впервые расслабился, и Катрина стремилась к тому же, но не могла.

– Так-так, – тихо произнес Брилстейн, просматривая свои многочисленные заметки. – Так-так-так… – Кивая, он перевернул еще несколько страниц, сделал еще пару быстрых записей, наконец опустил блокнот себе на колени и взглянул на Катрину. – Вы сочтете меня банальным, если я спрошу, какую новость вы предпочитаете услышать первой – хорошую или плохую? Но… – Он приподнял бровь и, чуть улыбаясь, взглянул на Катрину. – Ну так как?

– Полагаю, я… в смысле какова… гм… хорошая новость…

Он заулыбался шире:

– Исходя из того, что вы мне рассказали, дело не настолько завершенное, как они полагают.

– Это хорошо, – заметила Катрина.

– Как я и говорил. Но плохая новость… состоит в том, что дело очень близко к завершению, и на основании того, что я слышал в офисе окружного прокурора, сторона обвинения считает его очевидным. – Он чуть улыбнулся. – Они любят говорить подобные вещи – «очевидное», – произнес он с явной насмешкой.

– О-о, – вздохнула Катрина. – Значит… гм… А что думаете вы, мистер Брилстейн?

– Прошу вас, называйте меня Джейком. Нам придется проводить вместе много времени, так что… Надеюсь, я могу называть вас Катриной?

– Да, конечно.

– Знаете, Катрина, в этом деле есть одно или два слабых места, через которые я мог бы протащить грузовик. – Он кивнул, но потом нахмурился. – Не поймите меня превратно, окружной прокурор очень хороша для клиента нееврея. Умная. И чтобы заткнуть эти слабые места, она будет надрывать свою крепкую задницу истинной американки.

– Вот как! А есть такие… гм… слабые места? – Катрина замолчала, не зная в точности, что хотела сказать.

Брилстейн не смутился:

– Конечно есть. Вся эта история с сигнализацией, например хронология. Вы говорите, когда ваш муж вернулся домой, она была отключена, так?

– Да, – ответила Катрина. – Рэндаллу приходилось… в смысле, он обычно тихо уходил, когда… гм… – Как ни странно, Катрина почувствовала, что краснеет.

– Естественно, – игнорируя ее смущение, отозвался Брилстейн. – Но когда прибыли копы, сигнализация была включена, и никто, кроме вас и вашего мужа, не знает пароля. Значит, окружной прокурор будет нажимать на это, поскольку в доме не было никого, кроме вас и мистера Хобсона. – Он покачал головой. – Именно такую мысль и хотят нам внушить, верно?

Брилстейн резко поднялся, отчего блокнот упал на пол.

– Но, – громко произнес он, вышагивая по комнате и словно обращаясь к воображаемым присяжным, – вы слышали, как он спорил с вашим другом. А потом вы услышали, как друг ушел и сигнализация снова включилась… – Он театральным жестом развел руки. – Да, разумеется, это означает, что, когда друг ушел, ваш муж был еще жив. НО, – он понизил голос, – окружной прокурор хочет, чтобы от нашего внимания ускользнул тот факт, – он остановился и выразительно поднял палец, – что, до того как мистер Хобсон включил сигнализацию, которая была отключена в течение нескольких часов, мог войти абсолютно любой человек, любой враг мистера Хобсона. И, проникнув в дом, он мог без труда спрятаться в кабинете и ждать. Разве не так?

Развернувшись, Брилстейн взглянул на нее. Катрина кивнула:

– Конечно так. Именно это и произошло на том длинном временно́м отрезке, когда была отключена сигнализация! В дом проникла неизвестная персона с дурными намерениями в отношении мистера Хобсона, спряталась и стала поджидать его!

Брилстейн замолчал, оглядываясь по сторонам и словно удивляясь тому, что он всего лишь в кабинете, а не в зале суда. Улыбнувшись, он уселся в кресло и поднял с пола свой блокнот.

– Как только я представлю информацию об «Истинном наставнике», то наверняка смогу убедить суд в том, что у вашего мужа были враги.

Он кивнул сам себе, опустив взгляд на блокнот и постукивая по нему карандашом.

Но потом он вдруг нахмурился.

– Но ваш дружок… – Он поднял на нее тревожный взгляд. – Ваш друг – темная лошадка, Катрина. Прежде всего, непригляден сам факт супружеской измены – считается, что адюльтер зачастую приводит к убийству.

Катрина ощутила комок в горле. С трудом сглотнув, она промолчала. До встречи с Рэндаллом она бы с этим согласилась.

– И хуже того, оказалось, он явился в полицейский участок и признался, что это он убил вашего мужа.

– О господи! – вырвалось у Катрины.

На миг у нее перехватило дыхание. Раньше такое даже не приходило ей в голову, но в этом был какой-то ужасный смысл. Рэндалл мог подумать, что защищает ее и…

– Он этого не делал, – проронил Брилстейн.

Катрина заморгала, глядя на адвоката.

– Что? – выдавила она из себя.

– Он не убивал вашего мужа, – терпеливо объяснил Брилстейн. – По какой-то причине в полиции в этом вполне уверены.

– Конечно нет… О-о, этот идиот…

Узнав о том, что он сделал, она еще больше уверилась в его непричастности к убийству Майкла. Катрина поймала себя на том, что улыбается. Как мило со стороны Рэндалла попытаться взять вину на себя.

– Это не очень хорошо, Катрина, – сказал Брилстейн. – Теперь, когда он у них в руках, они так просто не отпустят его. Они захотят, чтобы он дал показания, и мы не знаем, что именно он скажет как свидетель. И окружной прокурор непременно привлечет его в качестве свидетеля. Даю голову на отсечение.

– Он не будет… Я имею в виду, Рэндалл никогда бы…

– Конечно не будет, – подхватил Брилстейн, и впервые в его голосе прозвучало раздражение по отношению к ней. – До поры до времени. Вы не представляете, какое давление может быть оказано на человека, и, если надо сделать выбор между дачей показаний и пятнадцатью годами тюрьмы, уверяю вас, даже Вито Корлеоне зальется соловьем. Нет, вам лучше свыкнуться с мыслью, что он будет свидетельствовать против вас.

У Катрины тоскливо сжалось сердце. Она бы многим пожертвовала ради Рэндалла, но после разъяснения Брилстейна… И в конечном итоге, насколько хорошо она в действительности знает Рэндалла Миллера? Она знает его как деликатного, культурного человека, но разве такой человек не сделает все, чтобы избежать ужасов тюремной жизни?

– Ну вот, такова ситуация. И, кроме того, нам могут предъявить что-то неожиданное, и надо быть к этому готовыми. – Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, потом снова открыл глаза. – И все же надежда есть. – Он ободряюще улыбнулся Катрине. – Я выигрывал дела намного хуже этого, не сомневайтесь. Но ваше дело… – Он пожал плечами. – Не буду вам лгать, ваше дело трудное.

– Но ведь я действительно невиновна…

Брилстейн отмахнулся от этих слов, как от докучливого облачка дыма.

– Конечно невиновна. Все мои клиенты невиновны. Это не имеет никакого отношения к данному делу или любому другому. – Он внимательно посмотрел на нее, словно изучая, потом покачал головой. – Штука вот в чем, Катрина. Суд захочет доказать, что вы убили мужа. – Чтобы остановить ее естественное возражение, он поднял руку. – Потому что вы богаты, красивы, у вас куча денег – и, самое главное, вы богаты. – Он пожал плечами. – По какой-то причине это никогда не вызывает сочувствия. И обоснованные сомнения возникают реже.

– Я много жертвую на благотворительность, – кротко произнесла Катрина.

Брилстейн рассмеялся:

– Мы точно не станем вносить это в протокол.

– Что? Почему? Я думала, это поможет!

– О-о, великолепно! – насмешливо произнес он. – Но стоит нам сказать: «Моя клиентка в прошлом году пожертвовала на благотворительность четыре миллиона долларов!» – и каждый член коллегии присяжных подумает: «Больше, чем я заработаю за всю жизнь. И эта стерва может позволить себе выбросить эти деньги на ветер».

– О-о… – охнула Катрина.

Брилстейн провел рукой по своим редеющим волосам.

– У меня такое ощущение, что все крутится около системы сигнализации. Мы можем привнести обоснованное сомнение, подчеркивая, что она была отключена и в дом пробрался преступник. Но если окружной прокурор найдет способ опровергнуть это, заставит суд поверить, что фактически сигнализация все время была включена… – Он глубоко вдохнул. – Что ж, в таком случае нам остается надеяться на Удачу старого Брилстейна.

– Господи! – вырвалось у Катрины. – Вы намерены надеяться на удачу?

– Да, – вполне серьезно ответил Брилстейн. – Один из копов нарушает цепочку свидетельских показаний. Один из свидетелей говорит нечто противоречивое. Обвинение задает неправильный вопрос. – Он махнул рукой, как бы изображая бесконечное число вариантов. – В ходе судебного процесса происходит много всякого. Шальные карты. Надо уметь распознать их, когда они открываются, и быть готовым воспользоваться преимуществом.

– Господи! – повторила Катрина.

У нее никак не укладывалось в голове, что Брилстейн допускает зависимость ее жизни – настоящей, фактической жизни – от слепого случая. Не будь у него репутации лучшего адвоката, она немедленно отказалась бы от его услуг.

– Все не так уж плохо, – почувствовав ее отчаяние, сказал Брилстейн. – Говоря «удача», я на самом деле имею в виду «инстинктивный интеллект, основанный на опыте». – Похлопав по папке, он закивал. – Обязательно образуется какая-нибудь брешь. И я замечу ее и прорвусь. Это я вам обещаю. – И, словно принося клятву, он поднял правую руку, потом опустил ее, помедлил и покачал головой. – Но ваш друг…

Словно подавая какой-то знак, на столе Брилстейна раздражающе громко зазвонил телефон, и адвокат сердито уставился на него.

– Ради всего святого… я же просил не прерывать меня… – Переводя дух, он снял трубку. – Надеюсь, это что-то стоящее.

Очевидно, это было что-то стоящее. Судя по всему, Брилстейн был удивлен. Бросив взгляд на Катрину, он схватил карандаш и блокнот и начал что-то торопливо записывать.

– Угу… О’кей… В какое время это было?.. Где он сейчас?.. О’кей, хорошо. Пожалуйста, Кейтлин, найдите мне контактную информацию. Спасибо.

Брилстейн повесил трубку и стал внимательно просматривать свои записи. Катрина наблюдала за ним, чувствуя лишь неопределенную тревогу. Она была почти уверена, что звонок относился к ней, к ее делу – ей придется привыкнуть к этому словосочетанию. Но по выражению лица Брилстейна она не могла понять, насколько все хорошо или плохо.

– Так-так, – наконец произнес он. – Так-так-так… – Положив блокнот себе на колени, он поднял глаза на Катрину и, как ни странно, улыбнулся. – Фактически все очень хорошо.

– Что? – с дрожью в голосе спросила Катрина. – В чем дело?

Брилстейн продолжал улыбаться, показывая полный рот ослепительно-белых зубов.

– Помните, что я сказал об Удаче старого Брилстейна? – спросил он.

* * *

Катрина покрылась холодной испариной. У нее дико билось сердце, стуча так громко, что она с трудом различала слова Брилстейна. Он сидел рядом с ней на диване, и до нее доходило, что он разговаривает с ней, но ей казалось, он невнятно произносит слова на каком-то иностранном языке. Она взглянула на него – он пристально смотрел на нее, и она попыталась сосредоточиться на его словах.

– …совсем ничего, вы меня понимаете?

Катрина стиснула кулаки, почувствовав, как ногти впиваются в ладони.

– Я… что? – переспросила она.

– Я сказал: не говорите совсем ничего, Катрина. Ничего, даже «привет», пока я не разрешу, хорошо?

Его слова наконец пробились сквозь туман, и Катрина кивнула:

– Я… да. Понимаю.

– Это крайне важно, – продолжал Брилстейн. – Жизненно важно. Мы не знаем, что он собирается сказать… И что более важно, в пользу кого он это скажет, ясно? Так что внимательно слушайте его и ничего не говорите.

Катрина лишь кивнула.

Раздался негромкий стук в дверь, и в комнату заглянула молодая женщина. Улыбнувшись Катрине, она сказала Брилстейну:

– Он здесь, босс.

– Приведите его, – сказал Брилстейн.

Еще раз взглянув на Катрину, он поднес палец к губам. Она снова кивнула и повернулась лицом к двери.

Вошел Рэндалл. Он шел немного неуверенно, словно двигался по шаткому полу. Остановившись перед Катриной и Брилстейном, он смущенно взглянул на нее, потом на него, затем снова на нее. У него было бледное, покрытое потом лицо, под глазами темные круги. Продолжая смотреть на Катрину, он сглотнул и сказал:

– Я… я только… – Он перевел взгляд на Брилстейна. – Простите, я просто… Можно мне сесть?

Брилстейн указал на стул, и Рэндалл с облегчением опустился на него.

– Благодарю, – хриплым голосом произнес он, откашлялся и повторил: – Благодарю… – Он провел ладонью по макушке, и ладонь намокла от пота; секунду он смотрел на свою руку, словно не понимая, что перед ним, потом опустил ее и с трудом сглотнул. – Я просто… я не знаю, куда… то есть как… гм… – Он бросил взгляд на свои колени, сжав руки в кулаки, затем в упор посмотрел на Катрину. – Я только что вернулся из офиса окружного прокурора, – сказал он, и его тревога как будто усилилась. – Меня спрашивали о сигнализации. Я имею в виду сигнализацию в твоем доме.

* * *

Он подождал. Брилстейн кивнул, и Рэндалл продолжил:

– Куча вопросов… Похоже, они думают, то, что я сказал о сигнализации, имеет значение, и… и… Она сказала, что я окончательное доказательство, свидетель, который… – Он с трудом сглотнул и вновь посмотрел на свои руки. – Она… гм… то есть прокурор. Она сказала, что если я не дам показаний… а если дам, то мои слова докажут… присяжным, а не… что любая коллегия присяжных поверит, что ты… – Он покачал головой, лицо его выражало смятение и боль. – Но если я не дам показаний обвинению, то меня ждут пятнадцать лет тюрьмы. Угу… соучастник или типа того?

– Она преувеличивает, – поправил Брилстейн. – Скорее, от пяти до семи, вместе с выходными.

Рэндалла это не убедило, он продолжал, словно ничего не слышал:

– И она сказала, если я откажусь говорить, это сочтут препятствованием правосудию, что почти так же плохо, и… и я подумал, что не смогу этого сделать. Пятнадцать лет? Это… но я никогда не смог бы… в смысле, но как я буду жить, если мои слова могут, понимаешь… могут навредить тебе?

Рэндалл с мольбой взглянул на нее, и Катрина почувствовала, как ее душа тянется к нему. Но, ощутив на своем плече руку Брилстейна, она ничего не сказала.

– Продолжайте, – попросил адвокат.

Взгляд Рэндалла метнулся к нему, потом снова к Катрине.

– Катрина, я… я ни за что не стал бы причинять тебе вред. Но попасть в тюрьму на… – Рэндалл вновь судорожно сглотнул. – Я… я пытался придумать, что можно сделать, чтобы… но все приводило к одному… – Он посмотрел на нее, но тотчас опустил глаза. – Я не смог придумать никакого выхода… Либо ты идешь в тюрьму, либо я, либо мы оба… И это было… – Он глубоко вдохнул. – И тогда я подумал… гм…

Рэндалл резко вскочил на ноги, взглянул на Катрину и нетвердой походкой подошел к окну. Он постоял там несколько мгновений, глядя в окно и судорожно сжимая и разжимая кулаки.

– Ладно, я знаю… То есть я знаю, мы никогда не говорили о своих чувствах или о чем-то таком… К тому же это длилось не так долго, так что…

Обернувшись, он посмотрел на нее, впервые встретившись с ней взглядом.

– Катрина, – произнес он жалобным голосом. Двигаясь рывками, он подошел и остановился перед ней, чуть покачиваясь. – Я никогда не мог бы – правда! Я не могу свидетельствовать против тебя, но и в тюрьму я тоже не хочу попасть, а окружной прокурор… – Рэндалл энергично затряс головой. – Не знаю, может быть, это глупо, мне очень жаль, но… мне пришла в голову одна мысль. Это было в каком-то старом фильме – не мог вспомнить название, – но я погуглил. И это правда! Это значит, они не могут заставить меня дать показания, и я уже раньше думал об этом, но не так скоро… а теперь как будто… – Он снова сглотнул, пошатнулся, а потом неожиданно опустился на одно колено. – Катрина, ты выйдешь за меня замуж?

Катрина смотрела на него не мигая. Она чувствовала, что у нее беззвучно открывается и закрывается рот, как у рыбы, выброшенной на берег. Так или иначе, ей не разрешалось говорить, пока… Она глянула на Брилстейна. К ее удивлению, он сиял, широко улыбаясь. И с довольным видом кивнул ей.

Катрина взглянула на Рэндалла, испустив судорожный вздох:

– Да. Да, выйду.

Глава 20

Моник чувствовала, что заплыла жиром и обленилась. Пусть не в буквальном, физическом смысле – она прибавила не больше одного-двух фунтов, – но в умственном. Потому что ей приходилось сидеть в ожидании Райли, а праздность она не выносила. Она так и не научилась бездельничать. Она терпеть не могла телевизор и не умела отдыхать, расслабляться, кайфовать – и желания учиться этому у нее не было. Всю жизнь она была настоящим трудоголиком. Если она не была ничем занята, то через несколько дней начинала сходить с ума. А с момента последнего визита Райли прошло гораздо больше времени. Ей уже звонили раз пять, умоляя взяться за работу, но как она могла браться за новый проект, когда в любую минуту мог появиться Райли с делом всей жизни? Что бы это ни было…

И еще одна вещь сильно бесила ее. Что же это было?

Обычно она не придавала значения таким вещам. Никогда раньше она не выведывала у него подробностей – это не казалось таким уж важным. Но на сей раз…То, как Райли держался – не только таинственно, но и нерешительно, словно у него были сомнения. У Райли Вулфа никогда не было сомнений. Почему же теперь он сомневается? Какое Райли приготовил для нее задание, за которое готов заплатить кучу денег? Сотни миллионов долларов… Моник знала, как Райли работает. Обычно он платил ей из страховки, что было намного меньше полной суммы. Расчет происходил быстро и безболезненно для обеих сторон. Так что, если он рассчитывал заплатить ей несколько сот миллионов, то предмет его вожделений должен был стоить в три-четыре раза больше. А это означало… миллиард долларов? Два миллиарда? Во всем мире можно насчитать горстку объектов, которые оцениваются в такую сумму. И Моник не могла придумать ни одного, хотя бы отдаленно похожего.

Очевидно, Райли может. Райли уже придумал.

Если бы Моник занялась каким-нибудь делом, подобные мысли не занимали бы ее. Но, сидя на месте в ожидании Райли, она никак не могла отделаться от них, прокручивала в уме все возможности, отвергала каждую по десять раз – и продолжала размышлять. Она пыталась отвлечься, составив длинный список фильмов для просмотра. Ни один из них не удержал ее внимание больше десяти минут. Она до блеска отмыла студию, аккуратно разложила краски и кисти, в десятках сочетаний примерила свою новую одежду, но ничего не помогало.

После недели вынужденного безделья Моник не выдержала. Войдя в свою сверкающую чистотой, тщательно прибранную студию, она начала писать картину, которую задумала еще в аспирантуре. Не копию, а оригинальную работу, основанную на абстрактно-экспрессионистской интерпретации западноафриканской символики. Еще давно она отказалась от такой идеи. Картина получилась бы несовременной, и ее вряд ли удалось бы продать. Но сейчас, когда у нее возродился интерес к этой теме, она достала свои старые записи и принялась за наброски.

Три дня Моник делала черновые эскизы к полотну и три дня отвергала их. Но на четвертый день что-то щелкнуло. Она экспериментировала с тремя символами адинкра. Один из них напоминал два скрещенных изогнутых клинка, но в то же время был немного похож на церемониальную маску. Это навело ее на мысль, и она принялась разворачивать адинкру, пока та не приняла вид мощной абстрактной формы. Просматривая свои эскизы, Моник ощутила приятное возбуждение. Могло что-то получиться. Она представила себе большое полотно, написанное черным цветом для придания большей выразительности, и вокруг можно поместить некоторые другие символы, развернуть их, чтобы они сочетались с ее новым паттерном, сделать их окантовкой для основной формы.

Впервые за несколько лет с удовольствием работая для себя, Моник принялась за полотно.

* * *

В последний раз я видел Моник несколько недель назад. Я был занят, но это меня не оправдывало. Я знал ее довольно хорошо и понимал, как она воспримет то, что я оставил ее в неопределенности. Она будет пребывать в состоянии активного недовольства, а значит, мне надо быть начеку, если она вздумает огреть меня. Моник бьет так, что искры из глаз сыплются.

Итак, я подошел к ней осторожно и бесшумно. Окно у нее опять было открыто, что мне очень понравилось. Проскользнув внутрь, я сразу же увидел ее у мольберта, что меня немного разозлило. Я понимаю, что надо было связаться с ней, чтобы она не взбесилась. Но все же я не мог поверить, что она возьмет другую работу, которая может помешать моей. И вот пожалуйста, она работает над новым проектом.

И поскольку я разозлился, то решил подкрасться к ней, хотя поначалу не собирался. Я подумал: если я напугаю ее и она испортит полотно, то и поделом ей. Может, это очередная чертова Кассат или что-то типа того.

Но, подобравшись ближе и увидев, чем она занимается, я понял, что это не похоже на ее прежние работы. Прямо в центре полотна начал вырисовываться крупный мощный образ. Очевидно, это было абстрактное изображение, но что-то в нем показалось мне знакомым. Я подошел ближе, оказавшись прямо у нее за спиной, и посмотрел более пристально. В центре полотна пересекались две большие темные полосы. Я узнал в них что-то западноафриканское…

– Адинкра! – наконец узнав изображение, вслух произнес я.

Моник подпрыгнула вверх фута на три. До чего ж это было здорово!

– ТВОЮ МАТЬ, Райли! – завопила она, когда ее ноги вновь коснулись пола. – Христом Богом клянусь, я убью тебя!

Я знаю, нехорошо с моей стороны находить удовольствие в том, чтобы напугать кого-то до смерти, но Моник в гневе выглядела такой чертовски горячей, что я не удержался от улыбки. Вовремя вспомнив о ее кулаках, я отступил назад. Я точно услышал, как в том месте, где только что была моя голова, просвистел звук от удара.

– Эй-эй, полегче! – выставив вперед обе ладони, воскликнул я.

– Я снесу твою долбаную голову – так меня напугать!

– Я не собирался, – отозвался я. – Но потом увидел, что ты работаешь на кого-то другого, и подумал…

– На СЕБЯ, придурок! – вспылила она, размахнувшись еще раз, но опять промазав. – Я пишу для себя, потому что ты оставил меня здесь помирать от скуки, гадая, что, на хрен, случится дальше, или даже ЕСЛИ, и кто знает, когда…

– Господи, притормози, я теряю нить. Картина оригинальная?

– Будет, – сердито сказала она. – Если я когда-нибудь ее закончу.

– Так, значит, вот чем ты хочешь заниматься. – Я пожал плечами. – Пожалуй, попрошу Тони Гао помочь мне в моем деле.

– Сделаешь это – и я в самом деле убью тебя. Блин, я уже несколько чертовых недель валяю дурака! Жду, пока ты… Черт побери, Райли, я отказалась от полудюжины предложений, и ни одного долбаного слова от тебя!

Она здорово злилась, но не пыталась врезать мне. Я подумал, что угроза миновала, и пододвинулся ближе.

– Мне очень жаль, Моник, – искренне произнес я. – Все немного усложнилось. – Я пожал плечами. – Но это не важно, все хорошо. Мы готовы начать.

– Здорово! Замечательно! Мы, блин, готовы, на хрен, начать! – прошипела Моник. – Что начать, на хрен?

Сама мысль об этом захлестнула меня волной возбуждения, я закрыл глаза и на миг отдался ощущению.

– Райли, черт возьми, перестань! Ты пугаешь меня. Я никогда не видела тебя таким. В чем дело, блин?

Открыв глаза, я взял ее за руку. Ее рука до плеча покрылась «гусиной кожей». На этой девушке даже «гусиная кожа» выглядела привлекательно.

– Моник… – начал я.

Собственный голос показался мне странным, словно я проглотил что-то не то. Мне было наплевать – это должно было случиться. Все, что я наметил, все, что сделал, чтобы план сработал, – все было на месте. Я видел, как все складывается, и это наполняло меня какой-то безумной радостью, никогда прежде не испытанной. И когда я получу от Моник последний объект…

Я вздрогнул. Она тоже вздрогнула.

– Моник, – повторил я, – скоро мы станем творцами истории. Мы совершим нечто невозможное, нечто настолько невероятное, что в мире не найдется ни единого копа или вора, который мог бы вообразить себе человека, способного на такое, – даже меня! Если только… – Я вздохнул, представив себе то, что мы собираемся совершить.

– Если только – что, Райли? – спросила Моник вкрадчивым хрипловатым голосом.

– Если только… мы не сделаем этого.

Я заглянул в ее глаза, и она встретилась со мной взглядом, и в следующий момент она неровно задышала, и колени у нее подогнулись. Я подался к ней, но она выпрямилась и отдернула свои руки.

– Чего не сделаем, скажи, ради бога? – нахмурившись, потребовала она.

Момент настал. Я полез в карман и достал небольшую пачку фотографий. Потом разложил их на ее рабочем столе:

– Вот.

Все еще хмурясь, Моник взяла фотографии, взглянула на верхнюю – и застыла на месте. Она не издала ни звука, не пошевелила даже пальцем. Было ощущение, что весь мир замер, и Моник продолжала пристально смотреть на верхнюю фотографию.

– Господи Исусе! – после долгой паузы прошептала она. – Господи, твою же мать!

Поскольку я был с ней согласен, то ни слова не сказал.

Моник взглянула на второй снимок, потом стала быстро проглядывать остальные, время от времени повторяя шепотом:

– Блин! Господи, твою мать, о господи! – Дойдя до последней фотографии, она перевела дух и, глубоко вдохнув, замотала головой. – Нет! Гм, гм… Нет, этого не может произойти, ни в коем случае. Нет, это просто… – И она шмякнула на стол пачку снимков. – Твою мать, Райли! – почти взвизгнула она. – Ты совсем свихнулся, блин?!

– Возможно, – сказал я; она опять заставила меня улыбнуться. – Но я намерен это сделать.

– А они намерены, на хрен, прикончить тебя! – завопила она. – Все эти долбаные электронные системы сигнализации – штуки, о которых ты даже не слышал, и… и охранники, Райли! У них там вооруженные охранники, блин! И эти ублюдки только и ждут, чтобы кого-нибудь прикончить, и едва ты войдешь, как… К черту все! НЕТ! Это совершенно невозможно, блин!

– Угу, – поддакнул я. – Вот почему я должен это сделать.

Она уставилась на меня, потом покачала головой:

– У тебя совсем крыша поехала!

– Но в хорошем смысле, – уточнил я, и она снова разозлилась.

– Ты хоть представляешь, черт возьми, сколько вокруг этой долбаной штуковины всякой сигнализации?! – прокричала она.

– Ага. Это не имеет значения.

– Не имеет значения, – повторила она. – Не имеет значения. Потому что хренов Райли Вулф сейчас в деле, так что это не имеет значения. Потому что хренов Райли Вулф ТАКОЙ крутой, и не имеет значения, что вы будете делать, – вам его не остановить. – По крайней мере, она больше не вопила.

– Можно сказать и так, – согласился я.

Мне следовало быть начеку, но я расслабился. Она так сильно шарахнула меня по голове, что у меня искры из глаз посыпались.

– Ты невежественная, тупая, заносчивая, самонадеянная скотина! – выпалила она. – Я не собираюсь помогать тебе, чтобы тебя потом прикончили… Тебе повезет, если получишь пожизненный срок!

Я ничего не ответил, просто ждал, когда голова прояснится и я смогу видеть.

– Черт тебя побери, Райли, такое сделать никак невозможно, блин!

– Я смогу это сделать, – возразил я. – Я должен… если ты прежде не снесешь мне голову.

– Кто-то, вероятно, снес тебе голову много лет назад, – проворчала она. – Непохоже, чтобы ты ею пользовался.

– Ну ладно, Моник, – всплеснув руками, сказал я. – Означает ли это, что ты не возьмешься за дело?

– Это означает, у меня хватит ума не пытаться! Ради бога, это… совершенно невыполнимо! Тебя убьют или… Нет, Райли! Решительно нет!

Приподняв бровь, я взглянул на нее:

– Тебя так волнует, что меня убьют? Ух ты, значит, тебе на меня не наплевать?

– Не наплевать, конечно, – огрызнулась она. – Ты постоянный заказчик, хорошо платишь – конечно, меня это устраивает!

Я знал, что она скажет что-нибудь подобное, – она всегда так делала – и это немного задевает. Я имею в виду, задело бы, если бы я ей поверил. Я не поверил. Я покачал головой и сделал шаг к ней поближе.

– Есть что-то большее, правда?

Моник полсекунды помедлила.

– Нет, – глядя в сторону, ответила она. – То есть иногда мне кажется, ты… – Она прикусила губу с гримаской, которая казалась мне невероятно сексуальной. – Мне кажется, ты… вроде как друг… – Она взглянула на меня. – У каждого человека есть один друг-мудило, да?

Теперь я обиделся и почти поверил в ее слова.

– Вот как? – Я придвинулся к ней еще на полшага. – Значит, я просто друг-мудило?

Моник снова прикусила губу. Наши взгляды встретились, и какое-то время мы молчали.

– Черт возьми, Райли! – наконец сказала Моник и положила ладонь мне на грудь, но в тот момент, когда я собирался ответить тем же, она оттолкнула меня. Сильно. – Этого больше не будет, ладно?

– Будет, – возразил я, – когда ты проиграешь пари.

– Никогда!

– Посмотрим… – Я постарался придать своему лицу чарующе-уверенное выражение. – Но в таком случае ты должна выполнить мое задание – или проиграешь. И, кроме того… – Положив руку Моник на плечо, я пристально наблюдал за ней. Она тоже смотрела на меня, и я не мог угадать ее мысли, но она не оттолкнула меня. Я понизил голос. – Только представь себе, Моник. Ты должна почувствовать то же, что и я. – По-моему, у меня слегка дрожал голос. Моник так и не оттолкнула меня. – Не просто сама цель, но план в целом, то, как он будет работать, черт побери, девочка! Ничего подобного раньше не делалось! Ты станешь участницей величайшей кражи в истории, блин!

Я легонько встряхнул ее, стараясь передать ей свое волнение.

– А дерзкий вызов? Ты не могла даже мечтать об этом! Господи, все должно пройти идеально… Никто не мог даже попытаться, Моник! Но ты и я, вместе – мы можем это сделать! Я знаю! – Я перевел дух, пытаясь успокоиться. – Я смогу провернуть это дело, Моник. Без сомнения. Но только если у меня будет абсолютно точная копия.

Моник взглянула на меня и облизнула губы, отчего я почти забыл то, о чем говорил. Потом она отодвинулась от меня, взяла фотографии и, нахмурившись, начала разглядывать их, водя пальцем по некоторым частям.

– Возможно, – тихо сказала она сама себе. – Это должен быть муассанит… Черт, сложно будет все организовать, так что… – Вдруг вспомнив о моем присутствии, она рывком подняла голову. – Но господи, Райли! Как тебе удастся подобраться так близко к… Черт возьми, тебя убьют!

– Или даже хуже, – с притворной серьезностью произнес я.

Моник энергично затрясла головой:

– Я серьезно! Эта штуковина укутана плотнее, чем… чем…

– Анус комара? – предположил я. – Киска монашки?

– Да пошел ты, Райли, я серьезно! – выпалила она, помахав передо мной фотографиями. – Я читала об этом. У них десятки охранников с автоматами, и… ты не сможешь – я имею в виду как, как… О чем ты только думаешь, блин?

Она говорила чертовски серьезно, поэтому я ответил ей тоже серьезно:

– Я думаю, что хочу совершить нечто такое, чего никто во всем чертовом мире не смог задумать или совершить за миллион лет. И даже более того – я делаю это. – Я перевел дух, и меня вдруг охватил восторг. – Мой план уже работает, Моник! – До меня дошло, что я кричу, но мне было наплевать. – Все постепенно складывается! Я уже больше чем на полпути, и остальное тоже получится, я знаю! Черт побери, я могу это сделать!

И я видел, что она почти поверила мне, поверила, что я действительно могу это сделать.

Почти.

Моник покачала головой. Она вновь взглянула на фотографию, потом на меня:

– Ты ненормальный. Совершенно чокнутый, блин! Райли, здесь нет выхода, на хрен!

– Выход всегда есть, – возразил я. – Давай, Моник, да или нет? Сможешь это сделать? Нет… – Я поднял руку. – Не буду спрашивать, сможешь ли. Я знаю, сможешь! Но, Моник, сделаешь? Войдешь ли вместе со мной в историю?

Покачав головой, она посмотрела на фотографию:

– Могу попытаться.

Не знаю, откуда это взялось, но я услышал, как говорю голосом Йоды:

– Никаких попыток. Только делать или не делать.

Она покачала головой, продолжая глядеть на фотографию.

– Моник, ты можешь это сделать. Я абсолютно уверен. – Потом я бросил на нее взгляд искоса. – Конечно, если ты откажешься, то я, пожалуй…

– Да пошел ты, чувак! Ты ни за что не выиграешь наше пари.

Я расплылся в широкой счастливой улыбке:

– Я выиграю в любом случае.

– Хрен тебе!

– Может быть, позже. Так ты в деле, Моник?

