Дмитрий Петрович Бутурлин

История Смутного времени в России в начале XVII века

Посвящается от сочинителя графу Иллариону Васильевичу Васильчикову, в знак душевного почтения

Часть I

Глава 1

(1584–1605)

Начало XVII века в России ознаменовано событиями чрезвычайными, кои тем более изумляют нас, что история предшествующего полувека нисколько не приготовляет к оным. Русский народ, двадцать четыре года сряду безропотно покоряющийся всем неистовствам царя Иоанна Васильевича Грозного, вдруг сам разрывает все узы законной подчиненности и с неимоверным остервенением вдается в ужасы самовольства и безначалия. Дух буйства и раздора, предавая все сословия исступлению гнуснейших страстей, потрясает самые начала государственного образования и очевидно влечет Россию к конечному разрушению ее самобытности. Но самая безмерность зла ужасает строптивейших. На краю бездны русские внемлют гласу погибающего отечества. Сильный единодушный порыв уничтожает вероломные замыслы внешних врагов и внутренних крамольников, и спасенная Россия успокаивается на обновленных основах своих. Только внимательный разбор подробностей происшествий того времени может объяснить нам причины сих дивных переворотов, важным следствием коих было изменение в общественном устройстве самого многолюднейшего сословия в России.

Восемнадцатого марта 1584 года смерть прекратила ужасные дни Грозного. Казалось, русским оставалось только с восторгом благодарить Всевышнего за избавление свое от мучительств его. Но люди, искренне преданные отечеству, не без трепета встречали новое царствование. Известное всем слабоумие Феодора, сына и преемника Иоаннова, давало повод опасаться, чтобы через безуправство не помрачилось величие государства. Нельзя было не признаться, что свирепая, но мощная рука царя Иоанна не без пользы действовала к довершению великих начинаний глубокомысленного деда его, великого князя Иоанна III, настоящего основателя российской монархии. Но через бессилие недужного Феодора Россия могла снова утратить столь дорогой ценой ею приобретенные блага.

Впрочем, события, казалось, не оправдали сих опасений. Феодор, равнодушный ко всем почестям и обязанностям своего высокого сана, любил только на сем свете колокольный звон и достойную супругу свою, царицу Ирину, родной брат которой, Борис

Феодорович Годунов, находился уже в боярском звании еще при жизни покойного царя. Сему хитрому, честолюбивому вельможе, одаренному от природы необыкновенными способностями, нетрудно было через посредство нежно привязанной к нему сестры овладеть совершенно царем и его именем управлять государством. Ему обязана Россия, что четырнадцатилетнее Феодорово царствование справедливо почитается одной из счастливейших эпох в ее истории. Внутреннее благоденствие народа, укрощение опасного черемисского бунта, озаботившего последние годы правления Иоаннова, возвращение силой оружия от шведов Ивангорода, Ямы, Копорья и Кексгольма, упрочение и распространение завоеваний в Сибири и, наконец, уничтожение зависимости российской церкви от цареградской посредством установления самобытного патриаршества в Москве доказали правительственную мудрость Годунова и, казалось, служили верным залогом прочности российского могущества. Однако среди сих славных подвигов два действия воли Годунова, одно преступное, другое, может быть, по тогдашним обстоятельствам необходимое, посевали уже семена будущих зол. Говорим об убиении царевича Димитрия и о законе касательно укрепления крестьян.

Смерть царевича была нужна Годунову для исполнения дерзких замыслов его. Правитель (сам патриарх так называл Годунова), упоенный властью безмерной, с ужасом рассчитывал, что мгновение могло лишить его оной. Все зависело от жизни царя, которому слабое сложение тела не обещало ни многолетия, ни потомства. Единственным наследником его был восьмилетний брат его, царевич Димитрий, живший с матерью своей, из фамилии Нагих, в данном ему в удел городе Угличе. При воцарении Димитрия Годунов неминуемо сделался бы жертвой закоренелой ненависти к нему Нагих. К естественному желанию отвратить грозящую ему опасность присоединились еще в сердце Годунова и обольщения верховного сана. Уже царь на деле, он хотел быть и царем по имени. Один Димитрий заграждал ему путь к престолу: участь царевича была решена!

Замышляя погибель его, Годунов искал сперва обесславить его в общем мнении. Приверженцы правителя рассевали повсюду, что царственный отрок выказываемой им в играх и разговорах лютостью уже уподоблялся зверскому отцу своему^1. С другой стороны, основываясь на происхождении его от седьмого брака, православной церковью запрещаемого, Годунов выставлял его незаконнорожденным и запретил поминать его имя на литургии. Позволительно предполагать, что правитель некоторое время думал сим средством отстранить опасного соперника и без совершения преступления, коему еще противоборствовала его совесть. Но дальновидность его скоро указала ему ненадежность принятых мер. Нетрудно было угадать, что со смертью Феодора исчезнет всякое сомнение насчет законности рождения Димитрия в глазах народа, искренне привязанного к поколению старинных государей своих. Оставалось или отказаться от очаровательной мечты, или сделаться злодеем. Годунов выбрал последнее.

Хотя правителю удалось закупить царевичеву мамку, боярыню Волохову^2, однако бдительность нежной матери и верной кормилицы не дозволила исполнить первопринятого намерения тайно извести Димитрия. Прибегнули к злодейству открытому. Посланные от Годунова в Углич убийцы Данило Битяговский и Никита Качалов с помощью мамкинова сына Осипа Волохова зарезали царевича пятнадцатого мая 1591 года около полудня, на крыльце занимаемого им дворца. Встревоженный страшной вестью углицкий народ толпами бросился к дворцу и в исступлении горести, при виде бездушного трупа, убил трех злодеев и с ними отца Битяговского и еще трех человек и одну женщину, подозреваемых в участии в преступлении. Если взять в соображение, сколь нужно было Годунову прервать все нити, по наущению его же приверженцев городские жители самоуправно отомстили за смерть царевича.

Успокоенный касательно явных против себя улик, правитель еще тревожился слухом о народной молве, грозно указывающей на него как на первого виновника преступления, которое никому иному и полезно быть не могло.

Дабы избавиться от страшного нарекания, ему не представлялось другого средства, как стараться доказать, что самое преступление было вымышленное. Хотя трудным казалось в ложном виде выставить происшествие, коему свидетелем был, так сказать, целый город, однако Годунов отважился на сие предприятие, и лукавство его и тут увенчалось успехом почти неимоверным.

По повелению его отправлены были немедленно из Москвы в Углич три следователя, а именно боярин князь Василий Иванович Шуйский, окольничий и царский дядька Андрей Васильевич Клешнин и дьяк Вылузгин. Клешнин был известным угодником правителя. Ничтожность Вылузгина сокрыла от потомства его образ мыслей; нет сомнения, однако ж, что он избран был из числа преданнейших слуг Годунова. Но все покрылось громким именем Шуйских. Никому безызвестно не было, что сии горделивые потомки государей Суздальских явно враждовали Годунову, который, платя злобой за злобу, в недавнем времени еще приказал удавить двух бояр Шуйских, князя Андрея Ивановича и племянника его, знаменитого защитника Пскова, князя Ивана Петровича. Поэтому назначение князя Василия Ивановича казалось действием смелым, являющим беспристрастие правителя. Но он уже успел преклонить на свою сторону князя Василия Ивановича. Сей вельможа, сам едва ли уступавший Годунову в лукавстве и честолюбии, убедился, что в неравной борьбе с обладателем государства он только изготовил бы себе неминуемую гибель, и потому решился отказаться от семейной ненависти и сблизиться с убийцей своих сродников, в ожидании от него важных для себя выгод и почестей. Годунов, желая упрочить примирение с ним, выдал свояченицу свою, девицу Екатерину Скуратову, за меньшого его брата, князя Димитрия.

Легко себе вообразить, что таковые следователи действовали по направлению Годунова. Единодушное свидетельство углицких жителей было устранено, а основанием розыска приняты показания некоторых лиц, закупленных или застращенных^3. Царю донесли, столице объявили, что царевич сам закололся в припадке падучей болезни. Сей изворот тем приятнее был для Годунова, что давал ему повод дать восчувствовать гнев свой тем, кои искренне оплакивали Димитрия. Наказуя будто бы небрежение о царевиче, Нагих разослали в отдаленные города, а вдовствующую царицу, постриженную поневоле и нареченную Марфой, заключили в монастырь^4. Угличане также не укрылись от злобы правителя: их укоряли в пролитии мнимо невинной крови убийц царевичевых. До двухсот из них были казнены, другие рассажены по темницам, а большую часть вывели в Сибирь и населили ими город Пелым^5. Запустение древнего Углича осталось для потомства печальным памятником мести и преступления Годунова.

Выказывая свое могущество погублением противников своих, вместе с тем правитель убеждался в необходимости воспользоваться первым случаем, дабы умножить во всех сословиях число своих приверженцев благодеяниями, щедрой рукой излиянными.

Сей случай не замедлил представиться, и столь для него благовремено, что современники не усомнились приписать оный его же тайным побуждениям. Москва загорелась двадцать второго мая не случайно, а по злоумышлению и, утверждают, по повелению Годунова^6. Пожар был ужасный. Уцелели только Кремль и Китай-город. Сие бедствие уже тем было полезно для Годунова, что отвлекало умы от толков о смерти царевича. Но правитель сим не удовольствовался. Он явился среди отчаявшихся москвитян в виде ангела-утешителя, сыпал деньгами, давал льготные грамоты, одним словом, не только всякий получил нужное пособие, но даже для многих вознаграждение превышало убытки. Неминуемым следствием сей расчетливой расточительности было то, что все нарекания против Годунова умолкли, и имя его громко славилось в столице^7.

Таким образом, правитель приближался к своей цели, как вдруг нечаянное событие едва не ниспровергло все его замыслы. Царица Ирина оказалась беременной и четырнадцатого июня 1592 года родила дочь Феодосию. Но сия неожиданная соперница недолго беспокоила Годунова: она скончалась в следующем году, и преждевременная смерть ее навлекла новое подозрение на правителя.

Другое действие воли Годунова, не менее смерти царевича Димитрия пагубное для России по последствиям своим, было, как уже сказано, укрепление крестьян.

Исстари в России люди низшего состояния разделялись на два сословия: холопей, находившихся в домашней службе не только у чиновных людей, но и у купцов, и крестьян, упражнявшихся в сельских занятиях. Холопы также были двух родов: полные и кабальные. Полными назывались те, которые находились, с потомством своим, в вечном и потомственном владении у господ своих. Кабальные же, также с происшедшими от них, были крепки тому господину, которому давали на себя кабалу только на время его жизни; по смерти же его опять получали свободу. Всякий вольный человек, не исключая и крестьян, имел право не одного себя, но даже и детей своих записывать в полные или кабальные холопы к какому бы то ни было господину. Что касается до крестьян, то они всегда были людьми вольными, не имевшими, впрочем, собственности недвижимой. Они пользовались важным правом произвольно переходить ежегодно из одного селения в другое, рассчитавшись предварительно с прежним владельцем. Дабы не делать помешательства в сельских работах, срок перехода положен был по окончании оных и ограничивался двумя неделями, а именно за неделю до осеннего Юрьева дня и через неделю после оного. Крестьяне, в вознаграждение за предоставляемые им участки земли, работали на владельца и вместе с тем платили в казну подать, которая обеспечивалась посеянным на их участкам хлебом.

В сем, так сказать, кочевом состоянии крестьяне хотя и не могли никогда благоденствовать, ибо владельцы, не радея о временных работниках своих, обременяли их трудами непомерными, а сироты, увечные, престарелые оставались без приюта и призрения, основывая всю надежду свою пропитаться на прихотливых побуждениях сострадания чужих людей, однако же важных государственных неудобств не представлялось, пока Россия пребывала в стесненных границах и, в особенности, пока удельная система разрезывала ее на мелкие владения. Но когда с водворением единодержавия и расширением пределов государства круг перехода крестьян чрезвычайно увеличился, бродяжничество их со дня на день становилось вреднее. Зло сие дошло до высочайшей степени с покорением Казани и Астрахани, обезопасившим все пространство земли, между Цной и Волгой лежащее. Сия обширная, плодородная страна, редко населенная мордвой, чувашами и татарами, представляла важные выгоды для новых переселений. Нетрудно было сильным вельможам и богатому духовенству приобрести там пустопорожние земли и переманивать на оные поселян из внутренних областей России, к крайнему разорению бедных мелкопоместных владельцев, не имевших возможности доставлять крестьянам своим льгот и выгод, предлагаемых выходцам зажиточными людьми. Первым следствием сего было запустение сел и деревень в окрестностях самой столицы, как свидетельствует о том очевидец, английский посланник доктор Флетчер, бывший в Москве в 1589 году. Годунов, с одной стороны, предусматривая ослабление государства от могущего произойти в самых недрах оного безлюдства, а с другой – желая угодить мелкопоместным владельцам, составлявшим в тогдашнее время главную военную силу России, прибегнул к мерам решительным. Увлекаясь примером соседственных земель – Литвы, Лифляндии и Эстляндии, где с давнего времени крепостное право владельцев селений распространялось и на жителей оных, он запретил переход крестьян и велел им оставаться навсегда в тех местах, где они значились по переписным книгам, составленным в 1593 году. Впрочем, и тут закон не предоставлял их еще в полное распоряжение владельцев, так что никто не мог своего крестьянина, против воли его, обратить в полное или кабальное холопство^8.

Сим важным постановлением не ограничился правитель в преследовании бродяжничества. В 1597 году повелено все крепости на полных холопей и все кабалы на кабальных записывать в книги в Холопьем приказе и запрещено холопам выкупаться от кабалы взносом той суммы, за которую они закабалились. При сем случае сделан разбор вольным людям, служащим у господ без кабал. Тем из них, которые у кого служили менее полугода, предоставлено было на волю или закабалиться тому же господину или искать другого; но что касается до людей, служивших полгода или более беспрерывно у одного господина, то таковому выдавалась на них кабала, даже и без их согласия, по той причине, что он их кормил, одевал и обувал^9.

Сии распоряжения, столь стеснительные для личной свободы людей низших сословий, неминуемо должны были породить в них сильное негодование. Сожаление их об утраченных правах сохранилось даже до наших времен в следующей народной пословице: «Вот тебе, бабушка, Юрьев день!» Годунову нельзя было не знать о всеобщем ропоте, но он полагал, что может пренебречь неудовольствием народного класса, хотя и самого многолюдного, но бедного, безоружного и, следственно, беззащитного. Увидим, что он обманулся в своем расчете и что он сам и Россия дорого заплатили за сию ошибку.

Феодор тихо приближался ко гробу, не оставляя по себе наследника, которого, по тогдашнему образу мыслей, можно было бы назвать законным. Московский великокняжеский дом гибнул под ударами собственных чад своих. Так как все помышления глубокомысленных государей сего дома устремлялись к водворению единодержавия и к учреждению престолонаследования по праву представления первородства, а не по старейшинству в роде^10, то для достижения сей важной двоякой цели они даже не дорожили связями семейными. Самые ближние кровные их сделались жертвой мрачной политики. Иных умерщвляли, других предавали вечному заточению. Так сгубили: Василий Темный двух двоюродных братьев, Василия Косого и Димитрия Шемяку, и третьего правнучатого, Василия Боровского с тремя сыновьями его; Иоанн III родного внука своего, Димитрия Ивановича, и родного брата Андрея Углицкого с двумя сыновьями его; Василий Иванович – правнучатого брата Василия Шемяку Рыльского; правительница Елена – деверей своих, князей Юрия и Андрея Ивановичей, и, наконец, сам царь Грозный – двоюродного брата, князя Владимира Андреевича, и двух сыновей его. Кроме того, великие князья неохотно позволяли братьям своим вступать в брак, отчего некоторые из них умирали холостыми. При таких противных распложению действиях неудивительно, что царский корень, хотя от природы одаренный довольно замечательной плодовитостью, иссякал и что одинокий Феодор оставался без сродников, даже дальних, по мужскому поколению.

Впрочем, хотя племя московских государей решительно пресекалось, однако много еще было в России князей, имевших в Рюрике и Мономахе общих с ними родоначальников, но никто и не мыслил, чтобы в сих боковых отраслях, униженных местничеством, могло еще сохраниться право на наследование престола царского.

В наше время мало понимают местничество. Историки, не исключая и самого Карамзина, приписывают изобретение сего чудного учреждения единственно сумасбродному тщеславию старинной нашей аристократии, а вкоренение оного беспечному послаблению московских государей. Но кто же были сии государи? Летописи указывают нам, что местничество, начало свое восприявшее при Иоанне III^11, размножилось при сыне его Василии Ивановиче, а утвердилось и сделалось настоящим государственным учреждением при Васильевом сыне, Иоанне Грозном, который письменным законом указал оному правила и пределы. Можно ли с правдоподобием осуждать в беспечности и послаблении государей, отличавшихся необыкновенной дальновидностью и чрезвычайной твердостью, часто доходившей даже до лютости, и не должно ли, напротив того, полагать, что государи сии сами желали введения местничества, не без важных на то политических причин, которые даже и угадать нетрудно! Стоит только вспомнить, что главнейшим государственным делом того времени было водворение и упрочение единодержавия. Покорение князей удельных водворяло уже единодержавие, но еще для упрочения оного нужно было уничижение их потомков. Для достижения сей цели московские государи со свойственной им проницательностью избрали орудием местничество. Так как служба в московском войске была первой обязанностью покоренного удельного князя, то неминуемо он должен был находиться под начальством боярина, коему вверено было войско. Сию случайную подчиненность старались обратить в постоянную. Есть врожденное чувство, даже и в наше время в сердцах не совсем угасшее, по коему сын знатного сановника считает себя выше сына чиновника, под начальством отца его служившего. Основываясь на сем, местничество постановило правилом, что когда кто начальствовал над кем, то сын начальствовавшего не может без позора находиться на службе ниже сына того, кто был подчинен отцу его^12. Таким образом, в новоучреждаемой в XVI веке аристократии для подавления прежних знатнейших родов Квашнины, Бутурлины, Воронцовы, Шереметевы и многие другие дворянские фамилии вступили на высшую степень достоинства перед князьями Долгорукими, Лобановыми, Гагариными и прочими потомками Рюрика. В сем положении могли ли сии еще мечтать о правах своих на престол великокняжеский?

Однако нельзя пройти в молчании, что род князей Шуйских, происходящих от великого князя Андрея Ярославича, второго брата Александра Невского, и, следственно, составляющий отрасль, ближайшую всех прочих от московской ветви, не утратил еще своей знаменитости и мало кому уступал в первенстве. Представителем прав сего рода по первородству был князь Михайло Васильевич Шуйский-Скопин, коего природа как бы приуготовляла к высокому назначению, одарив его свойствами необыкновенными, достойно развившимися к чести и славе Отечества. Но будущий герой был еще двенадцатилетним сиротой и имел только дальних родственников, из коих ближайший, правнучатый дядя его, князь Василий Иванович Шуйский, уже предавшийся правителю, нелегко бы решился отказаться от ожидаемых от него милостей для подержания прав отрока, коего польза мало касалась до него.

Если обратиться к женскому поколению царского дома, то и в оном Годунов не опасался уже соперничества. Ближайшей сродницей царю Феодору в сем поколении была его внучатая сестра, вдовствующая королева Ливонская, Мария Владимировна, дочь князя Владимира Андреевича Серпуховского^13. После смерти супруга ее, мнимого короля Магнуса, она с малолетней дочерью своей, Евдокией, смиренно жила в курляндском городе Пильтене, купленном Магнусу отцом его, королем датским. Но Годунов еще в 1587 году успел и мать, и дочь зазвать в Москву, обещая матери богато устроить участь ее и приискать ей достойного жениха. По прибытии же их в столицу объявили несчастной матери, что она должна постричься, если не хочет быть разлучена со своей дочерью и окончить дни свои в темнице. Мария избрала монастырь, утешаясь мыслью, что удержит при себе милое дитя^14. Но Евдокия могла ли избежать участи, ожидавшей тех, коих существование тревожило Годунова? Она скончалась в 1589 году, и если верить преданиям, то смерть ее была не естественной. Горестная мать еще провела несколько лет в глубокой печали и, наконец, сама скончалась в 1597 году^15. После нее остался ближайшим сродственником Феодору, по царскому женскому поколению, его внучатый племянник князь Феодор Иванович Мстиславский, которого бабка, княгиня Настасья, была дочь царевича Казанского, Петра, и царевны Евдокии, дочери великого князя Иоанна III. Но правитель не опасался князя Мстиславского. Сей слабодушный вельможа, совершенно чуждый обольщениям властолюбия, искренно страшился тяжкого бремени венценосцев и твердо хотел всегда оставаться первым подданным. К тому же он столь боялся Годунова, что даже дал ему обещание не вступать в брак. Хотя сестра Мстиславского, Настасья, при брате своем не могла иметь ни малейшего права на престол, но она была в замужестве за Симеоном Бекбулатовичем, царевичем татарским, которого царь Иван Васильевич, при учреждении^16 опричнины, объявил царем и великим князем всея России, а потом, когда уничтожил опричнину, то велел управлять ему Тверью с наименованием царя и великого князя Тверского. Сии чрезвычайные почести, подкрепляемые свойством с царским домом, придавали такую знаменитость Симеону, что, несмотря на довольно ограниченные способности его, многие помышляли о возведении его на царство по ожидаемой кончине Феодора. Сия мысль, сообразная духу местничества, в особенности должна была нравиться великим боярам, которые охотнее подчинились бы тому, кто, нося хотя только имя царя, стоял уже на высшей перед ними степени достоинства, чем кому-либо из среды их же самих избранному и, следственно, дотоле им равному. Сие расположение умов не могло укрыться от Годунова. По повелению его Симеон был изгнан из Твери и сослан в одну из своих деревень, но и тут казался еще опасным правителю, который будто бы в знак доброжелательства прислал ему на именины испанского вина. Симеон выпил оного и ослеп, как сам полагал, от смешанного с вином ядовитого зелья^17.

Сими злодеяниями очистив себе путь, Годунов старался поселить в умах понятие, что по пресечении царского корня венец никому приличнее поднесен быть не может, как ближайшему родственнику последнего государя, без разбора о происхождении сего родственника. Многие, вероятно, полагали действие сего правила обратить в пользу дома Романовых, вообще любимого в народе по воспоминанию о добродетельной матери царя Феодора Иоанновича, царице Анастасии Романовой, из сего дома произошедшей. Ближайшим родственником царя был двоюродный его брат, а царицы Анастасии родной племянник, боярин Феодор Никитич Романов. Не так рассчитывал Годунов! По наущению его царь духовным завещанием отказывал престол супруге своей, царице Ирине^18. Честолюбец знал, что смиренная Ирина не пожелает царствовать, но для исполнения замыслов своих ему нужно было положить державу в руку ее хотя бы на несколько дней. Таким образом, последним государем был бы уже не Феодор, а Ирина, а у нее мог ли быть родственник ближе брата ее родного?

Все совершилось по желанию правителя. Седьмого января 1598 года Феодор скончался, и с ним пресеклось на престоле царское поколение, семьсот тридцать пять лет сряду дававшее повелителей России! Феодор, умирая, оставил, по словам важного современного акта, «на скипетродержании Российского царства» царицу Ирину. В сей решительный час Годунов бодрствовал. Он немедленно напомнил боярам, что должно присягнуть царице. Никто не только не противился, но даже все с радостью видели в воцарении Ирины удобнейшее средство к удалению роковой минуты, где должно будет заняться опасным и затруднительным выбором нового государя. Чиновники и граждане, одинаковыми чувствами одушевленные, с усердием последовали примеру знатных сановников.

Ненадолго успокоилась Москва. Пятнадцатого января царица объявила, что, желая принять монашеский чин, отрекается от престола и вверяет правление боярам и патриарху до тех пор, пока успеют собраться в Москве все чины Московского государства для избрания нового царя. Напрасно духовенство, сановники и граждане заклинали Ирину именем сиротствующего отечества не оставлять державы: она пребыла непреклонной и удалилась в Новодевичий монастырь, где и постриглась под именем Александры.

Годунов последовал за ней, по-видимому, оставляя бразды правления на произвол судьбы, как бы сам ища успокоения после утомительных трудов. Но многочисленные приверженцы его не дремали! Они повсеместно внушали гражданам, что одна, на опыте доказанная государственная мудрость Бориса может в сих трудных обстоятельствах сохранить величие и спокойствие России. Подстрекаемый сими ухищрениями, народ толпился в Кремле вокруг палаты, где заседали патриарх и бояре. Вышедший из оной государственный дьяк и печатник Щелкалов предложил, чтобы все целовали крест на имя Думы боярской. Ему отвечали, что не хотят и знать бояр и что присягали уже царице, которую и в черницах почитают государыней своей^19. Щелкалов доложил о сем Думе, и снова вышел к народу, объявляя, что царица решительно не хочет заниматься делами светскими и что, если не присягнут боярам, то должно страшиться смут, от безначалия происходящих. Тогда все возопили: «И так да царствует брат ее!» Патриарх Иов, обязанный высоким своим саном Годунову, был ему совершенно предан. Бояре же, легко угадывая, что все уже уготовлено самим Борисом для исполнения давнишних замыслов, не смели противоречить. Положили немедленно идти всем собором в монастырь, дабы просить царицу благословить на царство брата своего. Но сие избрание не казалось довольно торжественным Борису. Желая получить державу не от одной Москвы, но от целой России, он лицемерил, клялся, что никогда не смел и помышлять о венце Мономаховом, говорил, что в России много вельмож, превышающих его знатностью и мудростью, и, наконец, решительно отрекся от престола, присовокупив, впрочем, что не жалеет себя для службы Отечеству, и с боярырадети и промышляти рад не токмо по-прежнему, но и свыше первого^20.

Бояре поняли значение сих слов: Борис, оставляя за ними призрак власти, не хотел ни выпускать из рук своих сущность оной, ни дать родиться мысли, что и без него государство обойтись может. Решили, что в ожидании постановлений созываемого великого Земского собора Боярская дума будет управлять именем царицы-инокини Александры. Само собой разумеется, что на самом деле ничего не творилось без соизволения Годунова.

Между тем клевреты его действовали усердно не только в столице, но даже и во всей России; их старанием разнеслась молва о нападении хана Крымского, и они внушали, что для защиты Отечества от угрожаемой опасности непременно нужно ускорить избранием в цари мужа опытного!21

Государственный Земский собор открылся в Кремле семнадцатого февраля. Он состоял из знатнейшего духовенства, бояр, дворян и выборных людей из всех городов российских, всего около пятисот особ^22. Прений не было. Патриарх первый предложил избрать на царство Бориса Феодоровича Годунова. Согласие многочисленного собрания было громогласное и единодушное. Долго раздавалось одно имя Бориса. Многие искренне видели в его воцарении залог будущего благоденствия России. Другие, может быть, в сердце своем питали ненависть к счастливому честолюбцу и не без внутреннего омерзения содействовали успеху замысла, на злодеянии основанного; но, как всегда бывает в подобных случаях, опасаясь обнаружить настоящие чувства свои, более всех предавались восторгу.

Дабы отвратить в народе всякое подозрение насчет искренности отказа Годунова от престола, патриарх посвятил следующие два дня на моления в Успенском соборе, чтобы Всевышнему угодно было смягчить сердце Борисово и склонить его не отказываться от бремени, Отечеством на него налагаемого. Только двадцатого числа святитель с главным духовенством и боярами отправился в Новодевичий монастырь объявить Годунову о решении Земского собора. Но Борис еще не переставал хитрить. Он не только вторично отвергнул подносимую державу, но и клялся, что никогда не примет ее, и с притворным гневом выслал из монастыря духовенство и вельмож.

Наконец, двадцать первого февраля настал последний день сего игрища. На рассвете духовенство с крестами и хоругвями вышло из Кремля и, при колокольном звоне и пении, церковным ходом отправилось в Новодевичий монастырь. Потом шли бояре, дворяне, боярские дети, приказные и выборные люди. За ними поднялась вся Москва. Все пали перед царицей-инокиней, прося ее, чтобы повелела Борису не противиться воле Божией и народной. Патриарх объявил даже, что если желание народное не будет выполнено, то он не только Годунова отлучит от церкви, но что даже он сам и все епископы сложат с себя святительский сан, оставят кресты и хоругви в Новодевичьем монастыре и запретят во всех церквах всякое священнодействие. Царица долго колебалась, наконец, благословила брата на царство. Годунов еще упорствовал. Но царица уже решительно требовала от него повиновения, и он с притворным смирением и как бы не смея противиться той, которую еще почитал своей государыней, объявил, наконец, что исполнит желание народное. Радость была неописанная. Все плакали, обнимали друг друга. Казалось, что новое царство прочно основывалось на торжественном единомыслии всех сословий. Но горе тому, кто безусловно полагается на любовь народную, столь прихотливую и столь переменчивую!

Еще три года продолжалось счастье Бориса и благоденствие России. В делах внешних царь, не обнажая меча, умел сохранить достоинство своей державы и внушить всем соседям своим должное к себе уважение: царь иверийский искал его покровительства от утеснений султана турецкого и шаха персидского, крымские татары оставались в улусах своих, не смея тревожить набегами южные пределы России. Шведы тщательно старались не давать повода к новому разрыву. Один король польский медлил продолжать перемирие, заключенное пятнадцатого августа 1587 года на пятнадцать лет между Россией и Польшей, но, когда срок перемирия приблизился, и он оказался податливее. Присланные от него в Москву послы подписали одиннадцатого марта 1601 года договор, по силе коего перемирие продолжено еще на двадцать лет, считая с истечения прежних пятнадцати.

Внутреннее управление государства отличалось также счастливым слиянием твердости и кротости. Трепетали одни злодеи! Умеренность в налогах, свобода в торговле и общая безопасность повсюду открывали новые источники промышленности и богатства. Казалось, что сие цветущее положение Отечества должно было усугубить любовь народную к Борису. Явилось противное!