Она зашипела, стала кусать губы, покачала головой. Потом взглянула на меня и не успела еще ничего сказать, но я уже прочел ответ в ее глазах.

– Я в деле, – сказала она. – Но, черт побери, Райли…

– Именно!

Наклонившись вперед, я быстро поцеловал ее, пока она не успела меня остановить. И, не дожидаясь, пока она что-нибудь скажет, я вылез из окна и пропал в ночи.

* * *

Моник со смутным выражением на лице смотрела, как Райли уходит.

– Придурок! – Говоря это, она улыбалась, но потом вновь посмотрела на фотографию. – Господи, блин, он совсем свихнулся!

Покачав головой, она достала свой блокнот. Моник отличалась большой организованностью, в особенности если дело касалось работы, и, прежде чем приступать к конкретному заданию, она всегда все тщательно планировала. Пододвинув складной стул к небольшому металлическому рабочему столу, она убрала краски на полку под столешницей. Продолжая стоять, она положила блокнот на свободное место и вновь принялась рассматривать под разными углами фотографии из небольшой пачки. Это выполнимо. На самом деле вполне выполнимо, пусть и сопряжено с некоторыми сложностями. Но как это угораздило проклятого Райли выдумать такое!

Она вернулась к верхнему снимку.

– Господи, твою мать! – вновь очень тихо выругалась она.

На миг ее захлестнуло волнение. Она опустилась на стул и медленно просмотрела фотографии. Она стала размышлять о материалах и технологии, но эти мысли меркли под напором громадности самого замысла совершить нечто подобное.

– Черт! – пробормотала она. – О черт!

Моник снова вернулась к первому снимку и долго изучала его. Потом, глубоко вдохнув, кивнула и принялась обдумывать. «Хорошо, – думала она. – Я могу это сделать». Руки у нее слегка дрожали, но решение было принято. Она это сделает. Она изготовит идеальную копию этой вещи.

Она сделает копию Дерианура.

«Моря света».

Глава 21

От Уотертауна в штате Нью-Йорк до округа Пикенс в штате Джорджия чуть больше тысячи миль. Вместо того чтобы ехать без остановки пятнадцать часов, Делгадо решил остановиться на ночь в Шарлотт в штате Северная Каролина. Оттуда оставалось только около четырех часов езды до Джаспера в Джорджии, окружного центра Пикенса. Оказавшись там, Делгадо выяснит фамилию владельца автомобиля, номерной знак от которого он обнаружил под трейлером в Уотертауне. А затем, куда бы ни занесло его в округе Пикенс, он надеялся найти кого-нибудь, помнящего Райли Вулфа и его мать, пусть даже эти воспоминания поблекли после стольких лет. Поездка стоила того, что он узнал в Уотертауне от учительницы английского и от Джимми Финна. Если в Джорджии он найдет подобный источник информации, то это стоит дополнительных пятнадцати часов езды.

Итак, Делгадо проехал в южном направлении весь штат Нью-Йорк, затем Пенсильванию и оказался в Виргинии. Фактически он был в пятидесяти милях от собственного дома, но даже не подумал завернуть туда.

Он добрался до Шарлотт в Северной Каролине за несколько минут до двух часов ночи. Отыскал дешевый отель рядом с аэропортом, зарегистрировался, пошел в свой номер и через несколько минут заснул.

Делгадо проснулся в 7:30. Съел завтрак, входивший в стоимость номера, выпил три чашки кофе, ужасно некрепкого по кубинским меркам, и выехал на трассу в 8:15.

Поездка была ничем не примечательной. Магистраль I-77 находилась в нескольких минутах езды от отеля, и она привела его на юг к I-85, которая пролегала через Южную Каролину и северную часть Джорджии. Он чуть прибавил скорость, поехал быстрее, подгоняемый нетерпением. Но он чувствовал, что уже близок к цели. Он был почти уверен в том, что большой дом на холме – ключ к пониманию важных вещей в отношении Райли Вулфа. Хотя бы та насмешка одноклассника, вызвавшая у юного Райли приступ дикой агрессии? Это значит, тот дом был жизненно важен для мальчика, став, в свою очередь, ключевым моментом в понимании взрослого человека.

* * *

Итак, большой дом на холме важен, и в округе Пикенс холмистая местность – «Мраморная столица Юга!», как написано на веб-сайте округа. Делгадо вполне может найти там большой дом. Мысль об этом настолько завладела им, что он начал насвистывать, что поразило бы его коллег из ФБР.

Картотека транспортных средств хранилась, что вполне естественно, в отделе транспортных средств. Служащая сказала ему, что данные заносятся в компьютер лишь начиная с 2007-го. Она вручила Делгадо толстую запыленную книгу с информацией о регистрации 1996 года, указанного на номерном знаке. Он принес книгу в свободный кабинет и уселся за стол.

Потянувшись к книге, Делгадо удивился, заметив, что рука у него слегка дрожит. Не обращая на это внимания, он торопливо пролистал книгу до буквы «В». Там были указаны два Вулфа – и ни один не соответствовал найденному им номерному знаку.

Закрыв книгу, Делгадо нахмурился. С одной стороны, вещи немного усложнялись. Но с другой – он знал, что Райли и его мать приехали в Уотертаун прямо отсюда, из округа Пикенс. Поскольку в книге не было соответствующей записи для Вулфа, это означало, что Райли жил здесь под своей фамилией, полученной при рождении. Таким образом, он сменил фамилию, уехав из Джорджии, перед тем как поступить в школу в Уотертауне. Так что, если Делгадо сможет найти владельца номерного знака, то узнает имя Райли Вулфа, данное ему при рождении. Но найти регистрацию автомобиля в бумажной книге по номерному знаку гораздо сложнее, чем найти ее по фамилии. Это займет гораздо больше времени, поскольку придется просматривать каждую страницу. Правда, если он найдет…

И все же Делгадо помедлил, перед тем как снова открыть книгу. В подсознании укоренилась какая-то навязчивая мысль. Здесь, в округе Пикенс, должно было произойти нечто, заставившее Райли изменить фамилию и уехать. Казалось вполне вероятным, что это нечто было весьма серьезным, убедив мать в необходимости такого шага.

Что же тогда произошло?

Если событие было настолько серьезным, то велики шансы, что кто-то в этих местах вспомнит о нем. Одно это оправдает дальнюю поездку. Делгадо сосредоточился на мысли о том, где искать нужного человека. Офис шерифа, школа, возможно, сосед, если ему очень повезет. Газетные архивы? Он не знал точно, есть ли здесь газета. Придется проверить. Если есть, то может даже найтись репортер, помнящий эту историю, что гораздо лучше, чем ворошить груду древних газет. Даже если было сделано микрофотокопирование, что маловероятно для такого небольшого городка.

Делгадо открыл блокнот и набросал: «Шериф, средняя школа, газета?» Сначала он поговорит с шерифом. Газета – последнее средство. Он не любил репортеров.

Делгадо собирался уже закрыть блокнот, но помедлил, бросив взгляд на свои записи. Они казались довольно скудными. До сих пор он узнал совсем немного сто́ящих фактов. Он не сомневался в значимости отношения Райли к матери. Он дважды подчеркнул эти слова и обвел их кружком. Что-то еще? Немного. Огромное количество догадок, и ни одна из них не указывает на причину внезапного изменения фамилии и переезд. Если только опять же не принять во внимание большой дом на холме. Он был уверен в реальном существовании дома, и случилось что-то, из-за чего семья Райли потеряла этот дом. Такая потеря должна была стать непомерной для парнишки. Вероятно, дом символизировал для него все значимое: безопасность, статус, семью, комфорт. Стоял ли он здесь, в Джорджии? Повлекла ли за собой его потеря переезд и изменение фамилии? Стало ли это стимулом к превращению парня в закоренелого преступника?

Делгадо приходилось признать хрупкость своей концепции, но для него она имела смысл. Если он окажется прав, все приведет к этому дому. Делгадо допускал даже, что дом существовал лишь в воображении юного Райли и вполне мог быть утешительной фантазией, придуманной бедным мальчиком. Однако Делгадо так не думал, он считал дом реальным. Но ему еще никогда не удавалось решить проблему, пожелав исполнения фантазий, и Делгадо понимал, что тот большой дом был всего лишь фантазией ребенка, захотевшего помечтать. Этот дом мог даже послужить мотивацией для всего того, кем стал Райли. Однажды у меня будет столько денег, что я смогу купить большой дом на холме.

Но если дом реальный и находится здесь, в округе Пикенс, Делгадо найдет его, пусть даже ему придется просмотреть каждую страницу в толстом справочнике отдела транспортных средств. Закрыв блокнот, он открыл книгу регистрационных записей и принялся изучать ее. После сорока минут просмотра Делгадо прервался, чтобы размять затекшую шею. А потом, еще раз просмотрев страницу на «В», он увидел тот номерной знак.

Но не под фамилией Вулф, а под фамилией Веймер.

Делгадо провел по цифрам кончиком пальца, словно, прикоснувшись к ним, мог удостовериться, что номер правильный. Он и был правильным. Номерной знак был зарегистрирован на Шейлу Веймер. Делгадо прищурился, потом снова открыл свой блокнот. Вот оно – Джимми Финн сказал, что мать Райли звали Шейлой. Не решающий факт, но Делгадо все же испытал удовлетворение. Адрес был местный, в Джаспере, на Бриттани-Корт. Название улицы звучало престижно. Мог ли это быть большой дом на холме?

Протянув руку к телефону, Делгадо заметил, что она все еще дрожит от волнения. Помедлив, он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. «Уж я-то знаю, – сказал он себе, – рано еще ожидать результатов». Он вытянул руку перед собой, и через минуту дрожь прекратилась.

Взяв свой телефон, Делгадо погуглил адрес. Это было не очень далеко. Делгадо забрал блокнот и поехал по адресу.

Бриттани-Корт не была престижной улицей, и там не было большого дома на холме. Не было ни холма, ни большого дома, только группа маленьких одноэтажных дуплексов. Дома выглядели старыми и обветшалыми, – вероятно, они уже стояли здесь в 1996-м. И все же надо проверить. Существовал крошечный шанс, что кто-то из живущих здесь сейчас, жил здесь и в те годы.

Делгадо вышел из машины и приблизился к центральной части, где находились почтовые ящики. У ящиков висела небольшая вывеска для желающих снять квартиру с контактами управляющей компании. Делгадо записал номер телефона и, сидя в машине, позвонил.

Он ожидал, что ответит секретарь и переведет его в режим ожидания, вынуждая минут пять слушать какую-нибудь ужасную мелодию, после чего он сможет поговорить с человеком, который ответит на его вопросы. К его удивлению, принявшая вызов женщина ответила на его вопросы.

– Эти дома стоят здесь тридцать лет, но наша компания приобрела их около восьми лет назад, – сказала она с гнусавым выговором, характерным для жителей Джорджии. – Так что я не смогу сообщить вам о людях, живших здесь так давно. Эти квартиры всегда были дешевыми, и жильцы часто менялись. Я точно знаю, что никто не задерживается здесь так долго, чтобы запомнить соседей. Нет, мне жаль, но прежний владелец, построивший эти дома, умер примерно через полгода после того, как продал их нашей компании. Как часто говорят, стоит отойти от дел – и человек может умереть. Во всяком случае, это произошло со старым Биллом Томсоном. Распродал квартиры, ушел от дел и умер, раз-два-три.

Поблагодарив женщину, Делгадо повесил трубку и нахмурился. Никакого большого дома на холме. Эти невзрачные домишки были огромным шагом назад от того дома, если он вообще существовал. Может быть, Райли с матерью – Веймеры – приехали в Джаспер из других мест? Вполне возможно… Маловероятно, чтобы они остались в городе, в котором сильно пострадал их социальный статус. Но если большой дом был всего лишь фантазией, они могли продолжать жить здесь.

Делгадо покачал головой. Это был тупик, по крайней мере на тот момент. Ему придется перейти к следующему шагу, разговору с шерифом. Делгадо нашел адрес и увидел, что в Джаспере есть свой полицейский участок, отдельный от офиса шерифа округа Пикенс. Это было недалеко отсюда. В Джаспере все было близко.

Дежурный сержант сказал Делгадо, что ему повезло, и посоветовал поговорить с Клэем Бенсеном.

– Он служил здесь следователем двадцать шесть лет, – растягивая слова, произнес сержант. – Ушел в отставку около трех с половиной лет назад. Но в это время вы найдете его в «Молли Биз». – В ответ на недоуменный взгляд Делгадо сержант чуть улыбнулся. – Это старый ресторанчик на краю города. Мили две отсюда. Прямо на восток. – Он указал большим пальцем в восточном направлении и кивнул. – Сегодня у них мясной рулет, стоит попробовать, – сказал он, возвращаясь к стопке рапортов у себя на столе.

Делгадо без труда нашел «Молли Биз». Это был один из тех ресторанчиков 1960-х, открытых в «космическую эпоху», с висящей над входом в виде театрального шатра неоновой вывеской, на которой горели слова: «МОЛЛИ БИЗ – вкусная домашняя еда». Делгадо поставил машину и вошел.

В дальнем конце зала в кабинке расположилась группа из пятерых мужчин. Больше никого не было, не считая скучающей женщины в фартуке, опирающейся бедром о табурет за стойкой.

Делгадо подошел к кабинке. Говорил мужчина, сидевший в дальнем углу. Он казался среднего роста, худой и жилистый, лет шестидесяти с небольшим. Лицо изможденное, с ярко-голубыми глазами, короткие серебристые волосы. На нем был коричневый пиджак, ковбойская рубашка, галстук-шнурок с большой бирюзовой застежкой, а на голове стетсон. Решил, что это, вероятно, Бенсен, поскольку он единственный из группы подходил по возрасту, Делгадо молча ждал. Мужчина в стетсоне глянул на него, но не прервал рассказа. И, только закончив говорить, он обратил внимание на Делгадо.

– Детектив Бенсен? – спросил Делгадо.

– Совершенно верно. Я могу чем-то помочь, сынок? Или вы просто любуетесь моим профилем?

– Профиль неплохой, – ответил Делгадо. – Но я надеюсь на вашу помощь.

– Я живу, чтобы служить другим, – склонив голову набок, произнес Бенсен. – Вероятно, вы полицейский?

Делгадо выудил свой значок и поднял вверх.

– О-о! Боже мой, реальный фэбээровец! Поклонитесь все, – сказал Бенсен, и двое из компании прыснули. – По официальному делу?

На миг Делгадо замялся, потом решил довериться пожилому мужчине:

– Занимаюсь этим в свое личное время. Но это важно.

Пристально взглянув на Делгадо, Бенсен кивнул:

– Хорошо. Пододвинь себе стул, сынок. Бетти, принеси еще кофе.

Делгадо пододвинул стул от соседнего столика и втиснулся с краю. К тому моменту как он сел, Бетти уже поставила перед ним на стол чашку кофе.

– Угощайтесь. Кофе не так уж хорош, но он по крайней мере горячий. – Подавшись вперед, Бенсен спокойно посмотрел на Делгадо. – Так чем я могу быть вам полезен?

– Примерно двадцать четыре года назад здесь жили двое, мать и сын, – начал Делгадо. – Что-то заставило их уехать отсюда. Полагаю, это было что-то нехорошее, возможно криминальное. Я надеялся, вы вспомните.

Бенсен кивнул:

– У них было имя?

– Шейла Веймер, – ответил Делгадо. – Мне не известна фамилия, которую носил мальчик.

– О господи! – пробормотал один из мужчин, а другой вскочил на ноги, сердито взглянул на Делгадо и вышел из ресторанчика.

Бенсен и глазом не моргнул.

– Зачем вы хотите разузнать о них, приятель? – тихо спросил он со скрытой угрозой в голосе.

Делгадо вдруг оказался в окружении враждебных лиц. Он понимал, что вляпался во что-то, но его это не тревожило. Он ощутил всплеск адреналина. Здесь действительно что-то произошло. Он был прав. И Бенсен это помнит.

– Парень стал опасным преступником, – сказал он и услышал, как кто-то пробубнил: «Большой сюрприз, на хрен!» – но Бенсен не сводил с Делгадо пристального взгляда, ожидая продолжения. – Я хочу его найти и арестовать. Для этого мне надо больше разузнать о нем. Его предысторию.

За столом надолго воцарилась гнетущая тишина. Делгадо это не смущало. Если он сможет задать Бенсену некоторые вопросы и получит на них ответы, то он готов просидеть здесь в тишине, глядя на Бенсена, хоть весь день.

Но сидеть весь день не пришлось. В конце концов Бенсен хмыкнул и откинулся на спинку сиденья, а другие мужчины сгрудились вокруг него.

– Не могу сказать, что я удивлен, – начал Бенсен. – Для мальчика это было плохое начало, и ничего хорошего из этого выйти не могло.

– Можете рассказать мне о том, что произошло? – спросил Делгадо.

Бенсен невесело хохотнул:

– Конечно могу. Но я южанин, приятель, а значит, я должен постепенно перейти к предмету. Вспомнить предысторию, красиво изложить рассказ. – Нахмурившись, он поставил локти на стол и соединил ладони домиком. – Полагаю, это было в тысяча девятьсот девяносто шестом.

– Верно, – поддакнул Делгадо.

Бенсен изогнул бровь:

– Неужели? Помолчите пока, дайте мне рассказать.

Делгадо не удержался от легкой улыбки:

– Извините.

– Это было в тысяча девятьсот девяносто шестом, – повторил Бенсен. – Мир был еще молод, и я мог ходить пешком, не плача от боли, и мог даже проспать всю ночь, не вставая помочиться. – Он оглядел сидящих в кабинке – слушают ли? Они слушали. Бенсен продолжил: – Примерно за пару лет до этого в город приехала женщина. В таком городке, как наш, все знают друг друга, но никто не знал, откуда приехала эта женщина и почему она выбрала Джаспер. Ее звали Шейла Веймер. Она привезла с собой сына, мальчика лет одиннадцати-двенадцати. Мальчика все звали Джей Эр. Шейла устроилась на работу продавцом в хозяйственный магазин «Уэзерби». Джей Эр поступил в седьмой класс средней школы. – Бенсен немного помолчал. – Эта женщина держалась особняком. Будто сдерживала себя, будто была лучше, чем о ней могли подумать. Некоторые назойливые горожане пытались разговорить ее. Она лишь одаривала их ледяной улыбкой и меняла тему разговора. До людей дошло, и на год или около того все вернулось в прежнее русло. Никто уже не стремился узнать Шейлу Веймер получше. – Бенсен снова замолчал и нахмурился. – Значит, как я говорил, проходит два или три года, и Веймеры вписываются в окружение, никто не обращает на них внимания. А потом…

Он вновь замолчал, вероятно собираясь с мыслями, затем поджал губы и взглянул на Делгадо в упор:

– Поймите! Я занимался этим делом какое-то время, меня это волновало. Такая штука – по-настоящему страшно, звон на весь округ, и я… – Он насупился. – Я забегаю вперед. Рассказываю, как янки. – Бенсен покачал головой. – Так или иначе. Мать работает в городе, у мальчика появляются проблемы в школе. Похоже, ему трудно адаптироваться, подружиться с кем-то. – Он пожал плечами. – Может, его вины в этом не было. Первый день мальчика в школе, учительница вызывает по списку. И вместо Джей Эр она произносит «Джуниор Винер»[8]. – Бенсен фыркнул. – Такую штуку семиклассник ни за что не пропустит. И сразу Джей Эр превратился в Крошку Дика[9]. Они здорово его доставали, особенно мальчик по имени Бобби Рид. Он постоянно изводил Джея Эра: «Крошка Дик, Крошка Дик». Тот парень был крупнее и не такой умный. Но большой и сильный, к тому же в его семье водились деньги. По этой причине у него были свои сторонники – другие мальчишки, тусовавшиеся с ним и подражавшие ему. И все они здорово докучали Джею Эру. Поначалу казалось, он не сопротивляется. Как я понял, все это копилось у него внутри…

На несколько секунд Бенсен вновь замолчал. Делгадо не подгонял его, а просто ждал.

– Что ж, – наконец произнес Бенсен, – когда этот мальчик Джей Эр все-таки дал отпор, то отпор вышел адский. И народ в основном верит в то, что он столкнул Бобби Рида в старую каменоломню. – Бенсен покачал головой. – Я же не уверен на все сто процентов. Думаю, это была случайность. Или же он толкнул Бобби, но не хотел, чтобы тот свалился туда. Мальчишки, бывшие там в тот день, имели два разных мнения на этот счет. Поначалу. – Бенсен фыркнул. – Конечно, день или два спустя они клялись и божились, что Джей Эр столкнул Бобби нарочно, потому что люди хотели в это верить.

Как бы то ни было, глубина там сто футов с лишним, внизу ничего, кроме камней. Коронер говорит, Бобби умер сразу. Люди на самом дели хотели этому верить, потому что только через семь часов удалось спуститься вниз и поднять тело Бобби. – Бенсен мотнул головой в сторону двери. – Минуту назад отсюда вышел его брат Клейтон.

Делгадо кивнул.

– Ну вот, – продолжал Бенсен, – к тому моменту, как я собрался поговорить с Джеем Эром, он и его мать уехали. Уехали, как в воду канули. – Он вздохнул. – Парнишке было четырнадцать лет. Я не собирался надевать на него наручники и сажать в тюрьму. Но я, конечно, хотел поговорить с ним о том, что произошло.

Бенсен вздохнул и прикрыл глаза. Создавалось впечатление, что он выдохся и решил вздремнуть. Но когда он вновь открыл глаза, они горели энергией.

– Я сделал все, что требовалось. Разослал по округу их фамилии, имена, описания и номер машины. Не пришло ни единого ответа. Через какое-то время я догадался, что они поменяли имя и фамилию. Потому что у них не было средств для побега в Аргентину или куда-то еще. – Лицо Бенсена стало более серьезным и задумчивым. – И это сильно докучало мне. Каким образом могли это провернуть мальчишка и леди? Если только у них не было криминального прошлого, которое я не смог обнаружить. Я проверял, но ничего не нашел. Приходилось признать, что у одного из них был природный талант к криминалу.

Бенсен изогнул бровь. Делгадо кивнул. Старый коп взял свою чашку с кофе и отхлебнул из нее. Скривившись, он поставил чашку на стол.

– Просто не люблю холодный кофе. – Он отодвинул чашку. – Наверное, я слишком долго говорил.

– Нет, сэр, – возразил Делгадо. – Вы очень мне помогли.

– Да уж, конечно, – отозвался Бенсен. – Много толку от старика, болтающего без умолку, да?

– Вы не знаете, где они жили раньше? – спросил Делгадо. – До переезда в Джаспер?

Бенсен изобразил притворное удивление:

– И откуда мне это знать? Бедному тупому деревенскому копу вроде меня? Ерунда какая! Я никогда не слышал о базе данных или о чем-то в этом роде. – Он фыркнул. – Конечно знаю. Как я уже говорил, это меня зацепило. Я подходил к делу со всех сторон. Даже связался с вашими ребятами из ФБР в надежде, что хоть раз они не наступят на те же чертовы грабли и войдут в мое положение.

Лицо Бенсена выразило отвращение. Делгадо молчал. Ему было хорошо известно о неприязни полицейских на местах к ФБР. Кроме того, он был того же мнения о многих своих коллегах из числа агентов.

– Многого я не ждал, просто выполнял обычную рутинную работу, – продолжал Бенсен, двигая бровями. – И знаете что? Я попал в точку. Совсем ничего на парнишку и его мать, но оказалось, у папочки Джея Эра была судимость. Куча финансовых нарушений – подделка чеков, мошенничество, знаете ли. И он умер как раз перед тем, как его собирались арестовать за финансовую пирамиду.

Делгадо почувствовал, как у него пересохло во рту. Вот оно – последний фрагмент пазла. И он был уверен, что это приведет к большому дому на холме.

– Где? – спросил он. – Где это произошло?

Бенсен понимал, что Делгадо у него на крючке, и наслаждался этим. Он еще немного растянул удовольствие.

– Ну… у меня есть копия свидетельства о смерти. Она датирована за несколько недель до появления Шейлы и Джуниора в Джаспере. – Бенсен улыбнулся, он не спешил. – Мужчина умер от сердечного приступа в больнице. Не слишком далеко отсюда. В округе Дэвидсон штата Теннесси. – Он снова улыбнулся, но теперь уже как человек, сознающий, что порадовал своего ближнего. – Это в Нэшвилле, сынок, – добавил он.

Глава 22

Разумеется, свадебная церемония была очень простой. Катрина надела готовый деловой костюм от «Хьюго Босс» – все, что можно было срочно купить. Не было ни толп приглашенных, ни родственников. Обошлось даже без музыки. Это было совершенно не похоже на свадьбу Катрины с Майклом. Та церемония проходила в англиканском соборе Святого Иоанна Богослова, где Эберхардты всегда проводили свои свадебные церемонии. Скамьи в церкви были заполнены родственниками, деловыми партнерами, папарацци. На сей раз церемония проходила в ратуше, и присутствовали на ней только они, Джейкоб Брилстейн и клерк. Все было настолько по-другому, что трудно было принять происходящее за свадьбу. Катрина расценивала это как знак того, что и брак тоже будет другим, несмотря на то что все походило на экспромт.

* * *

Пока служащий нараспев произносил слова гражданской церемонии, Брилстейн стоял рядом с сияющим лицом, словно это его свадьба. И чудесным образом в нужный момент он вытащил из кармана кольцо. Рэндалл дрожащими руками надел его на палец Катрины, в следующую минуту все было кончено, и они сошлись для формального поцелуя, который превратился в более затяжной и страстный, пока служащий не прервал его, нарочито откашлявшись и очень громко сказав:

– Ладно, друзья, вы уже женаты. Продолжите дома.

В качестве свадебного подарка Брилстейн забронировал им номер люкс в «Сент-Реджисе». Катрине удалось скрыть свое разочарование. Во-первых, ей не очень нравился «Сент-Реджис». И что более важно, она испытывала острую потребность вернуться в собственный дом, хотя это и было невозможно. На тот момент ее дом считался местом преступления, а потому их не пустят туда, пока полиция не закончит обследование каждого дюйма.

Оказалось, на это ушло больше недели, и время тянулось медленно. Катрина не сомневалась, что полиция намеренно тянет время, чтобы наказать ее за то, что богата и что явно уклоняется от обвинения в убийстве. Брилстейну удалось отложить суд минимум на полгода, и они с Рэндаллом пока были свободны. К сожалению, первая неделя свободы явилась свободой в «Сент-Реджисе», где Катрина не могла быть счастлива. Когда им наконец позволили вернуться в ее дом, он имел вид как после нашествия неуправляемых подростков. Полиция весьма тщательно осмотрела каждый дюйм каждого помещения, не удосужившись вернуть их в прежнее состояние. Первые три дня у себя дома Катрина присматривала за командой уборщиков.

Когда дом в конце концов вернулся в прежнее состояние обновленного великолепия, Катрина с удивлением обнаружила, как легко они включились в жизнь в браке. С Майклом лучшим, чего удавалось достичь Катрине, было состояние комфорта с примесью разочарования. С Рэндаллом она пребывала в постоянной эйфории. Каждый день совместно начинался и заканчивался в состоянии счастья. Они подходили друг другу, как два фрагмента пазла, словно всегда были вместе.

Медленно, очень медленно возвращалось что-то похожее на нормальную жизнь. Но для Катрины эта жизнь была намного нормальнее той, прежней. Когда она приходила домой после своих дел или собрания какой-нибудь благотворительной организации, которая все еще хотела видеть ее в совете директоров, ей было к чему, а вернее, к кому возвращаться. И хотя над головой висел суд по обвинению в убийстве, Катрина была счастлива.

Рэндалл тоже казался довольным. Поначалу он немного злился из-за того, что приходится жить в ее доме среди многочисленных атрибутов постыдного богатства. Роскошь, принимаемая Катриной как должное, казалось, вызывает у него большое смущение. Но постепенно он свыкся с новой жизнью. Он по-прежнему настаивал на выполнении функций дизайнера и консультанта по искусству, но ни за что не хотел брать у Катрины деньги. Он даже отказывался садиться за руль одного из роскошных автомобилей, стоявших в громадном гараже, если только они не ехали куда-то вместе. Однако вскоре он стал без смущения пользоваться бассейном, сауной и домашним спортзалом.

А также огромной кухней, идеально оборудованной современной техникой.

Катрина никогда особо не интересовалась стряпней. Выйдя замуж за Майкла, она прошла курс классической кулинарии. Но он никогда не приезжал домой к обеду, и она очень быстро потеряла интерес к приготовлению петуха в вине для себя одной. Так что по большей части в браке – ее первом браке – она обходилась ресторанами или кафе, брала готовую еду навынос или быстро готовила для себя сэндвич с яйцом.

Когда кухней стал заниматься Рэндалл, каждый вечер ее ждал новый очаровательный сюрприз. Казалось, он получает удовольствие, удивляя ее, и она никогда не знала, что он приготовит – пад-тай, тушеную свинину или турнедо из говядины. Катрина невероятно наслаждалась сюрпризом и самой едой.

И более того, в браке с Рэндаллом у Катрины появился вкус к семейной жизни, к уюту, чего она никогда не испытывала с Майклом. Катрина получала удовольствие от каждодневных вещей, совершаемых Рэндаллом, когда он подстригал бороду, брил себе голову, чистил ботинки – занимался всякими пустяковыми делами, как любой человек, но она смотрела, как это делает Рэндалл, ее муж, и это было совсем другое дело. Наконец-то ее брак превратился в нечто, оправдывавшее ее ожидания на этот счет. Она стала ощущать себя наполненной.

Брак с Рэндаллом сделал Катрину счастливой.

Разумеется, не все было так радужно. До своего ареста за убийство мужа Катрина принимала активное участие в работе ряда благотворительных и общественных организаций. Это было частью кодекса «положение обязывает» семейства Эберхардт, абсолютный долг отдавать. Катрина всегда серьезно относилась к своим обязанностям, и посещение собраний всех этих организаций плотно занимало ее время. И благодаря имени – и, разумеется, чековой книжке – ее всегда тепло приветствовали, обращаясь с ней приветливо и уважительно.

На первых двух или трех подобных собраниях после смерти Майкла… не в такой степени. Вслух ничего произнесено не было, но в атмосфере ощущался холодок, и Катрина ясно осознала, что другие члены комитета больше не одобряют ее. Катрина поклялась себе: она докажет им всем, что круче их и что ей плевать на их неодобрение. И она, стиснув зубы и решив не сдаваться, отвечала холодностью на холодность.

Однако в календаре Катрины была одна дата, мысль о которой лишала ее твердости духа: совет директоров музея Эберхардта. Разумеется, Катрина состояла в совете, как и два ее брата, несколько кузенов и пара людей, которых в прошлые времена назвали бы семейными слугами. Все они знали Катрину с рождения, и ей на самом деле было небезразлично их мнение о ней. Она страшилась встречи с этими членами совета, в особенности со своим старшим братом Эриком.

Эрик был главой семейного делового траста и немного кальвинистом. Он очень серьезно относился к своей персоне и своим обязанностям – чересчур серьезно, как всегда считала Катрина, – будь то финансовые, попечительские или нравственные. Для Эрика адюльтер был немыслимым, непростительным оскорблением Бога и Человека. Катрина представляла себе, что он скажет о своей младшей сестре, которую обвиняли в убийстве мужа и которая повторно вышла замуж, когда тело Майкла еще не успело остыть! Причем вышла замуж за человека, стоящего гораздо ниже Эберхардтов в социальном и, что более важно, финансовом отношении. Естественно, он станет предполагать, что Рэндалл – авантюрист, которому удалось каким-то образом внушить Катрине мысль об убийстве Майкла, чтобы потом завладеть ее деньгами. А для Эрика такого рода авантюризм был хуже убийства.

От Эрика не приходилось ждать никакого сочувствия, и Катрина страшилась того, что он может сказать или сделать. Не то чтобы он мог проявить жестокость или даже быть грубым на словах. И он не имел права вывести ее из трастового фонда. Но он старший брат, всегда за все отвечал, она привыкла бояться его и ничего не могла с собой поделать.

Катрина надеялась, что другой ее брат, Тим, будет более отзывчивым. Он был всего на три года старше Катрины, и они всегда были близки. Тим отличался гораздо большей терпимостью, чем Эрик. К тому же он был геем, что вызывало неодобрение Эрика. Эрик считал, что младший брат сглупил в выборе «образа жизни» и это дискредитирует имя Эберхардтов. А защита их доброго имени была одной из главных забот Эрика – и еще одним поводом для злости на Катрину. У Тима не было таких пристрастий. И все же Катрина не могла заставить себя связаться с братом. Что, если она ошибается и Тим проявит холодность и враждебность? Лучше было не знать, чем рисковать и узнать нечто неприятное.

Итак, в день заседания совета музея Катрина трепетала от страха. Но, будучи по натуре упрямой, она отказывалась пропустить заседание. Она переживет неодобрение Эрика и, может быть, Тима. Пусть они увидят, что она не пренебрегает своим долгом по отношению к семье, что бы они ни думали о ее недавних приключениях. Она даже выехала из дому пораньше, чтобы приехать вовремя и все увидели, что она не избегает их и у нее нет причин прятаться.

Катрина прошествовала в музей, расправив плечи и высоко подняв голову, приготовившись к любой враждебной конфронтации. Поэтому, едва войдя, она была застигнута врасплох пылкими крепкими объятиями брата Тима.

– Кэт! – прокричал он. – О господи! Моя сестра – королева таблоидов! – Он рассмеялся, чуть не задушив ее в объятиях. – О боже, я ТА-А-АК рад видеть тебя! Ты в порядке? – И не успела она вымолвить слово и даже вздохнуть, как он, доверительно понизив голос, сказал: – Я знал, что с этим твоим Майклом что-то не так. Я никогда ему не доверял и всегда… Но, Кэт, серьезно, не могла ты, что ли, развестись с ним? Ты всегда доводишь все до крайности.