Для людей, одаренных необыкновенными способностями, часто бывает камнем преткновения нескромное желание опережать свой век. Редко сие удается, и немного петров великих в истории. Самому мудрому Борису суждено было испытать на себе, что истинно государственный человек не должен замышлять нового, к которому соотечественники его еще достаточно не приготовлены. Вообще в России гнушались иностранцами и их обычаями, а всякое иноверческое богослужение было даже предметом набожного омерзения. Несмотря на то, царь, умевший ценить европейское просвещение, прельстился оным. Он не только ласкал иноземцев, но даже для удержания их в Москве честил и награждал их более, чем вернейших своих русских слуг, и, наконец, в угождение им позволил выстроить в Яузской слободе лютеранскую церковь с колокольней. Он также имел намерение завести университет, а между тем, дабы приохотить русских к наукам, послал восемнадцать молодых детей боярских учиться в Любек, в Лондон и во Францию. Не ограничиваясь сим, он коснулся и старинных обычаев и видел с удовольствием, как при самом дворе его пожилые люди, желавшие ему подслужиться, подстригали себе бороды^23. Сто лет спустя Петр I, царский сын и внук, едва мог себе позволить таковые действия. Но для новой династии Годуновых не было другого средства укорениться, как тщательно стараясь всеми возможными нитями связаться с прошедшим, без всяких помышлений о небывалом. Борис, в упоении самонадеянности, дотоле чудным успехом оправдываемой, не постиг настоящего своего положения и без нужды подал повод недоброжелателям своим возбуждать негодование в народе. Не должно забывать при сем случае, что, несмотря на блестящее состояние государства, было много недовольных. Истинно преданным царю можно было только почитать средний класс народа, состоящий из купечества, обогащавшегося под сенью его твердого и умного управления, и мелкопоместных помещиков, коих благосостояние обеспечивалось запрещением перехода крестьян. Но самое запрещение сие оставляло в сильном неудовольствии как земледельцев, оплакивавших утраченную свободу, так и больших владельцев, видевших в новом постановлении ограничение выгод своих. Вольные слуги, против воли в холопство обращенные, также не могли доброжелательствовать Борису. К тому же и гордым вельможам неестественно было бы без досады преклонять колена перед бывшим товарищем, коего большая часть из них превосходили знатностью породы.

Известившись о всеобщем ропоте, царь изумился. Но вместо изыскания надежнейших средств к прекращению неудовольствий он обратился к мерам, долженствовавшим усугубить оные. Не доверяя никому, он стал поощрять наушников и доносчиков. Язва доносов, едва ли не более всех прочих зол отягчающих человеческие общества, кажется им несносной, потому что, охлаждая гражданские и семейственные связи, она лишает каждого естественного приюта от кручин, с жизнью сопряженных. Легко себе вообразить, что ненависть к Борису усилилась.

Знаменитейшей жертвой подозрений царя сделалось семейство Романовых. Борис уже и на престоле тревожился еще мыслью, что по смерти его молодой Феодор, сын его, может найти опасных соперников в Романовых, отличавшихся собственной знатностью, сильно подкрепленной родственными связями с первейшими фамилиями в государстве. Сначала он искал сблизиться с ними. Феодор Никитич был уже боярином. Борис дал еще боярство второму его брату Александру, а меньшую сестру их Ирину выдал замуж за свойственника своего Ивана Ивановича Годунова. Но, когда говор общего негодования дошел до него, то, возмечтав, что тайными виновниками оного были Романовы, он стал искать случая погубить их. Подкупленный свойственником царя, Семеном Годуновым, слуга Романовых, Бартенев, донес, что господа его умышляют извести царя, и в доказательство представил найденные в кладовой у Александра Никитича мешки с кореньями, приготовленными, как уверял он, для отравления Бориса. Как будто бы злодейские припасы хранятся в кладовых? Несмотря на нелепость обвинения, Дума боярская в угождение царю осудила Романовых^24. Феодора Никитича и супругу его, Ксению Ивановну, постригли против воли, нарекли Филаретом и Марфой и сослали в дальние монастыри. Опала распространилась и на всех ближних их. Также были разосланы по северным городам и монастырям Феодора Никитича сын и дочь, теща, четыре брата, сестра (девица) и две сестры замужние с супругами их, князьями Сицким и Черкасским, и с сыном последнего. Сродники Романовых, князья Сицкие, Шестуновы, Карповы и Репнины подверглись такой же участи. Всех сих несчастных вотчины и поместья роздали другим, а дома и движимое имение взяли в казну. Не коснулись только одной из сестер Романовых, Ирины Годуновой, уважая в ней имя супруга ее.

Гибель сих знатных вельмож, очевидно невинных, усилила раздражение умов против царя. Впрочем, еще зло могло называться частным; общее спокойствие государства оставалось ненарушимым под сенью твердого управления Бориса, и сие обстоятельство, казалось, упрочивало державу в сильной руке его. Но час суда Божия уже наступал для венценосца, злодейством достигшего верховного сана! Вся внутренняя мудрость его должна была сокрушиться перед готовившимся для целой России одним из ужаснейших бедствий, коими Провидение в неисповедимых советах своих казнит народы и коих никакая предусмотрительность человеческая отвратить не может!

Весной 1601 года начались проливные дожди и продолжались непрестанно в течение десяти недель^25. Посеянный хлеб не созревал. Устрашенные земледельцы всю надежду свою возлагали на поздние жары; вместо того пятнадцатого августа сделался сильный мороз, побивший не только не дозревшие колосья в полях, но и всякого рода плоды и овощи в садах и лесах. Сжатый после столь преждевременной стужи хлеб оказался не только в малом количестве, но и без надлежащей питательности. Хотя еще много было запасов старого хлеба, но цена на жизненные припасы чрезмерно возвысилась. Для бедных пропитание сделалось затруднительным. Общая беда разорвала в народе последние узы преданности к Борису, уже не могущему славиться счастливым царствием. Волнение и ропот столь усилились, что царь почел нужным несколько утешить земледельцев. Он знал, сколь ненавистным для них казалось запрещение вольного перехода от одного владельца к другому, но не хотел отменить постановления, основанного на важных государственных причинах и привлекающего к нему сердца мелкопоместных военных людей. Дабы не лишить своей державы сей последней опоры, он решился допустить только некоторые исключения, лестные для земледельцев, но безобидные для целого класса мелкопоместных владельцев. В ноябре 1601 года царь объявил, что позволяет переход крестьян в Юрьев день и две недели спустя оного, но только от одного мелкопоместного помещика к другому таковому же, и с тем еще ограничением, что один владелец мог переманивать в один срок не более двух крестьян. Впрочем, сия льгота не касалась Московского уезда, где запрещение перехода оставалось во всей силе, так же, как и для крестьян царских и владельцев духовных и великопоместных во всем государстве. Нетрудно угадать причину сей разности в последнем отношении. У богатых владельцев крестьяне были счастливы и спокойны; в угнетении находились только земледельцы у мелких помещиков, следственно, не было нужды изменять положения первых. Не так легко объяснить, почему льгота не распространялась на весь Московский уезд; впрочем, с некоторой вероятностью можно предположить, что тамошние мелкопоместные владельцы не смели, так сказать, под глазами правительства во зло употреблять свою власть, и что, с другой стороны, народонаселение сего уезда находилось в таком цветущем положении, что правительство не желало ни уменьшения, ни умножения оного^26.

Может быть, Борис успел бы восстановить спокойствие в государстве, если бы небо перестало карать Россию. Но, к сокрушению ее, за первым неурожайным годом последовали два такие же. Наши летописцы приписывают вину неурожая 1602 года легкомыслию самих земледельцев^27. В России всегда стараются засевать поля новым хлебом, считая, что оный способнее старого для произращения. Крестьяне, всегда руководимые слепым обычаем, не усомнились и тут последовать оному и употребили в посев новый хлеб, тощий и совершенно лишенный растительной силы. Нигде не было всходов. Что касается до неурожая 1603 года, то современники не объясняют нам причину оного. Из сего можно заключить, что настоящего неурожая не было, но что мало собрали хлеба единственно от того, что большая часть полей осталась незасеянной, как от недостатка зерен, так и от изнурения телесных сил пахарей.

Голод свирепствовал с необычной лютостью. Современники, к ужасу позднейшего потомства, передали нам страшное описание последствий оного. Дороговизна хлеба сделалась непомерной. Четверть ржи, обыкновенно продаваемая от двенадцати до пятнадцати копеек, возвысилась до трех рублей, составляющих десять нынешних серебряных^28. Люди, нуждой доведенные до отчаяния, явно попирали не только священнейшие правила нравственности, но даже самые законы природы, и, в остервенении своем уподобясь злейшим из зверей, пожирали друг друга. Все связи общественные и семейные расторгались. Господа изгоняли слуг своих, мужья покидали жен и детей, чтобы не делиться с ними скудным пропитанием. Дошло до того, что человеческое мясо продавалось в пирогах на московских рынках. Но что всего ужаснее и чего без содрогания написать нельзя – матери ели собственных младенцев своих!

Правительственные меры для отвращения сих бедствий оказались не только недостаточными, но даже в некоторых отношениях и вредными. Напрасно сраженный горестью Борис являл себя царем сердобольным и заботливым: Россия уже не видала в нем ни прежнего благоразумия, ни прежней твердости. Он не щадил сокровищ своих, но употреблял их не всегда с должной осмотрительностью. Так, например, по повелению его были учреждены в Москве, близ деревянной городской стены, четыре ограды, в коих каждое утро раздавалось бедным каждому по одной московке, а в воскресные и праздничные дни по деньге^29. Сколь ни тягостна была сия раздача для казны, пособие для неимущих было почти ничтожно, потому что на московку едва ли можно было купить и полфунта хлеба. Несмотря на то, народ, всегда жадный к деньгам, добываемым без работы, кинулся толпами к столице, сперва из окрестных, а потом даже из дальних мест. Туда спешили даже и такие, которые на родине своей могли бы кое-как прокормиться. Неминуемым следствием такого стечения было для Москвы умножение дороговизны и нераздельных с оной бедствий. Наконец, царь был вынужден прекратить раздачу денег. Тогда несчастные пришельцы, возвращаясь без малейшего пособия, устилали трупами своими все пути, от столицы ведущие.

Впрочем, если взять в соображение как изобилие прежних лет, так и то обстоятельство, что, кажется, неурожай не распространялся на восточные области государства, то не остается сомнения, что было еще много старых запасов в России; но, с одной стороны, корыстолюбие таило их, а с другой, трудность подвоза представляла важные препятствия. Однако Борис успел, хотя бы отчасти, преодолеть оные. Он приказал освидетельствовать царские гумна, где нашлись давнишних лет огромные скирды, которые обмолотили, и хлеб доставили в Москву. Там ежедневно продавалось бедным из царских житниц по несколько тысяч четвертей за половинную цену. Вдовам же и сиротам и в особенности немцам царь велел отпустить значительное количество даже безденежно. Такое пристрастие к иноземцам, во всяком случае, противное осторожной политике в сих плачевных обстоятельствах, оказывалось еще более оскорбительным и ненавистным. Не одни царские гумна изобиловали еще хлебом; многие помещики также не нуждались в оном и, поощренные высокой ценой, вероятно, изыскали бы средства в перевозке, если бы правительство не вмешивалось неуместно в их действия. Царь, не рассудив, что благотворение может быть внушаемо, а не предписываемо, вздумал принудить продавцов из уважения к общему бедствию отказаться от ожидаемых ими выгод и приказал отобрать у них хлеб за такую низкую цену, что, может быть, иные не получили должного вознаграждения и за понесенные ими самими издержки. Случилось, чего ожидать было должно: никто не только не смел выказывать более своего хлебного имущества, но даже все старания приложены были к сокрытию оного.

Только некоторые достойные вельможи, сжалившись над общей нищетой, стали еще продавать хранящийся в их житницах хлеб дешевле существующей цены. Но как их, так и царские щедроты не принесли всей возможной пользы от неблагоразумия раздачи. Вместо того чтобы из амбаров продавать неимущим семействам только нужное количество хлеба для их дневного пропитания, отпускали им оный без разбора. Сребролюбие воспользовалось сей оплошностью, и московские барышники посредством бедных людей накупили несколько тысяч бочек муки, которую потом перепродавали ценой непомерной.

Гораздо рассудительнее Борис поступил, приказав начать огромное каменное строение в Кремле, дабы посредством работы доставить пропитание нуждающимся^30. Милость царская изливалась не на одних живых. Москва наполнялась мертвыми телами, коих хоронить было некому. Учрежденные приставы подбирали их, омывали, завертывали в белые саваны, обували в красные коты^31 и отвозили на три за городом устроенные кладбища, где в два года и четыре месяца таким образом похоронено сто двадцать семь тысяч трупов^32. Если к сему присовокупить, что множество еще тел было погребаемо богобоязливыми людьми при приходских церквах, коих в столице тогда считалось более четырехсот, то смело, кажется, можно положить, что в одной Москве до двухсот тысяч человек сделались жертвой голода.

Но не одна столица бедствовала. Царь не оставил без призрения и прочие места своего государства. Ивангород, Новгород, Псков, Смоленск и другие нуждавшиеся города получили важные денежные пособия^33. Казна царская, богато накопленная в семнадцатилетнее благоденствие России, являлась неистощимой.

Обыкновенным следствием голода бывают повальные болезни. И сего бедствия не избежала Россия: в некоторых местах, а в особенности в Смоленском уезде, явилась слишком для нашего времени известная холера (cholera morbus). Правительство вынужденным нашлось учредить заставы для пресечения сообщений с зараженным краем^34.

Наконец, благословенный урожай 1604 года восстановил прежнее изобилие, так что цена четверти ржи от трех рублей упала до десяти копеек^35. Но памятником голода осталась навсегда нововведенная мера хлеба. Прежде продавали оный только бочками и четвертями и осьминами оных. С голодных же лет бочки вышли из употребления, а вместо того известными стали четверики, то есть четвертая часть осьмины.

Несчастная Россия долго еще не должна была наслаждаться спокойствием. Самым пагубнейшим следствием претерпенного ею бедствия было ослабление всех нравственных понятий. Разврат распространился на все сословия. Господа, до того столь тщательно старавшиеся умножать число своих холопей^36, распустили их во время голода, иные по действительной невозможности прокормить их, другие из корыстолюбия, чтобы обогатиться продажей хлеба, который, по долгу своему, обязаны были употребить на их пропитание. Некоторые из них, по крайней мере, снабжали холопов формальными отпускными, но многие, не столь совестливые, изгоняли их от себя без всякого вида, с преступной мыслью возвратить их опять к себе в подданство по миновании дороговизны. Таким образом, государство наполнилось бродягами, из коих многие, забыв страх Божий, обратились к разбойничеству. В разных местах образовались большие шайки, из коих важнейшая, под предводительством некоего Хлопка, свирепствовала в окрестностях самой Москвы и неоднократно разбивала посылаемые против нее сыскные отряды^37. Царь наконец нашелся вынужденным противопоставить сим презренным врагам целое войско под начальством окольничего Ивана Федоровича Басманова. Хлопок не устрашился вступить с ним в бой близ Москвы. С обеих сторон сражались упорно, и Басманов был убит; но сия удача злодеев обратилась им на пагубу. Царские воины, ожесточенные смертью начальника, бросились на них с новым стремлением и, наконец, сломили их. Сам Хлопок защищался храбро, но, изнемогший от многих ран, был взят и с пятьюстами товарищами своими отправлен в Москву, где все они были казнены; многие остались на месте сражения^38. Прочие же ушли на Украйну, где умножили число, и без того уже значительное, тамошних негодяев.

Еще царь Иван Васильевич, желая для укрепления границы России от Польши и татар населить как можно более украинские города людьми, к ратному делу способными, предписывал тамошним воеводам не тревожить тех, кои будут укрываться в сих городах, избегая заслуженного ими в России наказания^39. Борис Феодорович последовал той же политике, и наводненная отважными злодеями Украйна сделалась опасным вертепом, где самая власть правительства не всегда находила должное послушание. Так, например, напрасно царь приказывал сыскивать и вешать удалившихся туда сообщников Хлопка. Воеводам трудно было исполнить повеление сие над преступниками, покровительствуемыми подобными же разбойниками. Бесчиние уже посевало в сей стране семена новых и пагубнейших бедствий для России.

Все ужасы, уже претерпенные государством, были, так сказать, только преддверием готовящейся для него настоящей беды. Около 1600 года^40 пронеслась в Москве молва, что царевич Димитрий, которого полагали убиенным в Угличе, находится в живых. Хотя одно имя невинной жертвы должно было казаться грозным для ее убийцы, но смерть царевича была действием столь явным, столь достоверным, что Борис мало тревожился слухом, коего неосновательность была очевидна. Однако он старался узнать, что могло подать повод к нелепой басне, и еще более успокоился, когда добрался до презрительного источника оной. Все казалось только делом бессмысленного суесловия молодого монаха, жившего у патриарха.

Сей юноша, предназначенный изумлять потомков дивными похождениями своими и служить орудием Провидения для казни преступного Бориса, был сын бедного сына боярского города Галича и назывался Юрием Отрепьевым^41. Оставшись после смерти отца своего почти без всякого приюта, он постригся на пятнадцатом году и принял имя Григория. Но иноческий клобук не предохранил буйной головы его от порыва пламенных страстей светских. Несколько времени скитался он по разным обителям и, наконец, основался в Чудове монастыре, в келье у деда своего Замятни-Отрепьева, который давно уже там монашествовал. Будучи одарен природой способностями необыкновенными, умом пылким и предприимчивым и отважностью, более свойственной воину, чем монаху, он вместе с тем был легкомысленным и заносчивым до безрассудности. С самого младенчества своего с успехом занимаясь книжным делом, он выучился не только читать и чисто писать, но даже сочинял каноны святым лучше старых грамотеев. Такие, по тогдашнему времени чрезвычайные, познания обратили на него внимание патриарха, который посвятил его в дьяконы и взял к себе для списывания книг. Тут имел он случай познакомиться с людьми, хорошо знавшими все обстоятельства, до царского дома относящиеся. Через них он мог узнать, что, по довольно обыкновенной игре природы, царевич Димитрий имел некоторые одинаковые с ним признаки, а именно, что у царевича, как и у него, были бородавки на лице и одна рука короче другой^42. Мысль дерзкая, по первому взгляду вовсе сумасбродная, родилась в душе его. Он возмечтал, что может выдать себя за убиенного царевича и с помощью одного самозванства низложить Бориса, располагавшего еще всеми силами обширного государства. В упоении непостижимой самонадеянности он начал оглашать со свойственной ему ветреностью свои затеи и часто в разговорах своих с чудовскими монахами уверял их, что будет царем на Москве. Иноки, не воображая, чтобы значение сих дерзких слов заключало в себе что-либо важнее шутки, впрочем, весьма непристойной, довольствовались тем, что смеялись над хвастуном и плевали ему в глаза. Но ростовский митрополит Иона, коему сии речи переданы были, судил о них иначе. Он стал примечать за поступками наглого дьякона и убедился, что в душе его кроются опасные для общего спокойствия замыслы. Сперва митрополит счел долгом своим предупредить о сем патриарха; но первосвятитель, коему Григорий нравился, не хотел верить, чтобы он мог зазнаться до такой степени, и в самой нелепости возводимого на него преступления находил доказательство неосновательности извета. Тогда Иона решился о всех замеченных им обстоятельствах донести самому царю, который, соображая оные с носившимися уже слухами, хотя также не почел их делом, заслуживавшим большого внимания, однако приказал дьяку Смирному-Васильеву послать враля-дьякона в Соловецкую пустынь под крепкое начало. Васильев открылся о сем повелении дьяку же Семену Ефимьеву, который был родственником Отрепьевых и потому просил Васильева не спешить исполнением царской воли, дабы дать Григорию время приготовиться к дальнему пути. Васильев, не воображая, чтобы молодой монах мог быть важным преступником, не только согласился удовлетворить желанию товарища своего, но даже впоследствии, среди других забот, и совершенно забыл о данном ему приказании. Пользуясь его беспечностью, Григорий ушел из Москвы и укрылся сперва в монастыре Николы на Угреши^43, но не посмел остаться в столь близком расстоянии от столицы и удалился в город Галич, в Железноборский монастырь, откуда перешел в Муром, в Борисоглебскую обитель. Принимать таким образом в монастырях странствующих монахов нисколько противно не было гостеприимным обычаям того времени^44. К тому же Григорий более других еще мог снискивать благосклонность незнакомых ему людей, потому что был действительно красноречив и имел наружность хоть и не красивую, но довольно привлекательную. Борисоглебский строитель дал ему лошадь и отпустил его обратно в Москву.

Проходя таким образом по разным областям государства, Отрепьев мог убедиться в общей ненависти к Борису^45 и тем самым укрепиться в мысли отыскивать престола под именем царевича. Но, рассудив, что в столице оставаться ему небезопасно и что только приготовясь исподволь и действуя сначала издалека, он мог ожидать успеха в дерзновенном предприятии, потому решился искать убежища в Польше, дабы там, под покровительством всегда неприязненного для России правительства, надежнее устроить ковы свои.

Двадцать третьего февраля 1602 года он опять выехал из Москвы в сопровождении подговоренных им двух чудовских пьянству преданных монахов, священника Варлаама Яцкого и крылошанина^46 Мисаила Повадина. На нанятых им подводах они через Болхов и Карачев достигли Новгорода-Северского, где в Спасском монастыре приняты были так милостиво, что Отрепьева архимандрит поместил в собственной своей келье^47. Поживя тут несколько недель, Григорий стал проситься у архимандрита ехать с товарищами своими в Путивль, где, говорил он, будто имеет сродников. Архимандрит не только отпустил их, но даже дал им лошадь и провожатого. Но не Путивль был целью Отрепьева: его намерение было пройти в Польшу, и для того он взял еще с собой днепровского киевского монастыря монаха Пимена, находившегося случайно в Новгороде-Северском и обещавшего провести его за границу. По выезде своем из города монахи отогнали от себя провожатого, который хотел их направить на путивльскую дорогу, и вместо того поехали по киевской. Провожатый, возвратясь к архимандриту, донес ему об обмане. Негодование архимандрита было велико, но его ожидало еще большее огорчение. Когда он ложился спать, то нашел в изголовье постели своей записку, оставленную там Отрепьевым, следующего содержания: «Аз есмь царевич Дмитрий, сын царя Иоанна, и как буду на престоле на Москве отца своего, и я тебя пожалую за то, что меня покоил у себя в обители». Архимандрит ужаснулся, но, недоумевая, как поступить в столь неожиданным случае, решился никому не объявлять об оном.

Между тем бродячие монахи не смели прямой дорогой ехать в Киев, опасаясь пограничных застав, и поворотили сперва на Стародуб, откуда Пимен провел их лесными тропинами за польский рубеж до села Слободки. Продолжая уже безопасно путь свой через замок Лоев и город Любеч, они прибыли в Киев. Печерский архимандрит Елисей принял их в свою обитель, где и прожили они три недели, по истечении коих отправились в Острог к киевскому воеводе, князю Константину Острожскому, знаменитому поборнику православия греческой церкви против нововведенной унии, которую польское правительство силилось распространить в принадлежавших ему русских областях. Отрепьев не смел открыть почтенному вельможе своих тайных замыслов и ограничился только просьбой принять его с товарищами под свое покровительство. Набожный князь не отказался призреть бедных монахов; дьякон Григорий служил при нем на обедне; и голос его понравился ему. Беглые монахи все лето провели в Остроге, а при наступлении осени князь послал их в Дерманский монастырь. Но Отрепьев не для того бежал в Польшу, чтобы там монашествовать. Он, покинув своих товарищей, перешел в город Гощу и пристал к анабаптистам^48. Тут, в первый раз свергнув с себя иноческий клобук, он ходил в школу, прилежно занялся науками, затвердил довольно хорошо историю и усовершенствовался в польском языке^49. Он даже обучался и по-латыни, но не с большим успехом. Впрочем, мирные труды сии недолго занимали его. В бытность его в Киеве он познакомился с приезжавшими туда запорожскими казаками. Жизнь беззаботная и безнравственная их удалой вольницы нравилась ему. С другой стороны, он чувствовал, что, готовя себя к важному назначению, ему непременно нужно приучиться к военному ремеслу. Он решился, по весне 1603 года, ехать к запорожцам и разбойничал с ними в шайке старшины Герасима Евангелика. Воинственные наклонности его скоро получили надлежащее развитие: он научился мастерски владеть оружием и сделался отважным наездником^50.

Однако, несмотря на все усилия его, чтобы сделаться достойным высокого имени, какое желал он присвоить, нет сомнения, что все пространные замыслы его ограничились бы смеха достойным пустословием и что он ничего важного предпринять никогда не был бы в состоянии, если бы не нашел себе сильной опоры в иезуитах, которые, к счастью его и к несчастью России, узнали о его тайной думе и вознамерились воспользоваться им как орудием для исполнения собственных своих видов.

Кому неизвестны дух любоначалия и ревность к обращению в папежство сего, впрочем, ученостью и глубокомыслием знаменитого собратства? Тогда находилось оно в самом цветущем положении, и иезуиты влияние и происки свои распространяли почти на все государства обоих земных полушарий. Не стесняясь правилами строгой нравственности, они для достижения цели своей избирали средства надежнейшие, без зазрения прибегая, судя по обстоятельствам, то к высочайшей добродетели, то к злейшему преступлению, то к достохвальнейшему праводушию, то к гнуснейшему ухищрению. Могущество их в Польше сделалось неограниченным со вступлением на престол шведского королевича Сигизмунда III, государя, преисполненного ханжества. Следствия слепого доверия короля к ним оказались пагубными для Малороссии.

Более двух столетий полуденная Россия находилась под державой государей литовских или польских; но русские жители оной и под чужим ярмом сохраняли свою народность, управлялись своими соотчичами, судились своими законами и на собственном языке и, что всего важнее, безвозбранно исповедовали правоверие. Когда совершилось конечное соединение Литвы с Польшей при короле Сигизмунде Августе, русская земля и княжение Киевское были отделены от Литвы и присовокуплены к Польше. При сем случае прежние права русских были подтверждены данной королем привилегией, в коей, повторяя слова прежних привилегий, что русские присоединяются к полякам, как равные к равным и свободные к свободным, торжественно обещалось сохранение равенства между церквами римской и греческой и одинаковое производство в сенаторские и прочие достоинства людям обоих исповеданий. Сам Сигизмунд III при восшествии своем на престол не смел отступить от прежних правил и в 1588 году на сейме коронации подтвердил все старинные права православного русского духовенства. Но иезуиты, успевшие овладеть умом сего государя, недолго дозволили ему оставаться при сей благоразумной веротерпимости. По несчастью, они нашли сообщников в самых главнейших сановниках малороссийской церкви. Прельщенные обещаниями милостей королевских, епископы Луцкий, Владимирский, Хельмский и Пинский, архиепископ Полоцкий и сам митрополит Киевский Михайло Рагоза уговорились между собой присоединиться к римской церкви на правилах давно забытого Флорентийского собора и отправили в Рим с покорностью своей епископов Владимирского и Луцкого. Чрезмерно обрадованный папа Климент VIII милостиво принял их и обещал исходатайствовать у короля право заседать в польском сенате всем епископам, которые согласятся отстать от православия и признать его власть. Но отступники-святители много ошиблись, если полагали, что нетрудно им будет совратить с пути истины единоверцев своих. Предлагаемая ими уния (так называется соединение греческой церкви с римской) была принята с омерзением как духовенством, так и мирянами. В особенности восстали против нее Гедеон Балабан, епископ Львовский, Михайло Копыстенский, епископ Перемышльский, и князь Константин Острожский, воевода Киевский. Напрасно клятвопреступный митрополит надеялся на созванном им в Бресте соборе под надзором польских послов склонить или принудить все малороссийские епархии к принятию унии: верные сыны церкви не поколебались. Епископ Львовский доказал, что уния принимала безусловно все догматы римские, оставляя только одни обряды греческие, для обмана простодушных. Собор разделился на два, предающих проклятию один другого. Но, несмотря на явное покровительство польского сейма, к стороне приверженцев унии пристало весьма мало людей. Напротив того, православие удержало при себе несравненно большее число как духовных, так и вельмож и простых мирян. Тогда Сигизмунд, разгневанный неудачей и подстрекаемый иезуитами, решился прибегнуть к принудительным мерам. По повелению его отнимали у православных храмы их и отдавали униатам, насильно выгоняли народ на униатское богослужение, и во время оного польские жолнеры с обнаженными саблями вынуждали при чтении Символа Веры громогласно произносить римское прибавление относительно исхождения Духа Святого: и от Сына. Наконец, терпение малороссиян истощилось. Тамошние казаки взялись за оружие под знаменами избранного ими гетмана Наливайки. Сначала действия его ознаменованы были важными успехами; но, наконец, коронный напольный гетман Жолкевский разбил казаков совершенно. Сам Наливайко был взят в плен и в Варшаве живой сожжен в медном быке. По смерти сего мученика православия поляки с лютостью торжествовали над несчастной Малороссией. На сейме 1597 года народ русский объявлен отступным, вероломным, бунтливым. Старинные права его все были уничтожены. Православное шляхетство отлучили от всех должностей военных и судебных и назвали холопами. Также отобрали от православных староства и ранговые имения их. Малороссия наводнилась польскими воинами, которые под предлогом подаяния нужной помощи униатам свободно бесчинствовали. Одно корыстолюбие оставило еще несколько храмов для греческого исповедания. Они были отданы на откуп жидам, которые только за деньги позволяли православным исправлять требы свои и брали с них от одного до пяти талеров за каждое служение и от одного до пяти злотов за крещение и похороны. Впрочем, гонения сии не ослабили твердости веры простого народа, который по большей части не изменил своему долгу. Но честолюбивое шляхетство показало более малодушия. Дабы не преграждать себе пути к получению староств и высших государственных достоинств, господа решились принять не только унию, но даже и самую римскую веру. Не согласуясь с соотечественниками своими в статье столь важной, какова есть религия, им неминуемо предстояло уже совершенное отчуждение от родины, что они и исполнили, заменив в общежитии своем русский язык польским. Таким образом, коренные русские вельможи, из коих многие происходили от племени Рюрика, к стыду своему, сделались настоящими поляками и способствовали им в угнетении своих единокровных.

Иезуиты не одну Малороссию готовились одарить своим лжеверием. Они хорошо чувствовали, что нельзя было Восточной церкви нанести сильнейшего удара, как отторжением от нее великороссийских епархий. С некоторых лет помышления их были устремлены на сей предмет, и одно время они питались надеждой успеть в сем важном предприятии. В 1581 году царь Иван Васильевич Грозный, желая окончания пагубной для него войны со Стефаном Баторием, королем польским, прибегнул к посредничеству папы Григория XIII, который послал иезуита Антония Поссевино для примирения воюющих государей. Поссевино возмечтал, что может воспользоваться сим случаем для присоединения России к римской церкви. К живейшему удовольствию его, намеки его на сей счет были принимаемы Иоанном без гнева и даже с некоторым доброхотством. Но грозный царь перехитрил самого лукавого иезуита. Пока имел нужду в Поссевино, то Иоанн оказывал податливость к его учению; но когда, отчасти стараниями его, мир подписан был между Россией и Польшей, то царь с презрением отвергнул дальнейшие домогательства его о вере. Оскорбленные иезуиты выжидали с нетерпением удобного времени для возобновления стараний своих с лучшим успехом. Когда же они известились о замыслах мнимого Димитрия, то, со свойственной им сметливостью, исчислив все выгоды, которые из оных извлечь могли, вознамерились всеми силами помогать ему. Самое самозванство его было для них полезным обстоятельством. Имея дело с природным русским царевичем, не так бы легко было им уговорить его пожертвовать правоверием в уважении обещанных ими пособий; но нельзя было ожидать такой совестливости от тщеславного бродяги, уже покушавшегося на злое дело.

Все сведения, получаемые иезуитами из России, согласовались в том, что государство находится в большом волнении от претерпенных бедствий и что множество людей из ненависти к царю Борису ожидали только удобного случая к восстанию против него. Имея в виду не упускать столь благоприятных обстоятельств, иезуиты положили приступить к делу без дальнейшего отлагательства. Вероятно, по наущению их Отрепьев вошел в услужение к князю Адаму Вишневецкому, вельможе знатному, но слабоумному и легковерному. В бытность его у князя в доме, в Брагине, он притворился опасно больным и, призвав духовника, сказал ему: «По смерти моей погреби меня честно, яко же царских детей погребают; а сея тебе тайны не скажу, а есть тому всему у меня письмо вскрыте под моею постелею, и как отыду к Богу, и ты сие письмо возьми и прочти его себе втайне, никому же о том не возвести. Бог уже мне так судил»51. Священник немедленно передал слова сии князю, который сам пришел к слуге своему и, несмотря на притворное сопротивление его, вынул из-под постели положенную Отрепьевым бумагу, в коей он, называя себя царевичем Димитрием, рассказывал нелепо сплетенную им басню о спасении своем в Угличе, где старанием жившего при нем иностранного медика по имени Симеон убит вместо него ровесник его, мальчик – поповский сын, как будто целый город Углич, где все хорошо знали царевича, мог быть приведен в заблуждение в отношении к телу, четыре дня лежавшему в церкви, куда допускали всякого звания людей!52 Далее Отрепьев утверждал, что медик, скрыв его, отдал на воспитание боярскому сыну, которого не называл и который присоветовал ему искать убежища между иноками, а что потом его выпроводили в Польшу некоторые верные бояре и дьяки Щелкаловы. Вишневецкий слепо поверил нескладной брехне. Тогда Отрепьев, как будто убежденный в невозможности долее скрывать свое происхождение, показал князю носимый им на груди золотой крест, драгоценными каменьями украшенный, который, как уверял, был дан ему отцом его крестным, князем Иваном Федоровичем Мстиславским^53. Крест сей, вероятно, где-либо украденный или полученный от иезуитов, довершил ослепление Вишневецкого, который стал честить прежнего слугу своего как истинного царевича.

Князь Адам познакомил его с братом своим родным, князем Константином, который зазвал его в имение свое Жалосце. Туда же явился первый лжесвидетель подлинности царевича: то был слуга сына боярского Михнова и назывался Петрушей. В 1601 году Михнов, отъезжая в Вильну при посольстве боярина Салтыкова, взял его с собой; но он, обокрав его, бежал и нашел убежище в доме канцлера литовского, Льва Сапеги, где исправлял самые низкие должности, называя себя Юрием Петровским^54. Сей негодяй уверял, что, служа прежде в Угличе (где в самом деле никогда не бывал), знает хорошо царевича, и просил, чтобы ему показали его. Когда же исполнили желание его, то он, указав на одинаковые приметы, которые Отрепьев имел с царевичем, объявил, что видит в нем истинного Димитрия.

Такого же рода смеходостойное представление готовилось еще в другом месте. Князь Константин повез Отрепьева в Самбор, к тестю своему Юрию Мнишеку, воеводе Сандомирскому, между холопами коего находился слуга, взятый русскими под Псковом и живший несколько лет в плену в Москве. Сей человек уверял, что видал тогда царевича в младенчестве и что он точно походил на того, который теперь назывался его именем. Как будто можно было распознать черты двух– или трехлетнего ребенка на лице юноши двадцати одного года?

Несмотря на нелепость сих свидетельств, данных, впрочем, лицами, ни малейшего доверия не заслуживающими, князь Константин Вишневецкий и Юрий Мнишек не устыдились выдавать их за несомненные доказательства подлинности мнимого Димитрия. В особенности старец Мнишек горячо заступался за самозванца, будучи привлечен к нему ожиданием важных выгод и почестей для собственного семейства своего. У него была дочь Марина, юная, прелестная девица. Отрепьев или действительно влюбился в нее, или почел нужным казаться страстным, дабы привязать к судьбе своей одну из знатнейших польских фамилий. Мнишек с живейшим удовольствием мечтал о возможности видеть дочь свою на московском престоле, а Марина, не менее отца своего преданная гордости и честолюбию, старалась также выказывать наклонность к мнимому Димитрию.

Между тем иезуиты ревностно действовали в пользу Отрепьева в Кракове, при дворе послушника своего, короля Сигизмунда. Первым старанием их было доставить самозванцу покровительство папского нунция Рангони, который сначала хоть и показывал вид, что не желает мешаться в такое темное дело, но, наконец, будто убежденный сильными доводами, решился принять участие в несчастном жребии царственного изгнанника^55. Тогда иезуиты стали заодно с папским нунцием внушать королю, сколько славно, выгодно и даже душеспасительно будет для него видеть на московском престоле государя, который, обязанный ему своим величием, доставит Польше прочный союз с Россией и который, оказывая готовность к принятию римской веры, подает великую надежду к обращению в папежство многочисленных подданных своих. Сигизмунд, со свойственным узкоумию упрямством, не переставал преклонять ухо к советам иезуитов, хотя таковые уже стоили ему наследственного его государства, Швеции, которая, встревоженная им по предмету исповедываемой ею лютеранской веры, отложилась от него и признала королем своим дядю его родного Карла IX. Король польский позволил уверить себя, что воцарение мнимого Димитрия подаст ему способ общими силами Польши и России снова возложить на главу свою утраченный венец Вазы. Под влиянием сих лестных мечтаний Сигизмунд приказал Мнишеку и Вишневецкому представить пред себя самозванца.

В начале 1604 года Отрепьев прибыл в Краков, где нунций, посетив его, объявил ему, что, если желает королевской помощи в отыскании справедливых прав своих, то предварительно должен отречься от греческой веры, принять римскую и вручить себя покровительству папского престола. Самозванец с умилением обещал все сие исполнить, что через несколько дней в доме у нунция не только подтвердил на словах в присутствии многих знатных особ, но даже дал в том письменное обязательство. После сего Рангони угощал его пышным обедом, по окончании коего отвез к королю на аудиенцию. Сигизмунд принял Лжедимитрия, стоя опершись на столик, и с обыкновенной своей величавостью подал ему руку. Отрепьев, поцеловав оную, рассказал ему вымышленную историю свою и просил у него защиты и помощи. Тогда коронный обер-камергер дал знак ему и всем присутствующим на аудиенции выйти в другую комнату. Только нунций остался наедине с королем, который советовался с ним, как отвечать. Потом снова призвали самозванца. Сей вошел со смиренным видом и, положив руку на сердце, более вздохами, чем словами старался снискать королевскую милость. Сигизмунд с веселым видом, приподняв шляпу, сказал ему: «Да спасет вас Бог, Димитрий, князь Московский! Мы признаем вас в сем высоком звании, убеждаясь всем слышанным нами и представленными нам письменными доводами, и в знак нашего доброжелательства назначаем вам на ваши потребы ежегодно сорок тысяч злотых (то же нынешних серебряных рублей); кроме того, как приятелю, принятому под наше покровительство, позволяем вам сноситься с панами нашими и получать от них все вспоможение и заступление, какое только можете желать». Смущенный радостью, Отрепьев не нашел слов, чтобы выразить свою признательность. Нунций за него благодарил короля и отвез его обратно в дом к сандомирскому воеводе, где, обнимая его, советовал ему приняться за дело как можно скорее и в особенности напоминал ему, что из благодарности за оказанные ему милости он должен спешить принять римскую веру и водворить как оную, так и иезуитов не только в государстве своем, но даже сколь возможно будет в дальнейших странах Востока.

Таким образом, совершилось публичное признание самозванца за истинного царевича при дворе польском; событие важное для наглого бродяги, ибо подавало ему неожиданные средства к достижению своих дотоле несбыточных предначертаний. В пылу своей признательности к иезуитам он решился без дальнейшего отлагательства принять их веру^56; но условились не оглашать сего до удобнейшего случая, дабы преждевременно не вооружить против него русского народа, свято привязанного к старинному исповеданию своему. Отрепьев, закрывая лицо и переодевшись в нищенское платье, пришел в сопровождении одного польского вельможи в дом краковских иезуитов. Там он отрекся от Восточной церкви, исповедовался иезуиту и принял причастие из рук папского нунция, который также совершил над ним миропомазание. Потом самозванец, не преставая следовать советам нунция, собственноручным письмом просил покровительства папы Климента VIII, который не замедлил ему отвечать весьма милостиво^57.

Король Сигизмунд, хотя на публичной аудиенции и не обещал расстриге сам помогать ему силой оружия, но, подстрекаемый иезуитами, он питал тайное желание принять деятельное участие в замышляемом Отрепьевым походе против Бориса. К исполнению сего представлялись большие препятствия. Государь польский, не будучи самодержавным, не мог без одобрения народного сейма открыть войну с соседом, не подавшим к тому важного повода. С другой стороны, Сигизмунд опасался, что сейм не согласится на разорвание недавно заключенного двадцатилетнего перемирия с Россией и не захочет восстановить против Польши нового сильного врага, когда поляки не могли еще управиться со шведами, силившимися отнять у них Лифляндию. В сих обстоятельствах король вознамерился попытаться убедить главнейших вельмож своих в том, что важные государственные причины не дозволяют предложить на разрешение сейма, воевать или нет с Россией, и что несомненные выгоды республики польской требуют выступить немедленно в поход против царя Бориса.

Знаменитейшим вельможей в Польше был тогда старец Замойский, канцлер и великий гетман коронный. Король написал ему, что, если республика доставит царский венец Димитрию, то найдет в нем надежного союзника на случай войны с турками; что, с другой стороны, представится возможность не только очистить Лифляндию, но даже восстановить власть королевскую в Швеции, потому что те же войска, которые будут употреблены для препровождения Димитрия до Москвы, могут быть оттуда устремлены на Лифляндию и Финляндию; что, кроме того, откроется для Польши обширный торг не только с Россией, но через нее и с Грузией, и Персией, и что во всяком случае нельзя было доставить лучшей рыцарской забавы пылкой беспокойной молодежи польской^58. Впрочем, Сигизмунд изъявлял желание, чтобы совещания о великом деле сем производились втайне, между Замойским и архиепископом Гнезнинским Тарновским, без доклада сейму, потому что слишком часто на сих народных съездах выгоднейшие для Речи Посполитой предложения бывали отвергнуты единственно по недоброжелательству частных лиц, и что, так как прения на сейме не могут быть производимы без огласки, то царь Борис будет предупрежден о замышляемом против него деле и, таким образом, получит возможность сильно приготовиться к борьбе призванием на помощь к себе татар и других варварских народов. Сигизмунд худо знал Замойского, если надеялся оказываемой ему доверенностью выманить у него одобрение своих замыслов. Старый поборник шляхетских вольностей не изменил своим правилам. Он отвечал королю, что не советует ему вступать в ненадежный бой и что во всяком случае нельзя ничего предпринимать без соизволения сейма тем паче, что если действительно дойдет до войны с Россией, то усилия ограниченные и скороспешные окажутся недостаточными, а должно будет прибегнуть к мерам, соответствующим важности цели, и выставить в поле огромное войско.

Другие вельможи польские, и между прочими напольный коронный гетман Жолкевский и князь Василий Константинович Острожский, были одного мнения с Замойским. Все они представляли королю, что, имея уже дело со шведами, неосмотрительно было бы вдаваться без всякой нужды в новую войну.

Иезуиты, видя неудачу с сей стороны, стали тогда внушать Сигизмунду, что если вельможи не хотят открыто воевать против Бориса, то можно будет из-под руки вредить ему и что король имел на сие все право, потому что сам Борис действовал не иначе. В доказательство тому представляли, что, несмотря на существующее перемирие, царь пропустил через Ингрию шведские войска, посланные Карлом из Финляндии в Лифляндию, и что, кроме того, русские градоначальники во Пскове и других местах имели приказание снабжать шведов нужными для них жизненными припасами^59. Нетрудно было склонить Сигизмунда на отплату царю той же монетой. Король решился, не оглашая действия правительства, воспользоваться оказываемой охотой к войне некоторых панов литовских и многих жолнеров, остававшихся на Украйне без службы, для составления рати из вольницы, которую сначала намеревался подчинить князю Збаражскому, воеводе Брацлавскому. Но, так как князь сей не скрывал убеждения своего в том, что мнимый Димитрий был самозванец, то король поручил все дело Мнишеку, позволив ему употребить на оное доходы Сандомирского воеводства. Тогда Мнишек отвез обратно расстригу в Самбор, где, как и в окрестностях Львова, начинался уже набор войска для похода в Россию^60.

По возвращении своем в Самбор Отрепьев стал открыто домогаться руки Марины. Предложения его были приняты с восторгом; однако гордый вельможа не намерен был жертвовать дочерью своей наудачу. Свадьба была отложена до утверждения Лжедимитрия на московском престоле, но между тем воевода Сандомирский взял с него запись, 13/23 мая собственной рукой его подписанную, по силе коей самозванец с щедростью, свойственной человеку, располагающему чужим добром, обещался тотчас после своего воцарения жениться на Марине и заплатить отцу ее Мнишеку миллион злотых (то же нынешних серебряных рублей), кроме того, он обязывался отдать в удел будущей супруге своей государства Новгородское и Псковское, со свободой вводить в оные исповедуемую ею римскую веру, которую и сам признавал за свою с уверением, что ничего не упустит для водворения оной и во всей России.

Но Мнишек не довольствовался устроением участи своей дочери. Встречая неожиданную податливость в нареченном зяте своем, он несколько дней спустя выманил у него уже собственно в пользу свою и в пользу государства польского новые уступки, весьма разорительные для России. Второй записью, писанной также в Самборе, 2/12 июня, самозванец отдавал будущему тестю своему княжество Северское и половину Смоленского с городом, а другую половину Смоленского княжества (вероятно, лежащую по правой стороне Днепра) и шесть городов из Северского уступал Польше. Кроме того, самозванец обещался еще по вступлении своем на престол придать Мнишеку столько городов и земель из прилегающих к Смоленскому княжеству областей, сколько нужно будет для вознаграждения за убавление в доходах княжеств Северского и Смоленского, происшедших от делаемых Польше уступок. Исполнение сих сумасбродных обязательств вовлекло бы Россию в такие пожертвования, к которым самая несчастная война едва ли могла бы ее вынудить^61.

Мнишек, разлакомившись выговоренной им богатой наградой, хотя и не щадил имения своего, однако собирающаяся под знаменами его шляхта не составляла значительного войска, чтобы с одной сей помощью самозванец мог поколебать престол Бориса. Главнейшие надежды его в сем предприятии основывались на сподвижниках, коих он ожидал найти в недрах самой России. Но и в сем случае поляки много благоприятствовали ему. Пограничные польские начальники всемерно старались рассевать по Северской земле подметные письма расстриги, в коих он, объявляя себя царевичем Димитрием, призывал народ к восстанию против Бориса^62. В особенности таким образом ревностно действовал в его пользу Михайло Ратомский, староста Остерский, который не только мутил жителей Чернигова и окрестностей, но еще послал шляхтича Щастного-Свирского к донским казакам, коих наклонность к самозванцу была уже известна.

Донские казаки не составляли еще сего стройного и воинственного общества, в наши времена столь усердно и храбро подвизавшегося за Россию. Тогда они только были сволочью людей бесприютных, ненавидящих всякую подчиненность и одним удальством подобившихся знаменитым потомкам своим. Промышляя единственно разбоем, они много вредили российской торговле с Грузией и Персией и даже самовольными нападениями своими на турецкие владения весьма затрудняли мирные сношения, которые российское правительство желало сохранить с Портой. Царь Борис, разгневанный их неистовствами, принялся укрощать их и тем ожесточил их против себя. Они явно отказались от всякого повиновения и с радостью встретили пронесшуюся между ними молву, что царевич Димитрий находится в живых. Дерзость их возросла до такой степени, что еще в январе 1604 года они осмелились напасть на окольничего Степана Степановича Годунова, троюродного брата царя, посланного с поручением в Астрахань. Казаки разбили провожавший его конвой; Годунов сам едва успел спастись бегством. Многие из его людей были убиты, а другие взяты в плен, из коих некоторых казаки послали к царю с вестью, что они скоро придут в Москву с царевичем Димитрием.

В сих обстоятельствах весьма естественно, что шляхтич Свирский получил добрый прием от казаков. Они приговорили отправить тотчас в Польшу к Лжедимитрию атаманов своих Андрея Корелу и Михайлу Нежакожа^63. Сии посланные застали еще самозванца в Кракове и, увидев, что при самом королевском дворе он принимается за истинного царевича, не усомнились признать его за своего законного государя. Возвратившись же на Дон, они убедили товарищей своих готовиться к походу за Димитрия.

Уже некоторые из русских беглецов, в Польше находящихся, пристали к самозванцу и образовали первую его дружину русскую, которая была ему весьма нужна, дабы отвратить от себя нарекание, что он с одними иноплеменными силами намеревается вступить в Россию. Но дружина сия была не многочисленна, и старания расстриги, чтобы умножить ряды оной, не всегда были успешны. Многие из русских выходцев, гнушаясь обманом, не хотели принять участия в злом деле. Между сими отличился в особенности сын боярский Яков Пыхачев и старый расстригин товарищ монах Варлаам Яцкий, которые прибыли в Краков для изобличения самозванца перед польскими вельможами^64. Но напрасно Варлаам уверял, что мнимый Димитрий есть монах Григорий Отрепьев, с коим вместе он сам бежал из Москвы в Киев. Король не хотел слушать истины, противной его желаниям, и приказал отправить обоих обвинителей к самозванцу в Самбор. Там Варлаама заключили в темницу как непочтительного клеветника, а Пыхачева казнили под предлогом, что он подослан Борисом для умерщвления царевича.

Избавив себя, таким образом, от опасного свидетельства, расстрига не менее того весьма тревожился мыслью, что настоящее имя его сделалось известным. Для отвращения худых для него следствий, могущих произойти от сего открытия, он прибегнул к новому обману. При нем находился вышедший из Крыпецкого монастыря безродный монах Леонид, человек пьяный, но весьма преданный самозванцу, который велел ему называться Григорием Отрепьевым^65. Таким образом он надеялся отвратить от себя подозрение, что сам он был сим Отрепьевым.

Невозможно, чтобы царь Борис скоро не известился о дерзких происках самозванца, как в России, так и в Польше. В первом смущении своем он начал сам несколько сомневаться в убиении истинного Димитрия. Мать Димитриеву, царицу Марфу, привезли в Новодевичий монастырь под Москвой; царь ездил к ней с патриархом, допрашивал ее, делал повсюду точнейшие розыски и убедился, что несчастная жертва его властолюбия действительно пала за тридцать^66 лет перед тем под нанесенными ей в Угличе ударами^67. Между тем посланные в Польшу лазутчики донесли, что отважный обманщик, дерзнувший принять на себя имя царевича, был никто иной, как чудовский дьякон Григорий Отрепьев, который избежал ссылки в Соловецкий монастырь единственно по небрежению дьяка Смирного, не исполнившего царского о нем указа. Борис не хотел, однако, наказать дьяка за сие ослушание, дабы не придать важности случаю, который старался еще представлять ничтожным. Но злоба царская против ветреного чиновника не угасала. С лицемерием, противным достоинству государя, не смея карать его за настоящее преступление, он стал подыскиваться под него^68. Смирного, обвиненного в расхищении дворцовой казны, засекли до смерти.

Положение Бориса было затруднительно. Если благоразумие предписывало готовиться к отвращению угрожающей опасности, то, с другой стороны, также полезным казалось не выказывать никакого беспокойства, дабы не возвысить в глазах встревоженного народа соперника, коего дотоле можно было еще полагать достойным одного презрения. В сем недоумении царь решился ограничиться мерами двуличными. Хотя зараза в Смоленском уезде слабела, но учрежденные между Москвой и Смоленском заставы были протянуты до Брянска, дабы затруднить сообщение с Литвой. Кроме того, царь приказал окольничим Петру Шереметеву и Михайле Салтыкову собрать войско под Ливнами, под предлогом полученных известий из Крыма о замышляемом нападении татар на русские пределы^69. Выбор Ливен для сборного места войска был действительно удачен, ибо оттуда легко было обратить оное или на Дон против казаков, или к Днепру против Польши.

Но царь еще надеялся, не обнажая меча, одной силой истины победить расстригу, разуверив его приверженцев. Для сего он отправил к донским казакам дворянина Хрущева, а боярам своим приказал послать к польским вельможам расстригина дядю родного, Смирного-Отрепьева, для изобличения племянника в присутствии их^70. Посылки сии не имели и не могли иметь успеха, потому что ополчающиеся на Россию злодеи искали не истины, а одной собственной выгоды. Польские вельможи не хотели показать Смирному-Отрепьеву самозванца, отзываясь, что им до него не было никакого дела и что они ему ни в чем помогать не намерены. Хрущева поручение кончилось еще хуже. Казаки схватили его и окованного отправили к самозванцу. Устрашенный Хрущев изменил своему долгу. Представленный Лжедимитрию, он повергся к стопам его, уверяя, что по сходству его с царем Иоанном Васильевичем узнает в нем истинного государя своего. Расстрига с любопытством расспрашивал его о расположении умов в России и о намерениях царя Бориса. Хрущев в ответах своих старался единственно угодить самозванцу и говорил много долженствующих ему нравиться небылиц.

Король Сигизмунд, сам не смея воевать против царя Бориса, однако, возбуждал против него новых врагов. Посылая в Крым гонца Черкашенина, он писал с ним к хану Казы-Гирею, что царевич Димитрий готовится вступить в Россию для поддержания законных прав своих и что полякам приятно будет, если татары станут помогать ему в сем предприятии.

Между тем жители окрестностей Львова и Самбора терпели большие притеснения и обиды от развратной шляхты, собравшейся под хоругвью Лжедимитрия^71. Все желали как можно скорее избавиться от нее. Но набор производился медленно, хотя Мнишек и не щадил денег. Самозванец, в нетерпении своем, решился не дожидаться, чтобы все ополчение было готово, и пятнадцатого августа 1604 года выехал из Самбора в сопровождении двух иезуитов, Николая Черниковского и Андрея Лавицкого^72. Расстрига тридцатого числа того же месяца прибыл в Глиняны, где назначен был смотр войску. Оное состояло только из пятисот человек пехоты и тысячи ста всадников^73, разделенных на пять хоругвей, а именно: царскую, пана Мнишека, старосты Саноцкого^74, пана Дворжицкого, пана Фредро и пана Неборского^75. Хотя король и поручил все дело старому Мнишеку, но необузданная вольность гордой шляхты требовала ее согласия на избрание начальника. На собранной в Глинянах коле (сходке) воевода Сандомирский был провозглашен гетманом войска, а под ним назначены два полковника, паны Жулицкий и Дворжицкий^76.

Третьего сентября войско двинулось из Глинян по направлению к Киеву. Много других шляхетских хоругвей, не докончивших еще своего образования, получили приказание, по совершенном изготовлении, следовать тем же путем и спешить соединением с прочими товарищами своими. Приближаясь к Киеву, самозванец и Мнишек были встревожены появлением войска князя Острожского, из нескольких тысяч человек состоящего. Зная, сколь князь сей желал сохранения мира между Польшей и Россией, они опасались нападения его и почли нужным принять меры чрезвычайной осторожности. Воины их проводили ночи без огня и держали лошадей своих оседланными. Но Острожский не имел намерения вооруженной рукой действовать против людей, коих предприятие, хотя им не одобряемое, было тайно покровительствуемо самим государем его. Он имел только в виду охранение жителей Киевского воеводства от грабительских самозванцевых сподвижников и для того приказал войску своему довольствоваться наблюдением за ними во время следования их до Днепра.

Расстрига, прибывший в Киев седьмого октября, встретил тут неожиданное препятствие. По повелению Острожского все перевозы на Днепре были сняты. Несколько дней прошло в отыскивании паромов, и только тринадцатого числа совершилась переправа в четырнадцати верстах выше Киева, близ устья Десны. Уже самозванец был обрадован прибытием первого подкрепления из России, состоящего из двух тысяч казаков, приведенных с Дона Свирским^77. Таким образом, в войске, с коим он готовился переступить за границу, считалось до четырех тысяч человек.

Переправясь за Днепр, расстрига начал действовать решительно. Шестнадцатого октября он перешел за русский рубеж и стал лагерем за Сваромьем, а семнадцатого за Жукиным^78. Вступление его в пределы России несказанно возмутило строптивый народ Северской земли. Везде чернь, ненавидевшая Бориса, радостно принимала самозванца с хлебом и солью. Первым русским укрепленным местом был в сей стороне замок Муромск. Еще Отрепьев стоял в тридцати верстах от оного, как уже тамошние жители прислали ему сказать, что покоряются его власти. Расстрига спешил воспользоваться их добрым расположением и девятнадцатого числа, выступив из-под Жукина, остановился при Полчове, десять верст не доходя до замка. Тут муромляне представили ему связанных воевод своих, Бориса Лодыгина и Елизария Безобразова. Самозванец почел нужным ознаменовать милосердием первые царские действия свои. Не вменяя в вину воеводам верность их к Борису, он единственно жалел об их заблуждении и приказал освободить их^79. Двадцать первого числа Отрепьев вступил в Муромск.

Весть о вторжении врага в Россию изумила Бориса. Хитрить было уже не время. Предстояла необходимость противопоставить силу силе. Царь приказал собрать войско в Брянске, но, и тут еще или действительно не постигая важности обстоятельств, или притворяясь не верующим оной, он не хотел прибегнуть к усилиям чрезвычайным. В тогдашнее время в России ополчения были двух родов: большие, состоящие из пяти или иногда и шести полков, и второстепенные, разделявшиеся на три полка. Собиравшееся в Брянске войско было трехполковое и состояло под главным начальством боярина князя Димитрия Ивановича Шуйского, который имел при себе в Большом полку князя Михайлу Феодоровича Кашина, в Передовом были Иван Иванович Годунов и князь Михайло Самсонович Туренин, а в Сторожевом боярин Михайло Глебович Салтыков и князь Феодор Звенигородский. Кроме того, посланы знатные чиновники в пограничные города; в Путивль: Михайло Михайлович Салтыков, да с ним осадный воевода князь Василий Михайлович Мосальский-Рубец; в Чернигов: боярин князь Никита Романович Трубецкой, окольничий Петр Феодорович Басманов и голова Андрей Воейков; но сии три чиновника уже не могли достигнуть своего назначения.

Самозванец не терял времени. Оставив в Муромске малый отряд для охранения замка, он двадцать второго октября двинулся вдоль правого берега Десны и двадцать пятого стоял уже лагерем в семи верстах от Чернигова, а двухтысячный казацкий отряд, составлявший его передовую дружину, подступил под самый город, достаточно снабженный пушками и имевший крепкий замок. Жители сначала хотели защищаться и убили многих казаков, пытавшихся войти силой^80. Но когда узнали, что Муромск сдался добровольно, то и они положили не противиться царевичу. Напрасно начальствующий в городе князь Иван Андреевич Татев надеялся еще удержаться в замке с бывшими при нем тремя сотнями стрельцами и двадцатью орудиями. Чернь, пригласив на помощь казаков, соединенными силами хлынула к замку. Тогда стрельцы, увлеченные общим примером, отворили ворота и выдали воеводу своего. Татев оказался столь же малодушным, сколь и Хрущев; он вошел в службу к самозванцу и сделался вернейшим из его клевретов. Впрочем, черниговцы получили достойное наказание за свою шаткость. Впущенные ими казаки грабили город, как будто взяли оный приступом. Извещенный о том расстрига немедленно послал к казакам двух польских панов для прекращения беспорядков, могущих охладить наклонность к нему обывателей других городов. Но паны сии уже нашли все разграбленным. Самозванец, сам прибывший на другой день в Чернигов, приказал возвратить похищенное, однако казаки успели скрыть часть своей добычи, и хозяева не все утраченное получили обратное.

Расстрига остановился в Чернигове, чтобы дать отдохновение своему войску, в коем оказывался некоторый ропот. В особенности шляхта жаловалась, что за неимением денег обносилась и нуждается в продовольствии. К счастью самозванца, в замке нашлось в сборе три тысячи рублей (десять тысяч нынешних серебряных). Он раздал их полякам.

После восьмидневного отдыха Отрепьев выступил опять в поход по направлению к Новгород-Северскому. Передовые казаки под начальством поляка Бучинского явились под сим городом девятого ноября. Но тут встретили мятежники первое важное сопротивление. Князь Трубецкой, Басманов и Воейков, отправленные царем в Чернигов, не могли опередить там самозванца и решились защищать Новгород-Северский. Хотя боярин Трубецкой был гораздо чиновнее окольничего Басманова, но последний заправлял всем. В смутное время часто истинное достоинство берет верх, и обыкновенные люди охотно уступают искуснейшим власть и ответственность. Басманов отличался столько же честолюбием, сколько и храбростью, твердостью и знанием ратного дела. Он, предупреждая измену обывателей, ввел их всех в замок, сам заперся в оном с бывшими при нем шестью сотнями стрельцов, а город велел выжечь.