– Тим, ради бога, отпусти меня! – выдохнула она. – Мне не вздохнуть!

Тим отодвинулся от нее, продолжая обнимать за плечи.

– Господи, Кэт, я звонил тебе сто раз! Я так беспокоился!

– Мой телефон – это улика, – с горечью произнесла Катрина. – Они не хотят возвращать его мне, и я…

Она кусала губы, чтобы не говорить ему правду. Так или иначе, он угадал.

– Ты не звонила мне, поскольку думала, что я напущу на тебя Эрика? Какого черта! Неужели ты меня не знаешь?

– Знаю. Прости, Тим. – Потом она обняла его в ответ.

Они вошли в конференц-зал рука об руку, болтая с довольным видом. Тим хотел все узнать о Рэндалле, был это брак по расчету или настоящая любовь? И затем, конечно, больше персональных подробностей, но как бы он ни старался что-то выведать, Катрина не рассказала бы ему.

Однако радостное настроение тут же улетучилось, стоило им появиться в конференц-зале.

– Я рад, что вы в состоянии смеяться, – произнес Эрик со своего места во главе длинного стола из полированного дуба. – И, Катрина, признаюсь, я удивлен, что ты вообще показалась на людях, – заявил он с плохо скрываемым отвращением.

– Не будь таким придурком, Эрик, – опередив Катрину, сказал Тим. – Твоя сестра прошла через ужасное испытание.

– И кто в этом виноват? – холодно поинтересовался Эрик.

– Ты действуешь, как талибан! – гаркнул Тим. – В этой стране человек невиновен, пока не доказано обратное, – помнишь? Особенно когда дело касается твоей сестры!

– О-о, ради бога, – наконец удалось вмешаться Катрине. – Мы можем отойти от семейных отношений и заняться делом?

Тим посмеивался. Эрик уставился на него, но потом кивнул.

– Очень хорошо, – не меняя холодного тона, сказал он. – Несмотря на отвлекающие моменты, нам предстоят сегодня очень важные дела. Драгоценности короны прибывают в… – Помолчав, он нахмурился, оглядел зал и тяжело вздохнул. – Где Бенджамин?

Катрина огляделась по сторонам. Ее кузен Бенджамин Драйден, которого все, кроме Эрика, звали Бенджи, отсутствовал. Будучи куратором, лицом, отвечающим за особые события наподобие этого, он обязан был присутствовать на данном заседании.

– Кто-нибудь знает, где, черт возьми, Бенджамин?! – раздраженно произнес Эрик.

* * *

Я следил за Бенджи Драйденом уже пару недель. Разумеется, не в режиме 24/7. Я не мог бы делать это и успеть все остальное, поскольку в данный момент было много «всего остального». Но я за ним приглядывал. Изучил его привычки, его распорядок и узнал о нем довольно много. Я провожу свое расследование и не люблю сюрпризов. Если я упущу какой-нибудь незначительный на первый взгляд факт о персоне или ситуации, который позже окажется важным, сюрприз гарантирован. И сюрприз не будет приятным.

Итак, я знал Бенджи. Я выяснил даже те факты, которые он тщательно скрывал от людей. И в конечном итоге я решил, что Бенджи – именно тот парень, которого я искал.

Прежде всего, Бенджи был членом семьи – не моей семьи, конечно. Нет, Бенджи принадлежал к семье Эберхардт, и это имело большое значение. Отец Бенджи женился на Присцилле Барклай, сестре Эрика Эберхардта-старшего. Так что Бенджи был кузеном. Не по прямой линии, но родство было достаточно близким, и он получил порядочный куш денег старого Людвига из трастового фонда. Как многие люди с трастовыми фондами, Бенджи не утруждался, предоставляя деньгам делать работу. У него не было особых амбиций, драйва, подлинных интересов, за исключением созерцания картин и желания поймать кайф.

Будучи Эберхардтом, он мог себе это позволить и прекрасно жил. По сути, до сих пор его жизнь была сплошным пикником. В Андовере он был заядлым тусовщиком. Деньги и семья помогли ему в получении диплома и поступлении в Йель, где за первые два курса он поднялся еще на ступеньку выше. Он довел буйные вечеринки почти до летального уровня. Похоже было, Бенджи – один из тех парней, кто рано сгорает и к сорока годам сводит счеты с жизнью. Но Бенджи повезло.

Говорят, разные люди просыпаются в разные периоды своей жизни. Из своего опыта я скажу, что это справедливо лишь отчасти – большинство людей не просыпаются никогда. Для тех же, кто просыпается, всегда существует нечто вроде пускового момента, когда их колыбель начинает сильно раскачиваться, и люди распахивают глаза. Оглядываясь по сторонам, они думают: «Черт, я ведь жив!» И после этого все меняется.

Но такое бывает не со всеми. Большинство людей проводят жизнь как бы во сне, не осознавая, что у них билет в один конец и другого шанса не будет. Не успеваешь ничего понять, а путь уже окончен, и за душой ни гроша. Ты уходишь в небытие, не зная, жил ли ты вообще.

Таким был Бенджи. Он беспробудно спал, стоя обеими ногами на тропе непроходящего бессознательного состояния. Иногда в буквальном смысле, поскольку Бенджи баловался выпивкой и травкой в количествах, которые мог вынести лишь тусовщик из трастового фонда. Вероятнее всего, ему светило закончить жизнь как зомби средних лет. Если он столько проживет.

Но потом наступил весенний семестр его второго курса. Он едва не вылетел из университета, завалив два экзамена, но в тот момент занялся обзорным курсом современного искусства.

Произошло чудо.

Сидя в темном лекционном зале во время своего, возможно, последнего семестра в Йеле – разумеется, под кайфом – и рассматривая слайды, Бенджи проснулся.

На экране возникла картина. Бенджи не поднимал глаза, пока лектор не пробубнил название полотна. «Великий мастурбатор» Сальвадора Дали. Услышав название, Бенджи захихикал, посмотрел на экран и оцепенел с отвисшей челюстью. Я знаю, что Дали – сюрреалист. Обычно для большинства людей его картины почти ничего не значат. Но на Бенджи словно нашло озарение. Что-то в этом полотне сказало Бенджи больше, чем что-либо другое. Он рассматривал слайд, и вдруг все встало на свои места. Бенджи проснулся.

Он купил репродукцию «Великого мастурбатора» и часами глазел на нее. Это было даже лучше нескольких затяжек травкой. Картина Дали привела его к другим вещам, как ни странно, оказавшимся столь же захватывающими. Бенджи подсел на современное искусство.

Если бы новое осознание Бенджи перевернуло всю его жизнь, то можно было бы счесть это сладкой историей, сказкой. Но он действительно завязал с выпивкой и тусовками, и у него поднялась успеваемость. В результате он окончил Йель, поступил в магистратуру и получил степень магистра искусств. Закончив обучение, он стал подходящей кандидатурой для непыльной работенки в семейном музее.

Теперь, в свои тридцать с небольшим, Бенджи дошел до благородной должности куратора. Он отвечал за обслуживание коллекции, новые приобретения и специальные мероприятия. Разумеется, основной объем работы выполнял его ассистент. Бенджи в душе оставался ленивым тусовщиком без амбиций. И он по-прежнему любил травку, особенно «Уайт райно». За день он пару раз поднимался на крышу музея, чтобы курнуть.

Там я и нашел его. На крыше, где он ловил кайф. И вот как я избавился от него.

Я знал, в какое время он поднимется наверх. Это было легко: как только пройдет кайф после последнего подъема на крышу. И я знал еще кое-что другое. Перед тем как подняться, он выключал всю охранную сигнализацию на крыше: камеры, датчики, сигнальные звонки. Что вполне естественно. Он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, чем он занимается. Но для музея это был секрет полишинеля. Мистер Куратор Бенджамин Драйден был наркоманом, настоящим классическим торчком, и он поднимался на крышу, чтобы словить кайф.

Итак, я знал, что застану его там. Даже при выключенной охранной сигнализации задача была не из легких. Но это хорошо. Как говорил раньше, я не люблю, когда все легко. Поэтому, взобравшись на крышу и увидев Бенджи, я понял, что мне надо постараться. От этого я почувствовал себя намного лучше.

Он сидел в центре крыши, прислонившись спиной к опоре. В одной руке он держал пухлый косячок, в другой – фляжку золотистого цвета и выглядел размякшим и довольным.

Так что я не стал по-кошачьи подкрадываться к нему сзади, а подскочил, изобразив неестественное возбуждение. И Бенджи, совершенно оглушенный травкой и бурбоном, уставился на меня с открытым ртом.

– Вы слышали этот вопль? – как можно более убедительно спросил я.

Бенджи заморгал. Что еще мог он сделать? Он обдолбался в хлам.

– По-моему, крик раздался оттуда, – сказал я, быстро подступая к краю крыши. Я заглянул вниз. – О господи! – охнул я. – Боже, это ужасно!

Уловка удалась. Бенджи неуклюже поднялся на ноги и подошел ближе:

– Что? В чем дело?

– Наверное, кто-то упал с крыши! На улице лежит тело! – ответил я.

Бенджи наклонился над краем, заморгал, долго в прострации высматривая тело. Я взглянул на его профиль. В ухе у него я разглядел корочку серной пробки. На шее расцвел большой красный прыщ. Но волосы лежали как надо – он заплатил за стрижку, наверное, пару сотен долларов, – слегка касаясь воротничка рубашки, стоившей еще больше. Его вид вполне соответствовал облику богатого, испорченного, никчемного человека. Всю жизнь он только и делал, что загребал обеими руками, словно имел право на все и вся. Все в нем было мне ненавистно.

Я собрался с духом… и почувствовал, как меня окутывает Тьма.

– Видите его?

– Нет, я ничего не вижу, – ответил он. – Внизу нет никакого тела.

Я положил ладонь ему на спину и толкнул. Бенджи перелетел через край и стал падать.

Я смотрел, как он падает. Потом смотрел, как он ударился об асфальт.

– Ну что скажешь теперь? – спросил я.

Глава 23

– Не поверишь, что сегодня случилось! – ворвавшись в дверь дома и с трудом переводя дух, сообщила Катрина Рэндаллу.

– Гм… Дай угадаю. Ты была на заседании? О-о… И у них закончились птифуры! Боже мой, это бесчеловечно!

– Рэндалл, перестань! Я серьезно! – воскликнула Катрина, вешая жакет на вешалку в холле.

– Ах, извини. Надо было так и сказать. – Встав по стойке смирно, Рэндалл напустил на себя очень серьезный вид. – Ну и что сегодня случилось?

– Мой кузен Бенджи, – сказала она, торопливо заходя в гостиную и усаживаясь на канапе. – Он умер! Бенджи мертв!

– Он умер на совещании? – садясь рядом с ней, спросил Рэндалл. – Прямо за столом для переговоров?

– Что? Нет, конечно нет, – ответила Катрина. – Он был наверху, на крыше!

– Совещание проводилось на крыше? – озадаченно спросил Рэндалл, почесывая бороду.

– Перестань, Рэндалл, конечно нет. Совещание проводилось, как и всегда, в конференц-зале совета директоров. Бенджи был на крыше. Он так и не попал на совещание.

Теперь Рэндалл смотрел на нее с нескрываемым любопытством:

– Почему Бенджи был на крыше? А не на заседании?

– Он поднимается туда, чтобы поймать кайф. О-о… Я имею в виду поднимался. Он не пойдет туда больше… Он мертв, Рэндалл!

Рэндалл покачал головой:

– Мне жаль, это… Он умер от наркоты? Передоз? Или ядовитая травка?

– Рэндалл, человек умер! Мой кузен!

Рэндалл положил ладонь ей на спину и, успокаивая, принялся потирать спину круговыми движениями.

– Мне жаль. Тебе он нравился?

– Не очень, – призналась Катрина. – Он был чем-то вроде белой вороны. Но он был моим родственником, и я знала его всю жизнь.

– Мне жаль, – повторил Рэндалл. – Как он умер?

– Что? Рэндалл, он был на крыше!

– Это очень опасная крыша? – спросил Рэндалл.

– Он упал! Конечно опасная!

– Он что, упал с крыши?

– Ну конечно.

– Тогда понятно, – кивнул он.

– Наверное, он был под кайфом, просто он… ну… смотрел на огни, знаешь, после косячка? Наверное, потерял равновесие и… – Замолчав, Катрина прерывисто вздохнула. – Так или иначе.

Выдержав паузу и продолжая потирать ей спину, Рэндалл неуверенно спросил:

– И… гм… оставив это в стороне, как прошло заседание?

Пристально посмотрев на него, она невольно прыснула.

– Черт! – воскликнула она, прижимая ладонь ко рту. – В смысле, мне не следует… бедный Бенджи был просто… – Совладав с собой, она вздохнула. – Как бы то ни было, теперь, когда Бенджи нет, у музея возникнут проблемы. А… я говорила тебе, что в обязанности Бенджи входила организация особых событий?

– Нет, не говорила.

– Ну вот, нам нужен очень опытный эксперт по искусству, и он нужен прямо сейчас! Потому что время уходит и осталось еще много дел… Бенджи любил откладывать все на последний момент, так что…

– Так что последний момент очень близок? – задал вопрос Рэндалл.

– Практически он был вчера, – призналась Катрина. – А на поиск нужного человека на музейную работу обычно уходит не одна неделя.

– Я не сомневаюсь, нужный человек появится, – постарался успокоить ее Рэндалл.

– И разумеется, формально, – продолжала Катрина, – это должен быть кто-то из семьи. Такова традиция. Семья. Либо кровный родственник, либо, понимаешь, связанный брачными отношениями. Так что это многое… упрощает! – Катрина прижала ладонь к горлу и буквально подскочила, а потом приземлилась на Рэндалла. – О-о, Рэндалл! Ну конечно! Надо было сразу это сообразить! – Она в возбуждении стиснула его в объятиях.

– Что сообразить?

Продолжая обнимать его за плечи, она с сияющим видом откинулась назад:

– Я знаю идеального человека! Ах, Рэндалл, конечно! Это идеально!

– Успокойся, Катрина, – сказал он. – Что идеально?

– ТЫ! – торжествующе произнесла она.

– Благодарю, мне приятно это слышать, но для чего?..

– Для РАБОТЫ, Рэндалл! Ты идеален для этой работы!

Рэндалл смотрел на нее во все глаза.

* * *

– Нет! – заявил Эрик. – Категорически нет!

– Эрик, просто поговори с ним, – попросила Катрина. – Дай ему шанс…

– Я сказал «нет», и я не шучу, – настаивал Эрик. – Я не позволю какому-то безродному охотнику за состоянием занять в музее важный пост!

– Безродный… Я тебя умоляю, – вставил Тим. – Он появился, чтобы морально поддержать Катрину. Эрик, послушай сам себя. Ты говоришь, как дедушка!

– Предпочту счесть это за комплимент. Дед никогда не позволил бы какому-то нищему бродяге приблизиться к этой бесценной коллекции. Не дождетесь, чтобы я предоставил доступ в наш музей… авантюристу… единственное умение которого проявилось в том, что он склонил Катрину к этому смехотворному браку!

– Этот брак спас меня от тюрьмы, – возразила Катрина, начиная сердиться, хотя обещала себе не делать этого.

Эрик взглянул на нее свысока:

– Что ж, может, было бы лучше, если бы ты…

Тим вскочил на ноги и наклонился над столом, в упор глядя на брата.

– Эрик, если сейчас договоришь, клянусь Богом, я врежу тебе! – с затаенным гневом произнес он.

Катрина видела, как по лицу Эрика проносится вереница различных эмоций. На миг ей показалось, что он ответит на угрозу брата. Но в конечном итоге победило чувство собственного достоинства. Он лишь покачал головой:

– Ладно, Тимоти. Садись.

Тим немного помедлил, потом со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы и сел на место.

Пока братья ругались, Катрина взяла себя в руки. И теперь как можно более спокойно она сказала:

– Я лишь прошу тебя поговорить с Рэндаллом. Сам увидишь, что он вполне соответствует требованиям, чтобы занять эту должность.

– Он всего лишь аферист, – упрямо продолжал Эрик. – Охотится за твоими деньгами.

– Ты этого не знаешь, – сказала Катрина.

– Пожалуй, знаю, – возразил Эрик. – Что еще ему надо?

– Эрик, не будь таким подонком! – не выдержал Тим.

– Не такая уж я страшная, – сказала Катрина. – И Рэндалл до сих пор не взял у меня ни пенни.

– Ну, значит, позже захапает все, – заметил Эрик.

– Боже правый, Эрик, ты… – начал Тим.

Положив руку ему на плечо, Катрина удержала брата от очередной вспышки гнева.

– Эрик, ты ведешь себя совершенно неразумно.

– Думаю, ты не в том положении, чтобы называть кого-то неразумным, – возразил Эрик.

Катрина мысленно стиснула зубы и заставила себя говорить спокойно:

– Я познакомилась с Рэндаллом, потому что он знаток искусства. Он предостерег меня от покупки поддельного Ганса Гофмана. И это свыше миллиона долларов сбережений.

– Да, но все же, – произнес Эрик, и Катрина поняла, что выиграла очко у своего прижимистого брата.

– Помнишь, что говорил папа? – спросил Тим. – Не дай предубеждению и невежеству принимать за тебя решения по бизнесу.

– Да, это верно, но я полагаю, отец не стал бы…

– Рэндалл знает, в чем состоит работа, и может выполнить ее, – убеждала Катрина. – Он разговаривал с ассистенткой Бенджи Анжелой и даже просматривал документацию Бенджи…

Вмешался Эрик, всем своим видом выражая негодование:

– Никто не разрешал ему…

– Эрик! – произнес Тим неожиданно командным тоном. Эрик посмотрел на него с удивлением. Тим встретился с ним взглядом. – Десять дней, Эрик, – твердо проговорил Тим. – Осталось десять дней до прибытия драгоценностей. А ты знаешь, черт побери, что на подготовку уйдет двадцать! – Он развел руками. – Мужик подходящий. Я расспрашивал его, он знает свое дело. И он прямо здесь. – А потом Тим очень тихо добавил: – Нравится тебе это или нет, теперь он семья.

На какое-то мгновение Катрине показалось, что этого не стоило говорить. Эрик покраснел, его лицо, казалось, распухло. Но наконец он, тяжело вздохнув, бросил на Катрину хмурый взгляд:

– Что ж…

* * *

Личная встреча Эрика с Рэндаллом прошла гораздо более гладко, чем Катрина смела надеяться. Эрик неохотно позволил ей присутствовать при условии, что она не станет вмешиваться. Уже пятнадцать минут она сидела на краешке стула, изо всех сил стараясь не грызть ногти, и с растущим удивлением наблюдала, как Рэндалл справляется с возражениями Эрика. Вооружившись спокойной и вдумчивой логикой, он одно за другим разбивал все сомнения, высказанные Эриком.

Но хотя Катрина видела, какое впечатление произвел на Эрика Рэндалл, ее брат пока не высказывал своего одобрения. Она точно знала, каким будет его последнее несокрушимое возражение: деньги. Подобно многим людям, рожденным в богатстве, Эрик был закоренелым скрягой. И, кроме того, им владело параноидальное убеждение, что абсолютно все люди, сближавшиеся с ним или с кем-нибудь из его семьи, делали это только с целью подобраться к деньгам семьи. А потому Катрина понимала, что Эрик по-прежнему считает Рэндалла авантюристом и лгуном. Но поскольку ей было запрещено говорить, она не могла просветить Рэндалла на сей счет.

К ее большому облегчению, Катрине не пришлось этого делать.

– Мистер Эберхардт, – начал Рэндалл, – догадываюсь, что многие могут подумать, будто я женился на вашей сестре из-за денег. Вы тоже могли так подумать.

– О-о, ну что вы, это… – пробормотал Эрик.

Рэндалл выставил вперед ладонь:

– Прошу вас… Вы глава семьи, и вы контролируете финансы. Защищать Катрину и ее интересы жизненно важно, и я удивился бы, если бы эта мысль не пришла вам в голову.

– Да, разумеется, – смягчившись, произнес Эрик.

Катрина улыбнулась, увидев, как легко Рэндалл переиграл ее чопорного брата.

– Итак, – продолжал Рэндалл, – позвольте мне прежде всего заявить, что я ни цента не взял у Катрины…

– Так и она говорит, – пробурчал Эрик.

– И никогда не возьму, – заявил Рэндалл с моральной силой, показавшейся убедительной даже Эрику. – Я посчитал бы это унизительным и недостойным мужчины.

Он провел рукой по макушке своей аккуратно обритой головы, и отблеск света вспыхнул на перстне с печаткой.

Эрик прищурился.

– Ваше кольцо, – немного неуверенно произнес он.

Рэндалл нахмурился:

– Что, простите? А-а, мое кольцо выпускника? – Он поднял руку с кольцом. – Наверное, немного глупо носить его все это время.

– Вы учились в Чоуте? – спросил Эрик.

– Да, – ответил Рэндалл.

Катрина заметила, как это подействовало на ее брата, и в кои-то веки порадовалась, что он порядочный сноб.

– Так-так, – задумчиво проговорил Эрик. – А я и не предполагал, что вы… – И он в завершение фразы помахал рукой.

«Потому что, – подумала Катрина, – неприлично вдруг прямо сказать „высшее общество“ или „один из нас“».

– В любом случае, – резюмировал Рэндалл, – думаю, мой опыт и знания говорят сами за себя, и я понимаю, ваш музей – что-то совершенно особенное. – Рэндалл продолжал, словно Эрик ничего не говорил. – Но основы остаются прежними, и я хорошо знаком с ними. Конечно, я в принципе не стал бы пытаться протиснуться в эту дверь. Так мог бы вести себя нувориш, а я такого не выношу.

– Да, верно, – пробормотал Эрик.

– Я не напрашивался на эту должность. Не уверен, что вообще хочу ее занять, но, что бы и кто бы ни думал, я глубоко привязан к Катрине. А этот музей важен для нее, так как важен для ее семьи. ВАШЕЙ семьи. И сейчас музей, семейный музей – семьи Катрины – столкнулся с кризисом, который я помогу преодолеть.

– Возможно, это правда, но… – начал Эрик.

– Значит, ради Катрины – ради семьи – я готов предстать перед вами в нелицеприятном виде. – Рэндалл скорчил гримасу, словно съел лимон, и почесал бороду. – Могу лишь надеяться, что справлюсь с работой и докажу свою значимость. И что со временем смогу опровергнуть ваше негативное мнение. Для этого, – он вздохнул, – дайте мне полгода без зарплаты. Если в конце вы будете довольны моей работой, можете платить мне. До того момента – ничего. Я не стану даже брать обычные комиссионные при приобретении новых работ.

– Кто вам сказал, что мы берем комиссионные? – спросил Эрик. – Уверяю вас, это не так.

– О-о! – воскликнул Рэндалл. – Но согласно документам, которые Бенджамин… – Не договорив, он захлопнул рот.

– Что? – удивился Эрик. – Что делал Бенджамин согласно документам?

Рэндалл покачал головой:

– Не принято плохо говорить о мертвых.

– Если плохо говорить о том, что Бенджамин таскал деньги из музейного бюджета, то пусть так и будет, черт возьми! – вскипел Эрик.

У Рэндалла был смущенный вид.

– Я… гм… я предположил, что это, понимаете… поскольку по каждой сделке… гм…

– Бенджамин урывал кусок от каждой сделки? – Эрик побагровел от гнева. – Ото ВСЕХ? – (Рэндалл кивнул.) – Сколько? – прорычал Эрик сквозь стиснутые зубы.

Рэндалл опустил глаза:

– Пять процентов.

Эрик сердито глянул на Катрину, словно в этом была ее вина.

– Почему мы этого не знали? – грозно спросил он и, не дожидаясь ее ответа, повернулся к Рэндаллу. – Принесите мне эти документы. Я сам хочу посмотреть.

Взглянув на Эрика, Рэндалл изогнул бровь. Какое-то время Эрик хмуро смотрел на него, очевидно озадаченный тем, что ему не подчинились сразу. И Катрина не могла больше молчать.

– Эрик, ради бога! – выпалила она. – Ты не вправе ему приказывать, пока он не получил эту должность!

Эрик перевел на нее хмурый взгляд и прищурился. Потом встал.

– Ладно, – повернувшись к Рэндаллу, сказал он. – Вы приняты на работу.

Глава 24

Моник не могла вспомнить, когда это случилось. Вероятно, в один из дней на прошлой неделе, когда вся подготовительная работа была завершена и Моник взялась за само изделие, но в точности она не знала. Она предварительно изучила фотографии, полученные от Райли, сделала выписки и принялась собирать всю доступную информацию. Сделав несколько грубых набросков и собрав материалы, она приступила к делу.

Она начала фактическое изготовление изделия, в точности как делала всегда – медленно, методически, тщательно прорабатывая каждую мельчайшую деталь – даже те, которые не будут видны в законченном изделии. Но, работая в своей обычной манере, она не могла не думать о том, что именно делает, для кого делает и что, как подсказывала логика, является результатом каких-то совершенно безрассудных попыток. «Они убьют его, – все время думала она. – Они убьют Райли». Она была в этом уверена: Райли будет убит. И виновата будет она, поскольку он сказал, что его единственный шанс зависит от того, сделает ли она идеальную копию. Из-за подобных мыслей ей было очень трудно сосредоточиться.

Но Моник старалась. Она работала методически, не торопясь, тщательно, но безо всякого вдохновения. Все казалось ей механическим, неинтересным, поскольку, что бы она ни сделала, это, вероятно, не будет достаточно хорошим, и Райли убьют.

Ей не хотелось думать, почему это имело для нее такое значение. Ни один другой клиент не интересовал ее в той же степени. Не то чтобы она желала кому-нибудь из них смерти, но, если бы кто-то из них умер, она пожалела бы лишь о потере клиента. Она даже сказала об этом Райли. Но о Райли она думала иначе. Если он умрет – если его убьют, потому что ее копия недостаточно хороша…

Она говорила себе, что он всего лишь один из заказчиков. Но не верила сама себе. И стоило ей спросить себя, почему он особенный, как сознание уводило ее от вопроса, приказывая вернуться к работе. И она старалась… Но почему-то понимала: то, что она делает, недостаточно хорошо.

И потом, без всякой реальной причины, это произошло. Работая и пытаясь выкинуть из головы терзающие ее мысли, она почувствовала, что захвачена каким-то новым ощущением. Моник вдруг как будто утратила свои обычные навыки тщательной работы и поднялась на новый, более высокий уровень. Она не планировала такого, ничего не делала, чтобы это произошло. Просто перешла с педантичного уровня на маниакальный. Время потеряло для нее всякий смысл. Важен был только маленький объект работы – ничего больше не существовало.

Моник забывала поесть, поспать, принять душ. Она занималась только изготовлением, переделкой, улучшениями. Когда силы покидали ее и она не могла даже встать, то ненадолго засыпала на диване, вдруг просыпаясь в поту от неожиданно пришедшей в голову мысли, потом вскакивала и возвращалась к работе. В каком бы новом пространстве она в данный момент ни обреталась, откуда бы ни приходили навязчивые мысли, это не имело значения. Она знала лишь, что заказанное Райли изделие должно стать лучшим из всего того, что она сделала. Оно должно быть идеальным. Моник больше осознанно не думала о том, что доведенная до совершенства вещь может спасти Райли жизнь, но эта вера росла в ней, не вызывая раздумий, почему это важно для нее. Она просто продолжала работать, приближаясь к тончайшему мастерству, прежде ей недоступному.

В какой-то момент Моник смутно почувствовала, что кто-то стоит у нее за спиной и наблюдает за ее работой, что немного раздражало, но не хотелось останавливаться или смотреть. Она не знала, кто стоит, и ей было все равно. Она была почти уверена, что это Райли, но это не имело значения. Она работала.

– Прекрасно, – произнес голос у нее за спиной.

Да, голос Райли.

– Уходи, – сказала Моник. – Еще не готово.

И на самом деле до завершения было далеко. Главный бриллиант был помещен в оправу, с возвышающейся над ним короной из филиграни, но ни одна из деталей пока не заняла свое место. Предстояло установить так много мелких драгоценных камней, выполнить очень тонкую работу – и Моник не вполне удовлетворяла главная огранка. Так много всего…

– Уходи, – сосредоточенно хмурясь, повторила она.

И снова какой-то частичкой сознания она понимала, что он довольно долго стоит, теперь уже изучая ее, а не изделие, над которым она трудится. Но наконец он ушел, а Моник продолжала работать.

Здесь так много было деталей, так много крошечных, но существенных элементов, которые должны быть безупречны… И ей приходилось держать их все в голове, их соотношение друг с другом, их сравнительные размеры и цвета… Так много вещей, о которых надо одновременно думать. Ей это удавалось. У нее в голове все время крутилась ясная картинка. Моник поднялась до уровня, где все было четким и совершенным, и она, будучи частью этого, не могла совершить ошибку.

И вот настал день, когда работа была закончена.

Моник поднялась из-за рабочего стола и нацелила пристальный взгляд на то, что она сделала. На мгновение она забыла о том, что смотрит на собственное творение, и позволила ослепить себя самой вещью. Изделие было идеально, потрясая своей красотой и совершенством. Оно было настолько безупречно в каждой крошечной детали, что могло сработать. Эта вещь могла спасти Райли Вулфа.

Моник улыбнулась.

И тут вдруг на нее навалилась чудовищная усталость, и она с трудом доковыляла до дивана и рухнула на него. Ее окутала волна беспробудного сна, унося во вневременные, туманные глубины, смывающие все на свете.

Моник не имела представления, сколько времени проспала. И не могла этого узнать – она упала на диван, совершенно не помня, какой сейчас час, день, месяц, и спала так крепко, что не смогла бы сказать, прошел час или неделя.

Столь глубокий сон делает пробуждение несколько нереальным, нечетким, и пробуждение Моник было именно таким. Ей показалось, кто-то склонился над ней и целует в лоб. Никто такого с ней не делал. Даже ее отец никогда не делал ничего подобного.

И она, заморгав, открыла глаза, боясь, что увидит нечто невразумительное. Несколько мгновений она действительно ничего не понимала. Перед глазами у нее маячило странное расплывшееся пятно, которое постепенно отступало, пока не превратилось в лицо мужчины, стоявшего над ней и смотревшего на нее с благоговейным трепетом.

– Моник… – начал мужчина – Райли? – Я никогда за всю жизнь не видел такого совершенного произведения искусства. – (Да, похоже на голос Райли.) – Не могу даже… это… это изумительно. ТЫ… изумительная. – И он склонился над ней и снова поцеловал ее в лоб.

Оттолкнув его, она с трудом села:

– Сколько сейчас времени… Господи, какой сегодня день?

Ее голос напоминал то ли скрежет, то ли карканье, и она прижала ладонь к горлу.

– Сегодня среда, – ответил Райли.

Его ответ и улыбочка вызвали у нее желание его пнуть.

Она резко вскочила, вдруг охваченная беспричинной паникой. Потом подбежала к рабочему столу со взмокшим лбом – и вот оно. Моник сделала глубокий вдох, затем другой и в изумлении опустила взгляд на свое творение.

«Море света».

Долгое время она просто смотрела на него. Это была самая красивая и безупречная вещь, какую она когда-либо видела. В глубине души Моник понимала, что не могла она создать ничего столь изумительного, но вот эта вещь – лежит перед ней.

На ее плечо мягко опустилась сильная ласковая рука. Моник не обернулась. Ей было не оторвать глаз от «Моря света».

– Моник, тебе надо еще поспать, – произнес тихий голос – голос Райли.

Его голос был наполнен нежностью, какой она в нем даже не подозревала. Взглянув на него, она прищурилась.

Райли улыбнулся, и его улыбка была такой же нежной, как и голос.

– Ты создала нечто чудесное. Нечто такое, чего никто другой на свете не смог бы сделать. – Он обнял ее за талию. – Пойдем, поспишь еще. Ты это заслужила.

Моник не сопротивлялась, когда он подвел ее к дивану. Но, обернувшись, бросила еще один долгий взгляд на свое творение. Оно поймало луч света и, казалось, зажглось изнутри каким-то божественным огнем.

– Да, – повторил Райли. – Самая совершенная вещь из тех, что я видел. Правда.

Моник ненадолго задержала взгляд на украшении, потом отвернулась. Когда Райли опустил ее на диван, она улыбалась.

И продолжала улыбаться, когда Райли прикрыл ее пледом. Она закрыла глаза и сразу уснула, не почувствовав, как Райли наклонился и поцеловал ее. Он постоял какое-то время, глядя на Моник с ласковой улыбкой.

– Безупречно, – прошептал он.

Потом он завернул безупречную копию «Моря света» в бархатную ткань и ушел.

* * *

Фрэнк Делгадо стоял на солнцепеке, благодарный за тепло. На нем по-прежнему была легкая летняя куртка, не очень подходящая для прохладного дня. Дул порывистый ветер как напоминание о наступлении осени, за которой скоро последует зима. И здесь, на открытой вершине холма, Делгадо чувствовал этот холод.

Его это не волновало. Он мог бы даже лечь нагишом в ванну со льдом, если бы его попросили. Потому что он оказался прав и приехал сюда, чтобы это доказать. Дом был реальным, и Делгадо нашел его. Он стоял на том месте, где все это началось.

Он нашел Большой Дом на Холме.

У Делгадо не было особой необходимости выходить из машины и стоять во дворе старого, обветшалого дома. На самом деле ему не нужно было даже приезжать, чтобы взглянуть на него. Он располагал всем, что требовалось. И он знал, каким будет его следующий шаг. Но он затеял эту поездку, чтобы узнать все возможное о прошлом Райли Вулфа. Ему хотелось разыскать фрагменты пазла и посмотреть, как они встанут на место, чтобы понять Райли Вулфа – и, разумеется, поймать его.