Казаки, принятые пальбой из замка, остановились, а Бучинский с малой свитой подъехал к стене для начала переговоров, к коим русские, кидая шапки свои вверх, казалось, приглашали его. Басманов сам находился на стене и спросил его, чего он требует. Поляк объяснился таким образом: «Я прислан моим всемилостивейшим государем, сыном блаженной памяти великого князя Иоанна Васильевича, Димитрием Иоанновичем. Небесный промысел сохранил его от смерти, приготовленной в Угличе изменником Борисом: он здравствует и чрез меня, слугу своего, объявляет, что если вы, подобно жителям Чернигова и Муромска, покоритесь ему и ударите челом, как законному государю, то будете помилованы; если же не согласитесь на сие, то знайте, что всех вас предаст он смерти, и мужей и жен, и старых и малых; самым младенцам в матерней утробе не будет пощады». Басманов отвечал: «Государь наш и великий князь Борис теперь в Москве: он повелитель всей России! Тот же, о ком говоришь ты, есть изменник и негодяй; скоро он будет на коле со всеми его клевретами! Спеши удалиться туда, откуда пришел ты, если хочешь остаться в живых». Сия речь мало понравилась Бучинскому, который, расположив отряд свой на горе, куда русские пули не достигали, спешил сам известить самозванца, что тут одной лестью успеть нельзя.

Расстрига сам подступил под замок одиннадцатого числа и, расположившись на пепелище города, послал нескольких польских панов и муромских русских уговаривать к сдаче осажденных, но Басманов не хотел вступать в дальнейшие переговоры и приказал стрелять по посланным.

Видя его упорство, самозванец приступил к формальной осаде, хотя не имел при себе достаточного снаряда для этого предприятия. Стали копать траншеи и плести туры, за коими выставили восемь небольших полевых пушек и шесть фальконетов. Поляки, под покровительством почти ничтожной пальбы из сих батарей, вздумали четырнадцатого числа идти на приступ. Гусары их^81 подступили к замку, и охотники из них, слезши с лошадей, двукратно бросались к стене. Осажденные отстреливались так удачно, что неприятель оба раза был отражен с уроном. Не смея более действовать открыто, поляки сделали деревянные срубы, которые, поставив на сани, в ночи с семнадцатого на восемнадцатое двинули к замку, а сами тихо шли позади, заслоняясь оными. За гусарами следовали еще триста человек с соломой и хворостом, чем должны они были завалить ров замка и потом поджечь сии припасы в надежде пожаром одолеть осажденных. Таким образом поляки безвредно подошли ко рву, но тут встретили столь мужественное сопротивление со стороны верных воинов, Басмановым одушевленных, что предприятие их не имело успеха. Тщетно в ярости своей продолжали они штурм всю ночь. Решительно отбитые, они вынуждены были наконец отступить с немалой потерей.

Неудача сия повергла Лжедимитрия в чрезмерную горесть. Сопротивление ничтожной крепости, каковой был Новгород-Северский, казалось ему разрушением всех мечтаний его. В порыве досады своей он укорял поляков и говорил, что не находил в них ожидаемого им удальства. Обидевшиеся поляки отвечали, что штурмовать город, не сделавши прежде пролома в стене, было делом сумасбродным. Обоюдные неудовольствия возросли до такой степени, что шляхта хотела уже возвратиться в Польшу. К счастью расстриги, чрезвычайно благоприятные для него известия, полученные им в то самое время, когда он сам начал предаваться отчаянию, ободрили всех приверженцев его и побудили их не оставлять начатого предприятия.

Пламень бунта быстро распространялся по всей полуденной России. Самозванцевы лазутчики, коим способствовала очевидная наклонность к нему простого народа, проникали повсюду и рассевали манифесты его, в коих он, оглашая себя царевичем Димитрием, чудесным промыслом Всевышнего спасенным от удара, изготовляемого ему Годуновым, напоминал присягу, данную отцу его, царю Иоанну, и увещевал всех отстать от злодея Бориса и покориться его законной власти^82. Чернь с умилением слушала сии манифесты и с радостью отказывалась от послушания ненавистному ей Борису. Одни чиновные люди сохраняли еще некоторую пристойность. Правда, многие из них, выданные самозванцу, служили уже ему, но вину их можно еще было приписать страху и принуждению. Первым добровольным изменником оказался один из потомков Рюриковых, князь Василий Михайлович Мосальский-Рубец^83. Начальствуя во-вторых^84 в Путивле, он, вместо того, чтобы обуздывать жителей и воинов, сам возмутил их, связал главного начальника Михайлу Михайловича Салтыкова и присягнул расстриге со всеми людьми своими, кроме двухсот московских стрельцов, пребывших верными, которых обезоружили, а голову и сотников их послали к самозванцу^85. Путивль, многолюдный и обнесенный каменной оградой (что означало важность места, потому что тогдашние укрепления городов российских были почти везде деревянные), считался главным городом в Северской земле. Молва о покорении оного самозванцу разнеслась с неимоверной скоростью и подала повод к новым изменам. Пагубному примеру последовали Рыльск, Севск, Комарицкая волость, Борисгород, Белгород, Оскол, Валуйки, Курск, Кромы, Ливны, Елец и Воронеж, так что в южной полосе России на протяжении шестисот верст от запада к востоку все признавали расстригу за законного своего государя.

Обрадованный сим неожиданным успехом, самозванец приложил новые старания к овладению Новгородом-Северским. По повелению его привезли из Путивля пять орудий осадных и восемь полевых, кои первого декабря открыли огонь по замку^86. Почти целую неделю стрельба сия продолжалась беспрерывно денно и нощно. Деревянные стены замка часто были пробиваемы, но Басманов не унывал, хотя в один день выбежало от него восемьдесят человек и хотя собранное под Брянском царское войско ничего не предпринимало для его избавления. Начальник сего войска, князь Димитрий Шуйский, в извинение своего бездействия писал в Москву, что ненадежно сразиться с Лжедимитрием без важного над ним превосходства сил и что потому он в необходимости просить подкрепления^87.

Отложение обширных областей, робость высланного против врагов войска и более всего непонятное ослепление народа, везде и даже в самой Москве оказывающего несомненную наклонность к самозванцу, наконец убедили Бориса в действительности угрожающей ему беды. Видя неуместность дальнейшего выказывания притворной самонадеянности, он решился употребить на уничтожение злодея все еще весьма сильные средства, коими мог располагать самодержец российский. Князь Федор Иванович Мстиславский получил приказание собрать новое войско в Калуге, и вместе с тем обнародовано общее земское ополчение, от коего не избавлялись даже имения духовенства, как и прочие, по мере имевшейся во владении земли^88. Сими ратными приготовлениями не ограничилось правительство. Царь и патриарх во всех храмах и на всех торгах приказывали провозглашать церковное проклятие над Отрепьевым, как над злым еретиком, тщившимся похитить царство Московское, истребить православную христианскую веру и ввести проклятую папежскую. В Москве князь Василий Иванович Шуйский на лобном месте торжественно уверял народ, что, будучи главным лицом следственного наряда о убиении Димитрия, он сам хоронил его тело и потому лучше всех может свидетельствовать, что действительно в Угличе убит был никто иной, как сам царевич. Но речи сии и подобные же речи патриарха и других бояр делали мало впечатления над предубежденными слушателями, которые промеж себя толковали, что так говорили им по наущению Бориса, которому ничего иного и не оставалось, как скрывать истину.

Царь среди всех окружающих его опасностей сохранял еще пристойную величавость в отношении иностранных держав. Карл IX, король шведский, естественный враг Польши, вызвался прислать ему вспомогательное войско, но Борис отвечал, что Россия при царе Иоанне, в одно время воевавшая с турками, татарами, поляками и шведами, сама управится со своим злодеем. Впрочем, царь, сам не желая помощи от иностранцев, также искал отнять оную и у самозванца. В сем намерении он послал к королю Сигизмунду дворянина Огарева с грамотой, в коей, описывая все происхождение Отрепьева, доказывал его самозванство, прибавляя, что если бы даже и действительно он был Димитрием, то и тут не имел бы никакого права на престол, ибо царевич, рожденный от седьмого брака, церковью не признаваемого, не мог почитаться законным наследником^89. Огарев имел поручение жаловаться на помощь, даваемую поляками расстриге, на побуждение татар против России, на возмущение казаков литвином Свирским и на занятие князем Вишневецким, вопреки перемирию, городища Прилуки, которое Россия считала своей собственностью. В заключение он должен был требовать решительного ответа: чего желает Польша, войны или мира с Россией? Встревоженный сей настойчивостью, Сигизмунд прибегнул к лицемерным уверениям, что хочет свято соблюдать перемирие и что если некоторые поляки, во зло употребляя дарованные им законами вольности, в чем-либо нарушили постановления сего перемирия, то будут строго наказаны.

Духовенство российское, со своей стороны, всячески старалось предостеречь от обмана духовенство польское. Патриарх, митрополит и все архиепископы и епископы послали к оному гонца Бунакова с грамотой, где все они священным словом своим изобличали Отрепьева в самозванстве^90. Кроме того, патриарх послал от себя в Киев гонца Пальчикова с письмом к князю Острожскому, коего он увещевал приказать поймать расстригу и прислать его в Москву. Но совершившиеся события упредили ответы на оба сии послания. Участь государства уже зависела от успеха войны.

Князь Мстиславский, собрав наскоро несколько войска в Калуге, повел оное в Брянск на соединение с войском князя Димитрия Шуйского; совокупные силы сии составили сорокатысячное ополчение, разделенное на пять полков. Мстиславский принял главное начальство, имея при себе во-вторых в большом полку князя Андрея Андреевича Телятевского; в других полках начальствовали: в правой руке князь Димитрий Иванович Шуйский и князь Михайло Феодорович Кашин; в левой руке Василий Петрович Морозов и князь Лука Осипович Щербатов; в передовом князь Василий Васильевич Голицын и Михайло Глебович Салтыков; наконец, в сторожевом Иван Иванович Годунов и князь Михайло Самсонович Туренин. Мстиславский выступил немедленно на выручку Новгорода-Северского и на пути, достигнув Трубчевска, писал воеводе Сандомирскому, требуя, чтобы он немедленно оставил самозванца и вышел с поляками своими из России, не имеющей брани с Польшей^91. Но Мнишек не отвечал, ибо еще надеялся на счастье нареченного зятя своего.

Восемнадцатого декабря российское войско достигло реки Узруя, в восьми верстах от Новгорода-Северского, и переправилось через сию реку, несмотря на сопротивление самозванцевой передовой стражи, которая вынужденной нашлась отступить до его лагеря.

Хотя Лжедимитрий и был уже подкреплен прибытием из Польши последних там образующихся шляхетских рот и вступлением к нему в службу многих бродяг северских, однако со всем тем нельзя полагать, чтобы он имел при себе более пятнадцати тысяч человек, из коих третья часть поляков, и, следственно, силы его казались весьма недостаточными, чтобы противиться наступающему на него сорокатысячному неприятелю. Но он хорошо постиг, что от одной слепой отваги должен был ожидать удачи в чудном предприятии своем, и потому вознамерился, несмотря на чрезвычайное неравенство сил, вступить в сражение, надеясь, впрочем, что измена подавшихся к нему городов будет иметь влияние и на самих воинов Мстиславского и что они неохотно поднимут оружие против того, которого обширная часть России признавала уже за истинного государя своего.

Вследствие сей решимости двадцатого декабря он вывел войско свое из лагеря на обширную равнину, где стоял Мстиславский. День провели в маловажных стычках и бесполезных переговорах. Только Басманов частыми вылазками тревожил тыл самозванца, который для удержания его вынужден был отрядить несколько сот казаков^92.

Мстиславский двадцать первого числа подступил к неприятельскому лагерю. Лжедимитрий опять смело вышел ему навстречу и, готовясь к бою, почел нужным воспламенить усердие своих сподвижников плодовитой речью, в коей дерзал призывать царя Бориса к суду Божию. Хотя измены, на которую рассчитывал самозванец, и не оказалось, однако недоумение разливалось в рядах царских воинов и приводило их в такое оцепенение, что сражение продолжалось недолго. Правда, москвитяне отразили первое нападение польской конницы, но сия искра храбрости скоро угасла^93. Правое царское крыло не выдержало нового натиска свежих польских хоругвей и опрокинулось на большой полк; сей также дрогнул, несмотря на благородные усилия главного вождя, князя Мстиславского, который не щадил себя и, отягченный многими ранами, пал с коня; подоспевшая к нему на помощь дружина стрельцов едва успела спасти его от плена. В то же время польская пехота вытиснула других царских стрельцов из занимаемой ими лощины. По свидетельству очевидца «казалось, что у россиян не было рук для сечи», и Лжедимитрий, вероятно, одержал бы победу совершенную, если бы в решительную минуту пустил в дело запасные войска свои, но по неопытности он не сделал сего и, таким образом, дал возможность царским воеводам после двух– или трехчасового боя отступить хотя и не без урона, но, по крайней мере, с сохранением состава войска. Самозванец преследовал их на пространстве девяти верст. Сие постыдное дело стоило русским до четырех тысяч человек убитых; поляков пало только сто двадцать^94.

Впрочем, одержанная самозванцем победа нисколько не была решительной, а полууспеха недостаточно было, чтобы улучшить его положение. Царская армия отошла недалеко и остановилась в четырнадцати верстах от места сражения, в лесу, где прикрылась окопами и засеками. Лжедимитрий не смел, так сказать, под ее глазами продолжать осаду Новгорода-Северского, несмотря на ожидаемое им сильное подкрепление. Старые товарищи его, запорожцы, привлеченные надеждой богатой добычи, шли к нему на помощь в числе двенадцати тысяч человек, из коих четыре тысячи пеших прибыли в стан его на другой день сражения. Прочие восемь тысяч конных, с четырнадцатью пушками, также находились уже в близком расстоянии. Но если, таким образом, число расстригина войска значительно увеличивалось, с другой стороны, настоящая сила оного ослабевала, потому что поляки, составлявшие лучшую его дружину, отказывались долее служить ему. Иноземцы сии, из одной корысти принявшие его сторону, роптали на предстоящие им труды и неотступно требовали обещанного им жалованья. Лжедимитриева казна недостаточна была для удовлетворения их. В сих трудных обстоятельствах самозванец решился дать отдохновение войску своему на зимних квартирах, в изобильной съестными припасами Комарицкой волости. В сем намерении второго января 1605 года он оставил Новгород-Северский и, переправившись через Десну, направился на Севск.

Между тем неудовольствие поляков возрастало ежедневно, и уже на втором переходе от Новгорода-Северского они оказывали мало охоты углубляться далее в Россию. Тогда товарищи хоругви пана Фредро, кричавшие более всех прочих, велели тайно сказать самозванцу, что если он одним им даст жалованье, то они останутся в его службе, и что, глядя на них, и другие хоругви не покинут его. Расстрига, к несчастью своему, поверил им, но, хотя раздача им денег была сделана негласно и в ночное время, другие хоругви узнали об оной, и тогда возмущение сделалось всеобщим. Напрасно самозванец скакал из хоругви в хоругвь, увещевая недовольных повременить еще возвращением в Польшу. Его не слушали, и буйство дошло до такой степени, что поляки сорвали с него соболью шубу и что один из них осмелился даже сказать ему: «Ей-ей, быть тебе на столбе». Разгневанный Лжедимитрий наказал его пощечиной, но шубу свою не иначе получил обратно, как после того, как русские его приверженцы выкупили оную за триста злотых (то же нынешних серебряных рублей). Бунт окончился тем, что старый Мнишек, который был тогда болен, вынужден был обещать сам вести обратно в Польшу соотечественников своих. Таким образом, большая часть шляхты четвертого января оставила Лжедимитрия и направилась мимо Путивля на Пырятин. При самозванце осталось всего-навсего не более тысячи пятисот поляков. Мало утешенный прибытием остальных запорожцев, он засел в Чемлинском остроге, откуда потом перешел в Севск.

Царские воеводы столь поражены были понесенной ими неудачей под Новгородом-Северским, что от стыда даже не смели донести Борису о происшедшем. Когда же самозванец снял осаду Новгорода-Северского, то они сами отступили к Стародубу^95. Царь, извещенный стороной о подробностях несчастной битвы, в справедливом гневе своем послал чашника Вельяминова-Зернова укорять князя Димитрия Шуйского и товарищей его в непростительном молчании. Но вместе с тем Борис почел благоразумным не умножать уныния в ратных людях и для того не только удержался от заслуженных ими упреков, но даже, притворяясь, будто неизвестен о малодушных их действиях, поручил Вельяминову сказать милостивое слово всему войску и засвидетельствовать признательность свою почтенному князю Мстиславскому, для излечения коего послал из Москвы доктора и аптекаря.

Храбрые защитники Новгорода-Северского также не остались без награждения. Князь Трубецкой и Басманов, призванные в Москву, были весьма честимы, а в особенности Басманов, которому царь из своих рук дал золотое блюдо весом в шесть фунтов, насыпанное червонцами, и сверх того две тысячи рублей (шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть нынешних серебряных) и много серебра из царской казны^96. Но первейшим занятием царя было поставить военные силы свои в такое положение, чтобы успех был несомненным^97. Для сего он отправил еще подкрепления к главному войску, а вместе с тем приказал Федору Ивановичу Шереметеву собирать новый запасной корпус в окрестностях Кром. Меры сии казались достаточными, но Борис беспокоился мыслью, что до выздоровления князя Мстиславского верховное начальство в главном войске находилось в руках князя Димитрия Шуйского, уже на опыте оказавшего свою ничтожность. Впрочем, царь не хотел обидеть вельможу сего, который был ему свояком, и потому решился назначить старшего брата его родного, князя Василия Ивановича, прибыльным воеводой в большом полку, что давало ему в войске первое место после Мстиславского.

Князь Василий Иванович, в сопровождении многих стольников и стряпчих, отправился из Москвы и нашел войско близ Стародуба. Хотя оное уже простиралось до семидесяти тысяч человек^98, однако воеводы не только ничего не предпринимали, но даже как бы сами скрывались среди лесов. Новый вождь объявил им волю царскую: немедленно идти на неприятеля, и все двинулись к Севску. Узнав о приближении их, Лжедимитрий советовался с польскими и казацкими старшинами. Поляки представляли, что так как было еще более несоразмерности в силах, чем под Новгородом-Северским^99, то казалось благоразумнее уклоняться от столь неравного боя и сколь возможно медлить действиями в ожидании удобнейшего случая. Но запорожские атаман и полковники были противного мнения и предлагали смело идти навстречу царским воинам в надежде смутить их самой отвагой предприятия. Так как запорожцы составляли знатнейшую часть войска Лжедимитрия, то он почел необходимым послушаться их, к чему еще был побуждаем воспоминанием новгород-северской удачи.

Вследствие сего самозванец двинулся двадцатого января из Севска вдоль левого берега реки Севы и под вечер встретил царское войско, тесно расположенное в селе Добруне. Расстрига, хотя и решившийся на бой, искал, однако, нападением врасплох несколько вознаградить неравенство сил; в сем намерении он приказал преданным ему добруньским жителям ночью зажечь село, а сам готовился внезапно ударить на расстроенные тревогой царские войска. Но Борисовы воеводы остерегались, и зажигатели не смогли совершить своего предприятия.

Оставалось сразиться в открытом поле. На рассвете двадцать первого января царская конница выстроилась по обеим сторонам селения, сильно занятого пехотой. Князь Мстиславский, может быть, не совершенно еще исцелившийся от полученных ран, но не желавший уступить одному князю Василию Шуйскому честь победы, довольно вероятной, сел на коня и распоряжался войском. Лжедимитрий, с своей стороны предполагая нанести главные удары правому крылу царского войска, сам с палашом в руках повел на оное польские хоругви и свои русские дружины. Вместе с тем он отрядил конных запорожцев вправо, для удержания левого царского крыла, а пешим запорожцам приказал с тяжелыми орудиями остановиться за горой, в некотором расстоянии позади действующих войск, коих они должны были служить резервом; распоряжения довольно замечательные, открывающие замысловатое намерение в случае успеха отбросить царское войско на реку Севу. Расстрига, с обыкновенной своей словоохотливостью, говорил войску речь почти одинакового содержания с произнесенной им под Новгородом-Северским, но не всегда нечестивая наглость остается без заслуженного наказания.

После небольшой стычки между передовыми отрядами открылась пушечная пальба, вслед за коей самозванец приказал полякам спуститься в лощину, прикрывающую правое царское крыло, и стараться отрезать оное от селения, в центре находящегося^100. Семь польских хоругвей, под предводительством гетмана Дворжицкого^101, выстроились в один ряд и бросились вперед стремглав, будучи поддерживаемы последней восьмой хоругвью польских гусар и всей русской конницей, которой приказано было надеть сверх лат белые рубахи для различия от царских всадников^102. Князь Мстиславский, не выдержав нападения, сам двинул навстречу неприятелю правое крыло свое, в голове коего находились две дружины иноземцев, под начальством лифляндца фон Розена и француза Маржерета^103. Поляки неслись с такой яростью, что иноземцы после кратковременного сопротивления были опрокинуты, а глядя на них и вся царская конница обратилась в бегство. Тогда Дворжицкий, повернув вправо, направился на селение, занимаемое царской пехотой, которая, допустив неприятеля на весьма близкое расстояние, сделала по нему залп из десяти или двенадцати тысяч ружей. Стрельба сия, хоть и не довольно меткая, чтобы много вредить полякам, привела, однако, их в большое расстройство, которое обратилось в совершенное расстройство, когда один из соотечественников их прискакал с известием, что конные запорожцы, встревоженные треском и дымом ружейной пальбы, оставили место сражения и, не быв никем теснимы, опрометью побежали по Рыльской дороге. Смущенная сей неожиданной робостью днепровских удальцов, конница польская и русских злодеев также обратила тыл и понеслась вслед за казаками, оставив на жертву запорожскую пехоту, которая немедленно была окружена и совершенно истреблена после мужественного сопротивления. Беглецы безоглядно промчались до города Рыльска, находящегося в восьмидесяти верстах от места сражения. Их преследовал шеститысячный отряд царской конницы, но только на пространстве восьми верст. Впрочем, блистательная победа сия стоила недорого: урон царского войска состоял только из пятисот россиян и двадцати пяти иностранцев^104.

Неприятель потерял пятнадцать знамен и штандартов, тринадцать орудий и до шести тысяч человек убитыми, кроме попавших в плен. Сам Лжедимитрий находился в величайшей опасности^105. Раненный в ногу конь его уже отказывался нести его; спасением своим он был обязан князю Татеву, который сопроводил его до Рыльска^106.

Запорожские казаки также искали убежища в Рыльске, но тамошние жители, упрекая их в измене Димитрию и в трусости, не только не согласились впустить их к себе, но даже стреляли по ним. Не лучше им сделан был прием и в Путивле, почему и решились они оставить русские пределы и возвратиться в Запорожье.

Царские воеводы отправили к Борису с донесением об одержанной победе чашника Михайлу Борисовича Шеина^107 и также послали в Москву пленных поляков и запорожцев. Русские изменники, попавшиеся в плен, были повешены перед войском^108.

Самозванец, отдохнув два дня в Рыльске, переехал в Путивль. Несмотря на легкомысленную его самонадеянность, положение, в коем он находился, казалось ему самому отчаянным^109. После понесенного поражения оставалась при нем только горсть людей, с коими нельзя было ему надеяться еще продолжать войну. Правда, северский народ не отставал от него и готов был еще служить ему, но за недостатком денег новые новобранцы оставались бы без оружия и без пропитания. В сей крайности Отрепьев замышлял уже, отказавшись от предприятия неудачного, тайно уйти в Польшу. Но русские приверженцы его не позволили ему исполнить сего намерения. Участь добруньских пленников показывала им, что нельзя было им ожидать пощады от Бориса, и они решились до конца отыскивать успеха, хотя почти вовсе неимоверного, но в коем находили для себя единственный залог безнаказанности. Они объявили Лжедимитрию, что не выпустят его из Путивля и что ему предстоит пить одинаковую чашу с ними и спастись или погибнуть всем вместе^110. Даже грозили ему, если он не ободрится, выдать его царю и тем еще попытаться выслужить себе помилование. Расстрига, таким образом вынужденный продолжать свое самозванство, снова ревностно принялся за дело. Первым старанием его было удержать при себе остатки разбитого войска. Поляки готовились уже разойтись по домам. Он уговорил большую часть из них еще не покидать его, и так как они в несчастной битве переломали или побросали все копья, то он приказал им сделать новые. Между тем он не упустил также изыскивать средства к восстановлению сил своих, как извне, так и внутри России. В сем намерении он послал князя Татева просить у короля Сигизмунда немедленного вспоможения. Для умножения же числа своих приверженцев в России он издал новые манифесты, где несколько пространнее прежнего рассказывал вымышленную историю свою^111, но новых доказательств в подлинности оной никаких не представил, а ссылался, как и прежде, на свидетельства людей все умерших, как то: князя Ивана Мстиславского, дьяка Андрея Щелкалова и литовского канцлера Сапегу. Впрочем, нашлось много людей легковерных, которые, слепо веря нравящейся им басне, спешили в Путивль, дабы предложить услуги свои тому, кого считали несчастной жертвой властолюбия ненавистного им Бориса. В особенности расстрига утешен был возвращением к нему в Путивль четырехсот донских казаков. Неизвестно, куда они ходили из-под Новгорода-Северского, но достоверно только то, что их не было при самозванце под Добрыничами. Что же касается до посылки князя Татева, то оная не имела успеха. Король Сигизмунд, видя худой оборот дел Отрепьева, не хотел подать повод России негодовать на Польшу и отказался принять Татева^112.

Между тем Шеин нашел Бориса на богомолье в Троицко-Сергиевском монастыре. Известия, привезенные им, чрезвычайно обрадовали царя, который пожаловал вестника в окольничьи и немедленно послал через любимого стольника своего, князя Мезецкого, золотые^113 воеводам и десять тысяч рублей (тридцать три тысячи триста тридцать три нынешних серебряных) для раздачи войску^114. Может быть, здравая политика требовала бы, чтобы при сем случае государь обуздал строгость, по крайней мере, преждевременную, оказываемую воеводами над русскими пленными. Должно было предвидеть, что неминуемым следствием оной будет отдалить всякую мысль покорности в сподвижниках самозванца и принудить их к отчаянному сопротивлению. Но Борис был злопамятен и жестокосерд. В упоении давно нетерпеливо ожидаемой им победы он не только дал волю воеводам, но даже требовал от них большей суровости^115, полагая дело уже совершенно конченым и что оставалось ему только тешиться казнями тех, которые осмелились столь нагло потревожить его спокойствие.

Нет сомнения, что все могло бы быть конченым, если бы воеводы живо воспользовались поражением врага, но они действовали вяло и как будто нехотя. Царское войско подступило под Рыльск на другой день выезда самозванца из сего города. Жители, воспламененные начальниками своими, князем Григорием Рощей-Долгоруким и Яковым Змиевым, злыми приверженцами расстриги, не хотели сдаваться^116. Воеводы, решившись добывать город формальной осадой, приказали плести туры, копать траншеи и ставить батареи, из коих открыли огонь. Рыляне также сильно отстреливались и просили помощи у самозванца, который послал им пятьсот поляков и две тысячи русских. Отряд сей, пользуясь беспечностью царских воевод, успел ночью тайно пробраться в город и значительно усилил упорство осажденных. Наконец, царские воеводы после пятнадцатидневного стояния сняли осаду Рыльска и, отойдя в Комарицкую волость, расположились там близ Рагодетского острога, дабы до весны дать отдохновение войску, весьма утомленному зимним походом. Оставался еще в поле только Шереметев^117, который тотчас по получении им известия о добруньской победе собрал предводительствуемый им запасной корпус и с оным обложил город Кромы, коего жители, следуя примеру рылян, изготовились к обороне.

Обыватели Комарицкой волости изъявляли большую преданность самозванцу, когда он с войском своим стоял у них, и сей изменой, без сомнения, заслужили наказание. Но благомыслящее правительство, исполняя печальный долг – карать преступников, умеет быть строгим без лютости. Не так поступили царские воеводы. Ожесточенные претерпенной ими под Рыльском неудачей, они зверски вымещали оную над несчастными комарицкими жителями^118. Вся волость была немилосердно опустошена; жителей мучили и убивали. Не только крестьян, но жен их и детей вешали за ноги на деревьях и потом стреляли в них из ружей, как в цель. Пишут, что таким образом погибло до нескольких тысяч душ.

Сими неистовствами, может быть, воеводы желали еще выслужиться у злобного царя. Но Борис, горестно удивленный отступлением войска от Рыльска, был вне себя от досады. Отложив благоразумие, выказанное им после несчастной новгород-север-ской битвы, он послал в Рагодетский острог окольничего Петра Никитича Шереметева и думного дьяка Афанасия Власьева объявить свой гнев не только воеводам, но и всему войску^119, оставляя на их ответственности бедствия, могущие произойти от их нерадения, коему обязан был расстрига своим спасением. Между тем требовал, чтобы вместо отдохновения шли немедленно под Кромы на соединение с отрядом Шереметева и совокупными силами непременно взяли сей город. Ослушаться еще не смели, но летописцы наши замечают, что вся рать оскорбилась укорным словом царя и что с тех пор многие, дотоле верные, страшась жестокой опалы, стали помышлять, как бы избыть Бориса и поддаться самозванцу.

Сосредоточение всех сил царских под Кромами составляло ополчение более чем в сто тысяч человек, против усилий коих казалось вовсе невозможным устоять ничтожному городу. Но защитники оного, в исступлении страстей, обыкновенно междоусобными раздорами возжигаемых, и не помышляли о сдаче, а готовились к отчаянному отпору. Впрочем, судя по малолюдству их, отважная решимость едва ли бы служила им спасением, если бы самозванец не поспешил прислать к ним на помощь четыре тысячи донских казаков и русских^120. В сем случае царские воеводы сделали такую же оплошность, как и под Рыльском. Вспомогательный отряд, старавшийся ночью пробраться в Кромы, был замечен, когда уже находился под стенами осажденного места, и царские войска могли только теснить хвост неприятеля и не воспрепятствовали ему войти в город.

Огорченные сей неудачей, воеводы решились не щадить город и выставили сильные батареи из пушек и мортир. Осажденные не робели и с усердием подвергались трудам и опасностям, следуя примеру начальников своих, Григория Акинфиева и донского атамана Корелы. В особенности доблестью и искусством отличался Корела, так что между современниками он прослыл чародеем^121. Не надеясь на деревянную стену, составляющую единственное укрепление города, он приказал обвести оный валом со рвом, а под валом сделать землянки^122, где осажденные находили верное убежище от навесных ударов. Сими оборонительными мерами не довольствовались казаки: они из рва прокопали несколько контр-апрошей, откуда часто выползали и тревожили батареи и траншеи осаждающих. Когда же царские дружины собирались для нанесения им сильного удара, то они уходили в норы свои, куда не смели за ними следовать царские воины.

Князь Мстиславский с товарищами, стыдясь наконец терять бесполезно людей и время под стенами маловажного города, приступили к решительному действию. Подосланные ими воины ночью зажгли деревянную городскую стену^123. Пожар сделался ужасный; стена сгорела, а осажденные, гонимые пламенем, покинули город и искали убежища в остроге. Царские войска беспрепятственно засели на валу, так что город можно было почесть взятым; оставалось только покорить острог, где неприятель за теснотой места недолго бы в состоянии был держаться. По несчастью, один из воевод, Михайло Глебович Салтыков, уже выступал на позорное поприще измены, на коем должен был доставить печальную известность имени своему и навлечь на себя проклятие отечества. Без приказа главных вождей и без совета товарищей своих он свел с вала засевших там воинов и велел им отступить в траншеи, как говорят летописцы, «норовя тому окаянному Гришке». Таким образом, осажденные, погасив пожар, получили возможность выйти из острога и снова занять городской вал.

Узы подчиненности до такой степени были ослабленными в царском войске, что Мстиславский и Шуйский не подумали или не посмели наказать Салтыкова. Они даже не удалили его от себя, и злодей сохранил важное место, предоставляющее ему способы замышлять новые измены.

После сего неудачного покушения воеводы не предпринимали более ничего важного. Впрочем, несколько времени спустя войско находилось в таком печальном состоянии, что несправедливо было бы осуждать вождей в бездействии. Необыкновенная суровость поздней зимы имела пагубное влияние на здоровье царских воинов^124. Жестокий понос свирепствовал в их стане и причинял большую смертность. Царь со свойственной ему заботливостью прислал из Москвы нужные лекарства, коих спасительное действие прекратило болезнь^125.

Бесплодное стояние Борисовых воевод под Кромами умножало в народе недоверие к правительству и наклонность к самозванцу. Даже в Москве громко толковали, что само Провидение видимо покровительствует Димитрию, которого одолеть не могут несметные силы, выставленные против него. Ожесточенный царь люто наказывал болтливых: многим резали языки, других даже предавали смерти^126. Суровость сия могла воздержать нескромных, но не изменяла расположения сердец, с непонятным ослеплением влекомых к Лжедимитрию. Особливо в Северской земле все единодушно признавали расстригу за истинного царевича. Напрасно Борис пытался еще раз вразумить тамошний народ. По повелению его три монаха, знавшие Отрепьева, когда он был дьяконом, отправились в Путивль с грамотами от царя и патриарха к духовенству и обывателям, в коих увещевали схватить самозванца и с приверженцами его отправить в Москву^127. Иноки, прочитав грамоты, сами, со своей стороны, заклинали народ не верить гнусному обману, и говорили, что Лжедимитрий никто иной, как старый их товарищ Отрепьев. Расстрига велел немедленно поймать их и подвергнуть пытке. Двое, которые были помоложе, выдержали муку, но третий, уже старик, выказал малодушие. При самом начале истязания он обещал повиниться во всем и просил переговорить с самозванцем наедине. Расстрига согласился допустить его до себя, и следствием их свидания было то, что двое из окружающих Лжедимитрия сановников, оговоренные старым монахом, были выданы народу и расстреляны на площади под предлогом, что вели тайную переписку с Борисом и обещали ему отравить Лжедимитрия. Доноситель был щедро награжден, а его непреклонных товарищей заключили в темницу.

Третий месяц уже протекал после добруньской битвы, а важного перевеса не было ни на той, ни на другой стороне. Правда, дела самозванца, оправившегося после страшного поражения, видимо улучшились, и он не утратил ни одного из передавшихся ему городов, но со всем тем он не был еще в состоянии снова выступить в поле и вынужден был оставаться в Путивле в оборонительном положении. Казалось, что междоусобию суждено было длиться, как вдруг внезапное событие произвело нечаянный перелом. Ничто не предвещало близкой кончины царю Борису. Он имел от роду только 53 года, был бодр, и здоровье его казалось надежным; хотя он с давних лет и страдал подагрой, но всем известно, что сей недуг не противен долголетию. Несмотря на то, могила уже готовилась для него. Поутру тринадцатого апреля он еще занимался делами, потом обедал, но, когда встал из-за стола, то вдруг почувствовал сильную немощь^128. Едва успели причастить его и постричь под именем Боголепа. После двухчасовых страданий он скончался. Скоропостижная смерть сия породила разные толки. Многие полагали, что царя отравили самозванцевы приверженцы; другие думали, что сам Борис, отчаиваясь одолеть Лжедимитрия, принял яд. Но можно ли допустить, чтобы Борис, нежно любивший детей своих, решился прекратить жизнь свою, не приняв никаких мер к их спасению? Нельзя также не заметить, что, когда по низвержении расстриги всенародно обвиняли его не только в действительных, но даже и в вымышленных злодеяниях, никогда, однако, не упрекали смертью Бориса, что не преминули бы сделать, если бы оставалось малейшее сомнение насчет соучастия его в отравлении царя. По сим причинам долг беспристрастного историка – держаться рассказа Маржерета, который смерть Бориса приписывает апоплексии.

Память о царе Годунове сохранилась в народе как о злостном и коварном хищнике престола. Только в наше время некоторые писатели стараются оправдать его в приписываемых ему преступлениях, намекая, что летописцы несправедливо очернили его в угодность враждебной Годуновым фамилии Романовых. Но не одни летописцы наши описывают злодеяния Борисовы. Самые им нежно чтимые иноземцы, как, например, Бер, Маржерет и другие, одинаковым образом с русскими изъясняются о нем. После столь единогласного свидетельства современников противоречить оному двести лет спустя означало бы гоняться за бездоказанной новизной.

Впрочем, каков бы ни был Борис, смерть его была бедой для России, ибо предвещала торжество гнусного самозванства. Если Борису, при всей государственной опытности его, не удалось сокрушить Лжедимитрия, то можно ли было ожидать лучшего успеха от юношеской руки шестнадцатилетнего сына и преемника его, Феодора Борисовича? Напрасно новый царь, прекрасный телом и душой, отличался умом и познаниями чрезвычайными^129. Качества сии не заменяли зрелости и твердости, необходимых правителям в смутное время для обуздания волнующихся страстей. Мать Феодорова, вдовствующая царица Марья Григорьевна, коей предстояло руководствовать любезного ей сына, сама столь же мало, как и он, имела навыка в делах.

Однако в столице вступление на престол Феодора совершилось спокойно. Строптивость умов еще воздерживалась невольным уважением к установленному правительству, повиноваться коему нелегко разучиться. При сем случае с большой пользой действовал патриарх, искренне преданный дому Годуновых. Примеру и увещаниям его никто еще не смел противиться. Москва присягнула юному царю, хотя и не единодушно, но, по крайней мере, единогласно.

Но утверждение Феодора на престоле зависело не столько от согласия столицы, сколько от покорности войска, собранного под Кромами. По несчастью, царица и сын ее не доверяли знатным боярам, начальствующим над оным, и опасались, чтобы они не вздумали, воспользовавшись удобным случаем, отложиться от ненавистного для их гордости повиновения, к коему покойный царь привел их единым страхом своего могущества. Положили отозвать князя Мстиславского и обоих Шуйских под благовидным предлогом, что юному царю необходимо окружить себя советниками мудрыми^130. На место Мстиславского назначили главным начальником боярина князя Михаила Петровича Катырева-Ростовского, мужа честного, но не дальновидного, коему для совета и руководства придали в качестве второго воеводы большого полка Басманова, уже на деле оказавшего себя вождем смелым и верным^131. Самое обстоятельство, что Басманов не был вельможей родовитым, казалось залогом его преданности в том предположении, что он, чувствуя цену неожиданной милости, будет всемерно стараться заслужить оную. При отпуске его к войску царица и царь говорили ему, что на него полагают всю надежду свою, и просили его служить им, как служил царю Борису. Басманов обещал, клялся, что не пощадит усилий, дабы направить всех на путь истинный, и уверениями своими успокоил царственного юношу. Но вскоре несчастный Феодор и горестная мать его должны были испытать, что часто правители ошибаются, полагаясь на непоколебимую признательность выведенных ими временщиков.

С Катыревым и Басмановым послан был также под Кромы митрополит Новгородский Исидор для приведения к присяге всего войска. Они уже не нашли в стане Мстиславского и Шуйских. Отозвание сих первых вельмож в государстве было совершено с такой оскорбительной для них недоверчивостью, что, предписывая им немедленно ехать в Москву, таили еще от них смерть Борисову^132. Войско известилось об оной только семнадцатого апреля, по прибытии новых вождей и митрополита, которые именем Феодора обещали всем богатые милости по отправлении сорочин Борисовых. Сделалось большое волнение. Благомыслящих людей печалило предчувствие опасностей, угрожающих отечеству; многие, напротив того, не скрывали преступной радости, внушаемой им надеждой на исполнение коварных замыслов^133. Однако все целовали крест Феодору, иные искренне, другие нехотя и единственно для того, что не успели условиться в действиях со своими единомышленниками.

Шаткое расположение умов не только в государстве, но даже в самом войске не могло укрыться от проницательности Басманова и погружало его в глубокую думу. Сей мнимый поборник правды был только низким честолюбцем. В Новгороде-Северском он верен был не долгу своему, а еще неприкосновенному могуществу Борисову. Теперь же, предусматривая неминуемую гибель для Феодора, он не имел никакой охоты жертвовать собой для поддержания колеблющегося престола своих благотворителей. С другой стороны, он с точностью, бесчувствию свойственной, исчислял все выгоды, которые мог себе доставить посредством измены. Передав порученное его бдительности войско тому, в самозванстве коего не сомневался, он действительно полагал на главу его царский венец, и сия столь важная услуга открывала ему надежду, что самозванец его наградит, как бывают награждаемы сообщники похитителей чужого достояния, то есть с безмерностью, которой ожидать нельзя от законных владетелей. Сим побуждениям могли противоборствовать только правила чести и добросовестности, но они были чужды Басманову, и он решился обесславить себя навеки.

Несколько времени Басманов не приступал еще к исполнению коварного намерения своего. Прежде всего ему нужно было посредством тайных происков уговориться с теми, на сообщничество коих он полагался. Во всех сословиях нашлись изменники, даже между главными вождями. Неудивительно, что уже осрамившийся Михайло Глебович Салтыков вошел в заговор; но, чего ожидать не так легко было, то же сделал один из первейших вельмож в государстве, князь Василий Васильевич Голицын, и его постыдному примеру последовал брат его родной, князь Иван. Сии потомки Димитрия Донского и Гедимина в безумном порыве гордости считали большим унижением для себя повиноваться роду Годуновых, чем лобызать руку бродяги, который, по крайней мере, господство свое основывал на высоком имени. К сим знатным крамольникам пристали дети боярские городов Рязани, Тулы, Каширы и Алексина, где по смерти Борисовой уже признавали за государя мнимого Димитрия. Еще начальники заговора тревожились мыслью, что при войске находился четырехтысячный отряд иноземцев, по большей части немцев, которые, будучи облагодетельствованы царем Борисом, казалось, должны были стоять за его сына. Но иноземцы, служа единственно из личной выгоды^134, легко забывают долг свой, когда от измены могут ожидать более пользы, чем от верности. Убежденные в сей истине, Басманов и Голицын решились в тайной беседе с начальником иностранцев, лифляндцем фон Розеном, открыть ему свои замыслы и показать, что при общем расположении умов в пользу самозванца для Феодора не оставалось никакой возможности удержаться на престоле и что ему, Розену, безумно было бы, гоняясь за призраком чести, обрекать себя на гибель столь же бесполезную, сколь и неминуемую. Если Розен еще несколько колебался, то единственно оттого, что думал, что воеводы ищут только испытать его преданность к Феодору; но, удостоверясь наконец в действительности намерения их предаться Лжедимитрию, он тотчас же обещал им действовать со своей дружиной с ними заодно.

Между тем как сии ковы сплетались под Кромами, в Путивле расстрига ждал с нетерпением, какие следствия будет иметь смерть Борисова, о коей первое известие он получил двадцать седьмого апреля^135 от выбежавшего к нему из царского стана дворянина Бахметьева. Сперва он не верил столь для него радостному событию, но в скором времени со всех сторон получаемые вести подтвердили показание Бахметьева. Также приверженцы его доносили ему, что везде низкого состояния люди из ненависти к памяти Борисовой гнушались повиноваться его сыну и что даже в стане под Кромами многие не таили своей наклонности отложиться от Годуновых. В сих обстоятельствах он чувствовал, что для ускорения перелома в свою пользу полезно было бы ему снова выступить в поле. Но хотя Ратомский, староста Островский, и привел ему новое подкрепление из Польши, всего-навсего было при нем только две тысячи поляков и десять тысяч русских воинов^136. Силы сии для наступательных действий казались недостаточными самозванцу, утратившему после добруньской неудачи прежнюю самонадеянность свою. Сам не смея еще выступить из Путивля, он решился выдвинуть только по направлению к Кромам отряд, состоящий из трех хоругвей польских и трех тысяч русских воинов, под начальством поляка Запорского.

Город Кромы лежит на левом берегу реки того же имени; на том же берегу находился и главный стан осаждающих войск^137. На противоположной же стороне реки стоял только отряд для наблюдения дорог, из Путивля ведущих. Татарская конница, высланная от сего отряда для разъезда, донесла о приближении Запорского. Сие известие произвело в стане некоторое смятение, которым Басманов не преминул воспользоваться для приведения в исполнение своего постыдного намерения. По повелению его седьмого мая Розен с иностранной дружиной переправился за реку Крому и выстроился на обширной равнине, прилегающей к правому берегу сей реки. За ним следовали русские полки, уже приготовленные к измене своими начальниками. Когда и они окончили переправу, то Басманов явился на мосту, громогласно провозгласил государем царя Димитрия и, обращаясь к воинам, еще не подговоренным, звал тех из них, которые желают служить сыну царя Иоанна, соединиться с верными его дружинами, уже переправившимися за реку. Почти все бросились к мосту. Напрасно окольничий Годунов старался противиться сему стремлению; его схватили и связали. Еще верные своему долгу простодушный князь Катырев-Ростовский и князь Телятевский, видя малое число оставшихся при них воинов, спешили отступить с ними до самой Москвы. Жители кромские, с удивительной твердостью выдержавшие трехмесячную осаду, с радостью отворили ворота новым друзьям своим.

Посягнув на дело, противное долгу и чести, Басманов действовал смело и открыто; он понимал, что впредь участь его делалась нераздельной с участью самозванца, и потому решился предаться ему телом и душой^138. Но робкий Голицын еще лукавствовал. Он сам велел связать себя, дабы в случае неудачи Лжедимитрия еще можно было бы ему приписать принуждению признание его за своего государя. Но лживым поступком сим он не успел обмануть ни потомство, ни современников, а только подал повод Басманову опередить себя в милости у самозванца.

Первым старанием изменников было послать в Путивль к Лжедимитрию с повинной, от имени войска и государства, князя Ивана Васильевича Голицына с выборными людьми от всех уездов^139. Легко себе вообразить восторг самозванца. Дотоле называясь только царевичем, он не усомнился более принять имя царя, которое ему давали уже восемьдесят тысяч русских воинов. Милостиво приняв православных из-под Кром, он послал повеление войску ожидать его под Орлом, а сам выступил из Путивля пятнадцатого мая с бывшими при нем польскими и русскими дружинами. На пути приветствовали его изменившие воеводы, сперва Салтыков и Басманов, а потом князь Василий Голицын, и с ним приехал также Шереметев, который, во время осады Кром, начальствовал в Орле. Воеводы сии проводили самозванца до Орла, где собранное войско приняло его с радостными восклицаниями. Те, кои и неохотно передавались расстриге, не менее прочих изъявляли ему свое усердие, дабы не подвергнуться злой участи несчастных, доносчиками изобличенных в преданности к Феодору, которых разослали по темницам^140. Бывший начальник передового полка, окольничий Годунов, также подвергся заключению. Наказав таким образом своих противников, самозванец немедленно приказал распустить недели на две или на три всех воинов, имеющих подмосковные поместья^141. Прочим же дал повеление двинуться к Москве под главным начальством князя Василия Голицына и стараться пресечь подвоз съестных припасов в столицу, если там еще будут противиться его воцарению. Сам Лжедимитрий, имея при себе две тысячи поляков^142, следовал за войском, но, не совсем доверяя еще оному, на каждом ночлеге останавливался за пять или за шесть верст от главного стана, и всегда около его квартиры сто поляков держали ночной караул. Сии меры предосторожности могли быть не совсем бесполезными, ибо действительно многие из дворян, ездивших с князем Иваном Голицыным из-под Кром в Путивль, узнали в мнимом Димитрии чудовского дьякона^143 и в тайных беседах с горестью оплакивали, что вдались в столь наглый обман.

Феодор еще царствовал в унылой Москве, но венец Мономахов уже спадал с юной главы его. Правительственная дума его, в беспамятстве отчаяния, не принимала никаких мер ни для замедления шествия самозванца, ни для отыскания верного убежища для царского семейства и заботилась единственно об удержании в повиновении московской черни, коей грозное молчание предвещало близкую бурю. Уже гонцы Лжедимитриевы приезжали почти ежедневно в столицу с возмутительными грамотами, но их подстерегали, ловили и предавали смерти^144.

Несмотря на то, расстрига надеялся еще взволновать столицу. Ему казалось нужным, для упрочения своей державы, быть призванным первопрестольным городом как законный государь, а не врываться в оный силой оружия, на праве бесчинного победителя. Для сего он отправил еще дворян, Наума Плещеева и Гаврилу Пушкина, но не в самую Москву, а в полторы версты от оной лежащее село Красное^145, где жили богатые купцы и ремесленники, имевшие в столице многих друзей и родственников. С сими посланными самозванец писал, что он еще не винит москвитян, которые, будучи обмануты Годуновыми, медлят признавать его, но что он надеется, что, наконец, и они, по примеру всей России, откроют глаза; что покорность их будет награждена, для бояр – прибавкой вотчин, для дворян и приказных людей – разными милостями, для торговых людей – убавлением пошлин и податей, для всего народа благоденствием и тишиной. Притом Лжедимитрий напоминал им, что в случае дальнейшего сопротивления с их стороны они не избегнут заслуженного наказания^146.

Красносельцы приняли честно Плещеева и Пушкина, с умилением читали привезенную ими грамоту и вызвались шумной толпой проводить их в столицу. Сие происходило первого июня. Несчастный Феодор еще надеялся смирить крамольников и выслал против Красного села воинскую дружину. Но в тех, кое еще и не изменяли ему, не было уже ни бодрости, ни усердия. Оробевшие воины его не дошли до села и без боя обратили тыл. По их следам красносельцы ворвались в Москву и, дойдя до лобного места, стали сзывать народ для прочтения Лжедимитриевой грамоты. Московские обыватели спешили на сборище, где сподвижники самозванцевы толковали им, что бояре и войско не передались бы Димитрию, если бы он не был истинным царевичем, что настало время повиниться ему и что долее противиться было бы только безумно жертвовать собой, даже без пользы для ненавистного дома Годуновых, ибо Москва, защищаемая только горстью воинов, утекших из-под Кром, не могла устоять против великих сил, направляющихся на нее. Увещания подействовали. Все согласились провозгласить Димитрия, иные повинуясь внутреннему убеждению, другие имея только в виду собственную безопасность.

В то время, как таким образом возмущался народ на лобном месте, Феодор с матерью и сестрой, прелестной Ксенией, трепетали во дворце, окруженные знатными сановниками государства, еще верными данной юному царю присяге, но с ужасом усматривающими уже неминуемое торжество самозванца. Бодрствовал один патриарх! Он заклинал бояр идти вразумить народ и направить его на путь долга и правды. Внемля ему, князь Мстиславский, князь Шуйский, Бельский и другие вышли на лобное место и тщетно пытались усовестить взволновавшуюся чернь^147. Грозный вопль мятежа заглушал речи их. Им кричали: «Не гибнуть нам за Годуновых! Да здравствует Димитрий! Мы были во тьме кромешной! Красное солнце наше восходит!». С сими словами бунтовщики хлынули ко дворцу. Еще кремлевские стены могли бы остановить их стремление, но в беспамятстве страха никто не помыслил затворить крепостные ворота. Не встречая нигде сопротивления, буйные толпы ворвались во дворец, схватили царя, царицу и царевну, но, посреди самого неистовства своевольничества сохраняя еще некоторое уважение к прежним повелителям своим, отвели их безвредно на старый двор Годунова. Воздержанность сия тем более была замечательна, что ненависть народная к памяти царя Бориса существовала во всей силе^148. Все родственники его, Годуновы, Сабуровы и Вельяминовы, были заключены, дома их разломали, имение разграбили не только в столице, но даже потом и в поместьях и вотчинах их. Имение иностранных медиков также подверглось расхищению, единственно оттого, что покойный царь любил и жаловал их^149.

Наконец бояре, уже действующие именем Димитрия, утишили мятеж. Вся Москва целовала крест самозванцу, и третьего июня Боярская дума выслала к нему с покорностью столицы бояр: князя Ивана Михайловича Воротынского и князя Андрея Андреевича Телятевского, окольничего Петра Шереметева и думного дьяка Власьева^150. Посланные сии нашли расстригу в Туле, уже извещенного о событиях московских через полученные им донесения от Плещеева и Пушкина. Самозванец принял на себя вид законного государя, справедливо раздраженного слишком продолжительным упорством своих подданных^151. Первым наказанием для прибывших вельмож служило то, что Отрепьев прежде их допустил к руке своей присланных к нему с Дона казаков. Когда же позволил явиться пред собой представителям думы боярской, то грозно упрекал их в непокорности, а князя Телятевского не хотел даже простить за то, что под Кромами он не пристал к изменившим в пользу его воеводам. Он приказал посадить его в тюрьму и позволил на глазах своих казаков бить его почти до полусмерти.

Опираясь на покорность войска и столицы, Отрепьев уже мог везде действовать как царь законный. По повелению его в отдаленнейшие города России разослали указы для приведения всех людей к присяге царице-инокине Марфе Феодоровне и сыну ее царю Димитрию Иоанновичу^152. Нигде не встретилось ни малейшего сопротивления, и целая Россия беспрекословно целовала крест дерзкому бродяге.

Однако самозванец еще медлил вступлением своим в Москву. Его тревожила мысль, что там он будет встречен патриархом, которому лично был известен. Также немало заботило его и то, что неловкие клевреты его в день возмущения позволили народу оставить в живых царя Феодора. Если бы расстрига действительно был настоящим Димитрием, то мог бы великодушно миловать Феодора, который в глазах его был бы только невинным сыном его злодея, но для самозванца существование законного государя представляло ежедневную опасность, ибо только явление настоящего Димитрия могло справедливо уничтожить права на престол Феодора, законно наследовавшего после отца, коего избрание было единогласным делом целой России. К тому же прекрасные качества Феодора привлекали к нему сердца всех, коих не ослепляла закоснелая ненависть к царю Борису. Отрепьев не был нрава свирепого, не любил проливать крови, но в сем случае желание упрочить свое владычество заглушало в душе его глас совести и человеколюбия. Он решился убийством Феодора избавиться от докучного соперничества.

Приняв сие гнусное намерение, самозванец отправил перед собой в Москву Басманова с частью войска. Но сердце человеческое вмещает в себе различные степени злодейства! Басманов мог быть изменником, а не палачом! Он взял на себя только удерживать в повиновении столицу. Для святотатства же и цареубийства Лжедимитрий избрал столь же низкого душой, сколь высокого родом князя Василия Голицына и ему придал в товарищи подобного ему в бесстыдстве князя Василия Рубца-Мосальского, который в Путивле первый из чиновных людей добровольно предался самозванцу. С ними же был послан дьяк Сутупов, человек одинаковых с ними свойств. По прибытии своем в Москву злодеи занялись сначала изгнанием патриарха. Посланные ими люди ворвались в Успенский собор, где священнодействовал Иов, и, не воздерживаясь святостью места, в самом алтаре стали рвать с него святительскую одежду^153. Иов не унизил высокого сана своего непристойной слабостью. Сняв сам с себя панагию, он положил ее у чудотворной иконы Владимирской Богоматери и со слезами возопил: «О Всемилостивая Пречистая Владычица Богородица! Сия панагия и сан святительский возложен на мя недостойного в храме твоем, Владычица, у честного образа Твоего чудотворной иконы; сею аз грешный исправлял слово сына твоего Христа Бога нашего девятнадцать лет; сия православная христианская вера нерушима была; ныне же, грех ради наших, видим на сию православную христианскую веру находяще еретичу, мы же грешные молим, умоли, Пречистая Богородца, Сына Своего, Христа Бога нашего, утверди сию православную христианскую веру непоколебимо». Сие упредительное воззвание против готовящихся для правоверия напастей еще более озлобило против святителя Лжедимитриевых слуг, которые, одев его в черную рясу простого монаха, позорно таскали по храму и по площади и, наконец, посадив в телегу, послали на обещание в Старицкий Богородцкий монастырь.

Совершив постыдный подвиг над патриархом, князья Голицын и Мосальский не замедлили исполнить и ужасный приговор над царским семейством. Взяв с собой Михайлу Молчанова, Андрея Шелефединова^154 да трех стрельцов, они отправились на Годунов двор, где нашли царя, царицу и царевну, сидящих вместе. Их немедленно развели по разным комнатам и принялись за злодейское дело. Царица тотчас же была удушена, но молодой Феодор защищал жизнь свою как разъяренный лев. Долгое время он боролся против четырех убийц и пал мертв только тогда, когда получил удар, отнявший у него все силы^155. Царевну Ксению, которой дивная красота возбуждала сладострастие часто видавшего ее в Чудове монастыре самозванца, была сбережена для похоти палача ее несчастного семейства и отведена безвредно в дом позорного угодника Лжедимитриева, князя Мосальского. По убиении державного юноши и его матери безбожный князь Голицын старался разгласить в народе, что они сами со страха отравили себя. Но поелику самозванец не инако мог извлечь пользу от смерти Феодоровой, как удостоверив в оной всю Россию, то и вынуждены были выставить всенародно трупы несчастных жертв, так что всякий мог убедиться, что смерть им приключилась от удавления^156. Самый прах царя Бориса не оставлен в покое; тело его было выкопано из Архангельского собора, переложено в простой гроб и вместе с телами супруги и сына погребено в Варсонофьевском монастыре на родовом кладбище Годуновых^157. Заключенные со дня мятежа родственники Годуновых были разосланы по низовым и сибирским городам. Только Семена Годунова, сосланного в Переславль-Залесский, там удушили. Сия казнь служила ему наказанием за то, что при царе Борисе он был главным орудием гонений на Романовых, к коим самозванец выказывал любовь свою, уважая в них родственную связь с братом, будто милым сердцу его царем Феодором Ивановичем.

Очистив таким образом столицу от всех противников своих, расстрига решился идти к оной. На пути в Серпухове он в великолепных шатрах угощал обеденным столом до пятисот знатных особ^158. Потом шестнадцатого июня перешел в село Коломенское, где дневал несколько дней, чтобы предварительно разведать о расположении москвитян, коим не переставал еще не доверять^159. Но опасения его казались совершенно неосновательными. Сановники московские спешили к нему в Коломенское с хлебом, солью и богатыми дарами. Лазутчики его также единогласно извещали, что столица ждет его с радостным нетерпением.

Самозванец решился, наконец, вступить в Москву двадцатого июня, но и среди торжественного шествия своего он для личной безопасности принимал меры, которые обнаруживали невольное смущение преступной души. Правда, его окружали шестьдесят русских вельмож, но впереди и сзади ехали дружины польской конницы; потом следовало иностранное войско, казаки, и, наконец, русские стрельцы замыкали шествие, во все время коего гонцы скакали беспрестанно взад и вперед по всем улицам и ежеминутно доносили Лжедимитрию о состоянии столицы^160. Но все кипело радостью и усердием. Во всех церквах звонили в колокола. Народ толпился на улицах, по коим проезжал самозванец; кровли домов и церквей усыпаны были зрителями. При появлении Лжедимитрия народ кланялся в землю и кричал: «Здравствуй, наш отец! Государь и великий князь всероссийский! Даруй Боже тебе многие лета! Да осенит тебя Господь на всех путях жизни чудесной милостью, которою Он спас тебя в сем мире. Ты наше солнце красное!» Самозванец отвечал: «Здравствуйте, мои дети, встаньте и молитесь за меня Богу!» Время^161 было прекрасное, но в ту самую минуту, как самозванец через живой мост и Москворецкие ворота выехал на площадь, поднялся страшный вихрь, так что лошади едва не попадали. Народ в ужасе принял сие за худое предзнаменование для нового царствования^162. Однако шествие продолжалось, и самозванец достиг лобного места, где ожидало его духовенство с крестами и иконами, сошел с коня, приложился к святыне и приказал петь молебен, в продолжение коего к соблазну и первому негодованию москвитян поляки, не слезшие с лошадей, трубили в трубы и ударили в бубны. Потом расстрига пошел в Кремль и в царских палатах сел на престоле мнимого отца своего Иоанна Грозного^163. Провожавшее его польское войско помещено было все вместе на Посольском дворе. Лжедимитрий, не отстранивший еще от себя недоверия москвитян, желал иноземцев сих иметь всегда у себя под рукой. Только впоследствии времени, из уважения к жалобам поляков на претерпеваемую ими тесноту, позволил он некоторым из них перейти на особые квартиры.

Впрочем, подозрения самозванцевы имели некоторое основание. Невозможно, чтобы в продолжении шествия его почти через весь город никто из московских жителей не узнал в нем дьякона Отрепьева. Уже многие шептали между собой, что, по явному попущению Божию, русские за грехи свои подпали под иго наглого обманщика. Хотя таковые толки, еще противоречащие общему мнению, и не оглашались, но лазутчики Лжедимитриевы довели их до его сведения^164. Самозванец, опасаясь, чтобы рано или поздно истина не разъяснилась, дал поручение окольничему Богдану Бельскому упредить грозный глас ее новым лживым свидетельством. Бельский, старый любимец царя Иоанна Васильевича, был человеком тщеславным и гибкосовестным. Он вышел на лобное место в сопровождении других вельмож и, напомнив народу, что по избранию царя Иоанна был пестуном малолетнего царевича Димитрия, клятвенно уверял, что самозванец был истинным сыном Иоанна, спасенным по особенной Божеской милости, и, наконец, поцеловав висящий на груди его образ Николая Чудотворца, воскликнул: «Берегите и чтите своего государя!» Слушатели единогласно ответствовали: «Бог да сохранит царя-государя и погубит всех врагов его». Сим криводушным действием вероломного старца достойно заключилось позорное торжество сего несчастно незабвенного дня, в который русские, так сказать, на раменах своих внесли удалого злодея в священные чертоги древних своих державцев.