Но, кроме того, Делгадо находил настоящее удовольствие в простом созерцании этого места. И он потратил достаточно времени и усилий на поиски дома, а потому заработал полевую поездку, чтобы взглянуть на него. Своего рода награда за хорошо сделанную работу – увидеть то место, где начинал Райли Вулф.

Не то чтобы работа была закончена. Он даже не начинал настоящую работу – поимку Райли Вулфа. Сидя здесь в машине, Делгадо еще раз пролистал блокнот. Просматривая многочисленные записи, он не мог не испытать удовлетворения. Он чаще бывал прав, чем ошибался, и ожидал вознаграждения за свою работу.

Оставался один вопрос. Делгадо не знал, важен ли он, но был уверен, что здесь, у Большого Дома на Холме, не найдет ответа на него. Может быть, никогда не найдет. Может быть, и ответ не так уж важен. Приходилось с этим смириться, ведь у него оставалось еще много дел. И все же этот вопрос его мучил.

Почему Райли Вулф?

Почему из всех имен на свете Джей Эр Веймер выбрал это имя?

Пустяк, вероятно, малозначащая деталь, но именно этот вопрос заставил Делгадо заняться биографией Вулфа и все еще изводил агента. У него и так складывалась предыстория, но агента не покидало чувство, что она важна и несет в себе какой-то смысл. Легко было строить догадки вроде того, что Вулф означает «одинокий волк» или «хищник». Но могло быть что-то неопределенное, – возможно, Джей Эр, будучи поклонником детективов, назвал себя в честь Ниро Вулфа. А почему Райли? Это ирландское имя. Имела ли значение для мальчика принадлежность к ирландцам? Насколько было известно Делгадо, оно не несло в себе подтекста, связанного с вором, или хищником, или одиноким волком, или… Ну и что? Какова бы ни была причина, Райли Вулф выбрал именно его. Непреложный факт. Любые догадки Делгадо не имели значения. Все остальное – дешевая салонная психология. Возможно, Джею Эру нравилось, как оно звучит.

Имело значение только то, что Делгадо было известно на данный момент. Имело значение, что он проследил биографию Райли до самых корней и узнал о нем больше, чем кто-либо до него. Но что более важно: теперь Делгадо знал один действительно значимый факт и не сомневался, что этот факт поможет ему свалить Райли Вулфа.

У Райли Вулфа было слабое место.

И Фрэнк Делгадо обнаружил его.

Итак, он с улыбкой вылез из машины, вошел во двор и устремил взгляд на Большой Дом на Холме.

Смотреть уже было практически не на что. После многих лет запустения на стенах облупилась краска, на крыше раскрошилась черепица, оконные наличники стали унылого серо-коричневого цвета. Некоторые окна были выбиты, а на крыльце скопилась куча мусора, занесенного по углам ветром, который и сейчас подгонял слипшиеся комки мусора. Но Делгадо мог представить себе, каким дом был когда-то. Без сомнения, он не был поместьем миллионера. Всего-навсего викторианский особняк, в которых жили обычно представители верхушки среднего класса. И все же даже сейчас, после стольких лет запустения, он был на расстоянии многих световых лет от покосившегося трейлера. А в воображении мальчика, лишившегося его, он казался бы дворцом.

Делгадо был рад, что приехал посмотреть на дом, хотя поездка могла показаться ненужной. Но спецагент Фрэнк Делгадо вовсе не считал ее ненужной. Большой Дом на Холме был важнейшей частью биографического очерка, осязаемой картиной того главного, что превратило Джея Эра Веймера в Райли Вулфа. Как выяснилось, дом не был фантазией, обещанной целью на будущее для мальчика, желавшего чего-то лучшего, чем заплесневелый трейлер. Дом был реальностью. И его отняли у Джея Эра, когда он был совсем юный и очень уязвимый. Желание вернуть себе прежний социальный и финансовый статус – или даже превзойти его, – именно оно настойчиво подталкивало Райли Вулфа на путь закоренелого преступника.

Теперь Делгадо знал бо́льшую часть истории. Приехав в Нэшвилл, он был настолько взбудоражен, что воспользовался официальными каналами и отправился в местный отдел ФБР. К его великому облегчению, он встретил там Билла Келлермана, с которым учился в академии и которого вполне мог считать другом из ФБР. В последнее время Делгадо не общался с ним и не знал, что Билла перевели сюда. Но они разговаривали теперь так, словно виделись вчера. Билл был рад помочь и позвонил своему предшественнику, ушедшему в отставку, и они получили всю историю: как отец Джуниора, Рон Веймер, провел ряд жульнических махинаций, остановившись в конце концов на финансовой пирамиде. Как он два с половиной года работал с ней, изымая все наличные на покупку Большого Дома на Холме и других дорогостоящих вещей для семьи и себя. До тех пор, пока у одного музыкального продюсера, человека из очень обеспеченной семьи, не возникли подозрения. Он вызвал федералов, и те начали задавать вопросы.

Растущее давление, без сомнения, способствовало сердечному приступу Рона Веймера. Его сын наверняка так думал. И когда все, что принадлежало Джею Эру, у него отобрали, виноваты в этом были алчные богатые подонки, и именно их Райли Вулф всегда будет винить в своих бедах. Джей Эр поклялся, что вернет все, по праву ему принадлежавшее, и вернет незаконным путем, как его любимый отец. Но он будет умнее папы, не позволит себя поймать. Он будет более дерзким, сильным и умным.

Он станет Волком.

В то же время он испытывал столь же сильную потребность защитить человека, выстрадавшего все это вместе с ним, – единственного человека, бывшего рядом и помогавшего достичь той точки, когда он сможет начать восполнять потери, – свою мать. И поскольку теперь она беспомощна после нескольких перенесенных инсультов и находится почти в вегетативном состоянии, ему потребуется держать ее поблизости от себя, чтобы присматривать за ней и чтобы он мог рассказать ей о каждом своем триумфе.

Все фрагменты пазла совпали. Впервые Делгадо начал понимать Райли Вулфа, мотивы его поступков, почему Райли совершал именно эти поступки и даже то, что он может совершить потом. У Делгадо сложилась картина, и он был готов воспользоваться ею. Он намеревался поймать Райли Вулфа.

И вот, подобно паломнику, пришедшему к святыне, Делгадо пришел к пониманию, что для Райли и его матери дом является исходной точкой, символом Хорошей Жизни, которая когда-нибудь вернется к ним. Большой Дом на Холме.

Делгадо снял на телефон пару фотографий. Потом прошел вперед по высокой порыжевшей траве, пытаясь представить себе дом в прежнем виде, угадать, какое из окон было в комнате Джея Эра – вон то, как раз под башенкой? Возможно. В десять лет он хотел бы иметь комнату именно там. Делгадо подошел ближе, движимый странным желанием буквально прикоснуться к дому, даже вдохнуть его запах, как это делал Джей Эр.

Подойдя к переднему крыльцу, Делгадо остановился и взглянул на дом. Большой Дом на Холме, с его башенкой и круговой террасой… Спецагент почти представил себе, как мать Джея Эра, Шейла Веймер, выходит на террасу и зовет сына на обед. Келлерман помог ему разыскать Шейлу. Она была жива. По крайней мере, была полгода назад, когда находилась в пансионате для хронических больных в Чикаго. Недавно ее перевезли в какой-то новый неизвестный пансионат.

Делгадо снова улыбнулся, поскольку был уверен, что знает куда. А также потому, что это был последний фрагмент, и он подошел идеально. Чикаго – место последней кражи Райли, и произошла она полгода назад. Он по-прежнему держал мать рядом с собой, а это означало, что Делгадо знает, где Шейла сейчас. Если Райли в Нью-Йорке, то и Шейла должна находиться в одном из одиннадцати пансионатов Нью-Йорка с соответствующим уходом. И Делгадо подумал, что сможет найти ее довольно легко. Он теперь знает девичью фамилию Шейлы – Бомонт, – и у него есть перечень всех выписанных ей препаратов. Это значительно сузит поиск, какую бы фамилию она ни носила. Он найдет ее. И тогда он найдет Райли Вулфа и закроет дело, уже несколько лет терзающее его.

Делгадо отвернулся от крыльца и бесцельно побрел вдоль боковой стены дома. Дотронувшись рукой до деревянной обшивки, он погладил ее – в палец впилась заноза. Это не имело значения. То, что он увидел дом, прикоснулся к нему, даже занозил руку, усиливало ощущение его реальности и значимости для Райли Вулфа. И Фрэнк Делгадо ухмыльнулся, вытаскивая из руки небольшую занозу.

Он вернулся к машине, продолжая с улыбкой смотреть на дом, на миг остановился, чтобы обозреть вид с вершины холма. Очень красиво. Волнистые холмы, невдалеке силуэты Нэшвилла… Возможно, двадцать с небольшим лет назад вид был не совсем таким. Выросло много высотных зданий, и количество домов поблизости определенно увеличилось, и та широкая шестиполосная автотрасса, вероятно, построена недавно. Вид был прекрасный, и Делгадо помедлил еще несколько минут. Ему понравился Нэшвилл. Этот город подарит ему Райли Вулфа.

В последний раз Делгадо взглянул на дом, потом сел в машину и отправился в долгое путешествие на север.

Глава 25

Эта неделя превратилась в бесконечную лихорадочную гонку. И хотя ее новый босс работал столь же напряженно, как и она, Анжела Данем никогда прежде не бывала так занята. Команда из «Тибьюрона» практически поселилась у них в музее, и, по мнению Анжелы, это была устрашающая компания. Разумеется, все они были в прошлом спецназовцами, то есть обученными убийцами, что само по себе пугало. Даже в их облике сквозила потенциальная угроза, и Анжеле становилось не по себе – подгибались колени, сбивался с ритма пульс. И хуже того, она вздрагивала, если кто-нибудь из них в упор смотрел на нее.

Один из них действительно смотрел на нее дольше, чем было необходимо. Или так ей казалось. Это был рослый охранник с бритой головой, фу-маньчжурскими усами и лицом, отмеченным несколькими большими шрамами. Каждый раз, когда Анжела проходила мимо мужчин, занятых работой, он поднимал глаза, и она чувствовала на себе его взгляд. От этого у нее по спине пробегали мурашки, и ей приходилось крепко держать себя в руках, чтобы не вздрагивать под его взглядом.

Разумеется, он никогда и ничем ей не угрожал. Как и никто из охранников. По большей части они были проворными, квалифицированными и вежливыми и, если не считать того рослого пугающего мужчину, игнорировали ее, занимаясь своей работой.

Что было очень хорошо, поскольку поводов для беспокойства у Анжелы было достаточно. Ситуация значительно усложнилась с прибытием иранской передовой группы. Большинство из них почти не говорили по-английски, но были неизменно вежливы, по крайней мере с Анжелой. Кроме того, они, похоже, не разделяли отношения Анжелы к команде охранников из «Тибьюрона». На самом деле между двумя группами явственно ощущалось враждебное напряжение. Ситуация не улучшалась от привычки охранников бубнить слово «рэгхед» в присутствии одного или нескольких иранцев. Анжела не сомневалась, что рано или поздно дойдет до насилия – если не сейчас, то почти наверняка чуть позже, когда прибудут стражи исламской революции. Насколько она поняла, они были чем-то вроде иранского эквивалента «морских котиков»: обученные убийцы, привыкшие держать палец на спусковом крючке. Было совершенно невозможно представить себе мирное сосуществование этих двух групп. А когда прибудет вооруженная команда «Блэк хэт», то, по мнению Анжелы, все может стать еще хуже.

Но Анжеле некогда было беспокоиться о подобных вещах, если только мимоходом. Необходимо было разобраться в куче разных нюансов, принять много решений, которые готовы взять на себя другие люди. Все это добавляло ей забот и здорово раздражало. Анжела не сомневалась: если бы не мистер Миллер, ее новый босс, который настаивал на том, чтобы его звали по имени, Рэндалл, она уже слетела бы с катушек. Конечно, поначалу она возмущалась его назначением. Помимо слухов о постыдном возвышении до «семейного» статуса, его сразу назначили на должность куратора, очевидно даже не рассматривая кандидатуру Анжелы, несмотря на годы ее службы в музее, где она фактически всю работу выполняла сама, пока Бенджи покуривал травку на крыше.

Она ожидала, что мистер Миллер одним лыком шит со своим предшественником, и готова была возненавидеть его. Вместо этого она обнаружила, что он очень приятный, трудолюбивый и компетентный. Всегда в хорошем настроении, и Анжела склонна была думать, что он по происхождению британец, в особенности когда узнала, что он недавно вернулся из двухлетней командировки в Лондон.

Итак, очень скоро Анжела обнаружила, что может переложить многие из возникающих проблем на плечи мистера Миллера – Рэндалла – в надежде, что он разрешит их. И очень скоро она поняла, что испытывает к Рэндаллу Миллеру не только симпатию, но и уважение. Она поймала себя на том, что полагается на его суждение и спокойную уверенность. Он был на удивление сведущ в хитросплетениях мира искусства, и Анжела научилась доверять ему. Он олицетворял собой островок спокойствия и уверенной собранности в океане хаоса.

И к великому облегчению Анжелы, к концу недели враждебность между мужчинами, устанавливающими систему сигнализации, и иранцами, казалось, сошла на нет. Спецназовцы из «Тибьюрона» перестали называть иранцев рэгхедами, вместо этого учтиво кивая им и обмениваясь с ними приветствиями, как показалось Анжеле, на их родном языке – кажется, фарси? Иранцы отвечали в том же духе, и Анжела с удовлетворением думала, что стороны наконец пришли к соглашению. Она была так рада этой разрядке, что решила поучаствовать в этом. Внимательно прислушиваясь, она выучила несколько иранских приветствий.

И когда Рэндалл послал Анжелу в кладовую за рулоном синего полотна для украшения вестибюля к открытию вечернего торжества, она про себя повторяла одну из новых фраз на фарси. Входя в помещение на первом этаже, предназначенное только для персонала, она повторяла фразу: «Кир ту кенет», которую услышала и запомнила утром. Ей казалось, фраза звучит музыкально. Неизвестно почему, она решила, что это значит «с добрым утром», и в пустынном помещении для персонала повторяла эти слова громким бодрым голосом, повернув в коридор, ведущий к кладовой.

– Кир ту кенет! Кир ту… О-о! – воскликнула она, завернув за угол и наткнувшись на человеческую глыбу.

Он был такой высокий, что лицо Анжелы оказалось на уровне его груди, и несколько мгновений она не видела ничего, кроме жетона, который висел у него на шее и в который она упиралась носом. В верхней части жетона она различила надпись «ТИБЬЮРОН».

Мощные руки взяли ее за плечи и осторожно отодвинули назад.

– Кто-то подшутил над девушкой, – глубоким басом пророкотал мужчина. – Кто вас этому научил?

Прищурившись, Анжела подняла взгляд на мужчину, и у нее на миг перехватило дыхание.

Это был он.

Рослый, грубый на вид мужчина с бритой головой и фу-маньчжурскими усами. Тот самый, который пялился на нее.

Он и сейчас пялился на нее с легкой улыбкой, пугающей ее больше, чем испугал бы сердитый взгляд.

– Кто-то вас научил этому? – спросил мужчина.

Анжела не сразу вспомнила, что повторяла фразу на фарси. В следующий момент она оправилась от ужаса и глубоко вдохнула.

– Мм… Я слышала, как это говорил кто-то из ваших… гм… друзей, – неуверенно произнесла она. – Сегодня утром. Знаете, иранцам. И поэтому… я просто… подумала, что это может значить «с добрым утром». Или что-то еще…

Мужчина весело хмыкнул.

– Или что-то еще, – повторил он.

– О-о! – Анжела почувствовала себя уязвленной. Ей по-прежнему было страшно. По правде сказать, у нее немного дрожали колени. Но она призвала на помощь свой британский дух, сделала шаг назад и упорно продолжила: – Потом… мне показалось, это звучит так бодро, а я очень хочу, чтобы все ладили… Вот я и подумала: если хотя бы научусь говорить «с добрым утром»… и в любом случае я… я… – Анжела резко остановилась. «Хватит болтать!» – приказала она себе. – Можно спросить, что это все-таки значит, мистер?..

– Шеф, не «мистер». Я зарабатываю себе на жизнь, – произнес он с бо́льшим нажимом, чем казалось необходимым Анжеле, потом протянул ей массивную руку. – Уолтер Бледсо.

Несколько мгновений Анжела глазела на его руку, покрытую черными волосками, с жуткими шрамами на распухших костяшках. Наконец Анжела сообразила, что он хочет обменяться с ней рукопожатием.

– О-о! Да, конечно, – сказала она, постепенно приходя в себя. – Анжела. Анжела Данем. Я… я ассистентка куратора.

– Приятно познакомиться, Анжела, – произнес он, явно пытаясь изобразить теплую улыбку, которая показалась ей ухмылкой фонаря из тыквы в вечер Хэллоуина.

– Взаимно, мистер Бледсо.

– Уолтер, не «мистер», – напомнил он. – Или просто называйте меня Шеф, как все прочие.

– Да, конечно, Шеф, – повторила Анжела. До нее дошло, что он продолжает держать ее за руку, и она отняла руку. – Тогда скажите, Шеф, – начала она, ободренная его дружеским расположением, – что же означает эта фраза, если не «с добрым утром»?

– Кир ту кенет, – произнес он, как показалось Анжеле, с аутентичным акцентом и широко улыбнулся. – Это означает: «Мой хер тебе в жопу».

– О господи! – охнула она, чувствуя, что краснеет.

– Это явно не стоит вам повторять. Такой хорошенькой девушке вроде вас.

Анжела мучительно искала ответ, все больше заливаясь краской. Насколько ей было известно, ее никогда прежде не считали хорошенькой, даже ее бойфренды. Она знала, что представляет собой превосходный пример Невзрачной Британки: бледное лицо с несколько заостренными чертами, фигура со склонностью к пухлости. Но мужчина произнес эти слова с такой искренностью, и Анжела была чрезвычайно взволнована.

– Что ж… благодарю вас, но… И что же мне следует говорить? – наконец нашлась она. – Я имею в виду, иранским джентльменам?

– Ну если вы желаете что-то сказать, – задумчиво произнес Шеф, – можете попробовать мадар гахбе. Это значит «ублюдок». Или киркхор, то есть старый добрый членосос. Хотя лично я предпочитаю кире асбе аби тоо кунет. – Он просиял. – Это означает «хер бегемота тебе в зад».

Помимо своей воли Анжела рассмеялась. Ее совсем не привлекал лексикон такого рода, однако Шеф произносил это с таким наивным удовольствием, что она не сдержалась.

– Я действительно хотела сказать им что-то вроде «с добрым утром», – уточнила Анжела.

– С ними это пустая трата времени. Единственное, что они признают, – это когда держишь их в ежовых рукавицах.

– Мне что, и в самом деле надо выбирать между ежовыми рукавицами и… гм… хреном бегемота?

– Так оно и есть, – с важностью кивнув, ответил Шеф.

– Наверное, мне лучше помолчать.

– Ну, – серьезно подхватил он, – если вы уверены, что вам не нравится хрен бегемота…

Анжела открыла рот, снова закрыла, а потом, несмотря на шок или, может быть, благодаря ему, рассмеялась.

– Уверена. – Затем, чуть улыбнувшись, поскольку он назвал ее хорошенькой, она добавила: – Определенно не в этом контексте.

Он улыбнулся еще шире, и Анжела смутилась, но, кроме того… Что? Она испытала еще какое-то неопределенное чувство, от которого ее смущение только возросло, поэтому она заставила себя улыбнуться:

– Что ж… Спасибо, Шеф, что внесли ясность в данном вопросе.

– Не за что, – отозвался он.

А потом Анжела не могла заставить себя отвернуться, хотя следовало, и между ними повисла неловкая пауза, по крайней мере неловкая для Анжелы. Похоже, Шефа это нисколько не беспокоило. Он просто продолжал пристально смотреть на нее с выражением крупного хищника, нацеленного на обед. Анжела почувствовала, что опять заливается краской. Она и в самом деле честно хотела уйти, заняться работой, убраться отсюда, но продолжала стоять и понятия не имела почему.

– Ну да, – решив вырваться, наконец сказала она, – боюсь, мне пора заняться делами. Мне нужен рулон полотнища. Это в кладовой?

Шеф кивнул:

– Я шел как раз туда. Я отведу вас.

И он буквально так и поступил, положив свою большую мощную ладонь ей на спину и отведя ее по коридору в кладовую.

Анжела открыла дверь, и он вошел следом за ней. Повернувшись, закрыл дверь и взглянул на Анжелу. Она уставилась на него, лишившись дара речи. На нее нахлынуло прежнее неведомое ощущение, лишая сил и вызывая дрожь во всем теле.

Однако Шеф просто кивнул, подошел к Анжеле и положил руки ей на плечи. Потом медленно наклонился к ней, и Анжела не шевелилась и не пыталась отодвинуться. Их губы встретились, и Анжела ответила, обняв его за шею. Он начал шарить по ней руками, и она плотнее прижалась к нему.

Когда до нее дошло, что сейчас произойдет, она оторвалась от него. Приподняв изуродованную шрамом бровь, он снисходительно глянул на нее.

– Дверь, – произнесла Анжела охрипшим чужим голосом. – Запри дверь.

Глава 26

Оставалось три дня до торжественного открытия, и Катрина следила за процессом подготовки выставки, которую предстояло развернуть в самом защищенном зале музея. Команда из «Тибьюрона» добавляла последние штрихи к электронной системе безопасности, и в процессе тщательной проверки датчиков каждые несколько минут пронзительно звучал какой-нибудь аварийный сигнал.

Катрина едва его замечала. Прежде всего она полностью сконцентрировалась на том, чтобы безупречно провести мероприятие. Но важно и то, что она очень сильно устала. Если быть более точным, за три дня до этого она уже была без сил. В данный момент она пребывала в таком состоянии, что с трудом понимала, где находится и что должна делать.

Но тем не менее делала. Первые два дня работы на посту куратора в музее Эберхардта Рэндалл вообще не приезжал домой. Перед открытием выставки предстояло сделать кучу дел, а времени было явно недостаточно. И поэтому, естественно, Катрина приезжала в музей, чтобы помочь. С какого-то момента дни и ночи слились в бесконечный вихрь лихорадочной активности. Спать приходилось урывками, когда это уже становилось абсолютно необходимым. Они с Рэндаллом и Анжела, ассистентка куратора, трудились буквально круглые сутки.

Катрина сделала глубокий вдох и с шумом выдохнула. Она не осмеливалась закрыть глаза даже на минуту, боясь уснуть на месте. Она еще раз оглядела зал. На подготовленных выставочных стендах коллекция будет выглядеть просто сказочно. Отдельные предметы разместят в прозрачных, закрепленных неподвижно витринах, причем каждую контролирует не менее пяти устройств, определяющих малейшее изменение веса, любое перемещение или нарушение взрывозащищенного стекла витрины. На каждой витрине были установлены камеры не только визуального контроля, но и инфракрасного. В дополнение к этим мерам каждую витрину будут периодически обходить несколько охранников, что обеспечит визуальное наблюдение за каждым объектом.

Зал оставался еще захламленным инструментами, обрывками проволоки, скотча и упаковочных материалов. К одной стене были прислонены около десяти стендов с информацией, относящейся к каждому экспонату, общей истории коллекции, и со сведениями об Иране и Персидской империи. Эти стенды пока не успели установить, поскольку еще не высохла краска на пюпитрах, где их должны разместить.

Глядя на этот беспорядок, Катрина покачала головой. Пока «Тибьюрон» не закончит свою работу, они не смогут сделать уборку. Но по крайней мере, в холле музея они закончили. Там уборку можно начинать.

Выйдя из выставочного зала, Катрина направилась в холл музея по большому мраморному арочному проходу. На миг она задержалась в арке, глядя на царящий там разгром. Холл служил плацдармом для всех рабочих проектов и по виду напоминал сочетание склада и свалки. Всего через несколько дней здесь будут принимать элиту художественного мира, представители которой явятся сюда в своих лучших нарядах, чтобы увидеть выставку чудес, никогда прежде не выставлявшихся в Соединенных Штатах. И если к моменту их появления холл не будет демонстрировать сдержанный хороший вкус, то они, потягивая шампанское, начнут насмехаться, а к концу вечера потребуют голову Рэндалла на серебряном блюде. К ним присоединится иранская делегация, требуя объяснить чудовищное оскорбление и, вероятно, возбудив международный конфликт, который может привести к войне.

Катрина знала, что существует единственный способ избежать долгой кровопролитной войны, в которую в конечном итоге будет втянут весь мир и которая закончится ядерной катастрофой. Он состоял в том, чтобы все сделать правильно, красиво, превратить музей в сияющую мекку хорошего вкуса. Только они с Рэндаллом могут спасти мир, и время уходит.

Едва Катрина это подумала, как увидела своего мужа, который, пошатываясь, выходил из ниши, расположенной в холле за углом. Он пытался удержать в руках четыре большие коробки и два объемистых мешка с мусором. Она с улыбкой наблюдала за ним, а потом, когда коробки начали выскальзывать из его рук, поспешила ему навстречу.

– Рэндалл, ради бога! Разве ты не слышал поговорку: «Ленивый спину надорвет, пытаясь сделать все одним махом»?

– Звучит очень по-немецки, – вздохнул Рэндалл. – Это очередной перл мудрости твоего деда?

– Возможно, – согласилась Катрина. – Во всяком случае, это справедливо. – Она нахмурилась. – Где Анжела? Она могла бы отнести часть из этого.

– Некоторое время назад она пропала, – ответил Рэндалл. – Должно быть, где-то уснула.

– Ну, один ты не справишься. Возьми коробки, а я понесу мешки.

– Ладно, – согласился он.

И они направились вместе к задней двери, у которой стоял почти полный мусорный контейнер.

Когда они проходили мимо выставочного зала, завыла одна из сигнальных сирен, и Рэндалл едва не выронил коробки.

– Господи Исусе! – вскрикнул он.

– Сейчас они тестируют все сигнальные устройства в зале, – пояснила Катрина. – Вероятно, это значит, что они почти закончили.

– Дай бог, чтобы так было, – проворчал он. – Знаешь, есть такая штука, как время? И оно определенно утекает.

– Мы все сделаем вовремя, – заявила Катрина, пытаясь придать тону уверенность.

– Угу, – безо всякого энтузиазма пробурчал Рэндалл.

– Но нам все же придется, ведь так?

Они подошли к двери с надписью: «НЕ ВХОДИТЬ. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». Она вела к погрузочной платформе и мусорному контейнеру.

– Нет гарантии, что успеем, – возразил он. – Я знал… Эй!

Он замолчал, когда дверь распахнулась, едва не ударив Рэндалла, и им навстречу торопливо вышла Анжела.

– О-о! – воскликнула Анжела, явно напуганная не меньше их, и по какой-то причине залилась краской. – Я просто… я… гм… по сути дела, – пробормотала она, растерянно оглядываясь по сторонам и судорожно разглаживая юбку. – Я просто искала каталоги… – Она кивнула назад. – Очевидно, какой-то тупица все перепутал. Мне нужно посмотреть в офисе, ладно? – И, не дав ни одному из них заговорить, она быстро ушла.

– Что с ней такое? – спросила Катрина.

Рэндалл дернул плечами и вновь едва не выронил свой груз.

– Ой, поймал! – Он подхватил коробки. – Понятия не имею. Возможно, просто британская эксцентричность?

– Она казалась какой-то смущенной, – заметила Катрина, открывая дверь.

– Как я говорил, возможно, она уснула, – сказал Рэндалл, пока они прошли по коридору к двери погрузочной платформы. – Я имею в виду, уснула и считает, что мы ее застукали…

– Может, и так, – согласилась Катрина. – Я и сама сейчас вздремнула бы.

Они были всего в шаге от двери кладовой, когда та тоже вдруг распахнулась.

– Потише! – отпрянув от двери, вскрикнул Рэндалл, и оба они обернулись посмотреть, кто открыл дверь.

В дверном проеме стоял очень крупный мужчина, оправляя брюки и застегивая ремень. Он смотрел на них в упор.

– Привет, – произнесла Катрина и, вздернув подбородок, добавила: – Вы из группы охранников, да? Я видела вас с ними. Кажется, они называют вас Шефом?

Рослый мужчина проигнорировал Катрину, искоса глядя на Рэндалла. Он снова подтянул штаны и склонил голову набок, потом изогнул иссеченную шрамами бровь и указал на Рэндалла:

– Я вас раньше видел. Я помню ваше лицо.

Судя по тону, его воспоминание было связано с чем-то зловещим.

– Ну да, – сказал Рэндалл. – Я куратор музея.

Мужчина покачал головой:

– Это не то. Раньше. В последние полгода.

– Гм… До недавнего времени я был в Англии и…

Но Шеф опять покачал головой.

– Нет, – возразил он. – Где-то еще. Там, где вас не должно было быть.

Его лоб собрался морщинами. Мужчина обошел вокруг Рэндалла, рассматривая его как животное, предназначенное на убой.

– Возможно, вы видели его в новостях, – пытаясь сломать осязаемое напряжение, предположила Катрина.

Шеф остановился между ними и погрузочной платформой.

– В месте, где вас не должно было быть, – медленно повторил он.

– Вероятно, вы ошибаетесь, – сказал Рэндалл. – Ладно, пока у меня не отвалились руки… – И он попытался пройти мимо, но Шеф положил ему на грудь огромную ручищу и остановил его.

– Я не ошибаюсь. Не в этом, – заявил Шеф. – Я запоминаю лица. И это спасает мне жизнь.

– Что ж, с удовольствием сыграл бы с вами в «Угадайку», но у меня куча дел, так что извините меня. – Рэндаллу наконец удалось протиснуться мимо Шефа. – Катрина, пойдем.

Катрина задержалась еще на секунду, с удивлением глядя на Шефа. Тот по-прежнему смотрел вслед Рэндаллу.

– Я обязательно вспомню, – тихо, с угрозой произнес он.

– Катрина! – вновь позвал Рэндалл.

Слова мужа вывели ее из оцепенения.

– Иду, – откликнулась она.

Она догнала его у двери на погрузочную платформу.

– Что это было? – спросила она Рэндалла.

– Без понятия, – ответил он.

– Он сказал: «Я обязательно вспомню», – заметила Катрина. – Похоже на какую-то угрозу или…

– Черт! – ругнулся Рэндалл. – Помоги мне открыть дверь.

Общими усилиями они открыли наружную дверь. В лицо Катрине хлынул прохладный воздух. Но перед тем как выйти, она оглянулась назад.

Шеф не сдвинулся с места. Он продолжал стоять в коридоре, наблюдая за ними. Катрина почувствовала, как у нее вверх по спине ползет холодок, и поскорее вышла через дверь на погрузочную платформу.

* * *

Шеф Бледсо смотрел, как они тащат мусор, пока за ними не закрылась дверь. Потом, не переставая хмуриться, он повернулся и направился к своей команде. Этот урод разозлил его до чертиков. Видел где-то его. Но где? Когда?

Не важно. Потом он вспомнит. Всегда вспоминал. И тогда решит, как ему поступить. А до тех пор зачем заморачиваться? Он был очень собой доволен. Не только потому, что оприходовал эту сучку. Дело было и в профессиональной стороне. Устанавливая систему безопасности, его команда проделала первоклассную работу, пусть даже некоторые элементы прежде никогда не разворачивались на объекте. Это означало проблемы, требующие решений, до которых никто еще не додумался. А они, черт возьми, нашли их! Так что мужики были счастливы, что набирают очки в освоении доселе невиданной техники. И эту работу выполнил Шеф, организовав весь процесс, расставляя все по местам и следя за тем, чтобы ребята были на службе в чистоте и трезвости.

Ну и самый кайф: когда долг исполнен, он всегда находил способы заняться сексом прямо на рабочем месте, так как считал это тоже очень важным.

Эта сучка – Анабел? Абигейл? Что-то с «А» – не важно, как ее звали, она оказалась на удивление шустрой. Он давно понял, что некрасивые обычно такие. Надо не забыть спросить у кого-нибудь ее имя. Не годится все испортить. Она может отшить его. Хотя, судя по ее энтузиазму, она, без сомнения, не перестанет трахать его, даже если он назовет ее Фредом.

Шеф с ухмылкой думал об этом, вышагивая по коридору, когда за его спиной тихий, спокойный голос произнес:

– Замри!

Шеф Бледсо замер.

– Перестань скалить зубы, твою мать! – произнес голос. – И застегни гребаную ширинку, долбаный ублюдок.

Широкая улыбка расплылась по лицу Шефа Бледсо.

– Сэр, разрешите сказать офицеру членососов, чтобы он пошел на хер, сэр?

– Конечно, – ответил голос.

Шеф Бледсо расплылся в широкой улыбке, обернулся и увидел стоящего перед ним с не менее широкой ухмылкой лейтенанта Сабо, офицера, под началом которого он служил в команде спецназа.

– Вы, гребаный мешок дерьма! – сказал Бледсо, заключая мужчину в медвежьи объятия.

– Блин, Шеф, ты еще страшнее, чем я помню. Как будто бородавочник трахнул осла.

– А вы, сэр, без бороды, какая была у вас в Афгане… Мне показалось, что я смотрю на обезьяний зад.

– Думаю, ты бы точно знал, если учесть, сколько обезьян трахнул, – хмыкнул Сабо.

Какое-то время эти двое молча ухмылялись.

– Блин, рад видеть вас, сэр! – произнес Бледсо.

– Взаимно, – ответил Сабо, и они пошли в сторону выставочного зала.

– Ну и какого хрена ты здесь делаешь? – спросил Шеф, кивнув на униформу Сабо. – В этой симпатичной рубашке и все такое.

– Я руковожу командой из «Блэк хэт».

– Ого! Да ну? – удивился Бледсо.

– И учти: от нас требуется координация и взаимодействие с рэгхедами, – фыркнул он.

– Повезло вам, – заметил Бледсо.