Глава 2

(1605–1606)

С первого взгляда казалось бы, что человек, из низкого состояния достигнувший верховного сана, уже должен почитаться преодолевшим главнейшие препятствия, сопряженные со столь многотрудным предприятием, и что ему остается только спокойно наслаждаться тяжко добытым величием. Но история как древних, так и новейших времен почти всегда являет нам противное. Она многими примерами удостоверяет, что скорее можно похитить престол, чем удержаться на похищенном. Впрочем, сие довольно объясняется и тем, что никто без особенной отважности и слепой дерзости не может безмерно возвыситься, а самые свойства сии исключают благоразумие, необходимое для упрочения верховной власти, и, напротив того, внушая чудному счастливцу опасную самонадеянность, ведут его к опрометчивости и своенравию, всегда пагубным для правителей. Одинаковые причины должны иметь и одинаковые последствия: участь Лжедимитрия предугадывается.

Всякое новое царствование, каково бы оно ни было впоследствии, всегда начинается похвально. Первые действия самозванцева правления тем более ознаменованы были милостями, излиянными почти на все сословия, что он сам говаривал, что в его понятиях державцам представляются только два способа для укрепления своей власти: удерживать всех в повиновении чрезмерной суровостью или милостями и щедротами стараться привязывать к себе людей, не жалея для сего никаких сокровищ, и что он, по побуждению сердца своего, избрал последнее средство^165.

Не только мнимые родственники нового царя Нагие, а также Романовы, но и все прочие жертвы мстительного и подозрительного царя Бориса были возвращены из ссылки. Невольно постриженного в монахи Филарета Никитича Романова посвятили в митрополиты Ростовские и Ярославские^166. Слепой царь Симеон Бекбулатович был вызван в столицу и принят с великой честью^167. Самые родственники Годуновых испытали важное облегчение в своей участи. Их не только освободили от заключения, но даже дали им воеводские места в Сибири и других отдаленных городах. Басманов первый получил боярство. Потом многие из знатных особ были пожалованы в бояре, другие в окольничие. Всем служилым людям удвоили денежное жалованье. Торговля была объявлена совершенно свободной, как для русских, так и для иноземцев^168. Приказам повелено вершить дела без всяких посул. Объявлено, что сам царь будет в каждую среду и субботу у себя на крыльце принимать челобитные от всех людей. Лжедимитрий не только сам хотел хвалиться справедливостью, но даже оказывал готовность исправлять неправды прежних лет. Так, например, мнимый отец его, царь Иван Васильевич, по злостному своенравию своему мало заботившийся о священной неприкосновенности частной собственности, забирал у многих лиц деньги, которые никогда возвращаемы не были не только самим Грозным царем, но даже и в правление Бориса Годунова^169. Самозванец приказал выдать все суммы сии, кому они принадлежали. Следуя принятому намерению по возможности задабривать всех, он хотел было угодить и духовенству, призвав епископов в государственную^170 думу, которую предполагал преобразовать наподобие польского сената. Но сделанное уже им на сей предмет предначертание не было произведено в исполнение, вероятно, потому, что он еще опасался на первых порах в столь важном деле огорчить русских оскорбительным для их народной гордости подражанием польскому установлению^171.

Одни низкого состояния люди не видали от самозванца облегчения в участи своей. Но Лжедимитрий, имея в особенности в виду привязать к себе военных людей, не хотел лишить их великих выгод, предоставляемых им законами Годунова о крестьянах и холопах. Только несколько месяцев спустя объявлен был боярский приговор, который хотя и утверждал крепостное право владельцев, но, по крайней мере, обуздывал их наклонность к несправедливым притязаниям. По силе сего приговора бежавшие крестьяне возвращались беспрекословно прежним владельцам, кроме покинувших жилища свои в голодные 1602, 1603 и 1604 годы, потому что на родине нечем было им пропитаться. Таковые оставались за теми владельцами, в домах и имениям коих нашли достаточное призрение в нужное время. Также, если крестьянин какого владельца, поступивший в голодные годы к нему в холопы, стал бы избывать холопство под предлогом, что ему в крестьянстве было чем прокормиться, но что его закабалил владелец насильно, то повелевалось разыскивать, записана ли кабала в городе в книге. Если записана, то челобитчик оставался в холопстве по той причине, что не жаловался о насилии при явке кабалы; напротив, не явленным кабалам не позволялось давать веры, и в таком случае холоп обращался по-прежнему в крестьянство. Впрочем, уже введенная в обыкновение пятилетняя давность на отыскание беглых крестьян была утверждена во всей ее силе^172.

Отрешение Иова оставляло праздным первосвятительское место в России. Самозванцу нужно было видеть на оном человека уклонного, который бы согласился сделаться соучастником тайных замыслов его против православия. Выбор его пал на Игнатия, архиепископа Рязанского. Сей пастырь, льстивый и двуязычный грек, был прежде архиепископом Кипрским, но, изгнанный турками, он нашел сперва убежище в Риме, а потом приехал в Россию, где по особенному благоволению царя Бориса поручили ему Рязанскую епархию^173. В возмездие дому Годуновых за сие благодеяние он первый из святителей выехал в Тулу на сретение самозванцу. Возведенный на патриарший престол, он с робким молчанием царедворца смотрел на все соблазны, коими самозванцу суждено было огорчать правоверных.

Но ни посвящение надежного патриарха, ни какое-либо государственное дело не были тогда для Лжедимитрия предметом главнейших забот. Все внимание его было устремлено на успех начатых им тайных сношений с царицей-инокиней Марфой Федоровной, матерью настоящего царевича Димитрия. Признание ею самозванца за своего сына было для него необходимым условием прочности его воцарения. Подосланным от него людям велено было напомнить царице ожидающие ее почести, а с другой стороны, внушить ей, что если она отважится изобличать его во лжи, то неминуемо обречет на верную погибель не только себя, но и весь свой род^174. Прельщениями и угрозами увлеченная, царица, наконец, согласилась способствовать обману. Обрадованный самозванец послал к ней в Выксинский монастырь, – звать ее в столицу, – великого мечника, князя Михайлу Васильевича Скопина-Шуйского, с блестящей свитой. Час первого свидания обманщика с мнимой матерью для обеих сторон был трудным испытанием. Осторожность требовала не давать оному свидетелей, но также неблаговидно было бы самозванцу не встречать царицы. Для соглашения сих противоположностей он выехал восемнадцатого июля в село Тайнинское, где по приказанию его был разбит шатер близ большой дороги. Царица одна, введенная в шатер, ожидала в оном царя, который также один вошел к ней. Тут, повторяя ей обещания и угрозы, он уговорил ее выказывать к нему притворную нежность. Оба вышли из шатра, обнимая друг друга к умилению легковерных зрителей, которых собралось великое число. Царица села в карету, а самозванец с обнаженной головой шел возле нее около трех верст, опираясь на подножку кареты^175. Потом он сел на лошадь и поскакал вперед, дабы встретить ее на пороге царских палат^176. Впоследствии царица перешла в богато изготовленные для нее покои в девичьем Вознесенском монастыре, где получила царское содержание и была ежедневно посещаема мнимым сыном своим. Через три дня после ее приезда самозванец венчался на царство в Успенском соборе, с обыкновенными обрядами.

Хотя, по-видимому, все споспешествовало Лжедимитрию, однако много еще забот ему предстояло для сокрытия истины. Настоящая мать его, Варвара Отрепьева, родной брат и дядя Смирной-Отрепьев, не обинуясь, всему Галичу объявляли о гнусном обмане. Смирной за сии речи был сослан в Сибирь, но глас природы не заглушался еще в сердце самозванцевом; он не отважился распространить месть свою на родительницу и на единоутробного своего^177, и безнаказанность сих лиц придавала еще более весу их уликам.

Не в одном семействе Отрепьева нашлись смелые поборники правды. Среди самой Москвы явился монах, всенародно удостоверяющий, что давно знает Отрепьева, который учился у него грамоте и жил с ним в одном монастыре, и что сей же именно человек овладел царским престолом под именем Димитрия^178. Монах был схвачен и тайно умерщвлен в тюрьме.

Сколь ни важны были свидетельства сии, носившие на себе несомненный отпечаток самоотвержения, недоступного для клеветников, со всем тем, происходя от людей незнатных, они мало беспокоили Лжедимитрия, которого гораздо более тревожили разглашения, деланные в столице по наущению князя Василия Ивановича Шуйского. Сей вельможа, более всех прочих убежденный в самозванстве расстриги, мог согласиться признать его за своего государя единственно по необходимости покориться первому порыву всенародного увлечения. Но в сердце своем он не переставал питать надежду, что в скором времени сила истины рассеет чад непонятного предубеждения. Удрученный стыдом и горестью, он вменял себе в обязанность способствовать ожидаемому им спасительному противодействию, в чем мог успеть более всякого другого, потому что имел влияние на московских граждан, которые вообще любили его за его приветливость и уважали в нем необыкновенные способности ума высокого, соединенные с великим богатством и знаменитостью происхождения. Многочисленные приверженцы его стали распространять в народе толки о самозванстве царя. Внушения сии были деланы даже без надлежащей осмотрительности, так что дошло о них до сведения Басманова, который спешил предостеречь Лжедимитрия. Разгласителей схватили и пытали^179; многих из них разослали по темницам, но двух, более прочих изобличенных в дерзких речах против обладателя престола^180, а именно дворянина Петра Тургенева и мещанина Федора Калачника казнили смертью^181. Калачник, готовясь положить голову на плаху, с твердостью говорил народу: «Се прияли есте образ антихристов, и поклонитеся посланному от сатаны, и тогда разумеется, егда вси от него погибнете». Но еще не разуверенная чернь ругалась ему и кричала, что поделом погибает клеветник.

Оставалось наказать главного виновника опасной молвы, князя Шуйского. Но муж сей стоял на столь высокой степени в общем мнении, что самозванец для беспрепятственного совершения над ним казни почел необходимым прибегнуть к мерам чрезвычайным, как при постановлении приговора, так и при исполнении оного. Шуйский предстал перед собором, составленным, как в то время водилось только при решении великих земских дел, из духовенства, бояр и выбранных людей всех сословий. Все единогласно признали Шуйского виновным в оскорблении царского величества дерзкой клеветой и приговорили его к отсечению головы^182. В назначенный для казни день осужденный выведен был на лобное место, которое окружали вооруженные стрельцы и поляки и где уже палач готовил секиру и плаху^183. На кремлевских стенах и башнях выставлены были также воины с оружием в руках. Народ роился по площади. Бояре Салтыков и Басманов, разъезжая между толпами, читали следующее провозглашение: «Сей великий боярин, князь Василий Шуйский, мне, природному своему государю, царю и великому князю Димитрию Иоанновичу всея России изменяет и рассевает неприличные речи, не хотя меня на государстве царем видети, и встужает с всеми бояры и людьми Московского государства, и с всеми православными христианы; называет меня еретиком, Гришкою Отрепьевым, расстригой, и за то его осудили мы смертью казнити, да умрет. Ибо сие не мною, не ново уложилось, но отдревле, от прародителей наших, что за измену казнити, не щадя ни дяди, ни брата, ни сродников своих, ни великих бояр». Слушатели, удерживаемые в повиновении присутствием войск, одним унылым молчанием выражали свое негодование. Шуйский не выказывал робости. Когда палач стал раздевать его, то он еще громко воскликнул: «Братья! Умираю за веру христианскую и за вас!» Уже он клал голову на плаху, как вдруг в Спасских воротах раздается крик: «Стой! Стой!» Выбежавший из Кремля немец с царской грамотой в руках объявляет, что царь, по ходатайству поляков, дарует жизнь преступнику. Радость была всеобщая.

На самом деле не полякам Шуйский обязан был своим спасением. Напротив того, многие из них, из самых приближенных к Лжедимитрию, предусматривали большую опасность в помиловании столь важного врага^184. Но за князя Василия Ивановича явился ходатай, которого предстательства не мог отвергнуть и сам самозванец. Царица-инокиня Марфа, вынужденная притворством своим упрочивать богопротивный обман, томилась душевной тоской; для уменьшения тяготившего ее совесть греха она решилась по крайней мере не допускать до казни знатнейшего свидетеля истины и требовала от мнимого сына своего смягчения жребия несчастного Шуйского^185. Лжедимитрий не смел противиться ее желанию, но вместе с тем он разгласил, что умилостивился по просьбе поляков, вероятно, чтобы участие царицы в сем деле скрыть от народа, которому действительно могло казаться странным видеть мать, заботящуюся об избавлении злейшего и опаснейшего врага сына своего. Князь Василий Иванович с двумя родными братьями своими, Дмитрием и Иваном, были сосланы в пригороды Галицкие, а имение их отобрано в казну^186.

Представился еще другой случай, где также царица вменила себе в священную обязанность противиться воле самозванца. Тело настоящего царевича Димитрия похоронено было в Угличе в соборной церкви. Сия почесть несовместна была с воцарением мнимого Димитрия, который признал необходимым для себя вырыть тело и похоронить на общем кладбище, как простого поповского сына^187. Но, не дерзая исполнить сего без соизволения царицы, он просил ее не противиться столь нужному для его спокойствия действию. Царица ужаснулась и решительно отказалась предать на поругание останки милого ее сердцу отрока. Все усилия самозванца, чтобы поколебать ее упорство, были безуспешны, и он вынужденным был отказаться от своего предприятия. Впрочем, одно намерение потревожить прах сына так ожесточило мать, что она стала искать тайного средства важным свидетельством своим изобличить в самозванстве гнусного обманщика. При ней находилась у нее воспитанная молодая лифляндка Розен, взятая в плен ребенком во время Лифляндской войны. Сия девушка вошла в сношение с жившим в Москве шведом, который по убеждению ее поехал в Польшу с поручением царицы известить короля, что похититель московского престола не есть ее сын, хотя она для своей безопасности явно и признала его за такового.

Около того же времени случилось большое смятение в столице. Прибывшие с самозванцем поляки много бесчинствовали, полагаясь на потворство царя. Один из их товарищей, шляхтич Липский, уличенный в преступлении, был схвачен и приговорен к наказанию кнутом^188. Но когда, по тогдашнему русскому обыкновению, осужденного водили по улицам, поляки бросились отбивать его. Сделалась сильная драка, в коей с обеих сторон было много убитых и раненых. Так как число русских постепенно увеличивалось, то поляки укрылись в занимаемом ими Посольском дворе, который немедленно был окружен несколькими десятками тысяч разъяренных московских обывателей. Все предвещало кровопролитие, еще ужаснее прежнего. Для отвращения сей беды царь послал объявить гнев свой полякам и требовал от них выдачи зачинщиков своевольства, угрожая им в случае дальнейшего упорства приказать подвести пушки для разгромления их убежища. Поляки отвечали, что ожидали более благодарности от того, кого вывезли на плечах своих, и что лучше желают все погибнуть, чем самим выдать на верную смерть кого-либо из своих соотчичей. Тогда Лжедимитрий вторично послал склонять их к оказанию необходимой податливости, представляя им, что только выдачей зачинщиков можно надеяться усмирить мятежную чернь и что, впрочем, он обещает в скором времени возвратить безвредно виновных. Тогда поляки выдали трех товарищей: Дзержбицкого, Щигельского и Шелиборского, коих посадили в тесную темницу. Московские обыватели, получив удовлетворение, коего домогались, разошлись по домам, а на другой день всех трех товарищей отправили обратно к полякам.

Сие происшествие достаточно показывало Лжедимитрию, что нелегко будет подданным его ужиться с приведенными им иноземными гостями. Увлекаясь сродным ему самонадеянием, он возмечтал, что может обойтись и без иностранной стражи и вверить охранение своей особы одним русским, коих надеялся совершенно привлечь к себе щедротами своими и кротостью правления. Вследствие сего он оставил у себя на службе только роту пана Доморацкого, прежде бывшую его собственной, и распустил все прочие польские хоругви^189, заплатив с каждого коня гусарам по сорок злотых, а пятигорцам по тридцать семь злотых^190 (то же нынешних серебряных рублей). Но немногие из поляков сохранили эти деньги. Прочие, получив по тогдашнему времени весьма значительное жалованье, еще на Москве все промотали, пропили или проиграли в кости и воротились ни с чем в свое отечество, жалуясь на скупость царя, хотя сами были виновниками своей нищеты.

Самозванец, имея в виду задобрить русских милосердием необычайным, решился прекратить ссылку Шуйских, даже прежде нежели они достигли назначенных для жительства их мест. Им возвратили взятое у них имение и все прежние чины и почести^191. Послабление, опасное для самозванца, который не рассудил, что безвредно для себя миловать преступников принадлежит одним законным государям и составляет исключительное преимущество их священного права.

По крайней мере, если Лжедимитрий полагал утвердить престол свой на любви народной, должно было ему тщательно оберегаться своего легкомыслия и в особенности стараться не выказывать ни отвращения к обычаям русским, ни наклонности к польским. Напротив того, он везде и всегда пренебрегал отечественными обрядами и упражнения и потехи свои устраивал на иноземный образец. Русские слышали с омерзением, что у него во время стола гремела музыка, что он почти всегда одевался по-польски, ел телятину, не молился иконам, садясь за обед, и не умывал рук по окончании оного^192. Удивлялись также тому, что он не ходил в баню по субботам и не спал после обеда, а вместо того выходил из дворца, сам-друг, для посещения аптекарей, серебряников или каких других ремесленников. Самое удальство его мало нравилось. Он упражнялся в пляске, живо вскакивал на бешеных лошадей, бил сам медведей. Все сие было неприличным в глазах людей, привыкших к степенной величавости прежних царей, которые не иначе переходили из одного покоя в другой, как поддерживаемые под руки кем-либо из окружающих их многочисленных царедворцев, а когда садились на коня, то всегда два боярина подносили скамью, чтобы облегчить труд государя. Неудивительно, что следствием столь резкой перемены было общее охлаждение к Лжедимитрию и что, не усматривая в нем ничего, означающего царское происхождение, стали называть его польским свистуном.

Впрочем, не одна наружность была позорна в самозванце. Он и в поступках и действиях большой важности оказывался безрассудным и развратным до бесконечности. К величайшему соблазну своих подданных он приказал отвести иезуитам, для свободного священнодействия по римскому обряду, обширный двор поблизости дворца^193. В Боярской думе, где заседал почти ежедневно, хотя и отличался некоторым остроумием, но вместе с тем приводил в сильное негодование бояр беспрестанными упреками за их невежество и советами учиться у иноземцев^194. Вообще с вельможами он обходился неосмотрительно: иногда дружился с ними без надлежащего приличия, зато часто ругал их и бивал палкой, и то и другое к явному нарушению царского достоинства. Любострастие его также не знало никаких границ; он бесчестил даже юных монахинь^195 и в довершение неистовств своих взял в наложницы несчастную жертву своего властолюбия, царевну Ксению^196. Еще справедливо обвиняли его в чрезмерной расточительности. Издержав в первые три месяца своего правления до семи с половиной миллионов рублей^197 (до двадцати пяти миллионов нынешних серебряных рублей), он не переставал сыпать деньгами, и это не для государственных нужд, а для удовлетворения собственных прихотей; тратился на музыкантов и других угодных ему тунеядцев и сам любил роскошь необычайную^198. Как будто пренебрегая прежним жилищем царей, он выстроил в Кремле, на берегу Москвы-реки, деревянный дворец, великолепно убранный, насупротив коего выставил огромного медного Цербера с бряцающими челюстями. Сие изображение адского чудовища ужасало набожных россиян и усилило уже начинавшее распространяться в нижних состояниях мнение, что престолом овладел чародей.

К довершению безрассудных действий своих самозванец готовился исполнить данное им Мнишеку обещание вступить в брак с дочерью его Мариной, хотя легко мог предвидеть, что выбором невесты иноверной и принадлежащей к народу, всегда враждебному России, он крайне восстановит против себя своих подданных. Но, не переставая пренебрегать мнением россиян, он назначил посланником в Польшу надворного казначея Афанасия Власьева для торжественного испрошения согласия короля на обручение его с Мариной и для немедленного совершения сего обручения по силе данного ему полномочия.

Прежде еще отъезда Власьева из Москвы прибыл туда посланником от короля Сигизмунда секретарь его, Александр Гонсевский, староста Велижский. Кроме поздравления Лжедимитрия с восшествием на престол и уведомления о намерении короля вступить в брак с австрийской эрцгерцогиней Констанцией, Гонсевский имел еще поручение уведомить самозванца о пронесшемся в Польше слухе, что Борис Годунов еще жив и находится в Англии. Обещая всякое нужное содействие Польши для внутреннего успокоения России, он требовал взаимности со стороны царя в отношении к Польше и просил не дружиться со Швецией и предоставить полякам такой же свободный торг по всей России, каковым пользуются русские в Польше. Посланнику отвечали, что слух о Годунове не имеет никакой основательности, что польским купцам будет свободный пропуск по всему государству, но что нельзя еще вполне удовлетворить желанию короля касательно Швеции, потому что, хотя царь и гнушается преступными действиями похитителя шведского престола, однако не может приступить к настоящему разрыву с ним, пока не уверится в истинной приязни к себе короля Сигизмунда, который, уменьшая титул государя Российского, подавал повод сомневаться в своем доброжелательстве. В самом деле, король в письме своем не называл Лжедимитрия царем, а только господарем и великим князем^199. Сие тем более оскорбляло самозванца, что даже титул царский казался не довольно пышным для сего счастьем взлелеянного пришельца. Он сам себя называл непобедимым цесарем и домогался сего именования и от иностранных дворов.

Вслед за Гонсевским приехал также в Москву с поздравлением от папы Павла V посланник, граф Александр Рангони, племянник папского нунция в Польше, первоначально столь много содействовавшего успеху предприятия Лжедимитриева. Необычайная доверенность короля Сигизмунда к его дяде была уже довольно известна самозванцу, и потому он решился, не обинуясь, объясниться с графом по предмету сношений своих с Польшей и просить его тайно представить королю, что, несмотря на возникшие между ими взаимные неудовольствия, он никогда не забудет прежние Сигизмундовы милости, что король, со своей стороны, не должен требовать условленной уступки городов до тех пор, пока не утвердится власть нового царя достаточно для безопасного и беспрепятственного исполнения сей статьи, неминуемо долженствующей огорчить россиян, и, наконец, что хотя он и помышления не имеет воевать с Польшей за титул, но никогда не откажется от следующей ему почести и будет ожидать справедливого удовлетворения от дружеского к себе расположения короля^200.

Между тем Власьев, уже отправившийся в Польшу, продолжал путь свой и, прибыв в Краков тридцатого октября, остановился в доме у воеводы Сандомирского^201. Четвертого ноября он имел торжественную аудиенцию у короля, коему, вручив грамоту самозванцеву, свидетельствовал о желании государя своего вступить в тесный союз с Польшей, в особенности против турок; на второй же аудиенции, данной ему четыре дня спустя, он просил Сигизмунда позволить брак Лжедимитрия с Мариной Мнишек, на что король тотчас же изъявил свое согласие.

Но так как в то же время прибыл в Краков посланный из Москвы от царицы Марфы швед, то Сигизмунд не утаил от Мнишека привезенное им известие об отречении самой царицы от мнимого сына^202. Несмотря на важность сего свидетельства, честолюбивый воевода пренебрег оным и, напротив того, решился поспешить обручением своей дочери. По приезде Власьева Марины еще не было в Кракове. Она с матерью своей прибыла туда девятого ноября, а двенадцатого совершилось обручение с большой пышностью, в присутствии самого короля^203. Священнодействовал по латинскому обряду кардинал Мациовский, епископ Краковский^204. При сем случае Власьев, по происхождению своему человек не знатный, не умел сохранить достоинство высокого сана, в который был облечен по прихоти или по доверию самозванца, и оказывал подобострастие, простиравшееся до грубейшей простоты. Так, например, на обычный вопрос кардинала, не давал ли прежде царь обещания жениться иной невесте, он отвечал: «А мне как знать? О том не имею никакого поручения». Только по настоянию прислужников своих решился примолвить: «Если бы обещал другой невесте, то не слал бы меня сюда». Когда дошло до перемены колец, то посланник вынул из малого ларчика перстень с толстым алмазом, величиной с хорошую вишню, и подал кардиналу, который надел оный Марине на палец. Кардинал хотел также невестин перстень надеть на палец представляющего лицо Димитрия посланника. Власьев не только не дозволил сего, но даже отказался принять перстень в голые руки, а просил епископа опустить оный в тот же ларчик, в котором принесен был царский алмаз. Продолжая причудничать, посланник, когда по приглашению кардинала должен был взять руку Марины, хотел непременно обернуть свою в чистый платок, и не без труда успели уверить его, что обряд требовал, чтобы он с невестой стоял рука в руку. По совершении обручения посланник кланялся в землю перед невестой^205. Богатство поднесенных им при сем случае даров изумило самых роскошных поляков^206.

После обручения воевода Сандомирский угощал всех присутствующих великолепным обедом^207. За особым столом сели король, невеста, Сигизмундова сестра принцесса шведская, королевич Владислав, русский посланник, папский нунций и кардинал Мациовский. Прежде кушанья всем им подали воды для умовения рук; один Власьев не хотел умыться. Также заметили, что он ничего не ел, кроме хлеба с солью, и тщательно оберегался, чтобы платье его не касалось платья сидевшей подле него Марины. Напрасно король посылал уговаривать его, чтобы ел; он отозвался, что непристойно холопу есть при таких высоких особах и что ему и то велика честь смотреть, как они кушают. За обедом последовали пляски, которые начал сам король с невестой. Наконец, воевода Сандомирский приказал дочери своей преклонить колена перед королем и благодарить его за все его милости. Сигизмунд, встав со своего места и скинув шапку, поднял Марину. Потом, надев опять шапку, говорил ей следующую речь: «Ваша милость отъезжает в чужую землю, к иноземному народу, к обрученному жениху, который, по Божьей воле и по нашей милости, достиг тамошнего престола! Когда, ваша милость, будете там, прошу вас, ради Бога, не оставляйте умножать и укреплять хвалу Божию и мир с нами и с той державой, в которой вы родились и в которой оставляете отца, братьев, сестер и родственников своих. Ваша милость и будущему супругу своему напоминайте, чтобы он не забывал нашу благосклонность и наше содействие, исполнял данные нам и нашей державе обещания, утвержденные его присягой, и не только во всю жизнь оказывал бы нам благорасположение и дружелюбство, но даже передал бы чувства сии и могущим родиться у него детям». Невеста отвечала: «Стану молить Бога, дабы будущий господин, мой супруг, умел угодить Богу и умножать Его хвалу и служение и вместе с тем оказывал королю, вашей милости, и державе польской должную признательность за излиянные на него милости и одолжения…» Тут слезы прервали ее слова. Кардинал Мациовский продолжал благодарить короля от имени ее и воеводы Сандомирского.

На другой день был отпуск посланнику. Канцлер литовский объявил ему, что король через него поздравляет царя с благополучным обручением, а что в рассуждении союза против турок нужно будет по дальнейшим сношениям обстоятельнее уговориться. Власьев, несмотря на свое невежество и на преданность свою Лжедимитрию, был русским в сердце и ненавидел поляков. Так как при отпуске его канцлер назвал государя российского только великим князем, то Власьев не упустил жаловаться на сие. Также он оскорблялся и тем, что накануне невеста царская кланялась в землю королю. Ему отвечали, что, пока Марина не покинет польского края, он не перестанет быть подданной короля.

Двадцать третьего ноября Марина отправилась в Промник, замок, лежащий в пяти верстах от Кракова, где должна была оставаться, пока отец ее не устроит дел своих в Кракове. Напрасно Власьев увещевал Мнишека не медлить отъездом своим в Россию; воевода отзывался неимением денег на подъем и на расплату с многочисленными заимодавцами своими. Хотя посланник имел повеление сам провожать невесту до Москвы, однако для удобности в переезде уговорились, чтобы он один отправился вперед и ожидал Мнишеков в Слониме, куда они обещали прибыть тотчас по получении ожидаемых ими от самозванца пособий. На первый случай Власьев решился сам ему дать четырнадцать тысяч польских злотых (то же нынешних серебряных рублей) да сукон и мехов, взятых у русских купцов в Люблине, на двенадцать тысяч четыреста злотых^208.

Со своей стороны, Лжедимитрий еще до получения известия о совершении обручения послал в Краков с секретарем своим, Яном Бучинским, двести тысяч злотых для вручения их воеводе Сандомирскому^209. Кажется, что расстрига, несмотря на ветреность свою, сам постигал, что благоразумие требовало, чтобы Марина, по прибытии своем в Москву, хотя бы по наружности сообразовалась с обычаями и церковными обрядами русской земли. В данном Бучинскому наказе он предписывал ему настаивать, чтобы невеста его не убирала себе волос и чтобы папский нунций дозволил ей в день венчания принять причастие от патриарха, поститься в среду вместо субботы и ходить иногда в греческую церковь, что не могло ей служить препятствием исполнять во внутренности покоев своих все обряды исповедуемой ею латинской веры^210.

Бучинский, прибывший в Краков двадцать четвертого декабря, не успел склонить Рангони на просимую самозванцем снисходительность. Хотя иезуиты, всегда руководимые светской мудростью, и охотно допускают единоверцев своих к святохульному лицемерию, когда сие оказывается для них нужным или выгодным, но, вероятно, в сем случае они почли необходимым вынудить Лжедимитрия явным действием сделать первый приступ к обещанной им перемене веры в своем государстве и, таким образом, снова возбудить видимо охладевшую в нем ревность к папежству. В самом деле, расстрига, принявший римский закон не по убеждению, а единственно в угодность лиц, от коих зависела тогда его участь, не торопился исполнением опасного предприятия. Может быть, видя искреннюю и глубокую преданность русских к старинному своему исповеданию, решился бы он и совсем оставить их при оном, но боялся оскорбить короля Сигизмунда и лишить престол свой надежнейшей опоры, которую находил только в содействии Польши. По крайней мере, искал выиграть время и на все подстрекательства римского духовенства отзывался, что такое великое дело не может быть совершено без предварительных приготовлений. Недовольные сей медлительностью иезуиты склонили нунция отвечать самозванцу, что он должен непременно, силой самодержавной власти своей, оградить нареченную супругу от всякого принуждения по предмету исполнения обрядов исповедуемой ею веры^211.