– Они прибудут сюда одновременно с драгоценностями, – сообщил Сабо.

– Когда же?

– Не могу говорить. Тебе об этом знать не надо, – ответил Сабо. – Утром в день торжественного открытия.

– Угу, – согласился Шеф. – По графику к этому времени мы должны закончить финальные тесты. А потом мы свалим отсюда.

– Фигово. Вы бы мне пригодились. – Сабо покачал головой. – Это место похоже на крепость, но здесь так много точек входа, что нам могут понадобиться все глаза, какие только найдутся.

– Говорю только за себя, – сказал Шеф, – я могу остаться еще на несколько дней.

Сабо уставился на Шефа, чье лицо приняло выражение неуклюжей наивности.

– Что б я сдох! – выпалил Сабо. – Ты серьезно? Как, на хрен, ты сумел найти киску в этом долбаном музее?

На лицо Бледсо вернулась ухмылка.

– Киски есть везде. Надо только знать, как найти их.

– А в твоем случае тебе приспичило трахать телку, которая даже не выглядит по-человечески.

– При условии, что работают важные части, – хмыкнул Бледсо.

– Ну просто чистый военно-морской флот! – заметил Сабо.

– О-го-го!

Мужчины разом хохотнули.

– Так ты хочешь поделиться этой телкой?

– Ой, для офицера она слишком уродлива, – сказал Бледсо.

– Эгоистичный ублюдок, – пошутил Сабо.

Мужчины остановились у двери в выставочный зал.

– Послушайте, вы останетесь здесь, когда мы уйдем. Давайте я покажу вам, как работает эта фигня, – предложил Бледсо.

– Давай, – согласился Сабо.

Бледсо взял своего прежнего командира за плечо и подтолкнул к двери, проревев:

– Офицера на палубу!

Глава 27

Было предрассветное время. Настал день торжественного открытия выставки, когда прибыли драгоценности короны.

Драгоценности дожидались этого момента в чрезвычайно надежном хранилище в посольстве Ирана при ООН. Только дебил со стальными яйцами попытался бы выкрасть их. А в данный момент драгоценности по улицам Нью-Йорка везли в музей Эберхардта.

Иранцы нисколько не сомневались, что никто не посягнет на драгоценности, пока они в пути. Я был с ними согласен. Я не стал бы пытаться. Не зная маршрута, расписания, охраны – чересчур много переменных. И в присутствии взвода стражей исламской революции, охраняющих драгоценности, понадобились бы штурмовой отряд из ветеранов и пара танков. Возможно, и поддержка с воздуха.

Нет, никто не собирался нападать на иранский конвой. По крайней мере, когда он двигался по улицам Нью-Йорка. Но какой-нибудь чрезмерно оптимистичный идиот мог следить за охранниками и попытаться ударить кого-нибудь из них ножом в момент наибольшей уязвимости – когда они подъедут к музею. Это не намного проще, но предугадать невозможно. Во всяком случае охранники должны быть к этому готовы.

Я был бы готов. Я наблюдал за происходящим с крыши дома на той стороне улицы. Я не увидел никаких других наблюдающих ни на крышах, ни на улице, ни в соседних зданиях. Я мог бы кого-то и не заметить, но вряд ли. Мне было наплевать. Никто не собирается сегодня похитить драгоценности. И потом никто их не похитит. Только я.

Так что я наблюдал в основном из любопытства. Не знаю, почему я предпочел наблюдать с крыши. Раз уж мне было известно, когда привезут драгоценности, можно было найти массу мест, откуда наблюдать. Но я выбрал крышу. Может, потому, что здесь я чувствовал себя могущественным, невидимым – черт, кто знает?! Я не мозгоправ.

И кого это волнует? Я выбрал крышу. Мне нравятся крыши. На них я чувствую себя Человеком-Пауком, следящим за Доктором Осьминогом, как бы тот не совершил какую-нибудь гадость. Я стоял на той крыше минут двадцать, и пока ничего ужасного не произошло. Это я – капитан Хейнос, супергерой Стики Фингерс.

Тем временем я наблюдал за движением колонны. В этот предрассветный час было уже светло. Вот одна из причин, почему все происходило сейчас. Воздух был прохладным, и немногие люди на улицах шагали быстро, чтобы согреться. Стоя на одном месте, я начинал замерзать. Но я знал, что это скоро произойдет, подогревал себя мыслями и ждал.

Из-за угла вывернул черный джип и направился в сторону музея. За ним ехал другой черный джип, потом бронеавтомобиль и затем еще два черных джипа. Первые два джипа разделились. Один повернул в проулок, ведущий к погрузочной платформе, другой припарковался при въезде в проулок. Из него выскочили шесть бородатых парней в черных костюмах. Вооруженные автоматами, они быстро рассредоточились, как будто готовились к бою. Видно было, что для них это привычное дело. Они наблюдали за тем, как бронеавтомобиль поворачивает в проулок.

Никаких сомнений. Это оно.

Другие два джипа заехали на тротуар, выплевывая из недр своих пассажиров – точные копии команды из первого джипа. Все восемнадцать бойцов рассредоточились, прочесывая улицу, проулок, ближайшие здания.

И разумеется, крыши. Я скорчился за трубой, чтобы меня не заметили. Вооруженные парни на улице были из стражей исламской революции. Наверняка они хорошо обучены и будут выискивать любой силуэт, которого не должно быть на крыше. Из-за трубы мне было кое-что видно, и я понаблюдал еще немного. Всего лишь из любопытства. Я увидел все, что было нужно. Драгоценности прибыли.

Больше никакого ожидания. Все должно произойти сейчас. Все, ради чего я надрывал задницу, скоро должно было прийти в действие, как одна из машин Руби Голдберга. Все детальки задвигаются, подтолкнут другие и наконец вытолкнут выигрыш из последней маленькой дверцы прямо мне в руки.

Я поежился. Думаю, не из-за холода, а потому что это было так клево. Я ощущал нечто среднее между восторгом и диким ужасом. Я знал, что у меня получится, и в то же время с той же уверенностью понимал, что есть миллион вещей, которые могли пойти не так, и все это могло закончиться плохо для меня. Не могу сказать, что возбуждало меня больше – предвкушение выигрыша или мысль о том, что я проваливаюсь в глубокую опасную пропасть. Просто я знаю, у меня было такое чувство, словно меня захлестывает волна адреналина и предвкушения. Так было всегда, когда я вел свою игру, и мне это нравилось.

С улицы донеслись крики. Я ничего не понимал, говорили на фарси. Я выглянул из-за трубы. Один из парней размахивал рукой, другие шли к нему по проулку с оружием на изготовку. Меньше чем через минуту все они исчезли. Еще через минуту джипы и бронеавтомобиль выстроились в колонну и поехали в сторону центра города.

Я выждал еще минуту – на всякий случай. Потом прополз по-крабьи от края крыши до дальней части здания. И только тогда надел наушники и на полную мощность врубил «Celebration» группы Kool and the Gang. Отдавшись ритму, я понесся по крышам города.

* * *

Катрина в последний раз осмотрела выставочный зал. Приходилось признать, пусть даже часть работы она выполнила сама, что выглядел он по-настоящему впечатляюще. По залу были широко расставлены стеклянные витрины, каждая со своим ювелирным чудом, что позволяло посетителям подойти к каждому экспонату. В части зала, примыкающей ко входу, среди небольших витрин с браслетами и ожерельями доминировала витрина с короной императрицы Фарах с потрясающим изумрудом в 150 карат. В другой витрине были выставлены усыпанный драгоценностями меч, известный как ятаган, пара эполет, инкрустированных сотнями бриллиантов и изумрудов. В витрине поменьше были размещены булавки и броши.

И в самом центре зала помещалось величайшее чудо из всех, стоящее особняком в буквальном и переносном смысле. Ничто другое из этой коллекции – ничто в целом мире – не могло с ним сравниться. Оно располагалось отдельно от всех экспонатов в безупречно освещенной витрине.

Дерианур. «Море света».

Чтобы посетители не подходили вплотную, вокруг витрины были натянуты бархатные шнуры, и рядом с ней стояли двое охранников – американец и иранец. В зале дежурили еще несколько охранников, и дополнительно человек десять совершали периодический обход. Это могло бы слегка обескураживать, но все охранники были в военной парадной форме, и им было приказано улыбаться и быть вежливыми.

Нахмурившись, Катрина осматривала зал в поисках изъянов, но ничего не обнаружила. Они все-таки это сделали. Информационные стенды наконец заняли свои места на пюпитрах, светильники развешены, пол натерт до сверхъестественного блеска – подготовка была завершена. Катрина вздохнула с усталым удовлетворением. Все закончено. И у нее даже осталось время, чтобы привести себя в порядок к торжественному открытию выставки. Она взглянула на часы:

– Черт!

У нее осталось всего десять минут, чтобы добраться до своего косметолога. А потом заехать домой, одеться и снова мчаться в центр – настоящие скачки.

Она поспешила из зала, высматривая Рэндалла. Ему тоже надо заняться собой. Ему нельзя показываться на людях в облике помощника сантехника. К счастью, Катрина нашла его в холле, где он вел с Анжелой оживленную дискуссию, которую Катрина прервала без тени сомнения.

– Рэндалл! – позвала она, и он взглянул на нее. – Мне надо привести себя в порядок. Да и тебе тоже!

Помедлив, он покачал головой:

– Я не могу уйти. Сейчас займутся финальной проверкой системы сигнализации, а через час приезжает представитель кейтеринга… И я только что выяснил, что они не поставляют напитки…

– Да, но тебе надо привести себя в порядок, и на это уйдет какое-то время, – настаивала Катрина. – Тебе тоже, Анжела.

Анжела лишь мотнула головой и улыбнулась.

– Женщины тратят на это много времени, – улыбнулся Рэндалл. – У мужчин по-другому. Черт, мне не надо даже бриться! – Он провел рукой по бороде. – Я мужественный мужчина, – с важностью произнес он, вызвав у нее улыбку. – Просто захвати из дома мой смокинг. Переоденусь в кабинете.

Катрина покачала головой:

– К моему возвращению прими душ. – Она наклонилась для поцелуя. – От тебя пахнет, как в раздевалке «Джетс» после первого тайма.

Он поцеловал ее в ответ.

– В таком случае привези мой одеколон. «Агуа Брава». Замаскирует все запахи.

– Иногда, дорогой мой, – заметила Катрина, – ты бываешь чересчур мужественным.

* * *

– Это подойдет, Шеф. – Мэллори, будучи главным техническим специалистом данной операции, работал так же напряженно, как все прочие, но усталости в нем не чувствовалось. Он осторожно постучал кончиком отвертки по пульту управления. – Нам необходимо ввести входной пароль, и можно заканчивать.

– Давайте соберем всех вместе, – предложил Бледсо. – Вы можете показать персоналу, как работают все эти миленькие кнопочки и рычажки.

– Рэгхедам тоже, Шеф?

Бледсо с шумом выдохнул:

– Блин! Полагаю, да. Лейтенант сказал, мы должны поддерживать с ними связь.

Через пятнадцать минут в выставочном зале собрались все: персонал музея, иранские дипломаты, американские и иранские охранники, технические специалисты из «Тибьюрона» и даже представитель Госдепартамента. Иранцы сгрудились с одной стороны, а люди из «Блэк хэт» – с другой. Сотрудники музея Эрик, Рэндалл и Анжела стояли в центре между двумя группами.

Бледсо подошел к центральной витрине, в которой находился Дерианур.

– Дамы и господа… и все прочие, – начал он нарочито скучающим голосом. – Добро пожаловать в новый день охранных систем, представленный вам наиболее продвинутой командой в мире – «Тибьюроном». – Он оглядел собравшуюся толпу самодовольным взглядом. – Вы присутствуете при рождении настоящего чуда инновационных охранных систем. – Он подождал, пока один из иранцев переведет на фарси. – Главные элементы этой системы до сих пор не применялись нигде в мире. – (Пауза.) – Для начала каждая точка входа в здание оснащена детекторами движения, инфракрасными датчиками, видеокамерами и некоторыми стандартными сигнальными устройствами. – (Пауза.) – Каждый из них в отдельности выполнен по совершенно новой технологии, не допускающей никакого проникновения. – (Пауза.) – И каждая отдельная витрина в этом зале снабжена такими же охранными устройствами плюс датчиками давления, реагирующими на малейшее изменение веса. – (Пауза.) – При срабатывании единственной тревожной точки зазвучит сигнал тревоги. И место проникновения высветится на главном пульте, который управляется оператором и имеет связь со всеми охранниками.

Он указал на дальний угол зала, где рядом с пультом стоял лейтенант Сабо. Сабо помахал всем рукой.

– Кроме того, в каждой тревожной точке находится многоцелевая камера, – продолжал Бледсо. – Во всех стратегических местах снаружи и внутри музея размещены дополнительные камеры, обеспечивающие полное наблюдение за каждым возможным направлением атаки, от подвала до крыши. Они посылают изображение на монитор на пульте управления, а также записывают на диск, где эти изображения хранятся до двух недель.

И, дамы и господа, эти камеры не просто камеры. Эти устройства отслеживают и записывают любое перемещение в пределах своего поля зрения. Любое движение внутри запрограммированной зоны вызовет сигнал тревоги на пульте управления, а на экран монитора будет выведено изображение. И это только начало.

Эти камеры также могут сканировать в инфракрасном свете и в случае необходимости проникать через любую преграду толщиной до восьми дюймов и получать изображение того, что находится за ней. Они включают в себя датчики, которые способны записывать, анализировать и различать сейсмические колебания в диапазоне от бомбы – «разрушителя бункеров» до буквально воробьиного пука.

Система в целом даже не приближается к современному уровню, – продолжал Бледсо, с усмешкой наблюдая, как собравшиеся люди начинают хмуриться и перешептываться. – Потому что современный уровень недостаточно хорош для «Тибьюрона». Эта система на двадцать лет опережает современный уровень. – (Пауза.) – Она являет собой наиболее передовую, завершенную и фантастическую технологию, когда-либо внедренную на практике.

Бледсо огляделся по сторонам.

– Наверное, вы хотите спросить: «Если здесь все такое новое, откуда мы узнаем, как оно работает?» – Бледсо позволил себе улыбнуться, и зрелище было не из приятных. – Кто хочет меня испытать?

Слушатели зашаркали ногами, но никто не вышел вперед. Бледсо подождал, потом кивнул:

– Ладно. Мы возьмем волонтера. Снайдер!

Вперед выступил один из охранников из «Блэк хэт».

– Шеф! – сказал он.

– Укради что-нибудь, – велел Бледсо.

Снайдер передал Бледсо свое оружие, оглядел витрины и остановился на той, в которой находилась корона императрицы Фарах. Подойдя к витрине, он помедлил, потом протянул руку, чтобы дотронуться до стекла…

Тишину нарушил громкий вой сирены, в ритме строба замигали яркие красные лампочки. Изумленные зрители, прищурившись, закрыли уши от пронзительно-громкого звука.

Бледсо не стал этого делать. Улыбнувшись, он помахал Сабо, который нажал кнопку на пульте. Моментально сирена умолкла, а лампочки погасли, и в зале все стало по-прежнему.

– Это только начало, – сказал Бледсо. – Предположим, вам как-то удалось добраться до внешней витрины. – Он сделал жест в сторону Сабо. – Снайдер, открывай витрину.

Снайдер кивнул, осторожно снял крышку витрины с короной и положил ее на пол. Потом протянул руку к короне – и вновь оглушительно зазвучала сирена, замигали красные лампочки.

Сабо из сострадания быстро отключил сигнал тревоги.

– Подождите, есть кое-что еще. Если вы обойдете и эти датчики… – Бледсо кивнул Сабо. – Снайдер?

Снайдер вновь протянул руку и на этот раз едва не коснулся короны. И вновь завыла сирена, замигали лампочки.

Сабо отключил сигнализацию.

– Избыточность, – пояснил Бледсо, кивнув Снайдеру, который закрыл витрину крышкой и вернул себе оружие. – Каждый отдельный элемент данной системы резервируется по крайней мере три раза. И если вы величайший маг после Гудини и сумеете обойти один уровень или даже два, то на третьем или четвертом вас поймают. – (Пауза.) – И это не считая даже моих коллег из «Блэк хэт» под руководством увешанного медалями ветерана лейтенанта Сабо.

Сабо показал Бледсо средний палец, но быстро поменял этот жест на взмах руки, когда группа повернулась посмотреть на него.

– О-о, – дернув плечами, добавил Бледсо. – И разумеется, арабов, – бесцеремонно добавил он, прекрасно зная, что иранцы воспримут это как оскорбление. – Вопросы есть? – спросил он, блуждая взглядом по лицам наблюдателей. Увидев Рэндалла, он нахмурился, но не успел ничего сказать, потому что поднял руку стоящий в переднем ряду мужчина в сером костюме – мистер Уилкинс, представитель Госдепартамента. Бледсо указал на него. – Сэр?..

– Не сомневаюсь, из поля вашего зрения не выпала ни одна базовая вещь, – сказал он, растягивая слова. – Но что произойдет, если умышленно будет отключена электроэнергия?

– Вы совершенно правы, сэр! – сказал Бледсо. – Разумеется, мы учли этот важный момент – компания «Кон Эдисон» на своем месте. – Он повернулся к Сабо и крикнул: – Лейтенант! Отключите энергию!

Сабо протянул руку к пульту управления и щелкнул выключателем. Зал моментально погрузился в темноту. Секунду спустя зажглись аварийные светильники, дающие тусклый свет. Бледсо дал людям поморгать и привыкнуть с слабому освещению, затем повернулся к Снайдеру со словами:

– Снайдер, попытайся украсть еще раз.

Снайдер вновь потянулся к короне. И вновь при попытке дотронуться до нее зазвучала сирена, замигали красные лампочки.

Сабо отключил сигнализацию, и Бледсо позвал:

– Лейтенант! Свет, пожалуйста!

Когда Сабо восстановил энергию, Бледсо взглянул на толпу со своей злобной ухмылкой.

– Резервное питание на аккумуляторах, – пояснил он. – Держится до двенадцати часов. – Окинув взглядом собравшихся, он изогнул иссеченную шрамами бровь. – Есть еще вопросы? – (Вопросов не было.) – В таком случае… – Встав по стойке смирно, он взглянул на Эрика Эберхардта. – Сэр! Передаю вам систему безопасности «Тибьюрон секьюрити Mark IV»!

* * *

Не сводя взгляда с Рэндалла, Бледсо видел, как небольшая толпа расходится. «Сукин сын, – думал он. – Я знаю, что видел это лицо раньше. Где? Когда?» Его размышления были прерваны, когда к нему легкой походкой подошел Сабо и пожал ему руку:

– Отличная реклама, Шеф! У тебя надежное будущее – продажа алюминиевого сайдинга.

– А не пошли бы вы подальше, сэр! – огрызнулся Бледсо.

– Остаешься на прием?

– Может, у меня будет свиданка, – ответил Бледсо. – Она говорит, мне надо остаться.

– Господи! – качая головой, произнес Сабо. – Ты у нее уже на коротком поводке?

Бледсо лишь улыбнулся:

– А как вы, лейтенант? Останетесь выпить пива?

– Придется, – ответил Сабо. – Я при исполнении.

– Вы бы привели себя в порядок, сэр. Эта ваша щетина дискредитирует нашу службу.

Сабо потер подбородок:

– Я подумывал снова отпустить бороду.

– Хорошая мысль, – с невозмутимым видом произнес Бледсо. – Внешность здорово меняется, и никто не знает, как ты по-настоящему выглядишь. И это хорошая штука. – Не успел Сабо ответить, как Бледсо выпалил: – Чертов сукин сын! Вот именно – гребаная борода…

– В чем дело, Шеф?

– Ни в чем, просто мысли о бороде. Как она меняет лицо человека.

– Гм… угу… меняет. До тебя это только сейчас дошло?

– Что до меня дошло, так это чье лицо борода изменила, – ответил Шеф. – И где я видел его раньше…

– Есть проблема?

Бледсо покачал головой:

– Ничего такого, с чем я бы не справился.

Глава 28

Катрина оглядела холл с чувством удовлетворения, почти перевесившим ее усталость – почти. Как она и предполагала, чтобы вовремя вернуться в музей, ей пришлось выдержать настоящую гонку. Но она успела, и у нее оставалось еще двадцать свободных минут, и теперь она тешила себя бокалом шампанского «Перье-Жуэ Гран Брют», слава богу! От дешевого алкоголя у нее болела голова. Прихлебывая шампанское, она помахала рукой проходившей мимо владелице известной галереи. Здесь присутствовали сливки нью-йоркского общества. Они заполнили холл, и от мраморных стен отражался их возбужденный разговор, звон бокалов, смех. В нише играл струнный квартет. Катрина не сомневалась, что это Брамс, и улыбнулась. А начал квартет с Бартока. Рэндалл тогда скривился и, подойдя к музыкантам, вполголоса переговорил с ними, после чего они переключились на Моцарта и другие, более мелодичные произведения.

Катрина подавила зевок, с теплотой и гордостью думая об удивительной работе, проделанной Рэндаллом, включая такие мелочи, как выбор шампанского и музыкальных произведений для струнного квартета. Он действительно сотворил чудо. Даже Эрику не к чему было придраться. Повернув голову, она увидела Эрика, важно кивающего конгрессмену, который, без сомнения, появился здесь в преддверии избирательной кампании.

Но где же Рэндалл? Он исчез несколько минут назад. Катрина не знала, зачем и куда он ушел. Здесь, в холле, его не было видно. Она оглядывала толпу в поисках сверкающей бритой головы, но напрасно. А потом ей на плечо опустилась надушенная рука, и Катрина на время забыла о поисках.

– Катрина, дорогая, какое чудо вы сотворили! – проворковал голос, и, обернувшись, она увидела напыщенную пожилую женщину, известную в художественных кругах вездесущую сплетницу. Брат Тим называл ее вдовствующей императрицей.

– Галатея, я так рада, что вы пришли! – произнесла Катрина, отвечая на объятие женщины и чмок в щеку.

А потом Катрина оказалась в ловушке словоохотливой Галатеи, надеясь лишь, что Рэндалл скоро ее спасет.

* * *

Анжела допила бокал шампанского – третий по счету. Многовато, если она хочет сохранить ясную голову – она это понимала, – но на самом деле она не хотела сохранять ясную голову, поскольку тогда ей пришлось бы трезво взглянуть на то, во что она позволила себя впутать. Это даже нельзя было назвать связью. Не более чем череда торопливых объятий едва ли не в каждой кладовке или темном закоулке музея. Она позволяла использовать себя – и что еще хуже, ей это нравилось.

Прежде Анжела не испытывала ничего подобного. Такое было просто невозможно для довольно непривлекательной британки ее темперамента из Мидлендса. Подобные вещи обычно с ней не случались или потому, что женщины вроде Анжелы не рассматривают саму возможность, или, что более вероятно, их никто не просил. И все же она без малейших возражений пошла навстречу желаниям Уолтера. Если быть честной, она согласилась с энтузиазмом, хотя понимала, что это глупо, неправильно, развратно…

Анжела взяла у проходящего официанта очередной бокал шампанского, отхлебнула и взглянула на часы, испытывая сладостную дрожь в животе. Она снова договорилась встретиться с ним – сегодня вечером, через пять минут, здесь, на приеме, посреди большой толпы, в разгар официального мероприятия. Это было безумием, глупостью, абсурдом, но дико волновало ее.

Медленно потягивая шампанское, Анжела продвигалась к дальнему краю холла. Дойдя до большого арочного дверного проема, она допила шампанское, поставила бокал и выскользнула из помещения.

* * *

Катрине наконец удалось сбежать от вдовствующей императрицы, и, чтобы прийти в себя, она пустилась на отчаянные поиски Рэндалла или хотя бы бокала шампанского. Ее мужа по-прежнему не было видно, и она как раз успела схватить бокал шампанского, когда неожиданно разверзся ад.

В конце коридора раздался громкий БАХ, сопровождаемый вспышкой ярко-голубого света, и оглушительно завыла сирена, замигали яркие красные лампочки. На какое-то мгновение в холле все замерли. Потом разнесся невнятный ропот разговоров с вкраплениями высоких нот, когда напуганные люди пытались угадать, что случилось и что с этим делать.

Но затем прозвучал второй взрыв, и свет погас. Кто-то завизжал, и ошеломленные гости в панике бросились к выходу.

Кто-то толкнул Катрину, и она сильно ударилась о мраморную колонну локтем, пролив себе на платье шампанское. Ей очень хотелось побежать по коридору, чтобы посмотреть, что случилось. Ею двигало чувство долга вперемешку с тревогой за Рэндалла, который мог оказаться там, его могло ранить. Но толпа пригвоздила ее к колонне. Катрина пыталась вырваться, но не смогла. И довольно долго она так и простояла. Потом в этом диком бегстве наступила небольшая пауза, и Катрина сумела выскользнуть из толпы и броситься к коридору, откуда раздался взрыв.

В коридоре было довольно темно, но аварийные лампы все же освещали его тусклым светом, и Катрина смогла разглядеть по меньшей мере с десяток охранников – как американцев, так и иранцев, бегущих в дальний конец коридора. Она помедлила, спрашивая себя, не нарывается ли она сломя голову на опасность. Но тут же напомнила себе, что она из Эберхардтов и это ее музей, и поспешила вслед за охранниками.

В конце коридора она увидела всех охранников, стоящих полукругом около подсобки. Дверь была приоткрыта. Из-за охранников Катрина не видела, что там происходит, но слышала доносящиеся из подсобки приглушенные звуки – какие-то истерические всхлипывания и причитания.

– Пропустите меня, пожалуйста, – говорила Катрина, проталкиваясь сквозь охранников, пока не оказалась у открытой двери подсобки. И тут остановилась как вкопанная.

На полу подсобки стояла на коленях Анжела, засунув себе в рот кулак и, видимо, пытаясь таким образом заглушить рыдания. Рядом с ней на полу было распростерто тело крупного мужчины.

– Анжела? – охнула Катрина.

Анжела, убрав от лица кулак, испустила громкий стон:

– Он мертв. Уолтер мертв!..

И она продолжала выть.

* * *

В коридоре еще раздавались отзвуки первого взрыва, а охранники уже были в выставочном зале. Отключив сигнализацию, они быстро рассредоточились по залу с автоматами наперевес, находясь в полной боевой готовности. Со своего поста напротив двери лейтенант Сабо крикнул:

– Рид! Снайдер! Тримейн! Проверьте все! – И махнул в сторону взрыва.

Троица немедленно рванулась вперед, а вслед за ними и несколько стражей исламской революции.

Остальные бойцы стояли на изготовку – их было четверо, включая Сабо, плюс шестеро стражей исламской революции. Надо отдать должное их выучке, поскольку, когда в следующее мгновение в зал вбежал мужчина, не раздалось ни одного выстрела.

Сабо сразу узнал мужчину. Это был мистер Миллер, куратор.

– Не стрелять! – прокричал Сабо. – Он сотрудник музея!

Охранники, как иранцы, так и американцы, вернулись в положение полной боевой готовности, держа ситуацию под контролем. Сабо жестом подозвал к себе Миллера:

– В чем дело? Что произошло, черт возьми?!

– Аварийная система отключена! – взволнованно произнес Рэндалл.

– Введена в действие резервная, – ответил Сабо. – Что это был за взрыв?

– Полагаю, отвлекающий маневр, – ответил Рэндалл. – Кто-то пытается украсть драгоценности!

– И много этих «кто-то»? – спросил Сабо.

– Должно быть, немало, – ответил Рэндалл.

Сабо кивнул, он был согласен. Все газеты пестрели рассказами о количестве вооруженных охранников и совершенной электронике. Люди, предпринимающие серьезную попытку выкрасть драгоценности, должны располагать хорошо вооруженными силами. Сабо прекрасно знал, что нашлись бы люди, полагающие, что попытка того стоит. Он быстро оглядел зал. В нем было только два входа – главный и пожарный.

– Хорошо, – сказал Сабо. – Давайте…

Его прервал второй взрыв. Он оказался гораздо ближе первого, и когда в коридоре погасли светильники, Сабо начал действовать.

– Перекройте двери! – прокричал он, помахав рукой своей команде.

Краем глаза он заметил, как музейщик Миллер огляделся по сторонам и быстро подошел к центральной витрине – той, в которой находился огромный долбаный алмаз. Сабо нахмурился. Миллер всего лишь штатский, но заметил что-то, упущенное Сабо. Поскольку все его охранники стояли, повернувшись лицом наружу, эта центральная витрина оказалась вне поля их зрения. Он указал на одного из бойцов и прокричал:

– Браун! В центр!

Браун сейчас же выбежал на середину зала и занял позицию у витрины с «Морем света». Иранский командир что-то выкрикнул, и два иранца присоединились к Брауну. Другие охранники успели разделиться на две группы и встали, повернувшись лицом к дверям. «Блэк хэт» и иранцы были вместе.

Замигало аварийное освещение, затем оно включилось, и охранники заняли свои позиции, замерев на месте. Между тем напряжение росло.

Целых три минуты ничего не происходило. Сабо огляделся по сторонам, чтобы удостовериться, что ничего не пропустил. Его бойцы стояли на изготовку, как и иранцы. Сабо заметил, что Миллер по-прежнему находился в центре зала, чуть позади охранников, как раз рядом с витриной с этим гигантским алмазом. У Миллера был такой же настороженный вид, как и у команды Сабо, – казалось, он готов броситься на любого, кто попытался бы пройти мимо него, и Сабо едва не улыбнулся.

Послышались шаги, и в зал вошел один из команды «Блэк хэт», Снайдер.

– Вам лучше самому пойти посмотреть на это, – сказал он.

* * *

Анжела продолжала рыдать, и Катрина, повинуясь инстинктивному порыву, подошла к ней, чтобы обнять плачущую женщину. Они не были подругами, были едва знакомы, но Катрине это показалось правильным.

– Все в порядке, – обнимая Анжелу, сказала она. – Все в порядке, – повторила она, удивляясь, почему люди говорят это расстроенному человеку, хотя ничего в порядке не было. – Пойдем, – добавила Катрина, подталкивая Анжелу к двери, прочь от тела. Выйдя, Катрина оглянулась назад.

В маленькой бытовке могли стоять лишь двое, но только если они были в очень хороших отношениях. На задней стене размещался небольшой металлический шкаф с автоматами защиты, дверца которого была в тот момент распахнута. Один из рубильников, вытащенный из панели, висел на проводе. Провод был оголенный, небольшая втулка с расплавленной изоляцией вокруг конца оставалась подсоединенной к рубильнику. Другой конец свисал, словно указывая тонкой почерневшей стрелой на лежащее внизу тело.

Большой мужчина растянулся, прислонившись спиной к стенке шкафа. В правой руке у него была зажата отвертка. Кончик ее почернел, как и свисающий провод, словно они попали в огонь или в разряд электрического тока.

Лицо мужчины было искажено смертью и, вероятно, сильным ударом тока. Однако Катрина узнала его. Это был человек из команды секьюрити, который так странно подступался к Рэндаллу со своей зловещей угрозой «вспомнить». Тот, кого звали Шефом. И он был, вне всякого сомнения, мертв.

Через кольцо зевак протиснулся мужчина. Утонченное лицо, идеально уложенные седые волосы и смокинг, как определила Катрина, известного итальянского бренда, возможно «Дзенья». Нахмурившись, он взглянул на тело, потом поднял глаза на Катрину, и она узнала в нем комиссара полиции.

– Я уже позвонил в участок. Полицейские прибудут через пять минут, – сообщил он.

– Спасибо, комиссар, – ответила Катрина.

* * *

Как было объявлено, полицейские приехали через пять минут. Казалось совершенно очевидным, что Шеф погиб от несчастного случая. Поначалу детективы были склонны согласиться. Но, увидев Катрину и узнав, кто она такая, они изменили свое мнение. «Совпадение» – грязное слово в полицейской работе, и смерть Шефа вдруг показалась не такой уж случайной. Копы не хотели уходить. По крайней мере, не забрав Катрину с собой. Тот факт, что она не знала умершего человека, что у нее не было повода убивать его и что она была на виду у целой комнаты свидетелей, когда произошла смерть, не представлялся детективам столь же важным, как то, что в момент таинственной смерти в здании находился человек, которого они считали убийцей.

К счастью для Катрины, минутой позже появился ее брат Эрик. Использовав свое значительное политическое и финансовое влияние, он переговорил с комиссаром, который, кивнув, побеседовал с детективами. Они не хотели уходить без Катрины, но у них не оставалось выбора. Затем к ним присоединился заместитель госсекретаря Ирана, который, естественно, присутствовал на приеме. Катрина слышала, как он произнес несколько тяжеловесных словосочетаний типа «плачевная дипломатическая вовлеченность» и «международный инцидент», и наконец детективы неохотно объявили, что смерть Шефа произошла в результате несчастного случая, и десять минут спустя ушли, оставив бригаду судебных криминалистов с инструкцией «не привлекать внимания».

* * *

Это было нелегко. Но нужно было сделать.

Я и сделал. И сделал единственно возможным способом.

Выбора не было. Никакого. Основную проблему представлял этот мужик. Крупный, проворный, коварный, подозрительный, натренированный, опытный, сильный – и он всегда будет настороже. Будет ожидать, что я что-нибудь предприму.

Так что я не стал ничего предпринимать. Но решил устранить ублюдка. Или, вернее сказать, позволить ему устранить самого себя.

Я придумал для этого правильный способ и правильное место. По сути дела, я нашел четыре подходящих места, что было несложно в большом здании, где проводились разные работы. Потом я выяснил, когда он окажется вблизи одного из них. Легко, когда есть важный повод, и это вовсе не слежка и не подслушивание.

Потом я пришел туда первым.