Лжедимитрий, известившись об обручении Марины, послал с благодарительными письмами к королю и к Мнишку гонца, Ивана Безобразова, который, прибыв в Краков четвертого января, начал исполнение главного своего поручения^212. Но гораздо важнейшее дело было еще тайно вверено Безобразову. Он пользовался всей доверенностью князя Шуйского, по совету коего самозванец отправил его в Польшу. Шуйский, полагаясь на его благоразумие и на приверженность его к себе, приказал ему довести до сведения короля о неудовольствии бояр против самозванца. Вследствие сего Безобразов просил тайно переговорить с канцлером литовским Сапегой, но король нашел, что важность сана, занимаемого Сапегой, слишком обращала на него общее внимание и что потому трудно было бы скрыть свидание с ним от Бучинского и русских чиновников, в Кракове находящихся^213. Уговорились, чтобы вместо Сапеги гонец открылся воротившемуся из Москвы Гонсевскому. Безобразов объявил ему, что Шуйские и Голицыны негодуют на короля, давшего им в государи человека нрава легкомысленного и свойств низких, который, предаваясь суровости, распутству и расточительности, как будто сам старается выказать себя недостойным царского венца; что они решились изыскивать средства избавиться от него и что, наконец, он так им несносным казался, что лучше бы хотели вместо него видеть на московском престоле Сигизмундова сына, королевича Владислава. Сие неожиданное предложение породило, на пагубу России, в уме Сигизмунда мысль со временем воспользоваться оным для удовлетворения врожденного в нем тщеславия. Однако он не посмел еще, по первому вызову, войти в дальнейшие сношения по сему предмету с русскими вельможами и потому приказал отвечать им, что прискорбно ему слышать, как неистово ведет себя тот, которого дотоле он почитал настоящим Димитрием, что он нисколько не намерен препятствовать им действовать против него, как заблагорассудят, и что, наконец, касательно сына своего, так как он сам имеет за правило не увлекаться властолюбием, то желает, чтобы таковой же умеренностью руководствовался и Владислав, предавая, впрочем, будущность воле Божией. Из сего двумысленного отзыва Безобразов заключить должен был, что, по крайней мере, Сигизмунд не будет стоять за самозванца – обстоятельство, важное для успеха в замышляемом заговоре.

Хотя король, Сапега и Гонсевский не нарушили данного ими обещания не оглашать вверенной им тайны, но, как сие довольно обыкновенно бывает в делах такого рода, слабый и неопределительный отголосок русских жалоб раздался по Кракову и дошел даже до Бучинского, который писал Лжедимитрию, что худая молва разносится о нем в Польше, что гордые паны сильно негодуют на него за домогательства его о новом титуле и что один из них, а именно воевода Познанский, не обинуясь, говорил о смеходостойной надменности, с каковой он сам себя называл непобедимым, и также о том, что в самой Москве уже догадываются, что он за человек?214.

Казалось, что знатная сумма денег, привезенная Бучинским Мнишеку, не оставляла никакого предлога воеводе еще мешкать своим отъездом в Россию. Действительно, Марина выехала из Промника одиннадцатого января 1606 года, но, вместо того, чтобы направиться прямым путем, через Сандомир, Люблин и Брест к Слониму, где ее ожидал Власьев, она поехала с отцом своим в имение его Самбор^215. Открылись обоюдные неудовольствия. Самозванец оскорблялся, что невеста его не отвечает на его письма и не оказывает ни малейшей готовности поспешать к нему^216. Мнишек, со своей стороны, жаловался, что присланных денег недостаточно ему для уплаты долгов своих, и выговаривал расстриге, что держит у себя в наложницах царевну Ксению^217. По последнему предмету Лжедимитрий тем охотнее согласился сделать ему должное удовлетворение, что он скучал уже Ксенией. Постриженная под именем Ольги, она была отправлена в монастырь, где печальная жизнь ее продолжалась еще шестнадцать лет. Без невольного содрогания нельзя помыслить об ужасных превратностях ее судьбы^218. Одаренная от природы необычайной красотой и привлекательными свойствами ума и сердца, она цвела беззаботно под сенью родительской любви. Все предвещало ей блистательную будущность. Уже попечительный Борис располагался навсегда упрочить ее благоденствие приисканием для нее достойного жениха. Выбор его пал на юного герцога Иоанна, родного брата Христиана IV, короля Датского. Герцог, сановитый и радушный витязь, понравился царевне, которая весело ожидала брака. Но не на радость обречена была Ксения! Первым испытанием была для нее болезнь и кончина жениха. За сим ударом рока следовали еще лютейшие. Пережив гибель отца, матери и брата, прелестная дева вынуждена была позорно удовлетворять преступным желаниям убийцы милых сердцу ее ближних. Кто может исчислить душевные терзания ее в объятиях злодея! К довершению ее бедствий, смерть не спешила положить конец ее страданиям, и, осужденная влачить жизнь свою еще многие годы, она томилась воспоминаниями о постыдной и горестной участи своей. Неисповедимый гнев Божий страшно разражался над несчастным семейством злодейски властолюбивого Бориса.

Однако Мнишек все еще оставался в Самборе, или действительно занимаясь необходимыми приготовлениями для снаряжения огромной своей свиты, или устрашенный и до него доходившим отголоском московских толков. Власьев, более месяца бесполезно ожидавший его с невестой в Слониме, решился, наконец, сам ехать к нему в Самбор, дабы лично объяснить, что дальнейшее мешканье, раздражив самозванца, может быть вредно для собственных его выгод^219. На сей раз его увещания не остались безуспешными. Марина выехала из Самбора двадцатого февраля в сопровождении отца, брата, Власьева, Бучинского и множества родных и знакомых своих.

Хотя весенняя распутица и трудность продовольствия для многочисленной свиты всех сих панов представляли большие препятствия в пути, однако огромный обоз подвигался довольно поспешно по направлению Люблина, Слонима, Минска и Орши. Дорогой Мнишек получил еще из России тридцать пять тысяч злотых (то же нынешних серебряных рублей), да, кроме того, самозванец прислал Марине пять тысяч червонцев. Вслед за невестой король Сигизмунд отправил также в Москву великих послов своих, Николая Олесницкого, кастеляна Малагосского, и бывшего уже в России Александра Гонсевского, старосту Велижского^220.

Пока все сие происходило в Польше, безрассудность Лжедимитрия все более и более умножала негодование русских и подозрения их насчет его самозванства. С беспокойством замечали, что он, посещая другие церкви и обители, никогда не бывал в Чудове монастыре^221, к коему мнимые предки его имели всегда особенное благоговение. Также шептали между собой, что Пафнутий, митрополит Крутицкий, бывший архимандритом в Чудове, когда монашествовал там Отрепьев, хорошо узнал под царским венцом юного инока своего, но молчал единственно от страха.

Лжедимитрий, извещенный о неблагоприятном для него народном говоре и соображая оный с полученными им предостережениями из Польши от Мнишека и Бучинского, признал необходимым отложить прежнюю доверчивость свою. Не смея уже полагаться на любовь подданных, он вздумал для удержания их в повиновении усилить власть свою особенной преданностью к себе военных людей. В сем намерении он стал отменно ласкать и награждать стрельцов, в Москве находящихся. Но и сего не почитал он достаточным для личной безопасности своей. Стрельцы были русские и потому, несмотря на все милости его, могли быть увлечены общим мнением своих соотечественников. Еще надежнее ему казалось окружить себя иноземными телохранителями^222. В январе 1606 года он набрал триста немцев и разделил их на три сотни, из коих одна стрелковая была под начальством француза Маржерета; другие две состояли из алебардщиков и имели начальниками лифляндца Кнутсена и шотландца Вандемана. Все они получали большое жалованье, были богато одеты и сменялись через сутки, так что ежедневно половина из них находилась безотлучно при Лжедимитрии. Даже когда самозванец ездил по улицам, то и тут всегда являлся окруженным сими иноземными стражами, которые не допускали к нему и самих русских бояр, вынужденных следовать за ними^223.

Расстрига, полагая, что совершенно обезопасил свою особу, почти ни о чем более не стал помышлять, как о веселье и забавах. Во дворце не преставали пляски, музыка и игра в зернь. Всякий день должен был казаться праздничным. В угождение ему не только вельможи, но даже и простолюдины вынуждены были не по состоянию своему тратиться на наряды. Никто в скромной одежде к нему доступа не имел; даже и на улицах он не любил встречать людей не в богатых нарядах. Самозванец думал, что наружная веселость означает благоденствие народное.

Легкомыслие его, по крайней мере, не всегда оказывалось злонравным^224. Годунов, во все время своего могущества, не дозволял жениться князьям Федору Ивановичу Мстиславскому и Василию Ивановичу Шуйскому, дабы не умножать уважения, которым они пользовались в народе и которое и без того уже казалось ему несколько опасным. Князья сии, хотя и в преклонных летах, скучали своим одиночеством. Они просили самозванца не препятствовать им вступить в брак. Лжедимитрий тем охотнее согласился удовлетворить их желанию, что при сем открывался новый случай к любимым им пиршествам. Князь Мстиславский взял в супружество двоюродную сестру царицы Марфы, а князь Шуйский помолвил на княжне Буйносовой, также свойственнице Нагих.

Утопая в забавах, самозванец не менее того помышлял и о воинской славе. Успех борьбы его с Борисом, хотя единственно основанный на измене, так усилил врожденную в нем самонадеянность, что он действительно почитал себя непобедимым и хотел всему свету выказать свое богатырство. В то время турецкая империя была еще во всей полноте своего могущества, и сношения ее с Россией, хотя и не совсем приязненные, не подавали, однако, повода к явному разрыву. Несмотря на сие, Лжедимитрий, из одного самохвальства, готовился объявить войну оттоманской Порте, не жалея важных пожертвований, коим без нужды подвергал свое государство. Разосланы были повеления для сбора, по весне, значительного войска у Ельца, куда уже везли множество пушек^225. Другая рать, плавная, назначалась для спуска по Дону. Вместе с тем Лжедимитрий искал содействия прочих держав, соседственных с турками. Порта уже вела войну с шахом Персидским за Грузию и с римским императором за Венгрию и Семиградскую землю; но император оказывал большую наклонность к примирению. Лжедимитрий назначил посольство к шаху, чтобы уговориться с ним об обоюдных действиях против общего неприятеля, а с другой стороны, он писал к папе, прося его ходатайства не только на удержание императора от преждевременного мира, но даже на побуждение его к заключению тесного наступательного союза с Польшей и Россией для подавления вечного врага христианства^226. Но польский король уклонился от участия в сем предприятии под предлогом, что по врожденному отвращению нелегко полякам дружиться с немцами и что невероятно, чтобы все имперские чины согласились принять обязательство не только совокупными силами поддерживать императора, но даже ни в каком случае отдельно от Польши не мириться с Портой, без какового заверения Польша подверглась бы опасности быть оставленной на жертву туркам. Папский нунций Рангони, извещая самозванца о сем Сигизмундовом отзыве, писал к нему, что в сих обстоятельствах папа находит полезным ограничиться обращением русских и польских сил на истребление крымских татар, чем, так сказать, обрежутся крылья у Порты и, следственно, нанесется ей сильный удар, с соблюдением прямых выгод обеих участвующих в сем подвиге государств, которым не представлялось другого средства для обезопасения навсегда пределов своих от беспрестанных хищнических нападений гнусно беспокойных соседей сих. В сем же смысле Рангони объяснялся и с поляками на собранном в Кракове сейме. Должно признаться, что папское предложение было основано на благоразумных и дальновидных соображениях, но оно, кажется, не понравилось расстриге, который в затеваемом им предприятии искал не настоящих выгод России, но выказывания на обширном поприще своих ратных качеств.

Намерение его было начать поход взятием Азова. Дабы ознакомить главных русских военачальников с осадным искусством, он приказал обвести ледяной крепостью Вязюмский монастырь, лежащий в тридцати семи верстах от Москвы, и прибыл туда с немецкими телохранителями, двумя отрядами польской конницы и всеми боярами и знатными чиновниками русскими^227. Самозванец сам повел немцев на приступ. С обеих сторон снежные комья должны были заменить оружие; но немцы, избалованные всегда оказываемой им Лжедимитрием потачкой, превратили потеху в кровавую драку. Они вместе со снегом стали бросать в русских каменьями и переранили многих бояр. При столь неравном бое нетрудно было одолеть защитников крепости. Расстрига первый ворвался в оную и воскликнул: «Дай Бог взять со временем таким же образом и Азов!» Подали всем пива, меду и вина, а между тем самозванец велел готовиться к продолжению ратной потехи, но ему донесли, что русские, ожесточенные вероломством немцем, запасаются для отмщения длинными ножами. Устрашенный царь приказал прекратить опасную игру и возвратиться в Москву.

Пренебрегая очевидными признаками народного к себе охлаждения, Лжедимитрий как будто умышленно изыскивал новые средства к возбуждению против себя всех сословий. Самое много в России тогда уважаемое духовенство не избегло его притеснений, сопряженных с явным и оскорбительным нарушением прав собственности. Арбатские и Чертольские священники были выгнаны из своих домов для помещения в оных немецких телохранителей, которых самозванец хотел иметь даже и вне службы поблизости Кремля. Но сим частным угнетением духовных лиц не ограничился Лжедимитрий. На приготовления к замышленному им походу требовались издержки, для коих уже недоставало беспутно истощенной им царской казны. Для пополнения оной сперва он занимал безвозвратно деньги в богатых монастырях и наконец решился захватить монастырские имения^228. По приказанию его все обители были осмотрены, и составлены ведомости об их доходах и о ценности их вотчин, из коих за ними оставлены только необходимые для содержания монахов, все прочие отобраны в казну, а доходы с них обращены на жалованье собирающемуся войску.

Меры сии, совершенно противные духу времени, умножали раздражение умов против самозванца и придавали новый вес разносившейся о нем худой молве. Лжедимитрий, уже отложивший прежнее милосердие, тайно, но жестоко наказывал тех, кои называли его расстригой. Многих из них заключали в темницы; других же топили в ночное время^229. Но беспрестанно являлись новые обличители, которые, с бесстрастием повторяя речи прежних, волновали народ, указывая в особенности на наклонность самозванцеву к пренебрежению церковных обрядов и прав духовенства. Даже среди самих стрельцов, весьма им ласкаемых, нашлись люди, которые порицали его в разорении православной веры. Один из их товарищей донес о том Басманову, а Басманов самому Лжедимитрию, который, призвав во дворец стрельцов всех приказов, поставил перед ними обвиняемых, числом семь человек, и жаловался на их дерзновение. Тогда стрелецкий голова Григорий Микулин, подученный самозванцем, воскликнул: «Освободи, государь, мне, я у тех твоих государевых изменников не только что головы поскусаю, а черева из них своими зубами повытаскаю»230. Сказав сие, Микулин мигнул стрельцам, которые в доказательство своей преданности бросились на несчастных и всех семерых изрубили на куски. За сей достойный палача подвиг Микулин был пожалован в думные дворяне.

В то же время подвергнулся опале простодушный слепец, царь Симеон. Сей татарин по роду был русский по сердцу и по духовному убеждению. Благодарность к самозванцу, воротившему его из ссылки, заглушалась в нем омерзением, внушаемым ему отступлениями Лжедимитрия от обрядов церковных и светских русского народа. Он в беседах своих увещевал посещавших его не предаваться папежским новизнам и крепко стоять за православие. Разгневанный самозванец сослал его в Кириллов монастырь, где он был пострижен под именем Стефана^231.

Строгости сии не удерживали ревнителей о вере, которые, по примеру первых страдальцев за правду, смело проповедовали оную. Замечательнейшим из них явился дьяк Тимофей Осипов; сей муж, по добродетели своей всеми уважаемый, готовясь на отважное действие, говел и причастился Святых Таин, потом пошел во дворец и, допущенный до самозванца, всенародно воскликнул: «Ты воистину Гришка Отрепьев, расстрига, а не непобедимый цесарь, ни царев сын Димитрий, но греху раб и еретик»232. Лжедимитрий, пылая яростью, приказал немедленно умертвить Осипова.

Расположение умов было уже так неприязненно для самозванца, что не только смелые страстотерпцы, но даже самые уклонные царедворцы как бы напрашивались на гнев его. Вернейшим признаком близкого падения правителей бывает то, когда заслуженная от них опала возвышает людей в общем мнении и делается предметом желаний честолюбцев. Думный дворянин Михайло Игнатьевич Татищев всегда считался преданнейшим из слуг Лжедимитрия, но и он после умерщвления стрельцов совершенно переменил свое обхождение с ним и стал оказывать ему противность^233. Вскоре представился Татищеву случай пререканием своим выставить самозванцеву безрассудность с весьма невыгодной стороны. За обеденным столом, коим в четверг шестой недели Великого поста расстрига угощал многих знатных особ, подали жареную телятину. Князь Василий Иванович Шуйский, который также сам старался давать возможную гласность неприличным поступкам Лжедимитрия, сказал ему, что есть мясо в пост противно церковному правилу и что, кроме того, русские во всякое время гнушаются телячьим мясом. Так как самозванец принялся возражать Шуйскому, то Татищев заступился за князя и говорил так дерзко, что выведенный из терпения Лжедимитрий приказал выгнать его и даже намеревался сослать на Вятку. Но Басманов, ежечасно старавшийся исправлять по возможности ошибки Лжедимитрия, представил ему, что наказание Татищева неминуемо будет принято русскими в виде нового опыта гонений на приверженцев к уставам православной церкви и к обычаям народной старины. На сей раз самозванец послушался его, и в день праздника Пасхи Татищев получил прощение.

Хотя происшествия сии тайно волновали столицу, но по наружности она пребывала спокойной, как и большая часть государства, кроме восточных областей оного, где открылись важные неустройства. Терские казаки, возбужденные примером товарищей своих, донцов, получивших много добычи во время восстания своего за Лжедимитрия, вздумали также искать счастья в грабительстве, в большом размере произведенном. Сначала думали они идти на Куру-реку громить турецких подданных, а если удачи тут не будет, то предложить услуги свои персидскому шаху Аббасу^234. Но вскоре мысли их получили другое направление. Мутившие их зачинщики говорили: «Государь нас хотел пожаловати, да лихи бояре, переводят жалованье бояря, да не дадут жалованья»235. Следствием сих наущений было, что триста удалейших казаков под начальством атамана Федора Бодырина условились между собой дать себе собственного государя, именем коего они надеялись придать своим бесчинствам некоторый вид законности в глазах простоумной черни. Для исполнения сего новое самозванство казалось им вернейшим орудием, и потому они стали разглашать, что в 1592 году царица Ирина родила сына Петра, но что Годунов, коего властолюбивые замыслы расстраивались появлением законного наследника престола, подменил царевича девочкой Феодосией, вскоре после того скончавшейся. Мятежники несколько времени колебались в выборе лица, долженствующего представлять мнимого царевича. Два молодых казацких товарища, астраханец Дмитрий и муромец Илья, были признаны способными к сему делу. Но Дмитрий отстранил от себя опасную почесть, отзываясь, что, так как он не бывал никогда в Москве, то и не имеет никакого понятия ни о тамошних делах, ни о царских обычаях. Уважая сии причины, общим приговором положили Илье быть царевичем. Сей юноша, уже с младенчества вовлеченный в жизнь предприимчивую и странствующую, был незаконнорожденный сын муромского жителя Ивана Коровина. После смерти его отца и матери нижегородский купец Грозилников взял его к себе в Нижний в сидельцы. У Грозилникова он оставался три года, в течение которого времени был посылаем к Москву и жил там пять месяцев. После того он несколько лет находился в струговых батраках на Волге, Каме и Вятке, между Нижним, Астраханью и Хлыновым, в 1603 году ходил в казаках до Тарков при войске окольничего Бутурлина, посланного против шамхала Кумыцкого. В Тарках он нанялся в стрельцы на место заболевшего племянника одного стрелецкого пятидесятника. В следующем году, по возвращении в Терский город из сего похода, для россиян и их вождя столь же славного, сколь и пагубного, Илья вошел в услужение к Григорию Елагину, у которого и зимовал. Летом же он поехал в Астрахань и там опять вступил в казаки, отправился на Терек в отряде казачьего головы Афанасия Андреева. Все сии похождения ясно показывают, что Илье от роду не могло быть менее двадцати лет, а мнимому царевичу еще не минуло бы и четырнадцати, но сия летосчислительная несообразность не остановила Бодырина и казаков, которые отвезли царевича своего к казачьему атаману Гавриле Пану, живущему в городке на Быстрой, поблизости Терского города. Терский воевода Петр Головин, известившись о появлении сего нового самозванца, послал приглашать казаков, чтобы отослали его к нему в город, но казаки не выдали его и, напротив того, немедленно удалились, спустившись на стругах до моря, где остановились на острове, лежащем против устья Терека. Тут к первым тремстам мятежникам пристали и все прочие терские казаки, съехавшиеся на остров из юрт своих. Напрасно воевода Головин увещевал их не обнажать границы и оставить, по крайней мере, половину казаков на Тереке; они не послушались и все, числом до четырех тысяч, направились к Астрахани. Так как их не впустили в сей город, то они, миновав оный, поплыли вверх по Волге, упражняясь в разбойничестве. В особенности много претерпели от них купцы, торгующие через Астрахань с Персией, так что добычу их ценили в триста тысяч рублей (миллион нынешних серебряных). Лжедимитрий с беспокойством рассчитывал, что появление нового обманщика может поселить недоверие к прежнему, и посему почитал необходимым немедленно искоренить соперника. Но самозванец не посмел открыто действовать против самозванца. Расстрига прибегнул к лукавству: он послал Третьяка Юрлова звать царевича в столицу и объявить ему, что приказано взять нужные меры для обеспечения его продовольствия на пути. Юрлов застал его в Самаре. Безрассудные казаки поверили, что Отрепьев готов поделиться престолом с мнимым племянником своим, и спешили вверх по Волге к Москве.

В сие время столица находилась в ожидании приезда царской невесты. Восьмого апреля Марина вступила в пределы России и на мосту ручья, образующего границу, была встречена четырьмя русскими чиновниками^236. Хотя многие из сопровождавших ее польских панов воротились с дороги, устрашенные весенним распутьем, однако в свите ее было еще более двух тысяч по большей части вооруженных людей, что представляло вид довольно значительного воинского отряда^237. Не доезжая Смоленска, в деревне Лубне, Марина была приветствована давно ожидавшими ее в Смоленске боярином князем Василием Михайловичем Рубцом-Мосальским и царицыным свойственником Михайлом Александровичем Нагим. С сими сановниками Лжедимитрий прислал невесте своей пятьдесят четыре белые лошади с бархатными шорами и три кареты, обитые внутри соболями. Царица села в одну карету, запряженную двенадцатью лошадьми; другая карета с десятью лошадьми следовала за ней, а в третьей, с восьмью лошадьми, ехали сопровождавшие ее дамы. Остальных лошадей вели в поводьях. Марина продолжала путь свой через Смоленск, Дорогобуж и Вязьму не без труда, по причине половодья, хотя дороги и были исправлены по возможности. Польские послы переехали границу только 16 апреля и направились тем же путем; при них также находилась многочисленная вооруженная свита^238.

На пути поляки много буянили и обижали русских жителей, так что воевода вынужден был назначить судей для обуздания строптивых^239. Но сия мера не имела успеха, и к своевольству привыкшие люди мало слушали судей. Таким образом, весьма естественно, что между необузданными поляками и огорченными русскими жителями усилилось врожденное отвращение.

Девятнадцатого апреля невеста достигла Вязьмы. Тут воевода расстался с дочерью своей и поехал вперед с сыном, зятем и племянником, взяв с собой небольшое число служителей. Сим исполнял он желание Лжедимитрия, приглашавшего его ускорить прибытие в столицу, дабы уговориться о приготовлениях к свадьбе и о необходимых при оной обрядах.

Воевода прибыл в Москву двадцать четвертого числа. Сам он и сопутствующие ему три знатных поляка ехали верхом на высланных от царя великолепно убранных лошадях. Еще за две версты от города выехал к нему навстречу верхом боярин Басманов в богатом гусарском платье, который с окружающей его многочисленной толпой знатных людей и московских дворян проводил новоприезжих до изготовленного для них дома.

На другой день был торжественный прием воеводе у Лжедимитрия. Расстрига сидел на троне, в одежде, унизанной жемчугом, с алмазным и лаловым ожерельем, на коем висел изумрудный крест; в правой руке он держал скипетр, а голова его была украшена высокой короной, осыпанной драгоценными каменьями^240. Трон из чистого серебра с позолотой, вышиной в три локтя, находился под балдахином, составленным из четырех щитов, крестообразно положенных, над коими возвышался круглый шар, поддерживающий двуглавого орла из чистого золота. Над креслами висела икона Богоматери, украшенная драгоценными каменьями. У подножия трона на углах лежали серебряные львы величиной с волка, на коих утверждались круглые столбы. От щитов над передними столбами висели с каждой стороны по кисти из жемчуга и драгоценных каменьев, в числе коих находился топаз величиной более грецкого ореха. На двух высоких серебряных ножках стояли грифы, касаясь столбов. Ведущие к трону три ступени были покрыты золотой парчой. С обеих сторон стояло по два рынды, с железными бердышами на золотых рукоятках, в бархатной белой одежде, подбитой и обложенной горностаями, в белых сапогах и с золотыми цепями на груди. По левую руку царя стоял князь Михаил Шуйский-Скопин с обнаженным мечом, в парчовой одежде, подбитой соболями, а за царем Власьева сын в богатом одеянии, имея в руках платок. Справа сидел в креслах патриарх в черной бархатной рясе, выложенной по краям в ладонь шириной жемчугом и драгоценными камнями. Перед ним служка держал на золотом блюде крест и серебряную чашу со святой водой. Ниже патриарха помещались на лавках семь архиепископов и епископов, а за сими бояре и дворяне, кои также сидели и на левой стороне трона. Персидские ковры покрывали пол и скамьи.

Мнишек, увидев презренного им пришельца во всем блеске царского величества, невольно смутился и только по некотором молчании поклонился Лжедимитрию и поцеловал ему руку. Потом говорил ему речь, где, превознося его достоинства и счастье своей дочери, не упустил, однако, делать намеки на прежнюю ничтожность, из коей он вывел его своим старанием и попечением. Расстрига заливался слезами. За него Мнишеку отвечал Власьев. После чего самозванец, подозвав воеводу, сам пригласил его к себе на обед, на который и родственники его с их свитой были званы Басмановым. Столовая, обитая персидской голубой тканью, с парчовыми занавесами у окон и дверей, была вся уставлена до самого потолка золотой или серебряной посудой, а из огромного серебряного сосуда вода кранами лилась в три таза. Царские кресла были покрыты черной тканью, вышитой золотыми узорами. Лжедимитрий сидел один за столом, серебряным с позолотой, накрытым скатертью, вышитой золотом. По левую сторону от него, за другим столом, посадили воеводу и его родственников. За третьим столом, накрытым напротив царского, поместили польских служителей, через человека с русскими чиновниками, назначенными их угощать. Но бояре русские сидели особо, по правую сторону самозванца. На сей раз пиршество происходило со всей строгостью старинных придворных обычаев, с одним только изменением, что четырем панам подали тарелки, коих не водилось давать никому. Так как сие происходило в пятницу, то кушанье все было рыбное. Хлеба на столах не находилось, но когда сели, то царь разослал каждому по большому куску калача. Обед продолжался несколько часов. Поляки удивлялись, что стольники исполняли должность свою без поклонов и даже не снимая шапок, а только слегка наклоняя голову. По окончании стола закусок не подавали, а только принесли небольшое блюдо со сливами, которые царь своеручно раздавал стольникам в награждение за их службу.

В следующий день паны после обеда были приглашены во дворец, где играли сорок музыкантов Яна Мнишека^241. Подавали множество напитков и веселились до самого вечера. Расстрига несколько раз переодевался то по-гусарски, то по-русски. Гусарский наряд его состоял из парчового полукафтанья и красного бархатного доломана, усыпанного жемчугом, с красным исподним платьем и сафьяновыми башмаками. Князь Вишневецкий плясал перед ним с Яном Мнишеком. Самозванец наградил музыкантов со свойственной ему расточительностью. Он приказал выдать им две тысячи злотых (столько же нынешних серебряных рублей).

Двадцать восьмого числа Лжедимитрий с гостями своими ездил на охоту на одиннадцатую версту по Смоленской дороге. Выпускали многих зверей и, наконец, медведя. Так как ни один из панов не отважился сразиться с ним, то сам расстрига пошел на него и одним ударом рогатины убил его и саблей отсек ему голову. Удар рогатиной был так силен, что рукоятка оной разлетелась вдребезги. После сего подвига все обедали поблизости в палатках, приготовленных для невесты. Великолепные ставки сии, расположенные на живописных лугах, прилегающих к речке Сетуни, были окружены полотняной оградой, представляющей вид замка, с четырнадцатью раскатами и тремя воротами^242. Посередине находились для Марины пять нарядных шатров и восемнадцать других наметов для спутников ее.

Среди пиров и забав занимались и делом, для коего воевода был вызван в Москву. Из начатых переговоров с русским духовенством старый Мнишек убедился в необходимости не вполне удовлетворять наставления нунция Рангони. Положили, чтобы для наружности Марина ходила в греческие церкви, приняла причастие от патриарха и постилась в среду вместо субботы. Но по прочим статьям она должна была сохранять обряды своей веры, и даже позволялось ей иметь латинскую церковь во внутренних покоях ее. Патриарх Игнатий изъявил согласие на сих условиях не только благословить брак Марины, но даже и венчать ее на царство, каковая почесть дотоле никаким царицам предоставляема не была. Прочее духовенство безмолствовало, кроме Гермогена, архиепископа Казанского, и Иоасафа, епископа Коломенского, которые смело говорили, что если невеста не перекрестится в греческую веру, то брак невозможно будет почитать законным. Непреклонные святители обратили на себя гнев расстриги, который приказал выслать Гермогена в Казань и там, лишив его сана, заключить в монастырь^243. Такую же участь самозванец готовил и Иоасафу.