В маленькую подсобку, где хватало места лишь для двоих стоящих человек. Единственное ее назначение – размещение панели с автоматическими силовыми выключателями. Что мне и было нужно – с парой незначительных изменений. На эту скрупулезную работу у меня ушло всего пять минут. Когда он открыл дверь, у меня все уже было готово.

Он стоял в дверном проеме, уставившись на меня, добрых две секунды.

– Какого хрена ты здесь делаешь, долбаный придурок?! – прорычал он, глядя на электрический элемент в моей левой руке. С одного конца у него был толстый синий провод, ведущий к пустому гнезду в панели выключателей.

Мне не сложно было изобразить, что я здорово напуган.

– О-о! Я… я… гм… это просто… сейчас оно встанет на место, – промямлил я, указывая отверткой, зажатой в правой руке, на гнездо в панели. – Я просто… сейчас поставлю на место…

– Хрен тебе, поставишь! – огрызнулся он. – Кто, на фиг, знает, что ты задумал? Дай сюда. – Сделав шаг вперед, он выхватил у меня деталь – прямо по моему сценарию. И тогда…

Клянусь Богом, совсем несложно заставить людей делать то, что тебе нужно! В целом люди достаточно предсказуемы. А чтобы уловить небольшие различия, нужно просто наблюдать за ними, считывать информацию, разгадывать алгоритм их поведения.

Я знал, что этот парень был злобным, враждебно настроенным, противным и более подозрительным, чем большинство людей. К тому же он был загребущий долбаный альфа-самец. Это означало, что поймай он меня на чем-то, то не просто остановил бы, а забрал бы это у меня и сделал бы сам. Должен был бы. Такова его суть.

Именно так он и поступил. Я лишь стоял, позволив ему сделать это.

– Не двигайся, твою мать! Я с тобой разберусь, – прорычал он и добавил после паузы: – Я вспомнил, где видел тебя, ублюдок. Тебе придется кое-что мне объяснить.

И он придавил меня к стене.

Я играл свою роль. Изобразил смятение, испуг, ужас. Все продолжалось четыре-пять секунд, пока он не сообразил, откуда я вынул электрический элемент. И потом, вновь следуя сценарию, он засунул элемент в гнездо силового выключателя, ткнул отверткой в фиксирующий винт…

Вспышка.

Треск.

Глухой удар.

Проблема решена.

* * *

Лейтенант Сабо стоял рядом с командой из «Тибьюрона», наблюдая, как копы собираются и уходят. Разумеется, Сабо знал большинство людей из «Тибьюрона». Они вместе служили в команде «морских котиков». Сабо не постеснялся высказать свою точку зрения. Они все были ветеранами спецназа, этого небольшого содружества людей, связанных особыми узами.

– Чушь собачья! – сказал он, когда последний детектив, прошествовав по холлу, вышел из музея. – Это не несчастный случай.

Мэллори, парень из «Тибьюрона», согласился с ним:

– Шеф не знал, с какого конца браться за отвертку. Он бы, на хрен, не стал заморачиваться с блоком предохранителей. Непременно позвал бы меня. – Сабо кивнул; Мэллори подождал, но, не услышав ничего нового, добавил: – Копы просто собираются забить на это…

Сабо взглянул на него:

– А мы – нет. Но прежде чем что-то предпринимать, нам надо во всем разобраться. – Он оглядел свою команду. – Кто его убил?

Глава 29

Черт!

Черт, черт!

Вот дерьмо!

И так далее, одно сплошное дерьмо.

Я был чертовски близок к цели, но из-за чрезмерного усердия охранников вся эта хрень сошла с намеченного курса. Я урчал, как хорошо отлаженный двигатель. Но при отключении сигнализации мое урчание прекратилось. Просто все пошло не так, как я предполагал. От Шефа я избавился на раз-два, но потом – уф! Как я уже говорил, если все идет гладко, значит скоро попадешь на свалку. А после того как я устроил короткое замыкание с большим парнем, началась какая-то фигня.

Но я не сдался. Ничего подобного. Я давно занимаюсь такими делами и знаю, что ничто не идет по накатанному пути. Шестое Правило Райли: если случится обделаться, держи наготове рулон туалетной бумаги. Я и держал.

В каком-то смысле я был даже рад, что столкнулся с проблемой. Я ведь говорил, что, если все идет гладко и легко, я начинаю нервничать. Когда дело катится, словно хорошо смазанный шар для боулинга, я дергаюсь. И когда оно натыкается на сучок, я обычно немного расслабляюсь. Помеха? Здорово! Расслабься и получай удовольствие!

И переходи к плану Б.

У меня всегда есть наготове план Б, иногда даже несколько вариантов. Какой из них я выберу, зависит от вида помехи и от того, когда она случается. В данном случае я был в эндшпиле. Если бы не пара незначительных колдобин, я бы уже достиг цели.

И я достигну ее, просто чуть позже. У меня никогда не было сомнений на этот счет. Единственный вопрос состоял в том, как это сделать. Или – чтобы быть более точным – кто.

Итак, когда все успокоилось, я выскользнул в ночной город. Надел наушники и отправился в путешествие на высотном экспрессе. Ночь для паркура выдалась удачная – прохладная и ясная. Я поставил Бадди Холли: «Think It Over», затем «Crying, Waiting, Hoping» и «What to Do». Потом, перед тем как спуститься на улицу, я остановился на крыше и переключился на Моза Эллисона. Выбор показался мне правильным.

Пока я добирался до своей камеры хранения, слушал Pretenders, и так мне было хорошо! Пой, Крисси! Зайдя в камеру, я закрыл за собой дверь и достал папку с набором документов для разных персоналий. Я сел на чемодан и стал листать их.

Кто на сей раз подойдет лучше всего? У меня было более десятка вариантов, каждый для своей ситуации. Полный комплект удостоверений личности, кредитных карт и так далее. Эти штуки достать несложно. Нужны лишь подходящие связи и немного налички или биткойнов, что обычно лучше. Так называемый Даркнет все упростил и удешевил, но здесь лучше работает криптовалюта, чем наличные. Что безопаснее.

Поэтому получить новые документы недорого и несложно, и у меня всегда был наготове запас крутых ID. В кофре, на котором я сидел, помещалось дополнение к каждой личине: парики, одежда и тому подобное. В их создании мне помогает Моник, особенно с деталями и аксессуарами. Ей неизвестно, какую из масок я использую и когда, что было бы чересчур, ведь я не собираюсь рассказывать ей о своих планах, это необдуманный риск – даже с Моник. Но забавно ведь, что кто-то наденет эти вещи, и она старается сделать их как можно лучше.

Я изучил каждую маску, продумывая, как применить ее с данного момента. Какую выбрать? Пожилой художественный критик? Возможно, это соответствует месту действия, но у меня не было реального подходящего сценария. Я рассмотрел пару других. Большой Толстяк. Он войдет, у него случится сердечный приступ, я дождусь момента, когда все в панике забегают вокруг. И у меня был костюм для толстяка. Висел прямо за моей спиной.

Но возникнет та же проблема, которая помешала выполнению плана А. Эти охранники не запаникуют. Они слишком опытные. В ту же секунду, как Большой Толстяк грохнется на землю, они отключат свои предохранительные устройства и станут искать злоумышленника. А их чересчур много. Я отложил в сторону Толстяка и стал искать дальше. Мне надлежало стать кем-то, кто помог бы отвлечь охранников и заставить их делать то, что нужно мне, и при этом оставить мне свободу действий. Каждая моя маска зависит от того же отвлекающего маневра, и каждая упирается в ту же проблему. Слишком много первоклассных охранников.

Что сработает с такими парнями? Они намного лучше обычных охранников по найму, как и совершенно новый подход к обеспечению безопасности. Что может принудить их оставить мне лазейку? Ведь и нужно было всего пять секунд. А эти ублюдки не дали даже двух.

В конце концов мне пришла в голову одна мысль. Проблема была не в отличной подготовке или количестве охранников. Реальная загвоздка состояла в том, что подобная операция слишком сложна для одного парня, даже для меня. На самом деле мне нужны были два человека. Один – чтобы отвлекать, другой – вести игру.

Это имело смысл. Правда, в отношении второй персоны… Кто? На всем свете не было никого, кому я мог бы довериться. То есть совсем никого. И зачем мне помощник, которому я не доверяю?

Дурацкая идея. Я выкинул ее из головы и пролистал папку до конца. Возможности, но ничего реально…

Один момент…

Один малюсенький чертов момент.

Время от времени к вам что-то прилетает с левого поля. Если вы хоть в чем-то понимаете толк, то поднимаете эту штуку, рассматриваете ее – и в девяти случаях из десяти бросаете обратно на левое поле.

Но десятый случай…

Десятое Правило Райли: всегда есть по крайней мере два взгляда на вещи.

Я осознал, что моя проблема в том, что мне нужен второй человек, но я не знал никого, кому мог бы доверять. У меня не было друзей, но, честное слово, как можно доверять врагам? А их у меня было много.

Если только – у меня возникла мысль, – если взглянуть на проблему с другой стороны, то фактически я мог бы доверять своим врагам. Я мог доверить им делать одно и то же каждый раз, блин! Они всегда действовали бы в собственных интересах против моих. Это и делает их врагами. Если я знаю, что они пытаются соблюсти свои интересы и навредить мне, то мне остается лишь поставить ловушку с расчетом на то, что они поступят именно так. И что бы они ни думали о своих действиях, на самом деле они будут выполнять что-то другое. Что-то способное мне помочь.

Я не сомневался, что нашел ответ. Положив папку на место, я вновь включил музыку, чтобы все обдумать.

Идея пришла с левого поля, поэтому я поставил реальную космическую музыку с левого поля. Ино, «Music for Airports». Я закрыл глаза, позволив унести себя в космос, в огромное открытое пустое пространство. Я размышлял.

Я размышлял о врагах. Список моих врагов обширен, но он сокращался, по мере того как я обдумывал, кто из них подойдет мне, кто схватит наживку, какая будет наживка и, самое главное, кого из них я хотел бы поймать на крючок. И потом я вспомнил об одном, который здорово навредил мне, и я не смог его простить. Я припомнил все его сильные и слабые стороны, привычки и пристрастия. Мне действительно хотелось, чтобы это был он, и я повторно проанализировал его кандидатуру. В конце концов я решил, что он и в самом деле подходит. Идеально.

Отлично. Шаг второй. Как поставить ловушку и кто из моей папки с Новыми Людьми сделает это лучше?

Не знаю, сколько времени я просидел в раздумье на чемодане. Знаю только, что Ино перестал играть и я отсидел себе задницу, значит прошло немало времени. Это не имело значения. Значение имело то, что я придумал план. Я знал, кем стану. И более того, у меня был нужный враг.

Глубоко вдохнув, я улыбнулся.

– Всегда есть выход, – сказал я, открывая папку с ID, и вытащил из середины пачки одну фотографию. – Вот он.

Я взглянул на фотографию. Что ж, будет прикольно.

* * *

– Он многим не нравился. – Мэллори оглядел бывших спецназовцев, собравшихся у пульта управления системой безопасности в выставочном зале. – Но у него не было врагов. В смысле…

– Никого, кто хотел бы убить его, – кивая, согласился Снайдер.

– Блин! – произнес Сабо. – Я много раз хотел убить его. Но не всерьез.

Все молчали, надолго задумавшись.

Молчание нарушил Тримейн:

– Гм… Не думаю, что это один из рэгхедов…

– Что за фигня! – возразил Мэллори. – Они все добрые фанатики.

– Им надо, чтобы все прошло гладко и спокойно, – согласно кивнул Сабо. – Они прекрасно себя проявили.

– Гм… – Тейлор нахмурился. – Эта девка, которую он трахал…

– Она так расстроилась, прямо вся обрыдалась, – сказал Снайдер. – Зачем ей убивать его?

– Нет, в смысле, не она. Но знаете… – Тейлор покачал головой. – Может, кто-то еще, знаете. Кто был с ней раньше? И тот мужик мог… типа ревновать?

Они с минуту размышляли об этом. Первым заговорил Сабо:

– Не-а. Не прокатит.

Тримейн разразился матерной тирадой, но его каджунский выговор смягчил брань.

– Такие вещи время от времени случаются. Так что если не телка, то какого черта?! А, лейтенант?

Сабо пожал плечами и почесал щетину на подбородке:

– Не знаю. Может быть… – Он осекся, склонив голову набок.

– Что? – спросил Снайдер.

– Он говорил что-то незадолго до того, как это случилось, – медленно сказал Сабо. – Как борода меняет лицо человека – и чье лицо она изменила.

– Что за хрень! – возмутился Тейлор.

– Блин! – удивился Тримейн. – Эта телка уродливая, но у нее нет бороды.

– Но если Тримейн прав… – подхватил Сабо.

– Конечно я прав, – заявил Тримейн. – В чем прав, лейтенант? Насчет бороды этой телки?

– Здесь и сейчас есть только один парень с бородой, – заметил Сабо. – Не считая рэгхедов.

– Этот метросексуал? Да он просто душка, – заметил Снайдер.

– Угу, он, Миллер, – ответил Сабо.

– Лейтенант, этот чувак ну никак не мог бы напасть на Шефа, – сказал Тейлор.

– Но кто-то напал, – откликнулся Сабо. – Кто-то с бородой. – Он огляделся вокруг. – Можете придумать, кто еще подходит?

Все молчали еще с минуту.

– Ладно, – прервал молчание Тейлор. – И что же нам делать с этим чуваком?

– Вот что я придумал, – начал Сабо, и его парни придвинулись ближе к нему.

* * *

– Должен признаться, – сказал Рэндалл, – что никогда не присутствовал на более волнующем открытии.

Он сидел в застекленной нише их кухни, служащей уголком для завтрака, а Катрина устроилась напротив. Пустые тарелки были отодвинуты в сторону.

Катрина нахмурилась. Ей в лицо било утреннее солнце, подчеркивая припухлость под глазами из-за вчерашнего шампанского и недосыпания. Она дотянулась до реостата, контролирующего прозрачность оконного смарт-стекла. Солнце поднялось над верхушками деревьев и светило слишком ярко. Повернув ручку настройки, Катрина затемнила тон окон на одну отметку, потом еще на одну.

– Я предпочла бы что-то менее волнующее. – Продолжая хмуриться, она сделала глоток кофе и раскрыла утреннюю газету. – «Таймс» отреагировала слабо.

Рэндалл пожал плечами:

– Не беспокойся. Уверен, «Пост» будет в восторге.

– И это, по-твоему, хорошо? – спросила Катрина и, вздохнув, чуть улыбнулась. – Хотя оно стоило того, чтобы увидеть выражение лица Эрика.

Рэндалл фыркнул:

– Я не знал, что он способен испытывать другие эмоции помимо осуждения.

– Конечно способен, – откликнулась Катрина. – Удивление и гнев, например.

– А какую гримасу он скорчил вчера вечером! Как бы ты назвала ее?

– Гм… – задумалась Катрина. – Может быть, брезгливое порицание?

Кивнув, Рэндалл отпил кофе.

– Мм… – промычал он. – Мне нравится.

Они немного помолчали.

– Но, господи, бедная Анжела! Должно быть, для нее это катастрофа!

– Для ее дружка даже хуже, – заметил Рэндалл. – Он мертв.

– Трудно представить себе Анжелу с этим, этим… – Катрина покачала головой.

– Не можешь сказать вслух? – спросил Рэндалл. – О мертвых дурно не говорят?

– Что-то в этом роде.

– Что ж, – вздохнул Рэндалл. – Кто-то иногда кого-то любит.

– Вряд ли то, что происходит в подсобке, можно назвать любовью, – заметила Катрина.

– Это верно, мы не пробовали, так что…

– Рэндалл, прекрати! Ведь человек умер.

– Не спорю, – ответил он, мельком взглянув на часы. – Ой, я опаздываю!

– Куда опаздываешь? – спросила Катрина.

Рэндалл встал.

– Ох! Среди всей этой суеты забыл тебе сказать. Еду на север штата в аукционный дом «Басбис».

– Никогда о таком не слышала.

– Ну, он на севере штата, – пояснил Рэндалл. – И, говоря «аукцион», я имею в виду вот что. Коробки с фермерскими инструментами и старые энциклопедии. И время от времени голова лося.

– На самом деле это повод не приходить сегодня в музей, да? – снова нахмурившись, спросила Катрина. – По сути, нам не нужна голова лося. И, господи, Рэндалл, у нас еще так много… – Замолчав, она покачала головой.

– Так много работы по устранению ущерба, – закончил за нее Рэндалл. – Привести все в порядок и так далее. Твой брат Тим гораздо лучше меня справится с вещами такого рода.

– Полагаю, мне тоже нужно пойти. Но даже и так…

– Если эта поездка оправдает себя, у музея появятся новые звезды на погонах, – сказал Рэндалл. – Старый мистер Басби считает, что они обнаружили Мазаччо.

– Это картина или автомобиль?

– Обычно картина, – ответил он. – С пятнадцатого столетия до нас дошло совсем мало автомобилей.

– И этот мистер Бисбо понимает толк в живописи?

– Басби, – поправил ее Рэндалл. – Какой бы невероятной ни казалась возможность этого, я пренебрегу своим долгом, если не проверю. – Он встал, чтобы убрать тарелки. – И мистер Басби уверяет, что если я приеду сегодня, то буду на шаг впереди конкурентов. Метрополитен-музей продолжает заполнять нужные бумаги на получение полного бака бензина для поездки. – Он поставил грязные тарелки в раковину. – Так что, если можешь освободить меня на день, я поеду. – Наклонившись, он поцеловал ее. – И даже если картина поддельная, обещаю привезти тебе что-нибудь замечательное…

– Прошу тебя, – перебила она, – только не голову лося.

– Конечно нет, не для тебя. Ты заслуживаешь чего-то гораздо более утонченного… Может быть, собрание Британской энциклопедии тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года, в котором не хватает четырнадцатого тома.

– Звучит потрясающе, – произнесла Катрина. – Мне никогда не нравился четырнадцатый том.

– Так что я могу вернуться поздно.

Приподнявшись, она притянула к себе его лицо для долгого поцелуя.

– Мм… Надеюсь не слишком поздно…

* * *

– Послушайте, лейтенант… – Тримейн просунул голову в дверь выставочного зала, и Сабо поднял на него взгляд. – Здесь какой-то мужик из ФБР. Хочет с вами поговорить.

Сабо прищурился. Смерть Шефа Бледсо – убийство. Сабо не сомневался, что это не просто несчастный случай, что бы ни говорили тупоголовые местные копы. И Сабо взял дело на себя. Он пробыл в музее без сна больше суток, и он устал. Его спецназовская выучка включала в себя долгое пребывание без сна, и он мог бы легко оставаться на вахте еще сутки или двое, если было надо. Несмотря на это, он устал, глаза у него были словно наполнены мелким песком.

– О чем он хочет поговорить? – потирая левый глаз, спросил Сабо.

Тримейн дернул плечами:

– Он не сказал. Только то, что хочет поговорить с ответственным за безопасность. Это все. В смысле, он федерал, – добавил Тримейн, как будто это все объясняло.

Может, так оно и было. Чего бы ни добивался этот мужик, нельзя отказывать в беседе агенту ФБР. Итак, Сабо глубоко вдохнул, сделал знак Тейлору оставаться у пульта контроля за системой безопасности, а сам последовал за Тримейном в холл.

Через входные двери музея в холл лился утренний свет, и Сабо остановился в дверном проеме, моргая от неожиданного сияния.

– Сюда, – произнес Тримейн, подталкивая Сабо к нише, в которой для вчерашнего торжественного открытия был оборудован бар.

Сабо увидел фигуру в сером костюме, стоящую к нему спиной. Мужчина держал в одной руке очки, а другой тер лоб, словно пытаясь избавиться от головной боли.

При приближении Сабо человек в костюме обернулся, нащупал очки и водрузил их на нос. На секунду Сабо сумел увидеть через стекла очков стойку бара. Искажение было невероятным, а линзы настолько толстыми, что Сабо не мог взять в толк, как мужик вообще что-то видит.

Но этот агент ФБР, очевидно, видел. Выпрямившись, он взглянул на Сабо.

– Лейтенант… Зарбо? – спросил мужчина.

– Сабо, – поправил тот, оглядывая фэбээровца. Это был мужчина среднего роста и телосложения, с редеющими рыжевато-каштановыми волосами, пышными усами и очками. И он, не мигая, смотрел на Сабо, ожидая большего. – Они называют меня лейтенантом, поскольку привыкли к этому. В настоящее время я штатский, из «Блэк хэт».

– Понимаю, – произнес федерал. – Я спецагент Шургин, ФБР. – И он показал свой значок, но не протянул руку для пожатия, поэтому Сабо лишь взглянул на значок и стал ждать.

Шургин прищурился, и этот прищур выглядел очень странно через толстые линзы очков.

– Насколько я понимаю, вы модернизировали систему безопасности музея?

– Не я лично, – ответил Сабо. В последний момент он одернул себя, чтобы не сказать «сэр». Что-то в этом человеке раздражало его. – Но я занимаюсь ею в настоящее время. Беспрецедентная технология. Первоклассная.

Шургин кивнул:

– У кого есть доступ к системе?

– У меня, – ответил Сабо. – И у пары ребят из «Тибьюрона»…

– «Тибьюрона»? – переспросил Шургин.

– Они проектировали ее. Устанавливали, – пояснил Сабо.

– И вы им доверяете?

В его тоне прозвучало удивление по поводу идеи доверять кому-либо – мол, если доверяете, то вы идиот.

Сабо мысленно отмахнулся от него.

– Полностью. Я знаю большинство из них. Они из команды.

– Из какой команды, лейтенант?

Сабо перевел дыхание. Этот фэбээровец явно действует ему на нервы. Может, таков его метод, способ вывести человека из себя и выведать правду. Если даже так, это здорово доставало, и Сабо не собирался поддаваться.

– Из команды «морских котиков». У всех высший уровень допуска.

– Мм… – промычал Шургин. – Кто-то еще?

– Куратор музея. Миллер.

Шургин кивнул и оглядел холл. Сабо засомневался, что тот действительно что-то видит.

– Могу я предположить, что эта замечательная модернизированная первоклассная система включает в себя видеонаблюдение?

Ну и козел этот мужик! Однако Сабо сразу напомнил себе, что с ним бывало и похуже.

– Разумеется, – ответил он. – Запись хранится две недели.

Продолжая смотреть в сторону, Шургин сказал:

– Мне нужен доступ к архиву видеонаблюдений.

– Ладно, – произнес Сабо. – Скажете мне, какова ваша цель?

– У нас есть основания полагать, что будет предпринята попытка украсть драгоценности. Преступником, которого мы воспринимаем со всей серьезностью.

– И вы полагаете, этот парень может пройти мимо электроники, и моей команды, и рэг… иранцев?

Шургин взглянул на Сабо и снова прищурился:

– Он считает, что может. Возможно, он прав. Это вроде как его специальность.

Сабо покачал головой. Он был совершенно уверен, что никто не сможет пройти мимо всей охраны, электронной системы и спецназовцев.

– Должно быть, он Человек-Паук или что-то в этом роде.

– Так и есть, – без тени улыбки подтвердил Шургин. – Он эксперт в паркуре. Полагаю, вы об этом слышали? – Сабо кивнул, но Шургин, не заметив этого, продолжил: – Это значит, он может добраться до цели из любой точки. Даже неожиданной. И он пользуется этой техникой в осуществлении невероятных – и успешных – краж по всему свету. Он умен, безжалостен, беспощаден – и для достижения своих целей не остановится перед убийством.

При слове «убийство» Сабо встрепенулся. Если этот супервор уже попытался ограбить музей – и при попытке убил Шефа…

– Вас проинформировали о том, что произошло здесь вчера вечером, агент Шургин? Это может быть связано…

– Именно поэтому я здесь, – с раздражением произнес Шургин, потеребив указательным пальцем усы. – Вчерашняя попытка была не последней. Он вернется снова. И снова. Будет пытаться, пока не добьется успеха. И если надо будет, то без колебаний убьет снова… Если только мы его не поймаем. – Он поднял бровь, которая почему-то напоминала неестественно густую полоску меха над толстыми линзами. – Эта выставка может серьезно повлиять на нашу национальную безопасность. Кража любого из экспонатов будет иметь катастрофические дипломатические последствия. – Он снова прищурился, глядя на Сабо. – Понимаете, лейтенант?

– Конечно, – ответил Сабо. – Кто этот человек?

– Человек по имени… Эрве Кулон, – сказал Шургин и зачем-то добавил: – Он француз.

* * *

Сабо отвел спецагента Шургина в конференц-зал с видеомонитором и видеомагнитофоном, и тот принялся просматривать записи видеонаблюдений с камер системы безопасности. Сабо оставил там агента, который неестественно скрючился у экрана, всматриваясь в него через толстые линзы.

Сабо вернулся на свой пост у пульта контроля системы безопасности, где его ждали спецназовцы.

– Миллер сегодня не придет, – сообщил Тейлор при приближении Сабо. – Только что приехала его жена и сказала, что его не будет.

– Почему?

– Не знаю, – пожал плечами Тейлор. – Подружки Шефа тоже нет.

– Наверное, убивается из-за Шефа, – предположил Тримейн.

– Угу, – хмыкнул Снайдер. – Думаешь, Миллер тоже?

– Будь он замешан, наверняка держался бы в стороне, – заметил Мэллори.

– Возможно, – сказал Сабо. – А возможно, у него есть легальная причина.

Он быстро изложил им суть сказанного спецагентом Шургином.

– Лягушатник? – удивился Снайдер. – Думаешь, Шефа убил какой-то лягушатник? – Он фыркнул и покачал головой.

– Почему нет? Среди французов тоже встречаются подонки, – с обиженным видом произнес Тримейн. – У нас в училище были парни из Марселя – такие говнюки.

– Вы же знаете, любой может напасть на другого человека, – сказал Сабо. – Дело в том, что мы не знаем. Ну… я имею в виду, Миллер не пришел сегодня. Конечно, это кажется подозрительным. Но нам нужно принять во внимание и другого парня.

– Зачем? – спросил Мэллори. – Шеф говорил про бороду, а потом борода куда-то смывается.

– ФБР не станет валять дурака и тратить время попусту, – заметил Тейлор. – Он сказал о лягушатнике, и у него есть для этого основания.

– Ну конечно, – протянул Мэллори. – Все мы знаем, какое у нас умное и эффективное правительство, да?

– Что за хрень ты несешь?! – возмутился Тейлор. – ФБР – лучшее в мире в своей области и…

– Просто я говорю, что мне нужно какое-нибудь долбаное доказательство! – не менее горячо возразил Мэллори. – Нельзя просто…

– Прекратите! – велел Сабо, и парни замолчали. – Мы не можем копать под Миллера, пока его здесь нет. А если это лягушатник и мы упустим его, то окажемся настоящими мудаками. – Он оглядел свою небольшую группу. – Мы не сбрасываем со счетов Миллера. Ничего и никого. Пока не поймаем того, кто убил Шефа. Но Миллер никуда не денется. Он женат на Катрине Эберхардт, черт побери! Так что в данный момент сосредоточимся на французе. О’кей?

После краткого раздумья все закивали.

– Хорошо, – сказал Сабо. – Давайте наметим боевые позиции.

Глава 30

Катрина не могла бы припомнить такой длинный день.

Утро выдалось достаточно плохим. Каждые две минуты звонили телефоны – с телевидения, из правительственных организаций и газет. Звонки поступали со всего мира. Все желали знать подробности вчерашнего происшествия на провальном открытии выставки. Катрина намеревалась переадресовать все звонки брату Тиму, но их было слишком много, чтобы одному справиться с ними. И ей пришлось направлять заявления в такие неожиданные места, как Бахрейн, Индонезия и Гвиана. Катрина не знала, что говорить, спотыкалась на каждой фразе. Наконец Тим составил общее заявление, и они оба отвечали на звонки, зачитывая его и в конце благодаря звонившего за проявленный интерес.

И потом был еще агент ФБР с его нелепо толстыми стеклами очков, который все время просиживал в конференц-зале, уставившись в видеомонитор и раздраженно обрывая всякого, кто мешал ему. Его покровительственно-раздражительное отношение в сочетании с жуткой внешностью пугали Катрину почти в той же степени, что и телефонные звонки. Никогда ей так сильно не хотелось иметь рядом Рэндалла для моральной поддержки.

Катрина пыталась позвонить Рэндаллу, чтобы рассказать ему о происходящем в музее. Но он не отвечал на ее звонки. Она подумала, что он, наверное, едет домой, но все равно продолжала волноваться за него. Путь длинный, некоторые дороги в плохом состоянии, и за рулем полно подвыпивших мужланов. Что, если он попал в аварию? Нынешняя ситуация заставляла ее воспринимать все очень эмоционально, и ей никак было не отделаться от мысленного образа искалеченного Рэндалла, лежащего в придорожной канаве. И все это ради какой-то нелепой картины, почти наверняка подделки.

Вся на нервах, Катрина сидела в кабинете, отвечая на телефонные звонки. Когда музей закрыли на сутки, она переключила телефон на автоответчик. Оставшись не у дел, она продолжала волноваться за Рэндалла, потом за музей и в конечном итоге подумала, не угрожает ли опасность ей самой. Спецагент Шургин попросил ее остаться на месте, чтобы представлять семью, но не сказал, зачем это может понадобиться или что потребуется от нее.

И наконец-то фэбээровец позвал их всех в конференц-зал.

* * *

– Вот здесь. – Спецагент Шургин указал на экран. Подавшись вперед, Катрина наблюдала за нечетким видеоизображением фигуры, порхавшей по крыше музея и затем исчезнувшей за ее краем. – Это он.

Иранский командир Иравани пробурчал на своем языке что-то невразумительное.

Сабо кивнул, видимо поняв его.

– Эрве Кулон, – негромко и уверенно произнес Шургин. – И он здесь не для осмотра картин. Он здесь для похищения драгоценностей.

Катрина судорожно вздохнула. Столько всего произошло и происходило сейчас – разобраться во всем сразу было просто невозможно. После прошлого вечера… и теперь это, очередная атака…

– А вы… в смысле… почему вы так уверены? – спросила она. – Что это… вы понимаете. Этот… этот… преступник…

* * *

Даже для ее собственных ушей слова прозвучали страшно беспомощно, но она не хотела, чтобы вдобавок ко всему прочему это оказалось правдой.

Отодвинувшись от экрана, Шургин взглянул на нее. Его взгляд не был ни дружелюбным, ни ободряющим.

– Много ли людей вы знаете, которые могут вот так подниматься по стенам? – спросил он. – И сколько из них забрались бы на крышу музея, зная, что их могут подстрелить?

Прикусив губу, Катрина покачала головой.

Кивнув, Шургин сказал:

– Это он. Поверьте мне. Увидев его, я не ошибусь.

«Конечно, – подумала Катрина. – Если ты вообще что-нибудь увидишь». Эти толстые стекла почему-то нервировали ее гораздо больше, чем сам факт появления в музее спецагента ФБР. Но Эрик велел ей делать то, что скажет спецагент. Вероятно, она, обладая врожденным уважением к власти, в любом случае послушалась бы его. Как бы то ни было, он приехал, чтобы помочь им.

Поэтому Катрина просто сложила руки на груди, глядя, как Шургин поворачивает голову к экрану.

– Сомнений быть не может. Это Кулон, и он высматривал с крыши пути проникновения внутрь. Если там не обнаружит, то продолжит поиски, пока не найдет в другом месте. Но, – добавил агент, – полагаю, он нашел этот путь.

Катрина обвела взглядом мужчин, собравшихся в конференц-зале: лейтенант Сабо, руководитель команды «Блэк хэт»; Иравани, иранский командир; мистер Алинеджад из секции особых интересов Ирана; Уилкинс из Госдепартамента. Тим уехал домой, сославшись на договоренность о встрече, но Катрина не сомневалась, что ему просто не нравилось быть здесь в окружении представителей правоохранительных органов и службы безопасности. А Эрик ушел в пять часов, не придумав даже такого ничтожного предлога, как у Тима. Так что Катрина оказалась на данный момент единственным представителем семьи Эберхардт и музея.

– Я знаю этого человека, – продолжая всматриваться в расплывчатую фигуру на экране, сказал Шургин. – Он не откажется от своей затеи. – Агент хмуро взглянул на экран, сильно насупив брови. – Вчера вечером был не более чем пробный прогон, чтобы оценить нашу защиту изнутри.

Потом он отмотал запись назад, просматривая тот же самый кусок.

– Вы уверены, что этот человек был здесь вчера вечером? – спросила Катрина. – Внутри музея? Вместе со всеми присутствующими гостями? То есть… Помещение было битком набито.

– Именно поэтому я уверен, что он был здесь, – не отрывая взгляда от экрана, ответил Шургин. – Никто не обратил бы на него внимания в толпе.

– Минуточку, – вмешался лейтенант Сабо и подошел ближе к Шургину. – Значит, если он был здесь вчера вечером, то он тот, кто убил Шефа Бледсо?

– Весьма вероятно, – ответил Шургин.

– Почему? – не унимался Сабо.

– Или потому, что ваш Шеф помогал ему, или потому, что не захотел помогать, – ответил Шургин.

Катрина фактически услышала щелчок, когда Сабо сомкнул челюсти. Лейтенант оперся костяшками пальцев на стол и придвинул лицо вплотную к Шургину.

– Если вы пытаетесь намекнуть, что Шеф Бледсо продал нас, чтобы помочь тому парню, советую взять свои слова назад, блин! – произнес Сабо, едва сдерживая гнев.

Шургин крутанулся на вращающемся кресле и оказался практически нос к носу с Сабо.

– Либо он помогал Кулону, либо отказался, – повторил Шургин. – Другого вероятного объяснения нет.

– Шеф Бледсо НИКОГДА, ни за что не сдал бы нас, – тихо проговорил Сабо.

Мужчины долго смотрели друг на друга в упор. Катрина едва не завизжала. Потом Шургин обыденным тоном произнес:

– Не сомневаюсь, вы правы. – И вновь повернулся к монитору.

Сабо очень глубоко вдохнул и медленно выпрямился.

– Может быть, вернемся к предмету разговора? – предложил мистер Уилкинс. – Вы сказали, что этот грабитель-француз уже нашел способ попасть внутрь? Значит, вы считаете, что он вернется?

– Знаю, что вернется, – сказал Шургин.

– Знание – это замечательно, – сухо заметил командир Иравани. – А вам известно, когда он вернется?

– Да, – ответил Шургин. – Он вернется сегодня вечером. И будет продолжать приходить, пока не попадет внутрь.

– Что вы предлагаете? – спросил Сабо.

Шургин повернулся к Сабо и улыбнулся – первый признак человечности, замеченный Катриной у фэбээровца.

– Я скажу… Мы его впустим. Вечером.

Иранец фыркнул и взглянул на Шургина как на чокнутого:

– Вы простите мне, если я не разделю ваше языческое чувство юмора?

– Я совершенно серьезен, – ответил Шургин без тени улыбки. – Если мы покажем Кулону один путь, он воспользуется им. И когда он придет – сегодня вечером, – мы будем его ждать.

– У нас не так много времени, чтобы подготовиться, – сказал Сабо. – И как мы донесем до него информацию, не вызвав у него подозрений?

– У Кулона есть внутренний информатор, которому платят за то, чтобы он расчистил ему путь, – заявил Шургин. Сабо зарычал, и Шургин глянул на него, покачав головой. – Нет. Я говорил серьезно, когда сказал, что вы правы. Шеф не был информатором Кулона. Но я знаю, кто это. – Оглядев кружок испуганных лиц, он улыбнулся. – Один из нас, сидящих в этой комнате, сливал информацию Кулону в Даркнете.

– Кто? – вырвалось у Катрины, и все посмотрели на нее. – Ради бога, не делайте из нас мисс Марпл! Кто бы это мог сделать?

Шургин широко улыбнулся и произнес:

– Я.

На несколько секунд воцарилась недоуменная тишина, и потом все одновременно заговорили на повышенных тонах. Шургин с улыбкой на лице слушал людей и наконец поднял руку, призывая к молчанию. Потом оглядел каждого по очереди, в конце остановив взгляд на мистере Алинеджаде, иранском дипломате. Тот широко улыбался.

– Мистер Алинеджад понял, – сказал Шургин.

– Поздравляю вас! Этот обходной маневр очень близок к персидской тактике. – Мистер Алинеджад продемонстрировал два ряда очень белых зубов. – Вы предлагаете ему кусок мяса, но внутри есть крючок, верно?

Шургин кивнул:

– Я предлагал эту информацию за деньги в Даркнете. И просматривал ответы, пока не нашел Кулона.

– Очень умно, – заметил Алинеджад.

Шургин поблагодарил за комплимент наклоном головы.

– Какую информацию вы ему продали? – поинтересовался Сабо, все еще с сердитым выражением лица.

– Я сообщил ему, что отключение электроэнергии музея приведет к отключению аварийной сигнализации, – ответил Шургин. – А еще что отвлеку внимание охранников и отключу резервную систему.

– Погодите минутку, – сказал Сабо. – Отключите резервную систему?

– В противном случае аварийка сработает и мистер Кулон не сможет к нам присоединиться. – Он взглянул на Сабо, затем на Иравани. – Если у него будет один путь проникновения, которым можно воспользоваться один раз, и мы будем о нем знать, – осторожно проговорил он, – то схватим его на входе. – Агент обратил на Сабо свой колючий взгляд. – Если ваша команда так хороша, как вы привыкли думать, мы схватим его.

Он осмотрелся по сторонам, словно проверяя, посмеет ли кто-то возразить.

Никто не возразил, хотя Уилкинс покачал головой и пробормотал:

– Дерзкий план. Несколько рискованный.

– Никакого риска, – возразил Шургин. – Мы знаем, когда и откуда он придет. Мы будем его ждать. – Он посмотрел на Иравани. – Я собирался предложить вашей команде занять позиции для захвата, командир Иравани.

Уилкинс одобрительно кивнул.

– Ну конечно, – с сарказмом произнес Иравани. – Значит, когда нападет этот преступник, в опасности окажутся мои люди и моя страна, и, если его план удастся, мы будем виноваты.

– Если желаете, я попрошу людей лейтенанта Сабо, – сказал Шургин. – Я вполне уверен, они справятся, если вы не можете.

– Мы бы хотели схватить негодяя, – вызвался Сабо. – Живого или мертвого.

– Живого, – отрывисто произнес Шургин. – Он должен быть живым! – Он окинул гневным взглядом собравшихся, потом как будто успокоился. – ФБР располагает очень длинным перечнем серьезных преступлений, к которым причастен мистер Кулон. Мы бы очень хотели взять Кулона живым и побеседовать с ним обо всем…

– Значит, вы будете рисковать величайшими сокровищами моей страны? – гневно проговорил Иравани. – Чтобы поймать обыкновенного чертова вора?

Шургин уставился на Иравани. Его глаза казались огромными за стеклами очков и излучали странную угрозу. Иранец отступил на полшага, и Катрина подумала: «Что ж, не мне одной этот человек кажется немного инопланетянином».

– Если мы правильно поставим ловушку, если сделаем это с умом, – без выражения произнес Шургин, – то риска не будет. И… – добавил он, поднимая руку, чтобы предупредить возражение Иравани, – арестовавшие его будут выглядеть как герои. Все мировые массмедиа ухватятся за эту тему, будут раскручивать ее. – Он еле заметно улыбнулся. – Я представляю себе заголовки типа: «Стражи исламской революции арестовали грабителя, которого не смогла поймать американская полиция». – Он дал Иравани несколько секунд посмаковать это, потом кивнул. – Но если вы считаете, что ваши ребята не справятся…

– Справимся, – поспешил заверить Иравани. – Но только если мы одобрим принятые меры.

Несколько мгновений Шургин напряженно смотрел на иранца, потом снова кивнул.

– Очень хорошо, – наконец произнес он. – Тогда, если считать, что вы согласны, вот что мы сделаем.

Глава 31

– Лейтенант, я не доверяю этому парню из ФБР, – сказал Снайдер, когда Сабо вернулся к своей команде. – Что-то с ним не так.

– Я тоже ему не доверяю, – отозвался Сабо. – От него у меня мурашки бегут по спине, блин! С ним определенно что-то не так. Но это ничего не меняет. Он федеральный агент.

– Ага, но, лейтенант, – начал Тримейн и, помедлив, продолжил своим тихим голосом: – Мой зять – коп. В полиции Луизианы. И он подумывал наняться в ФБР.

– Он такой же тупица, как и ты? – спросил Тейлор. – Потому что, если да…

– Заткнись, Тейлор, – беззлобно проговорил Тримейн. – Суть в том, что надо иметь хорошее зрение, не меньше единицы.

– Какого у этого козла явно нет, – заметил Снайдер. – Ну и что за хрень?

Все они на минуту примолкли.

– Может, с ним при исполнении произошел несчастный случай? – предположил Сабо.

Остальные с сомнением посмотрели на него.

– Ну, черт, не знаю! – сказал Сабо. – У него настоящий нагрудный значок, и он сообщил о французе, который вечером попытается проникнуть сюда, и, если есть шанс, что гребаный лягушатник убил Шефа, я хочу все узнать об этом, понятно?

Один за другим присутствующие медленно кивнули. Кивнув им в ответ, Сабо сказал:

– Пора занять позицию.

Они вместе двинулись из холла по коридору.

– Угу, но… – задумался Снайдер, – если он действительно тот, за кого себя выдает, тогда какого хрена он поставил нас в резерв… – Снайдер хмыкнул, – к команде долбаных рэгхедов… Это неправильно…

Тейлор хмыкнул в знак согласия:

– Блин, ненавижу все эти чертовы игры!

– Дипломатические причины. Превыше твоей зарплаты, – пояснил Сабо.

– И если мы будем в резерве, откуда у нас возьмется шанс поймать этого парня, лейтенант? – добавил Тримейн. – Вы же сказали, что нам надо переговорить с ним, прежде чем копы заберут его.

– У нас будет шанс, я об этом позабочусь, – уверенно произнес Сабо, хотя сам не был уверен до конца.

– Скажу все же, – не унимался Снайдер. – Мы в своей стране позволяем враждебной иностранной державе занять основные позиции? – Он покачал головой. – Это неправильно.

– И мы выключим резервную систему сигнализации? – добавил Тримейн. – Мне это совсем не нравится.

– Мы в резерве, – сказал Сабо. – И мы лучше любого высокотехнологичного устройства на аккумуляторах. Черт побери, я не меньше вашего хочу прищучить этого подонка!

– Угу, но, лейтенант… – начал Тейлор.

– Ради бога, перестань ныть! – оборвал его Сабо. – Шургин был прав. Нам надо заманить этого парня, а иначе он испугается и удерет. Значит, надо выключить сигнализацию – всю сигнализацию. Это имеет смысл.

– Черт! – проворчал Снайдер. – Мне никогда не нравился смысл.

– Вот почему ты так и не поднялся выше старшины, – заметил Тейлор.

– А пошел ты!.. – огрызнулся Снайдер.

– Хорошо, – сказал Сабо, когда они вошли в выставочный зал. – Займите позицию по периметру и не зевайте. О’кей, Тейлор?

– Слушаюсь, сэр, – энергично отдавая честь, ответил Тейлор.

Сабо наблюдал, как ребята занимают позиции. «Но черт побери, они правы! – подумал он. – С Шургином что-то не так». Но пока у него были связаны руки. Выкинув из головы ненужные мысли, Сабо занял место у двери выставочного зала.

* * *

Несколько минут спустя Сабо услышал звуки шагов и, обернувшись, увидел спецагента Шургина, выходящего из двери, ведущей наверх. Закрыв дверь, тот подошел к Сабо:

– Лейтенант, ваша команда на месте?

– Они занимают свои позиции, – ответил Сабо.

– Иранцы заняли позиции на крыше, – сообщил Шургин. – А также в ключевых точках на втором этаже.

Ничего больше не говоря, Шургин стоял не двигаясь, с задумчивым выражением лица.

Сабо взглянул на него, и его сомнения усилились. Чутье подсказывало ему, что со спецагентом не все ладно. Тримейн тоже так думал. Сабо не был таким уж проницательным, и ему необходимо было знать, законно ли действует Шургин. Если он это выяснит, то выскажет агенту прямо в лицо.

«Теперь или никогда», – подумал Сабо.

– Спецагент Шургин, – осторожно начал Сабо.

– Вы мне не доверяете, – резко произнес Шургин. – Ваши люди тоже.

Застигнутый врасплох, Сабо замялся, но потом кивнул:

– Это верно. Не доверяем.

Шургин посмотрел вправо, в сторону коридора, ведущего в заднюю часть музея.

– Знаете, лейтенант, сделайте вид, что доверяете мне еще какое-то время. До полуночи.

– Почему я должен это делать?

– Потому что тогда у вас будет доказательство, – ответил Шургин, глядя на Сабо чудовищно увеличенными глазами. – Если грабитель придет в полночь и окажется французом, значит я настоящий агент ФБР и вы правильно сделали, послушавшись меня. Если же грабитель-француз не придет, значит я кто-то другой. И тогда… – На лицо Шургина набежала тень улыбки, потом пропала. – Я же никуда не денусь. – Он прищурился. – По рукам?

Сабо задумался. Человек рассуждает здраво. Ждать осталось недолго. Если с наступлением полуночи грабитель не появится, Шургину придется отвечать на очень серьезные вопросы. А тем временем Сабо находится здесь со своей командой и не спускает с него глаз. Никакого риска.

– По рукам, – согласился Сабо.

Шургин большим пальцем почесал усы. Потом, кивнув, осмотрел коридор с одной и другой стороны.

– Он может войти даже через входную дверь. Так что напомните вашим парням проконтролировать все точки, не только мудреные.

– Они в курсе, – заявил Сабо.

– Сейчас полдвенадцатого, – взглянув на наручные часы, сказал Шургин. – Кулон отключит энергию в полночь. Но он непредсказуемый негодяй. Будьте готовы в любую минуту.

– Мы готовы, – ответил Сабо.

Шургин пристально посмотрел на Сабо:

– Хорошо. Аккумуляторная система уже отключена?

– Сделаю это прямо сейчас.

Сабо вошел в выставочный зал, и Шургин последовал за ним. Они молча прошли в дальний конец зала, и Сабо отключил резервную систему, отсоединив кабели от аккумуляторного блока. Когда он выпрямился, Шургин наблюдал за ним. Сабо удивленно поднял брови.

– Разве не надо кого-нибудь оставить у пульта управления? – спросил он, кивая на командный пункт в дальнем конце помещения.

– В этом нет необходимости, когда вся система отключена, – сказал Шургин. – Более важно уделить все внимание подходам – за пределами этого зала. Но для пущей уверенности я останусь здесь с драгоценностями. – Шургин засунул руку под пиджак и вытащил пистолет. – Я последняя подстраховка. На всякий случай.

– Вор не пройдет так далеко, – сказал Сабо.

– Вы не знаете его так хорошо, как я, – отозвался Шургин с какой-то странной полуулыбкой.

– Возможно, нет, – ответил Сабо.

– Ладно, лейтенант, – несколько пренебрежительно произнес Шургин. – Занимайте позиции и будьте готовы.

– Сейчас, – сказал Сабо. – До полуночи.

Он долго и пристально смотрел на Шургина, но, очевидно, его взгляд не возымел никакого действия. Пожав плечами, Сабо вышел из зала. У двери он обернулся. Шургин с револьвером в руке стоял в центре зала, прямо рядом с витриной, в которой помещался большой алмаз, называемый «Море света».

Сабо замялся. Его сильно смущало, что этот мужик остался в зале рядом с драгоценностями. Но какого черта, он сам стоит сразу за дверью и вокруг его люди. Ни малейшего шанса, чтобы кто-то вошел или вышел, не столкнувшись с командой «Блэк хэт». Все же имеет смысл, чтобы кто-нибудь там находился. Центральная позиция, финальная подстраховка, когда он увидит приближение с любой стороны. «Если вообще увидит, – подумал Сабо, – в этих чертовых очках для шоу уродов». Но если Кулон доберется так далеко, у Шургина будет открытая линия огня по всем направлениям. Место подходящее.

Удовлетворенный тем, что сделал все, что мог, Сабо вышел из зала. Ставки сделаны.

Он бросил взгляд на часы: осталось двадцать минут. Он пошел по коридору проверить своих ребят.

* * *

Катрина с сильно бьющимся сердцем ждала в конференц-зале. По сути, она знала, что находится в безопасном месте. Все события, сопряженные с опасностью, произойдут на крыше или вблизи драгоценностей короны. И, рассуждая рационально, она не сомневалась, что один грабитель-француз, пусть даже умеющий карабкаться по стенам, не имеет ни малейшего шанса противостоять хорошо вооруженным и прекрасно обученным спецназовцам, поджидавшим его в засаде.

Однако если рациональная часть нашего рассудка остается спокойной, то его необузданная иррациональная часть – та, что верит в монстра под кроватью, – начинает прокачивать по нашим жилам адреналин. Это как раз и происходило с Катриной. Она покрылась испариной, у нее вспотели ладони, пересохло во рту.

В сотый раз она взглянула на часы. Было без семнадцати минут двенадцать – точно на три минуты позже, чем в последний раз, когда она смотрела на часы. Шургин сказал, все произойдет в полночь. Казалось, он так в этом уверен. Осталось недолго. Скоро все закончится. Если только ее перед тем не разорвет от страха.

Она порывисто поднялась. В одном конце комнаты стояла кофемашина, из тех, что варят одну чашку зараз. Подойдя, Катрина сунула под сопло чашку и нажала на кнопку.

Машина очень долго нагревалась, но наконец забулькала и зашипела. Катрина ждала, нетерпеливо постукивая носком туфли. Когда кофе сварился, она отнесла чашку на стол. В сотый раз позвонила Рэндаллу. Прямо на голосовую почту. Отхлебнув кофе, она опустила чашку на стол и взглянула на часы.

До полуночи еще двенадцать минут.

* * *

Лейтенанту Сабо казалось, что он слишком много времени в своей жизни потратил на ожидание начала перестрелки. С одной стороны, этот опыт не давал ему в данный момент слишком нервничать – он был лишь немного на взводе, как скаковая лошадь в стартовых воротах.

С другой стороны, данная ситуация совершенно вышла из-под контроля. Ему ничего не оставалось, как, черт побери, ждать шанса, который мог или не мог наступить. И он, лейтенант Сабо, застрял здесь, в стороне от действий, в качестве резерва. Чертовски огорчительно! Ему необходимо было найти способ добраться до Кулона и выяснить, не он ли убил Шефа Бледсо. Никаких гребаных обходных путей – он должен это сделать. На самом деле Шеф не был его близким другом, как не был он другом для большей части команды «Блэк хэт». Но это не имело значения. Шеф был одним из них, а спецназовцы всегда сводят баланс. Никого не бросают и не убивают безнаказанно. Кто бы ни убил Шефа, он заплатит по полной, и Кулон – главный кандидат. Но только пока Сабо не представлял, как доберется до грабителя.

Лейтенант бросил взгляд на часы. Оставалось десять минут, если Шургин прав. Сабо вздохнул и пошел проверять своих парней.

* * *

Катрина поднесла чашку к губам, чтобы отпить кофе. Ничего не произошло. Она глянула в чашку – пустая. Она не могла вспомнить, пила или нет. Приходилось признать, что она на время утратила связь с реальностью.

Опустив чашку на стол, Катрина закрыла глаза. Приказала себе глубоко и спокойно дышать. Медленный вдох, медленный выдох. Не помогло. Она как будто задыхалась. И совершенно не успокоилась. «Когда это закончится?» – горестно подумала она. Ответ пришел сразу: в полночь, конечно.

И когда полночь настанет? Катрина открыла глаза, чтобы взглянуть на часы, или думала, что так делает. Но она ничего не увидела. Или она забыла, как открывать глаза? Она несколько раз моргнула – нет, ее глаза прекрасно работают. Но было по-прежнему темно, словно глаза оставались закрытыми.

От испуга ее первой мыслью было, что она ослепла от нервного напряжения. Но потом она услышала отдаленные звуки – тра-та-та-та.

Звуки стрельбы и вслед за тем крики.

Она не ослепла, она просто идиотка. Отключили электричество. И не было необходимости смотреть на часы. Потому что стрельба могла означать только одно.

Наступила полночь, и пришел грабитель.

* * *

Лейтенант Сабо находился в центральной точке расстановки своей команды, его люди были в состоянии боевой готовности. Сабо стоял у входа в выставочный зал, рыская глазами по сторонам и держа оружие на уровне пояса.

Сабо как раз собирался посмотреть на часы, когда погас свет. Через секунду он услышал выстрелы. Они звучали на некотором отдалении, и он был уверен, что они шли с крыши, – Кулон! Сабо громко ругнулся. Если иранцы убили вора, прежде чем Сабо успел поквитаться с ним…

– Снайдер! – заорал он, помахав рукой в левую сторону. – Оставляю тебя за старшего.

Не дожидаясь ответа, Сабо побежал на крышу.

В темноте он ринулся через дверь на лестницу, ведущую на второй этаж. Пробегая по второму этажу к двери на крышу, он не увидел нигде ни одного иранца, – очевидно, услышав стрельбу, все они побежали на крышу. Сабо испытал краткий прилив гордости – его парни не сделали бы ничего подобного. А потом до него дошло, что сейчас он делает именно это – покидает свой пост при первых звуках стрельбы.

Ладно, проехали! Добежав до конца коридора, Сабо открыл дверь на лестницу и, перескакивая через три ступени, поднялся до металлической противопожарной двери. Толкнув ее, он вырвался на прохладный ночной воздух на крыше музея.

После темноты в помещениях музея света от уличных фонарей и от звезд на небе было вполне достаточно для освещения разворачивающейся на крыше сцены. Стражи исламской революции стояли кружком, направив свои штурмовые винтовки на фигуру человека, скорчившегося у их ног.

Кулон.

И он жив, но, очевидно, ранен.

Сабо торопливо протиснулся сквозь кольцо иранцев. Иранцы окинули его свирепыми взглядами, но пропустили. Он глянул на фигуру, лежащую на крыше. Француз был ранен в правое бедро и от боли катался по крыше, зажмурив глаза. Рана сильно кровоточила, но, судя по всему, Кулон должен был выжить.

Шургин оказался прав. Федерал настоящий.

А значит, раненый человек – убийца Шефа. И сейчас единственный шанс выяснить, так ли это.

Сабо опустился на колени рядом с французом:

– С вами все будет в порядке. Parlez-vous anglais?[10] Можете говорить?

Кулон открыл глаза.

– Говорить! – воскликнул он. – Твою мать, приятель, меня подстрелили, черт побери! Мне изуродовали ногу! – произнес он с безошибочным акцентом кокни.

Сабо заморгал:

– Так вы не француз?..

– О-о нет, господи! И даже не итальянец, приятель. Я истекаю кровью… Как насчет чертова жгута?

У Сабо отвисла челюсть. Несколько мгновений, показавшихся ему вечностью, он продолжал сидеть на корточках, и голова у него шла кругом. Не Кулон… Даже не француз. Но Шургин был уверен: грабитель – француз. Что он сказал тогда? Если француз не объявится, значит я кто-то другой.

Грабитель-француз не пришел. Значит, Шургин – кто-то другой. Но кто? Зачем он остался там, внизу, хотя должен понимать, что Сабо узнает правду и спустится вниз, чтобы встретиться с ним лицом к лицу? Сабо нужно всего лишь спуститься в зал, где находится Шургин…

Находится один – с сокровищами.

Сукин сын!..

На Сабо накатила сильнейшая паника. В ужасе и гневе он вскочил на ноги.

– Шургин! – проревел он.

Иранцы уставились на него, но он грубо оттолкнул их в сторону и спустился с крыши в два раза быстрее, чем поднялся. Громко топая, он пробежал по коридору первого этажа и бросился к выставочному залу мимо нескольких своих парней, провожавших его изумленными взглядами.

Сабо резко остановился у двери выставочного зала. Одного быстрого взгляда было достаточно, чтобы понять: он опоздал.

Шургин исчез.

Сабо развернулся и бросился в сторону холла, но остановился, увидев Снайдера.

– Шургин! – проревел он. – Где он, черт бы его побрал?!

Снайдер покачал головой:

– Ушел минуты две назад. Сказал, что ему надо написать рапорт и что снова свяжется с полицейским участком.

Сабо со всех ног побежал к выходу на улицу. В этот час машин было мало, в основном такси. Вероятно, Шургину не составило труда поймать такси и скрыться. Сабо порыскал глазами по улице, но это было безнадежно. Шургин исчез.

Сабо вернулся в выставочный зал, понимая, что здорово облажался – он сам, вся его команда, и, следовательно, «Блэк хэт», и, что гораздо хуже, его страна. Потому что иранцы обвинят его и назовут все это заговором пораженного преступностью общества Великого Сатаны. И ему придется согласиться с этим, так как иранцы правы. Он все испортил. Чутье подсказывало ему, что с Шургином не все ладно, но он не прислушался. И теперь он в полном дерьме.

Чтобы составить рапорт, ему придется ответить на один последний вопрос: что именно похитил Шургин? Сабо вошел в зал и стал по очереди проверять все витрины с драгоценностями. Похоже, все они остались нетронутыми, их содержимое продолжало сверкать в свете аварийного освещения. Но тот большой алмаз в центре зала, который «охранял» Шургин, – его вполне можно было похитить и спрятать.

Когда Сабо подходил к центральной витрине, у него засосало под ложечкой в предчувствии, что витрина окажется пустой. Подойдя, он посмотрел через стекло…

Алмаз был на месте.

Сабо в замешательстве оглянулся по сторонам. Все сокровища короны были на своих местах, каждый чертов экспонат!

Даже большой бесценный алмаз был на своем месте в витрине. Шургин не украл ничего, ни одной хреновины. Но он исчез… И погодите минутку, какого черта здесь происходит?! Парень на крыше оказался не французом, а британцем… Тогда выходит, что Шургин – подставное лицо и все это было какой-то западней… Но единственный повод устраивать западню – похитить долбаные драгоценности. Но все они остались на месте, ничего не пропало, а это значит…

Что именно это значит?

Несколько минут Сабо стоял не двигаясь, тяжело дыша и обдумывая ситуацию. Он был не в силах придумать никакого логического объяснения произошедшему: вор пойман, но не тот. Агент ФБР, который им не был… Но тогда кем он был, черт побери?! И этот агент разработал то, что должно было стать удачной попыткой похищения драгоценностей, не считая того, что ничего похищено не было. Абсолютно идеальный план, сработавший как швейцарские часы… Но план для чего?

И сколько бы раз Сабо ни заглядывал в витрину, большой чертов алмаз находился там, где должен был. Все сокровища тоже.

Зажглось сетевое освещение, и большой алмаз вернулся к жизни, сверкая так, словно был наполнен живым огнем. Сабо не отрывал от него глаз. Раньше он толком не смотрел на камень, который заслуживал того, чтобы его долго разглядывали. Прекрасный, до краев наполненный светом. Становилось понятно, почему кто-то захотел владеть этой вещью. Это делало любовь к драгоценностям обоснованной, даже неизбежной. Название алмаза на табличке рядом с витриной не было преувеличением.

«Море света».

Таким он и был – глубокий затон красоты, излучавший свет, в котором, казалось, можно плавать.

И он был по-прежнему на месте. Нетронутый.

– Какого хрена! – наконец проговорил Сабо.

Других слов у него не нашлось.

Глава 32

Когда спецагент Фрэнк Делгадо услышал в новостях, что в день торжественного открытия выставки иранских драгоценностей короны в музее Эберхардта один из охранников погиб, то сразу понял, что это значит.

Райли Вулф.

Но в новостях также сказали, что коллекция остается в целости и сохранности и открыта для публики. Делгадо выжидал. На следующий день, когда появилось сообщение об аресте вора на крыше музея Эберхардта, он поехал, но не в музей и не в полицейский участок.

Агент, не знающий Райли Вулфа так же хорошо, как Делгадо, наверняка немедленно поехал бы в одно из этих мест. Делгадо поступил иначе. Он абсолютно точно знал, что на крыше музея схватили не Райли Вулфа. А потому не было смысла связываться с полицией или ехать в музей. Вместо этого Делгадо сел в машину и, проехав через туннель Холланда, направился в сторону Ньюарка.

Такая реакция на новость о том, что Райли Вулф, человек, на розыски которого он потратил столько времени и энергии, сейчас проворачивает дело в Манхэттене, могла показаться странной. Вовсе нет. То была единственная возможная реакция, и знал об этом только Фрэнк Делгадо. Только Фрэнк Делгадо знал, что находится в том конкретном месте в Ньюарке и что оно значило для Райли Вулфа. Делгадо отыскал это место после недели тщательных и методичных поисков, наблюдал за ним и дожидался подходящего момента.

Итак, проехав по туннелю Холланда, Делгадо добрался до Ньюарка и припарковал автомобиль на маленькой, забитой машинами парковке Центра долгосрочного ухода и реабилитации. Он успел побывать здесь дважды, но не заходил внутрь. На этот раз зашел.

Его целью была комната 242, отдельная комната на втором этаже, одна из самых дорогих, с круглосуточным уходом дипломированной медсестры и дежурным врачом.

Занимать эту комнату могла одна из семнадцати женщин подходящего возраста и с соответствующими медицинскими назначениями из нью-йоркской агломерации. Но занимала эту комнату женщина с именем, взятым из короткого перечня, составленного Делгадо.

Миссис Шейла Бомонт.

Мать Райли Вулфа.

Миссис Бомонт нуждалась в круглосуточном сестринском уходе. Она уже много лет находилась в устойчивом вегетативном состоянии. Лишь интенсивный дорогостоящий уход поддерживал в ней жизнь, если только неизменное коматозное состояние можно назвать жизнью, в чем Делгадо сомневался. По его мнению, Шейла Бомонт уже давно съехала, не оставив после себя ничего, кроме мебели. Но это не его дело, не он платит деньги за поддержание тела формально живым. Строго говоря, и не деньги Райли Вулфа, поскольку они краденые. В любом случае если таким образом он выйдет на Райли, то жаловаться не будет.

Это точно приведет его к Райли Вулфу. Делгадо не сомневался. Во время предыдущей кражи Райли в Чикаго полгода назад его мать находилась поблизости, в пансионате с полным уходом «Оак-Парк». И на следующий день после того грабежа Райли забрал свою мать из пансионата, и оба они исчезли.

Делгадо знал, что Райли Вулф уже побывал в музее Эберхардта, и не было смысла искать его там. И он был совершенно уверен, что человек, схваченный на крыше, не Райли. Райли Вулф приедет сюда, чтобы, как делал и раньше, забрать мать.

И Делгадо будет его здесь поджидать.

Наполненный предвкушением, он вошел в здание. Он чувствовал себя маленьким мальчиком на Рождество, который, видя все подарки под елкой, знает, что на самом большом написано его имя. Наконец-то! После стольких лет разочарований, напрасных надежд, тупиков он вот-вот встретится лицом к лицу с предметом своей одержимости. Загонит его в угол.

С чувством уверенности, которое обычно не питал в отношении Райли Вулфа, Делгадо вышел из лифта на втором этаже и пошел по коридору к комнате 242. Подходя ближе, он различил доносящиеся из комнаты голоса – не голоса даже, а один голос.

Делгадо остановился у двери и прислушался.

– …Так что сегодня мы переезжаем, мама. Я нашел для тебя очень приятное место, и там намного теплее. Мама, там есть сад с розами. Тебе понравится… – Голос изменился, смягчился, наполнился чувством. – Это прекрасное место, мама. Как ты всегда говорила: «Ты будешь жить жизнью Райли». Ты так всегда говорила.

В голове Делгадо раздался почти различимый щелчок. «Жизнь Райли»[11]. Вот откуда взялось имя. Жизнь Райли, награда волку за успешную охоту на стадо. Теперь у него была законченная картина и…

Голос замолчал. «Пора», – подумал Делгадо. Он вынул пистолет, обогнул дверной косяк и вошел в комнату…

Комната была пуста.

Несколько мгновений Делгадо просто стоял и моргал. Потом направился к встроенному шкафу, открыл его – пусто. Ванная тоже пустая. И никого под кроватью. Комната была совершенно пустой.

Но голос, который он слышал?..

За спиной зазвучала музыка: барабанная дробь, затем настойчивые низкие звуки в минорной тональности. Делгадо обернулся. На небольшом столике у кровати стояло дорогое цифровое звукозаписывающее устройство и миниатюрные динамики. Музыка шла оттуда – и пока Делгадо таращился на технику, продолжая тупо держать в руке пушку, вступила гитара, а за ней вокал.

С минуту он слушал, а потом узнал песню. Это была «Watching the Detectives» Элвиса Костелло, которую Фрэнк довольно часто слушал в молодости. Никогда еще она не казалась ему такой ироничной. Чувствуя, как горячая волна заливает шею и лицо, Делгадо убрал револьвер в кобуру и опустился в кресло у кровати.

Сидя там, он дослушал песню до конца. Она обожгла его почти физической болью, на что Райли, без сомнения, и рассчитывал.

Все это время Райли Вулф наблюдал за детективом – спецагентом Фрэнком Делгадо.

Каким-то образом Райли узнал, что Делгадо придет. И подготовил издевательскую встречу, имеющую целью дать понять Делгадо, что его полностью переиграли и так было с самого начала.

Когда песня отзвучала, Делгадо встал и подошел к сестринскому посту.

– Женщина из комнаты двести сорок два, – начал он, показав свой значок. – Когда ее увезли?

Медсестра посмотрела в компьютер, несколько раз ударив по клавишам.

– Сегодня утром, – ответила она. – На частной «скорой помощи». – Она нахмурилась. – Но комната оплачена до завтра, и нам не положено трогать ее до тех пор. – Она покачала головой. – Странно…

Делгадо лишь кивнул и пошел прочь. Ему это не показалось странным. Комната была оставлена для него. Задавать другие вопросы не имело смысла. Он уже знал все остальное. Разумеется, он наведет справки, но он мог предугадать результат: частная «скорая» зарегистрирована в несуществующей компании, пункт назначения – какой-нибудь пустырь или кладбище домашних животных, и нет никаких зацепок, чтобы отследить транспорт, найти Райли Вулфа и его мать.

До следующего раза. Для него, как и для Райли Вулфа, следующий раз будет. Но тем временем…

Делгадо спустился на лифте, потом сел в машину, положил руки на рулевое колесо и несколько минут смотрел прямо перед собой.

– Черт бы все побрал! – выругался он.

После чего завел машину и отправился в долгий путь домой.

* * *

Катрина вернулась домой только на рассвете. Это была очень долгая ночь, и предыдущий вечер, когда провалилось торжественное открытие выставки в музее, был таким же долгим. Ей пришло в голову, что за два дня она спала не более двух часов. Она поставила машину в огромный гараж, заметив, что машина Рэндалла стоит на своем месте. Она почувствовала огромное облегчение. В душе она не верила, что он попал в аварию, однако мысли о возможности этого тревожили ее и никак не уходили. Но его машина сейчас на месте, без повреждений, значит Рэндалл дома.

Катрина повернула ключ и выключила двигатель. Несколько мгновений, щурясь от усталости, она сидела в тишине, нарушаемой лишь жужжанием остывающего двигателя. Она так устала, и столько всего произошло, и ей не терпелось рассказать обо всем Рэндаллу. При мысли об этом она улыбнулась. Чертовски здорово, что дома тебя кто-то ждет – тот, кто выслушает и посочувствует…

Выбравшись из машины, она вышла из гаража и пошла по дорожке к дому. Утро было прохладным и ярким. Розовые кусты, разумеется, стояли голые. К зиме вся листва с деревьев и кустов облетела, и серые, коричневые ветви деревьев и стебли роз являли собой разительный контраст яркому солнечному свету морозного утра. На миг Катрина остановилась на дорожке, зевая во весь рот. Две ночи практически без сна… Или их было три? Ее изможденный ум не воспринимал арифметику. Но это не имело особого значения. В любом случае она не могла припомнить, когда еще так сильно уставала.

И это тоже не имело значения. Скоро она будет в постели – с Рэндаллом. Она улыбнулась при мысли о том, что он, вероятно, спит и она тихо проскользнет под одеяло рядом с ним и мягко, нежно прижмется своей ледяной ступней к его пояснице…

Продолжая зевать и улыбаться, Катрина вошла в дом. Повесив пальто и шарф на напольную вешалку в атриуме, она пошла к лестнице. Скорее в кровать к Рэндаллу и спать. «Мм… – счастливо подумала она. – Может быть, не спать, то есть спать не сразу».

Она проходила мимо открытой двери на кухню и краем глаза заметила что-то на обеденном столе, чего там обычно не было. Вернувшись назад, она подошла к столу.

Солонка и перечница были передвинуты к ближайшему краю стола. К ним был прислонен темно-желтый конверт. Кроме того, прямо на столе лежала белая роза. Она не полностью распустилась, и на бутоне сверкали капельки росы.

Как это похоже на Рэндалла – принести розу, проявить внимание. Никакого особого повода, просто случай сказать: «Я тебя люблю». Опять она ощутила счастье и наполненность от сознания того, что у нее есть близкий человек. Катрина взяла розу и понюхала ее – аромат был чудесный, тонкий, не такой, как у дешевых тепличных цветов, которые покупаешь обычно в городе, особенно зимой. На миг она закрыла глаза, упиваясь этим ароматом и думая о том, как ей повезло с Рэндаллом. Потом она вспомнила о конверте.

Открыв глаза, она положила розу на стол и взяла конверт, заметив, что он очень хорошего качества, из тех, что поставляются лучшими писчебумажными компаниями. В центре на лицевой стороне зелеными чернилами было написано ее имя: Катрина.

По-прежнему недоумевая, что такое задумал Рэндалл, она открыла конверт и вынула листок бумаги того же качества, что и конверт. Развернув листок, она принялась читать ровные строчки, также написанные зелеными чернилами.

Дорогая Катрина,

прости, но я должен сказать, у тебя действительно ужасный вкус в отношении мужчин…

Катрина нахмурилась. Начало было странное, явно какая-то шутка, но что за шутка? Что было у Рэндалла на уме? Что он имел в виду? Покачав головой, она вернулась к чтению.

…у тебя действительно ужасный вкус в отношении мужчин. Майкл был довольно плох. Но он хотя бы был всего лишь обыкновенным педофилом. Перейти от него к кому-то вроде меня… Что ж, я уже сказал, что у тебя ужасный вкус. Полагаю, есть вещи, которые за деньги не купишь.

Если это послужит тебе хоть каким-то утешением, наш брак был абсолютно недействительным. На самом деле я не существую! Можешь даже свалить на меня убийство Майкла. Это порадует Брилстейна. Ты действительно не заслуживаешь тюрьмы.

К тому времени как ты это прочтешь, я буду уже очень далеко. Но после всего, что мы пережили вместе, я не мог уйти, не попрощавшись.

Прощай, Катрина. Не пытайся найти меня. Не получится.

Это шутка. Какая-то глупая шутка, не иначе. Катрина почувствовала, как на нее накатывает жуткая, тошнотворная паника. Скомкав письмо, она бросила его на пол. Выбежала из комнаты и закричала:

– Рэндалл!

По крайней мере, она собиралась закричать. В звуках, которые она исторгла из себя, Катрина не узнала своего голоса – они даже не звучали по-человечески. Это был какой-то звериный предсмертный вой, вырвавшийся из ее глотки и отдававшийся эхом по пустому дому.

– Рэндалл! – вновь пронзительно крикнула она, и снова ответа не последовало.

Она обошла огромный дом комнату за комнатой, и слабые проблески надежды постепенно гасли, пока наконец не превратились в остывший пепел, когда последняя комната оказалась пустой.

Ушел. Он действительно ушел. Рэндалл ушел.

Катрина ощутила, как из мира уходит воздух и свет, и на какое-то время не осталось ничего – ни образа, ни звука, ни прикосновения, а лишь темная изматывающая пустота.

А потом, не понимая, как это случилось, она оказалась сидящей на кухонном полу. Она не могла дышать, не могла думать, она ничего не видела, кроме темного тумана, который окутал весь мир вокруг нее и который медленно расступался, впуская тонкий ручеек осознания. И это осознание было гораздо хуже прежней тьмы.

Пропал. Рэндалл пропал…

Она не представляла себе, сколько времени просидела там, полностью окутанная тьмой, сжимая в руках скомканное письмо. Но наконец ей удалось сделать глубокий, мучительный вдох, с хрипом вырвавшийся из груди. Совершенно оцепеневшая, она огляделась по сторонам, и на границах ее мира начал вновь просачиваться солнечный свет. Свет заполнял комнату, но на Катрину не попадал.

Что произошло? Что означает это письмо? Должно быть, это какая-то ужасная шутка, если не считать того, что Рэндалл действительно исчез. Она разгладила письмо и посмотрела на него. Почерк как будто его – и внизу, в том месте, где ставится подпись, он написал свои инициалы с росчерком: «Р. М.»

Но нет, погодите, в письме не его инициалы. Катрина нахмурилась, глядя на буквы, пытаясь разобраться. «Р» была определенно «Р». Но вместо «M» стояла «В».

«Р. В.»? Что это значит, черт возьми?! Она не знает никого с инициалами «Р. В.»

Очевидно, она также не знает никого с именем Рэндалл Миллер. В письме сказано, он не существует. Она спала с плодом своего воображения.

И не имело значения, был это Рэндалл, или Р. В., или плод ее воображения. Кто бы он ни был, он исчез.

Катрина никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Глава 33

Фрэнк Делгадо стоял у кровати, глядя на лежащего там мужчину. Руки мужчины были заложены за голову, а нога приподнята. Вполне бодрый с виду, он не был похож на человека, в которого стреляли всего три дня назад. Создавалось такое ощущение, что он лежит в гамаке на теплом пляже, а не в лазарете городской тюрьмы.

До сих пор он сказал не много, но Интерпол прислал его отпечатки, и они говорили достаточно. Это был Оливер Снид, британский подданный, хорошо владеющий приемами паркура, и он пользовался этими приемами в своих дерзких ограблениях, – правда, не все они были успешными, о чем говорил довольно длинный список его судимостей.

Делгадо был на полпути домой в Виргинию, когда ему позвонил ответственный спецагент Маклин с просьбой вернуться в Нью-Йорк и допросить Снида. Делгадо ничего не имел против. А заглянув в досье Снида, даже обрадовался, что вернулся.

Снид нахально отвечал на первые несколько вопросов. Делгадо это не задело. Вопросы были вполне стандартные, они задавали тон и ритм допросу. Делгадо использовал их, чтобы дать возможность Сниду расслабиться, подготовить того к одному особому вопросу, который Делгадо очень хотел задать.

– Говорю вам, приятель, – оживленно произнес Снид, – это была просто шалость. Небольшое развлечение в чудесный вечер.

– Довольно холодный вечер, – заметил Делгадо.

– Это паркур, приятель. Разогревает кровь, как тоник.

– И в полночь тоже, – добавил Делгадо.

– Ой, мне было не заснуть, вот и все. – Снид чуть покачал головой, и его лицо приняло выражение невинности, достойное самой Ширли Темпл. – Откуда мне было знать, что там будут все эти арабские парни с автоматами и все такое?

– Вы не имели представления, что происходит в музее? – спросил Делгадо.

– Ни единого чертова намека, – дернув плечами, ответил Снид. – Никогда особо не интересовался музеями.

– Ладно, – кивнул Делгадо. – Выходит, просто совпадение?

– Именно! – радостно произнес Снид. – Совпадение, блин!

– Удивительная удача, если принять во внимание список ваших судимостей. – Делгадо пододвинул к кровати складной металлический стул и сел. – Семь случаев крупных краж, в основном драгоценностей.

– Я отсидел свои сроки, разве нет? – произнес Снид с видом оскорбленной невинности. – Теперь я другой человек.

– Значит, вы понятия не имели, что в Эберхардте выставляют драгоценности короны?

– Ни хрена я не знал.

– И вы оказались там не потому, что заплатили кому-то в Даркнете, чтобы он отключил аварийную сигнализацию?

– Дарк – что? – переспросил Снид.

– Этот кто-то, – продолжал Делгадо, – очевидно, обманул вас и заманил в ловушку, чтобы вас подстрелили.

– Ах нет, кто способен на такую ужасную вещь? – с наивным выражением лица спросил Снид.

Делгадо улыбнулся. Именно этого он и ожидал.

– Райли Вулф, – ответил он.

Реакция Снида превзошла все ожидания Делгадо. Рот Снида широко открылся, но оттуда не вылетело ни звука, а потом он закрыл глаза и вжался в подушку.

– Твою ж мать! – прошептал он и повторил: – Твою мать!

Делгадо молчал, и в следующий момент Снид открыл глаза.

– Мог бы догадаться. Долбаный Райли Вулф! – Вздохнув, он медленно покачал головой. – Этот подонок имеет на меня зуб.

– Из-за чего? – спросил Делгадо.

Снид с пренебрежением махнул рукой:

– А-а, несколько лет назад я подложил ему свинью. Обманул его на кругленькую сумму. – Он вновь закрыл глаза. – Мог бы догадаться, что он это так не оставит. Только не Райли. Ни за что. – Приоткрыв один глаз, он глянул им на Делгадо. – Что он умыкнул?

– Очевидно, ничего, – ответил Делгадо.

– Так я вам и поверил! – фыркнул Снид. – Если он там побывал, клянусь, он не ушел с пустыми руками!

Делгадо нахмурился:

– В музее говорят, ничего не пропало. Все на месте.

Снид истово затряс головой:

– Не верьте этому! Ни единого чертова шанса! Райли ушел с пустыми руками? Да ни за что на свете!

Делгадо тоже в это не верил. Но музейщики утверждали, что ничего не пропало.

– Будь это вы, если бы вы попали внутрь, как планировали, что бы вы взяли?

– «Море света», ничего больше. – В голосе Снида чувствовалось благоговение. – Это действительно что-то прекрасное, невиданное. Единственное в своем роде… К тому же алмаз небольшой, его легко вынести, а стоит он целое состояние, блин! – Теперь Снид открыл оба глаза, и они, сияя, смотрели на Делгадо. – Пятнадцать миллиардов долларов, приятель.

– В музее говорят, он по-прежнему там, в витрине.

– Посмотрите еще раз, приятель, – сказал Снид. – Посмотрите еще.

* * *

– Он стоял прямо здесь, – указывая на место рядом с «Морем света», сказал лейтенант Сабо. – Он держал оружие на изготовку и стоял здесь, пока мы охотились за другим парнем.

– Какое оружие? – спросил Делгадо.

– Пистолет «Глок – двадцать три», – ответил Сабо.

Делгадо кивнул. Это оружие было у большинства агентов. Известный факт, не имевший в данном случае значения.

– Опишите агента еще раз.

Сабо пожал плечами:

– Я бы сказал, пять футов десять дюймов, среднего телосложения, но с небольшим брюшком. Может быть, сто семьдесят пять фунтов. Рыжевато-каштановые волосы и усы. – Он нахмурился. – Как я уже говорил, самой примечательной вещью были очки. Линзы примерно с дюйм толщиной. Знаете, сквозь них мог видеть только тот, кому их выписал врач.

Делгадо внимательно осмотрел зал. С его опытом службы в ФБР он мог различить большинство устройств электронной системы безопасности. Сабо заранее набросал для него схему расстановки двух команд охранников. Никто в здравом уме не попытался бы обойти все это – это было самоубийство.

НО… если бы кто-то все-таки обошел все препоны, большая проблема состояла бы в том, чтобы выкрасть драгоценности и скрыться. Он оглядел ряды витрин, в каждой из которых помещался, очевидно, нетронутый объект. Сабо настаивал на том, что ничего не было похищено. Но для Делгадо все признаки указывали на Райли Вулфа. И он соглашался со Снидом: Райли Вулф не ушел бы с пустыми руками.

Делгадо подошел ближе к витрине с «Морем света» и взглянул на алмаз. Прекрасный, удивительный, потрясающий. Он стоит миллиарды долларов, но его легко спрятать и вынести. Лучший выбор для любого грабителя. И все же алмаз на месте. Если только…

Он резко обернулся к Сабо.

– Сколько времени тот агент был здесь один? – отрывисто спросил он.

Сабо смущенно отвел взгляд.

– Э-э-э… Наверное, минут пять.

– Пять минут? С отключенной сигнализацией?

– Угу. Гм, гм…

– А где были вы?

Сабо тяжело вздохнул:

– Я побежал на крышу как долбаный идиот. Когда услышал выстрелы. – Покачав головой, он встретился взглядом с Делгадо. – Моя команда была здесь, но…

– Но никто не следил за… спецагентом Шургином.

Сабо вновь отвел взгляд.

– Да. Никто. – Он прикусил губу, потом взглянул на Делгадо. – Но я говорил вам, ничего не пропало! Я имею в виду, все на месте, посмотрите сами!

Делгадо невозмутимо кивнул. Еще раз взглянув на витрину с крупным алмазом, он уверился в своих мыслях.

– Вызовите оценщика, – сказал он. – Лучшего, какого сможете найти. Пусть осмотрит алмаз. «Море света». – Делгадо взглянул на Сабо. – И держите информацию при себе. Никто не должен об этом знать, кроме вас и оценщика. – Он достал свою визитку, и Сабо взял ее. – Позвоните мне, когда закончите.

– Да-да, конечно. Да, сэр, – сказал Сабо.

Повернувшись, Делгадо вышел из выставочного зала, а потом из музея. Больше говорить было не о чем. Он знал, что именно обнаружит оценщик. И он знал, как это провернул Райли Вулф. Агент ФБР обычно пользуется авторитетом. Кто станет задавать ему вопросы? Правда, в ФБР не служил спецагент Шургин. Делгадо был уверен, но все же проверил. Единственное, что по-прежнему вызывало у него недоумение, были очки с линзами толщиной в дюйм. Он понимал, что Сабо прав: через такие очки может видеть только человек с соответствующим зрением. Но как – черт возьми! – смог Райли Вулф?

Тем не менее каким-то образом он смог. Он воспользовался этой невероятной маскировкой, чтобы на пять минут оказаться рядом с драгоценностями иранской короны.

И он похитил «Море света».

Глава 34

Меня чуть не прикончила головная боль. Двенадцать часов я ничего не мог делать, только лежал с закрытыми глазами и влажным полотенцем на лбу. Я проглотил, наверное, полбутылки тайленола, и он совсем не помог от этой адской головной боли. Офтальмолог предупреждал, что случится нечто подобное. Вот почему никто, кроме меня, не решился бы на подобный трюк. Для всякого другого это либо невозможно, либо чересчур мучительно. Нельзя безнаказанно вытворять такое со своими глазами.

Вот я и расплачивался. Я не возражал. Черт, я мог себе это позволить!

Если вдуматься, трюк был довольно простой. Носить очки с диоптриями может лишь человек, которому выписан соответствующий рецепт, что очевидно. Так что это не просто маскировка – человек должен быть полуслепым. Значит, Райли Вулф не мог быть таким человеком.

Если только Райли Вулф сначала не наденет контактные линзы с прямо противоположными диоптриями. Контакты на минус восемь, очки на плюс восемь, понятно? Так что контакты и очки нейтрализуют друг друга, и у вас сохраняется нормальное зрение. Но такой человек похож на пучеглазого фрика, а потому не может быть Райли Вулфом и провернуть какое-то потрясающее дельце.

Ну а я провернул.

А потом совершенно убийственная головная боль. Офтальмолог, которому я заплатил за этот план, предупреждал меня. Он был прав. Меня едва не парализовала пульсирующая боль в черепе. Но послушайте, кто посмеет сказать, что оно того не стоило?

Безусловно, стоило. Даже если долбаная боль продлилась бы месяц.

Я не сомневался, что кто-нибудь достаточно скоро догадается. Возможно, тот парень из ФБР. Я сожалел лишь о том, что не видел его лица, когда до него дошло или когда он «нашел» мою мать. Надо было оставить камеру и все записать. Наверняка стоило посмотреть это несколько раз. Черт! Я бы поставил запись на бесконечный цикл. Или использовал как заставку на ноутбуке.

Как бы то ни было, мне хватило времени, чтобы выбраться из Нью-Йорка, избавиться от головной боли и попасть на свой остров.

Угу, все верно. У меня есть остров. Его даже нет на картах, он целиком принадлежит мне, никто больше здесь не живет. Почти никто не знает о его существовании. И я хочу оставить все как есть. Поэтому скажу лишь, что он находится, вероятно, где-то в Карибском бассейне или, возможно, в южной части Тихого океана. Где-нибудь в теплом и очень уединенном месте. И я никому не позволяю приезжать сюда, услышать об этом месте, узнать о нем – никому, никогда, никоим образом… с одним маленьким исключением. Только с одним.

Каждая большая победа заслуживает большой награды, а эта победа была из ряда вон. И заслуживала награды мирового уровня. И знаете что? Я выбрал себе одну.

* * *

Моник с трудом верила в происходящее. Она с самого начала считала все это скверной идеей, и разубедить ее было довольно трудно.

Но вот она здесь, где бы «здесь» ни было. Райли с упорством психопата скрывал точное местоположение. Моник знала только, что предпоследний отрезок путешествия они преодолели за двенадцать часов на частном самолете, приземлившемся на маленьком неизвестном острове. Здесь на крошечной пристани они поднялись на борт тридцатифутового судна – настоящей яхты. Там была каюта с большой двуспальной кроватью и полностью оснащенная кухня. Вероятно, двигатели были очень мощные, потому что, когда Райли вывел яхту из гавани в открытое море и прибавил газу, ускорение вдавило Моник в спинку кресла.

Одиннадцать часов спустя Райли замедлил ход и провел яхту по узкому, никак не отмеченному каналу к хорошо спрятанному причалу, где пришвартовал судно, взял мелкий багаж и проводил ее на свой остров.

Как она и ожидала, там было много средств безопасности – начиная от запирающихся стальных ворот и кончая электронными панелями, на которых Райли отключал какие-то неведомые устройства, набирая на табло длинные цепочки цифр. И наконец, поднявшись по дорожке на пологий холм, они подошли к дому Райли, самому большому сюрпризу из всего увиденного. Конечно, сюрпризом был не факт наличия дома. Сюрпризом был сам дом.

Моник ожидала увидеть что-то маленькое, стильное и надежное. Может, что-то похожее на бункер с панорамными окнами? Но обнаружила большой дом в псевдовикторианском стиле, с башенкой и опоясывающей дом террасой, стоящий на вершине холма в центре острова. «Какой безвкусный загородный дом, – подумала Моник. – Совершенно не вписывается в этот тропический пейзаж».

Однако Райли явно им гордился. Интерьеры дома говорили о том, что хозяин проделал большую работу, чтобы жилище соответствовало его личным вкусам. Книжные полки из красного дерева от пола до потолка были заставлены потрепанными книгами. Там также разместилась большая стереосистема, а несколько полок были забиты компакт-дисками. Книги явились для Моник своего рода шоком. Не меньшее впечатление на нее произвели размер и разнообразие коллекции компакт-дисков. Все это говорило о незнакомом ей человеке. Моник осознала, что здесь она получает представление об этом незнакомом человеке – настоящем Райли Вулфе. Ей нравилось то, что она узнала о нем, и потому Моник оставила при себе комментарии по поводу архитектуры.

В доме тихо жужжали кондиционеры, там было прохладно и сухо, несмотря на горячее солнце снаружи. Окна закрывались стальными опускающимися ставнями, массивные двери были также обшиты стальным листом.

– Здесь мы в безопасности, – сказал Райли, пока она оглядывала гостиную. – В полной безопасности.

В таком изолированном месте Моник не стала бы слишком беспокоиться о безопасности, и она недоумевала, почему для Райли это казалось столь важным.

Еще больше Моник удивлялась своему согласию отправиться с ним в такое уединенное место. Она прекрасно понимала, зачем он пригласил ее поехать с ним и чего ожидает от нее. Так почему она сказала «да»? Почему она так быстро согласилась, выпалив: «Хорошо, конечно», как только он спросил, даже не подумав толком, на что соглашается?

Отчасти виновато в этом было необычное возбуждение Райли. Он напоминал маленького мальчика, который не может радоваться новой игрушке, не показав ее другу, и его безудержное ликование было заразительным.

Но более значимым было то, что чувства Моник к Райли изменились. Лихорадочно трудясь над копией великого алмаза, она немилосердно изнуряла себя, потому что жизнь Райли зависела от того, насколько совершенным будет ее творение. И пока она повторяла это как мантру, до нее постепенно дошло, что жизнь Райли важна для нее. Она беспокоилась за него. Жизнь Моник без Райли была бы тусклой, менее интересной. Она хотела, чтобы он был живой и невредимый, хотела быть рядом с ним.

Вот почему она поехала с ним. Зная, на что соглашается, Моник отправилась с Райли в его сверхсекретную, далеко запрятанную, совершенно безопасную крепость одиночества. И пока была рада, что поехала. Странная перемена в ее чувствах к Райли, нежность к нему, охватившая ее, пока она выполняла его безумное, опасное задание, делали все намного проще и как будто естественнее. Моник даже стала думать о том, что может произойти между ними. Это больше не казалось раздражающим или немыслимым, даже если она проиграет пари.

Все изменилось в первый же вечер.

Райли приготовил чудесную еду и напитки, перелил в графин какое-то редкое вино – Моник это знала, хотя мало что понимала в винах. А потом, после обеда, он отвел ее на берег моря. Там он разжег отличный костер, налил каждому изрядную порцию бренди и сел рядом с ней.

И Моник, очарованная вечером, сиянием звезд, отражающихся в воде, и размякшая от алкоголя, склонила голову на плечо Райли и не возражала, когда он обнял ее за плечи. Ей было спокойно и уютно, она чувствовала себя счастливой. Так, потягивая бренди, они молча сидели в мире и согласии.

И потом она все же спросила.

* * *

Костер почти догорел, жарко светились раскаленные угли, и я уже был готов приступить к делу, когда Моник произнесла:

– Ты обещал мне все рассказать.

Я наклонил голову, чтобы увидеть ее. Оно того стоило. Я обнимал ее за плечи, и ощущение было просто потрясающее, хотя, честно говоря, меня занимали упорные мысли о вещах еще более потрясающих. Я был настолько погружен в эти мысли, что не сразу понял смысл ее слов. Она ткнула меня локтем в бок.

– Ой, ладно – что? – спросил я.

– Райли, ты мне обещал. Ты сказал, что, когда все закончится, ты мне расскажешь. О деле.

Я был уверен, что фактически ничего ей не обещал, но давным-давно я узнал, каким образом женщины воспринимают такие вещи. Вероятно, ты говоришь ей что-то вроде «Посмотрим», а она превращает это в «Ты обещал!» и донимает тебя до тех пор, пока не уступишь и не сделаешь, как она хочет. И какого черта, Моник это заслужила! Честно говоря, она так потрясающе выглядела, что я был готов рассказать ей о чем угодно.

– О’кей, конечно. – Я нахмурился, не зная, как начать, что было нелегко, если учесть весь выпитый алкоголь и прижавшееся ко мне теплое тело Моник. – На первом этапе большой проблемой была система защиты, – начал я. – В смысле, я понимал, что она настолько совершенна, что мне ее не взломать. Пришлось раскинуть мозгами. Сделать так, чтобы она не имела значения. Была несущественной.

– Трудная задача, – пробормотала она.

– Верно, так и было. – Я осознал, что легонько глажу ее по спине круговыми движениями, но она не остановила меня. – И знаешь, это могла сделать только семья. Только богачи из семьи Эберхардт могли обойти все камеры, датчики и прочую хрень.

– Мм, – промычала она, либо соглашаясь с моими словами, либо начиная входить во вкус массажа спины.

– Значит, проблема меняется. Она не в том, как я взломаю защиту, поскольку мне она не по зубам. Реальная проблема в том, как влезть в семью.

И я изложил Моник всю историю. Как узнал о муже-педофиле Катрины, что делало ее слабым звеном. Как манипулировал ею, заставляя думать, что это ее идея, заставляя ее на самом деле полюбить меня, потом даже выйти за меня замуж, после чего я сумел войти в музейную элиту. И черт возьми, история получилась классная! Может быть, самая классная из всех моих историй! И это я тоже рассказал ей. Кто не вдохновился бы, сидя с красивой женщиной на фантастическом частном пляже?

Но в какой-то момент я почувствовал, что Моник стала напрягаться под моей рукой. А потом она оттолкнула мою руку.

– В чем дело? – спросил я.

Она покачала головой, но я видел, что она искренне чем-то расстроена. Она сжала челюсти и нахмурила брови.

– Скажи, Моник, что? Что не так?

– Раз ты не понимаешь, это еще хуже, – медленно произнесла она.

Я ломал голову, пытаясь что-то придумать. В смысле, я чувствую, когда настроение у девушки падает. А перед тем оно было замечательным, и я уже хотел им воспользоваться. Так что же случилось с Моник? Что я такого сделал, отчего она моментально превратилась в ледышку?

Дело было не в краже. Конечно нет! Это наш способ зарабатывать на жизнь. Я не сомневался, она не стала бы возражать, прикончи я урода-педофила. Так что же я такого наделал? Что было не так с самым выдающимся ограблением в истории?

Я ничего не придумал. А Моник все больше дулась. Она даже не смотрела на меня. И я решил отдаться на милость правосудия. Иногда это помогает.

– Прости меня, Моник, – начал я. – Я не стал бы делать ничего, что расстроит тебя, но… в смысле, что я такого сделал? Скажи, чтобы я не повторил этого снова.

Теперь она взглянула на меня, но уж лучше бы она смотрела в сторону. Ее глаза полыхали огнем – но то был совершенно другой огонь. Она смотрела на меня так, словно хотела пристрелить. От ее долгого пристального взгляда мне стало не по себе. Со свистом выпустив воздух между зубами, она покачала головой.

– Райли… – произнесла она, и я решил, сейчас начнется разнос.

Но Моник только глубоко вдохнула и опустила взгляд на свои ногти.

– Райли… – повторила она, на сей раз мягче, – ты, вероятно, один из лучших… в своем деле.

– Вероятно? – переспросил я.

Я знаю, неудачный ход, но не смог удержаться.

– Я до глубины души восхищаюсь твоими… схемами. Никто другой во всем мире не мог бы придумать такие схемы. И ты заставляешь их работать.

– Спасибо, – сказал я с некоторой надеждой.

– НО! – Моник повернулась ко мне, и вся моя надежда умерла. – Черт возьми, ты начисто лишен одной очень важной вещи!

Каждое ее слово и то, как оно было сказано, отзывалось во мне болью.

– Моник, – прервал ее я, но она еще не закончила.

– Ты проворачиваешь все свои дела как… как… какой-нибудь гроссмейстер в большой шахматной игре. И ты находишь путь к победе там, где никто другой не смог бы.

– Почему это плохо? – спросил я.

Ее глаза вновь вспыхнули, и она врезала мне еще больнее.

– Люди! НЕ! Шахматные фигуры! – отчеканила она и взглянула на меня еще суровее.

Черт побери, выглядела она потрясающе, даже отчитывая меня!

Какая-то часть меня хотела просто привлечь ее к себе и заняться этим, а другая часть говорила, что этого не случится.

– Моник, я знаю. И я знаю… иногда я делаю что-то такое… в смысле… если я делаю кому-то плохо, человек обычно этого заслуживает.

– Что такого совершила Катрина? – спросила она. – Чем она заслужила такое?

У меня открылся рот, но звуков не было. В смысле – Катрина? Если бы она сказала: «Бенджи не заслуживал того, чтобы его сбросили с крыши» или «Послушай, Шеф был ветераном», что-то в таком роде – но Катрина?

– Я не сделал ей ничего плохого. Я имею в виду… не… гм… – Взглянув на лицо Моник, я замолчал.

– Ты женился на ней, – сказала Моник. – Ты заставил ее полюбить себя…

– Это не я, – запротестовал я.

– Ты жил с ней, ты спал с ней, – продолжала она.

– Мне пришлось! – возразил я. Неужели Моник просто ревнует? – Моник, в этом-то и была штука, способ заставить план сработать! Клянусь, она для меня ничего не значила!

– Что еще хуже! – прокричала она. – Черт возьми, Райли, то, как ты поступил с Катриной, было хуже убийства! Ты уничтожил ее! Бедная женщина…

– Бедная? – переспросил я. – Ни хрена себе! Моник, она миллиардерша!

– Это не дает тебе права делать то, что ты сделал, – сказала она.

Я ничего не ответил, поскольку считал, что такое право у меня есть. Такие богатые люди – они как пиявки. Самодовольные, жирные, ленивые пиявки. То есть Катрина не была жирной, но что она сделала, чтобы заработать все эти деньги?

В конце концов Моник отвернулась и затихла. Это было намного приятнее нашего разговора.

– Ты действительно нравишься мне, Райли, – сказала она через некоторое время. – И я уважаю тебя. Сильно, может, больше, чем… – Она покачала головой. – Но использовать кого-то таким образом. А потом просто уйти без… Прости, я не могу… не смогу никогда…

Она не договорила, не сказала, чего не смогла бы, но догадаться было нетрудно.

– Моник, – только и смог я произнести.

Но она лишь покачала головой. И на этом все закончилось.

* * *

По крайней мере, Моник не попросила отвезти ее домой. Она осталась со мной на моем острове. Это давало мне некоторую надежду. То есть пока она была рядом, общалась со мной каждый день, кто знает? Она могла смириться с этим, решить, что в конечном счете я не так уж плох. Может быть, верх возьмет желание или после пары стаканов спиртного она скажет: «Какого черта!» Или, может быть, даже просто изменит свое мнение, что, как известно, часто бывает с женщинами.

Итак, она осталась. Пожалуй, мы даже веселились иногда, правда это было не то веселье, на которое я рассчитывал. А когда пришли деньги, моя надежда ожила. Страховая компания заплатила, причем быстро. Отчасти потому, что я запросил лишь часть стоимости «Моря света», но в основном потому, что знал: правительство припрет их к стенке, чтобы получить вещь обратно, пока иранцы не узнали.

Итак, мне заплатили быстро, и мы с Моник наблюдали за процессом перевода денег. Мы наблюдали, как электронный перевод шел с Каймановых островов в Швейцарию, потом в Гонконг… Вероятно, всего тридцать с чем-то переводов, и уследить за всем было невозможно. И я в самом деле рассчитывал, что, увидев всю наличку, Моник немного расслабится. Я давно понял, какое впечатление деньги могут произвести на женщину. Есть даже такое правило – Седьмое Правило Райли: единственный настоящий афродизиак – это деньги.

А денег была целая куча. Даже с моей заниженной ценой на алмаз денег было больше, чем у Скруджа Макдака. Мы смотрели на деньги, я наблюдал за Моник, и она, похоже, оживилась не меньше меня, но, насколько я понял, это не заставило ее передумать. В смысле, когда на ее офшорный счет пришло подтверждение ее доли и она увидела, сколько заработала, то расслабилась и обняла меня, как обняла бы старшая сестра, и воскликнула:

– Ну разве не класс?!

Ух ты!

Вот так-то. Она приняла решение. Райли – гениальный парень, но его гениальность стоит не больше нескольких дружеских объятий. Не этого я хотел. Совсем не этого. Но – черт возьми! – мне нравилось быть рядом с ней. И если иногда я бывал разочарован, то есть, черт, ОЧЕНЬ разочарован… Видели бы вы ее в бикини!

Но это тоже было нормально. Можно привыкнуть практически ко всему. Шли дни, мы хорошо проводили время, и я улыбался. Когда-нибудь она передумает. Я подожду. Оно того стоит. А если не передумает, что ж, может быть, я найду способ заставить ее передумать. Пока я не знаю, как это сделаю. Просто я знал, что найду выход.

Потому что всегда есть выход. И я всегда нахожу его.

Смотрите внимательно.

Благодарности

Я в долгу перед Эшли Кёлер за ее самоотверженную помощь в создании психологического профиля Райли.

Неоценимую помощь оказал мне доктор А. Л. Фрейндлих, поделившись со мной своими обширными знаниями об искусстве и художниках, а также о многих других вещах.

Хочу также поблагодарить Медведя, Пуки и Тинки за их терпеливую поддержку и слепую веру в то, что я всегда найду выход. Всегда.

Многие писатели благодарят своих жен, говоря, что книга не могла быть написана без их помощи. Но в моем случае это чистая правда. Когда я теряюсь в море сюжетных поворотов, когда загоняю себя в угол, именно Хилари с ее чудесным литературным чутьем всегда находит для меня выход.

Примечания

1

Биг фарма – это группа транснациональных компаний, производителей фармацевтической продукции, чей годовой доход превышает 3 миллиарда долларов. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Сукин сын (исп.).

3

Придурок (исп.).

4

КЦББ – Комиссии по ценным бумагам и биржам.

5

Положение обязывает (фр.).

6

Ваше здоровье (гэл., исп.).

7

Ваше здоровье (нем.).

8

Винер (англ. Weener) означает «крошка, малютка».

9

Дик (англ. Dick) – это имя, но также означает «пенис».

10

Вы говорите по-английски? (фр.)

11

«Жизнь Райли» – популярный американский радиоситком 1949–1958 гг.

Content

Джефф Линдсей
Большая кража

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Благодарности

Примечания