Между тем Марина, достигшая Вязьмы, оставалась там несколько дней и только двадцать девятого апреля переехала в шатры, на Сетуни расположенные, где ожидали окончательных приготовлений к принятию ее в столице^244.

Въезд как ее, так и польских послов назначен был второго мая. Сам Лжедимитрий, скрываясь в простой одежде, распорядил встречу. На Москве-реке был наведен живой мост, в малом расстоянии от коего, на правом берегу реки, раскинули два клетчатых богатых шатра^245. От шатров до моста стояли в две шеренги, по обеим сторонам дороги, триста немецких телохранителей самозванца, а позади их семьсот стрельцов в красной одежде, испещренной разноцветными китайками, на немецкий образец. От моста же до городских ворот вытянулась Доморацкого конная рота польских копейщиков, из семисот тридцати человек состоящая. Польские послы въехали за час перед Мариной. У ворот деревянной ограды Скородума^246 их приветствовали назначенные к ним в приставы князь Григорий Константинович Волконский и дьяк Андрей Иванов, которые и проводили их до отведенного для их жительства посольского двора. Вскоре после того Марина с пышной польской свитой своей подъехала к мосту и вошла в один из приготовленных шатров, где представлялись ей до трехсот русских бояр и других знатных сановников, одетых в парчовые кафтаны. Князь Мстиславский от имени всех их говорил поздравительную речь, после коей подвезли великолепную карету, которую Лжедимитрий дарил невесте своей. Высокая и огромная карета сия, устроенная на русский образец, сверху была покрыта алым золотым глазетом, а внутри обита соболями и вся вызолочена. У колес ступицы были золоченые, а спицы лазоревые с золотыми звездами. Впереди вместо козел стояли два золоченых ангела, держащие в руках розаны. Верх кареты украшался золотым орлом, а на боках испещряли ее драгоценные камни, жемчуг и позолота. Ее везли десять чубарых лошадей, в хомутах из алого бархата, с серебряными вызолоченными пряжками и с шелковыми постромками. Каждую из лошадей вел под уздцы особый конюх. Когда Марина села в сию карету, то началось шествие. Впереди ехали царские дворяне и боярские дети, а за ними знатные поляки, сопутствующие Марине, за коими ехал старый Мнишек, на прекрасном аргамаке, в багряно-парчовом кафтане, подбитом собольим мехом; шпоры и стремена его были из литого золота с бирюзой. Ему прислуживал арап, богато одетый по-персидски. Потом следовала великолепная карета, в коей в большом месте сидела Марина, а напротив ее старостина Тарлова. При карете находились шесть гайдуков в зеленых бархатных кафтанах с золотым позументом и в алых суконных плащах. Несколько поодаль, также по обеим сторонам кареты, шли немецкие телохранители и стрельцы, близ моста ожидавшие прибытия невесты. За первой каретой следовала другая, в которой невеста выехала с ночлега и которую, обитую снаружи красным бархатом, а внутри красной парчой, везли восемь белых лошадей в красных бархатных шорах, коими правили возничии в красных атласных жупанах и ферезях. Карета сия ехала путая, хотя и стояли в ней четыре стула, богато позолоченные и покрытые красной парчой. В третьей карете, также запряженной восьмью белыми лошадьми, в красных бархатных шорах с серебряной позолоченной оправой, сидели княжна Косырская, хоронжина Тарлова и паньи Гербуртова и Казановская. Возничии их были в черных бархатных жупанах и в красных атласных ферезях. Потом ехали две линейки: одну, раззолоченную, резной работы, обитую красным бархатом с золотой бахромой, везли шесть чубарых лошадей в бархатных зеленых шорах, с возничими в зеленом атласном платье; другая, обитая черным бархатом с вызолоченными украшениями, была запряжена шестью карими лошадьми с возничими в черных камчатных ферезях. В первой линейке сидели две панны, а во второй комнатные девушки Марины. Кроме того, было еще несколько карет, с старыми паннами и горничными, за коими ехали польские гусары Марининой свиты, и, наконец, две тысячи конных русских стрельцов замыкали шествие.

Когда Марина через Курятные ворота въехала в Китай-город, то загремели поставленные на подмостках близ Кремлевской стены семьдесят три барабанщика и столько же трубачей. Сия нескладная музыка продолжалась до тех пор, пока невеста не вступила в Вознесенский монастырь, где до свадьбы своей она должна была жить при царице Марфе.

Народ с беспокойством заметил, что во время шествия Марины через город поднялась буря, подобная той, которая в день вступления Лжедимитрия в столицу уже принята была за худое предзнаменование для его царствования^247. Московские жители, подозрительно смотревшие на многочисленную вооруженную свиту польских панов, были еще более встревожены, когда поляки, по прибытии на отведенные им дворы, стали с безрассудной гласностью выбирать из повозок своих множество привезенного ими оружия.

Самое размещение по квартирам сих неприятных гостей служило поводом к новому огорчению русских. Для воеводы Сандомирского назначили бывший дом Бориса Годунова в Кремле^248. Другим же панам отвели поблизости Кремля лучшие дворы не только купцов и духовного звания лиц, но даже вельмож и самих мнимых родственников царя, Нагих^249. Хозяева, вынужденные уступить жилища свои иноземцам, не без досады переносили причиняемые им расстройства и оскорбление.

Третьего мая Лжедимитрий торжественно принимал на троне сперва поляков Марининой свиты, а потом королевских послов. Приветствия первых обошлись с должным приличием, но при приеме послов произошли неуместные распри^250. Послы, извещенные стороной, что Лжедимитрий готовится отвергнуть королевское к нему письмо, потому что на надписи ему не давалось цесарского титула, просили встретившегося с ними в сенях Грановитой палаты воеводу Сандомирского, чтобы он постарался убедить нареченного зятя своего не делать неуместных возражений^251. Мнишек обещал им употребить на сие все возможные усилия, и они вошли в палату. Думный дворянин Микулин, который ввел их, подойдя с ними к трону, произнес следующие слова: «Всепресветлейший и могущественнейший самодержец, великий государь Димитрий Иоаннович, Божией милостью великий цесарь, князь всея России, многих татарских царств и государств, московской державе подвластных, государь, царь и обладатель! Всепресветлейшего и великого государя Сигизмунда третьего, Божией милостью короля Польского, великого князя Литовского, послы Николай Олесницкий и Александр Гонсевский бьют челом у престола вашего царского величества». Тогда Олесницкий, поклонившись, сказал: «Всепресветлейший, великий государь Сигизмунд третий, Божией милостью король польский, великий князь Литовский, Прусский, Жмудский, Мазовецкий, Киевский, Волынский, Подольский, Лифляндский, Эстляндский и других, наследный король шведский, готский, вандальский, князь финляндский и иных земель, благоволил послать нас, послов своих, меня, Николая Олесницкого из Олесницы, каштеляна Малагосского, и пана Александра Корвина Гонсевского, секретаря и дворянина своего, старосту Велижского, помещика Конюховского, с тем, чтобы именем его королевского величества, всемилостивейшего государя нашего, вашему господарскому величеству, Божией милостью всепресветлейшему великому государю Димитрию Иоанновичу, князю всея России, Владимирскому, Московскому, Новгородскому, Казанскому, Астраханскому, Псковскому, Тверскому, Югорскому, Пермскому, Вятскому, Болгарскому и других многих земель царю, отдать братский поклон, осведомиться о здравии вашего господарского величества, поздравить вас с благополучным восшествием на прародительский престол и засвидетельствовать вашему господарскому величеству братскую любовь его королевского величества». Когда посол произнес слово «князь» вместо «цесаря», то Лжедимитрий встал с места и, подозвав одного боярина, велел снять с себя корону, намереваясь сам говорить, но в ту минуту воздержался. Олесницкий, окончив речь, подал королевское письмо государственному дьяку Власьеву, который тихо прочитал самозванцу надпись и потом, по приказанию его, сказал послам: «Николай и Александр! Вы доставили всепресветлейшему, непобедимому и великому самодержцу от всепресветлейшего Сигизмунда, короля Польского и великого князя Литовского, письмо, в коем нет титула цесарского величества. Оно писано к некоторому князю всея России, а Димитрий Иоаннович есть цесарь в своих преславных государствах. И так возьмите сие письмо обратно и отвезите к своему государю». Олесницкий горделиво отвечал: «С тем же благоговением, с коим вручили мы Афанасью Ивановичу письмо его королевского величества, приемлем оное обратно, чтобы возвратить государю нашему, когда ваше господарское величество гнушается им. Из всех государей христианских только ваше царское величество не признает древнего титула его королевского величества и, не принимая от нас письма, оскорбляет его королевское величество и всю Речь Посполитую. Воссев на троне сем дивным Божиим промыслом, по милости его величества короля, при помощи народа польского, ваше господарское величество скоро забыли сие благодеяние! И не только его королевское величество, государь наш, вся Речь Посполитая, мы, послы ее, но и все сии знаменитые поляки, стоящие пред очами вашего господарского величества, оскорблены уничижением достоинства нашего государя и Речи Посполитой. И так мы не можем исполнить королевских поручений, о коих ваше господарское величество узнали бы из письма, вами отвергнутого. Просим дозволения возвратиться на квартиру». Тогда Лжедимитрий, не воздерживая более врожденную в нем словоохотливость, сам пустился в неприличное прение и сказал следующее: «Необыкновенное и неслыханное дело, чтобы монархи, восседая на троне, спорили с послами; но король Польский, опуская наши титулы, принуждает нас к сему. Удивляемся, что нас король, его милость, братом и другом своим именует, а нас как бы в голову ударяет, унижая нас и отнимая собственный наш титул, который дарован нам от Самого Бога, который именем не на словах, а на самом деле, и на употребление которого ни римляне, ни другие древние монархи не могли более нас иметь права. Нас именуют императором по тем же причинам, по коим и их так именовали, ибо не только кроме Бога нет никого выше нас, но мы также имеем власть законодательную и, что еще важнее, сами закон в великом государстве нашем, что и означает монарха или императора. Мы, по милости Божией, пользуемся такой же властью, какой пользовались цари ассирийские, мидийские и персидские. Мы также сами повелеваем несколькими царями татарскими, а потому и не усматривается, почему бы мы теперь были хуже великого хана, которого все историки называют татарским императором? Впрочем, многие и нас так называют, и сами его цесарское христианское величество и святейший отец никогда не стыдились в письмах своих нас, или предков наших, именовать цесарями. Посланник наш к его королевскому величеству, Афанасий Иванович Власьев, придворный наш казначей, имел на то при себе достаточные доказательства. Мы хорошо знаем, что предки нашего сего титула не употребляли и оного не требовали, но сие не может служить для нас препятствием, ибо молчание монархов или неупотребление ими довлеемого титула не составляет никакой давности, и от беспечности предков наследники в сем случае не утрачивают своих прав. К тому же должно вспомнить, что всякое государство начинается с простоты и грубости и только со временем все более и более получает образованности в нравах, обычаях и даже самых речах. Так мы читаем, что в век простоты цари назывались пастырями, судьями и другими не пышными наименованиями, и сие замечается при начале всех государств. Вследствие, нисколько не удивительно, что в прежние времена поступали неосмотрительно не только предки наши, но и другие государи. Ибо ежели правда, как о королях Польских пишут польские историки, что они получили от императора Оттона корону и титул короля, хотя прежде того уже были и именовались монархами, то они приняли от равного себе то, что имели от Бога, и наверное ныне того бы не сделали. Сверх того, каждый государь может называть себя, как хочет. Так, у римлян многие императоры называли себя народными трибунами, консулами, авгурами и оставляли свой титул по произволу. Всем также известно, что с начала римские императоры именовались только принципами. Август император не хотел называться господином, хотя действительно был таковым, ибо сами римляне особенным законом предоставили ему полную повелительную власть, освободив его от всех законов. Самые предки короля, его милости, назывались князьями, монархами и только наконец королями. По сим причинам мы объявляем сим королю, его милости, что мы не только господарь, царь, но и император, и не намерены понапрасну терять сей титул государства нашего. Если король, его милость, почитает нас братом и другом, почему же отказывает в достоянии нашем: ибо тот более мне враг, кто умаляет преимущества и украшения моего государства, которые монархи берегут, как зеницы глаз, чем кто посягнет на мое имение. Самая высшая справедливость есть воздавать каждому, что ему принадлежит. Иное дело было, когда предки находились в вражде с Польской державой. Тогда пристойно было унижать друг друга, как сие и в других государствах делалось и делается. Но в дружбе должно поступать иначе; почему мы и надеялись, что король, его милость, будучи старейший, сам направит нас ко всему, клонящемуся к добру и чести нашей и государства нашего»252.

По вы слушании сего многословного изъяснения Олесницкий возразил: «Ваша пресветлейшая господарская милость в начале своей речи упомянули, что необыкновенное дело монархам, сидящим на троне, спорить с послами. Точно так: столь же необыкновенно, чтобы послы осмеливались говорить о том, чего не предписано в данном им наказе. Но как ваше господарское величество сами к тому принуждаете меня, то я хотя и не имею дара без приготовления отвечать на сии речи вашему господарскому величеству, однако ж как поляк, человек народа вольного, привык говорить свободно. Вспомните, ваше господарское величество! Или прикажите справиться в коронных канцеляриях в литовской и в своей московской, даже спросите сих престарелых думных бояр, какой титул употребляли предки вашего господарского величества? Всепресветлые короли, государи наши, никогда не приписывали им цесарского титула, который ваше господарское величество неправильно себе присвояете. Предки ваши никакого цесарства под свою державу не покорили и употребляли тот самый титул, который признает чрез нас его королевское величество, всепресветлый и непобедимый государь. Разве иначе писывал к вам король Польский, когда он, обласкав в своих владениях ваше пресветлейшее господарское величество, с усердным желанием помогал вам отыскать прародительский венец? И теперь, оставаясь в прежней искренней приязни, не тем ли более доказывает ее вашему пресветлейшему господарскому величеству, когда вы видите свидетельство оной не в одних пустых словах, а на самом деле? Между тем всякому очевидно, как вы платите за все сие его королевскому величеству! Скоро забыли ваше пресветлейшее господарское величество, что на сей престол вы взошли чудесным образом, благостью Божией, по милости его королевского величества, всемилостивейшего государя нашего, с помощью наших братьев, поляков, проливавших кровь свою за ваше пресветлейшее господарское величество! Вы платите вместо благодарности неблагодарностью, вместо приязни неприязнью; доброе расположение и дружелюбие его величества, государя нашего, пренебрегаете и сами даете повод к разлитию крови человеческой. С чрезвычайной горестью приемля участие в таковой его королевскому величеству обиде, мы свидетельствует пред вами, всепресветлейший господарь! Самим Богом и сими думными боярами, что не король Польский, государь наш, а ваше господарское величество разрываете дружбу с его величеством и Речью Посполитой. Теперь мы готовы возвратиться с сим к нашему государю и просим проводить нас на квартиру»253.

Если бы Лжедимитрий умел сохранять достоинство своего сана, то, услышав столь дерзкие нарекания, немедленно велел бы выслать посла. Вместо того, продолжая с ним прение, он говорил следующее: «Я знаю, какие титулы имели наши предки, и показал бы их на бумаге, но теперь не время. Вы сами увидите их, когда велим нашим думным боярам вступить с вами в переговоры. Король же, умалчивая употребляемый нами титул, оскорбляет не только нас, но Самого Бога и все христианство. Если бы кто-нибудь не назвал вас паном Олесницким, вы верно не отвечали бы тому? Равным образом и я не могу принять сего письма, потому что в надписи оного нет моего полного титула. Мы обещали королю быть для него братом и таким другом, какого до сих пор не имела держава Польская; а теперь мы должны остерегаться короля более, чем самого неприязненного из неверных государей. Знаю, что некоторые из ваших единоземцев убеждают его величество, короля, не признавать наших титулов; но мы не хотим вступать с вами в дальнейшие споры». Посол отвечал: «Не желаем и мы на сей раз продолжать разговоров с вашим господарским величеством. Вы обещали повелеть думным боярам переговорить с нами о своем титуле: тогда будет время подробно рассудить о сем предмете, вместе с другими поручениями его королевского величества». Засим послы готовились выйти, но Лжедимитрий, снова обращаясь к Олесницкому, сказал ему: «Пан Малагосский! Испытав в областях польских вашу ко мне привязанность и зная, что везде вы желали мне добра, хочу приять вас в государстве моем не как посла, а как приятеля моего. Подойдите к руке нашей». Посол не тронулся с места и возразил: «Всепресветлейший великий господарь! Нижайше благодарю за милость, которую ваше господарское величество изъявляете моему лицу; но как вы принимаете меня не послом, то я не могу оною пользоваться и прошу ваше господарское величество не оскорбиться моим отказом. Осыпанный милостями вашего господарского величества, я старался доказать вам в Польше свою доброжелательную услужливость: да позволено мне будет доказать теперь свою преданность и верность его королевскому величеству». Хотя расстрига и повторил приглашение, Олесницкий только поклонился и отозвался, что не может исполнить царского желания. Смущенный стойкостью посла, Лжедимитрий, наконец, воскликнул: «Подойди, вельможный пан, как посол!» Олесницкий и тут упорствовал и отвечал: «Подойду, если ваше господарское величество возьмет письмо королевское». «Возьму», – сказал самозванец. Тогда оба посла поцеловали его руку. Власьев принял письмо и прочитал его перед троном. Потом, по приказанию Лжедимитрия, сказал послам: «Хотя королевского письма без цесарского титула принимать не следовало бы, однако ж его цесарское величество, для свадьбы своей забывая обиду, нанесенную опущением титулов своих, принимает сие письмо и вас, послов короля Польского. По возвращении же к государю своему вы должны сказать ему, чтобы впредь он не присылал подобных писем, не прописав в них полного титула цесарского. Его цесарское величество именно вам повелел сказать, что впредь ни от короля Сигизмунда, ни от кого-либо другого никаких писем без полного цесарского титула он принимать не прикажет. Теперь же, если имеете какое-либо поручение от короля Сигизмунда, государя своего, исполняйте долг посольства пред цесарским престолом».

Послы отправили посольство обыкновенным порядком. Олесницкий в речи своей объяснил, что он с товарищем своим присланы от короля, дабы вместо его особы присутствовать на свадьбе Лжедимитрия. Гонсевский же сказал, что им поручено также войти в сношение с думными боярами по предмету взаимных требований Польши и России, дабы с благополучным окончанием сих дел можно было приступить к тесному союзу против турок^254. В ответе на сии речи Власьев объявил, что государь прикажет боярам начать предлагаемые переговоры.

Послы заметили, что по старинному обряду российские государи всегда спрашивали о здоровье короля, встав с своего места. Лжедимитрий, услышав сие, спросил, не вставая с места: «Его королевское величество, государь ваш, в добром ли здравии?» Олесницкий отвечал: «Его королевское величество, государь наш, был в добром здравии и счастливо царствовал, когда мы выехали из Варшавы. Но вашему царскому величеству надлежало привстать, спрашивая о здравии его королевского величества». Лжедимитрий отвечал: «Пан Малагосский! У нас обыкновение вставать, спросив прежде о добром здравии, – и, приподнявшись немного, присовокупил: – Мы радуемся, что король, ваш государь, а наш друг, находится в добром здравии».

По поднесении послами подарков Власьев сказал им: «Цесарское величество жалует вас своим обедом»255. Действительно, чрез несколько часов по возвращении их на посольский двор чашник Василий Бутурлин прибыл к ним с различными яствами и напитками, принесенными в золотых сосудах. В сей день расстрига огорчил и поляков, и русских; суеславные настояния его о титуле возбудили негодование поляков, а русские хотя и не одобряли настояний сих, но не менее того досадовали, когда увидели, что он, как будто устрашенный решимостью посла, согласился отстать от оных. Также сказанное Гонсевским о взаимных требованиях обоих государств много потревожило русских, которым казалось сие подтверждением уже носившихся слухов об обещанной самозванцем королю уступки городов, хотя Лжедимитрий, извещенный о сей молве, и уверял, что ни единой пяди русской земли никогда не отдаст Польше^256.

Марина, вместо того, чтобы в кельях монастырских весть жизнь скромную и уединенную, помышляла только об удовлетворении своих прихотей, в чем не получала отказа от жениха. Например, так как ей не по вкусу были приносимые из дворца яства, то Лжедимитрий приказал готовить для нее кушанье польским поварам и отдать им ключи от царских запасов и погребов^257. Для увеселения же невесты своей самозванец вводил к ней в монастырь скоморохов, скрипачей и песенников, которые шумными забавами нарушали мирную тишину святой обители, к большому соблазну набожных москвитян^258. Расстрига также без меры дарил невесту. Он прислал ей ларец с разными драгоценными вещами ценой на пятьсот тысяч рублей (два миллиона с половиной нынешних серебряных) и дозволил ей раздавать из оных, что кому пожелает^259. Кроме того, старый Мнишек получил на заплату долгов своих в Польше сто тысяч злотых (столько же серебряных рублей). Считают, что самозванец на одни дары Марине и полякам растратил до восьмисот тысяч рублей^260 (до четырех миллионов нынешних серебряных).

Расстрига, как бы во всех случаях изыскивая вернейший способ раздражить русских, назначил для свадьбы и венчания на царство Марины четверг восьмого мая. Устав православной церкви не дозволяет совершать обряд бракосочетания ни под пятницу, ни под всякий праздник. В обоих сих отношениях нарушалось правило, ибо девятое число было не только в пятницу, но и Николин день.

Для избежания давки на Царской площади Марина поздно вечером в среду переехала во дворец при свете множества факелов^261. Дети боярские и немецкие алебардщики шли перед ее каретой. Тогда же было жаркое прение у самозванца с боярами. Поляки хотели, чтобы Марина венчалась в польском платье, под предлогом, что она не привыкла к иному^262; Лжедимитрий и в том желал угодить им, но русские сановники требовали непременно, чтобы она оделась по-русски. Непреклонность их убедила наконец расстригу, что отступление в сем предмете от старинных обычаев сочтено было бы ими за оскорбление чести народной. Несмотря на обыкновенную ветреность свою, он сказал: «Хорошо! Я согласен исполнить желание бояр и обычай народный, чтобы никто не жаловался, будто я замышляю великие перемены. Один день ничего не значит!»

Свадебные обряды того времени были соблюдены в точности. Посаженными отцом и матерью назначены князь Мстиславский с супругой^263. Тысяцким был князь Василий Иванович Шуйский, а дружками у жениха были бояре князь Димитрий Иванович Шуйский и Григорий Федорович Нагой, а у невесты боярин Михайло Александрович Нагой и пан Тарло. Свахами, как у жениха, так и у невесты, были супруги их дружек. В поезде находился двадцать один знатный московский дворянин, а в сидячих шесть боярынь, семнадцать бояр, четверо окольничих, два думных дворянина, четыре думных дьяка, постельничий и два стряпчих с ключом. В назначенный час Марину ввели в столовую избу ее отец и княгиня Мстиславская. Перед невестой шли дружки и Рождественский протоирей в епитрахили и поручах, со святой водой и крестом, а за ней следовали свахи и боярыни сидячие. Марина была в красном бархатном русском платье с широкими рукавами и в сафьяновых подкованных сапогах, но все на ней было так усыпано алмазами, лалами и жемчугом, что не видно было ни бархата, ни сафьяна. Головной убор ее состоял из богатого кокошника^264. Протоирей и дружки пошли за женихом, который немедленно с ними отправился в столовую, взяв еще с собой только одних поезжан. Одежда его покрывалась червленой бархатной мантией, унизанной жемчугом и драгоценными каменьями, а на голове сияла корона; в одной руке он держал скипетр, а в другой державу, осыпанную алмазами. По прибытии его в столовую началось обручение по русскому обряду. Протоирей говорил приличные молитвы, дружки резали караваи и подносили ширинки. После обручения жених и невеста пошли Постельным крыльцом в Грановитую палату, где ожидали их сидячие и где изготовлен был возле царского трона другой, поменьше, для Марины. Лжедимитрия вели под руки воевода Сандомирский и князь Мстиславский, а Марину княгини Мстиславская и Шуйская. За ней шли знатные польки: обе Тарловы, Гербуртова и Казановская. Войдя в Грановитую палату, Лжедимитрий сел на трон, а тысяцкий князь Шуйский, подойдя к Марине, произнес следующие слова: «Наяснейшая и великая государыня цесаревна и великая княгиня Марья Юрьевна, и за изволением наяснейшиего и непобедимого самодержца, великого государя Димитрия Ивановича, Божией милостью цесаря и великого князя всея Русии, и многих государств государя и обладателя, его цесарское величество изволил вас, наяснейшую великую государыню, взятии себе в цесареву, а нам в государыню, и Божией милостью, обручанье ваше цесарское ныне совершилось; и вам бы наяснейшей и великой государыне нашей, по Божьей милости и по изволению великого государя нашего, его цесарского величества, вступати на свой цесарский маетат^265 и быть с ним великим государем на своих преславных государствах». После сей речи протоирей осенил крестом малый трон, который и заняла Марина. Тогда ввели в палату польских послов и других знатных поляков. Все сели, как иноземцы, так и русские, кроме поезжан. Ожидали большой короны, животворящего креста и барм, за которыми послано было на казенный двор. По принесении сей царской утвари принял ее боярин Михайло Федорович Нагой и поднес Лжедимитрию, который приложился к кресту и поцеловал корону. То же сделала и Марина. После чего Благовещенский протоиерей, покрыв пеленой утварь, отнес ее на голове своей в Успенский собор и был встречен у дверей патриархом, который положил утварь на изготовленном посреди церкви налое. Когда донесли Лжедимитрию, что все готово для священнодействия, то он через Красное крыльцо отправился в собор. Впереди шли стольники, стряпчие, знатные поляки и королевские послы, а за ними поезд. Потом нес скипетр боярин князь Василий Васильевич Голицын, и державу боярин Басманов. За Басмановым следовал в епитрахили Благовещенский протоирей, кропящий святой водой перед женихом и невестой, которые шли рядом один подле другого. Лжедимитрия под правую руку поддерживал воевода Сандомирский, а Марину под левую княгиня Мстиславская. За ними шли бояре, дворяне, думные и приказные люди и прочие поляки из Мнишковой свиты. Путь устлан был сукном, а по оному фиолетовым бархатом. Охранение порядка было поручено на Красном крыльце и от оного до собора шести головам стрелецким, двадцати сотникам да тремстам стрельцам. Кроме того, стояли еще в ружье немецкие телохранители и несколько стрельцов. В соборе устроено было чертольное место, обитое красным сукном, о двенадцати ступенях. На оном стоял трон для Лжедимитрия, персидский, золоченый с каменьями^266, а по обеим сторонам оного находились стулья; на правой стороне, поменьше, для патриарха, а на левой большой золоченый для Марины. Войдя в церковь, Лжедимитрий и Марина прикладывались к иконе Владимирской Божьей Матери и к ракам чудотворцев. Потом проводили их в чертольное место патриарх и митрополит Новгородский. Тогда, к изумлению русских, началось коронование Марины, не только прежде отречения ее от папежства, но даже прежде брачного обряда. Уклончивый патриарх не усомнился возложить животворящий крест, бармы и царский венец на иноверную польскую девицу. По окончании коронования патриарх служил обедню, которую Лжедимитрий слушал с обыкновенного царского места, а Марина сначала отошла в придел Димитрия Селунского со свахами и некоторыми боярами, а после херувимской подошла к царским дверям, где патриарх помазал и причастил ее в явное посмеяние православия. Когда отошла обедня, то выслали из церкви всех незнатных людей и приступили к брачному венчанию, которое исправлял Благовещенский протоирей. Сим окончились церковные обряды, и Лжедимитрий с Мариной вышли из собора и отправились в столовую избу при звуке труб и литавр, колокольном звоне и пушечной стрельбе. На рундуке собора и при дверях столовой князь Мстиславский осыпал расстригу в каждом месте по три раза золотыми монетами ценой от пяти до двадцати червонцев. В столовой Лжедимитрий и Марина сели обедать с воеводой и его родственниками и весьма малым числом бояр^267. Сидели только до третьего кушанья, а потом новобрачные пошли в новый деревянный дворец, куда поезд провожал их до постельных комнат, а воевода и тысяцкий до самой постели.

На другой день был торжественный пир в Грановитой палате. Лжедимитрий с Мариной сидели на троне за особенным столом. Расстрига был одет по-гусарски, а Марина по-польски^268. За другими столами обедали родственники Марины с их свитой. Королевские послы также были приглашены, но не поехали, потому что самозванец не хотел посадить их за собственным столом своим^269. Основываясь на том, что в Кракове Власьев сидел за собственным королевским столом, они домогались, чтобы, по крайней мере, одному из них была оказана таковая же почесть. Расстрига поручил Власьеву уговаривать их, но Власьев в душе ненавидел поляков и воспользовался случаем, чтобы неприличными речами еще более раздражить послов. Так, например, он говорил им, что если действительно в Кракове сажали его самого за королевский стол, то иначе и быть не могло, потому что за тем же столом имели место послы цесарские и папские, а русский государь выше всех монархов христианских и каждый поп у него папа. Столь странные рассуждения не могли убедить послов; они и в субботу отказались ехать на обед к Лжедимитрию. Старый Мнишек всемерно старался посредничеством своим миролюбиво окончить сие дело, но, видя непреклонность зятя своего, он обратился к послам и представил им, что в Польше мятежная шляхта, недовольная тесным союзом Сигизмунда с Австрией, готовится к междоусобной войне, что в сих смутных обстоятельствах благоразумие требует не ссориться с обладателем московского престола, от коего при дружелюбных его расположениях можно ожидать большого пособия, и что потому следует потешить его в рассуждении посольского места, тем паче, что в день приема, заставив его принять королевское письмо без присвоенного им титула, довольно уже тронули его тщеславие. Послы не оспаривали основательности сих замечаний, но их удерживало то, что в данном им наказе именно поставлено было им в обязанность настаивать о получении места за государевым столом хоть одному из них. Они только тогда решились уступить, когда воевода вызвался ходатайствовать за них у короля и когда Лжедимитрий согласился выдать им письменное свидетельство о том, что они нарушили предписание о месте единственно вследствие обещаний его о доставлении Речи Посполитой важных выгод. В воскресенье, одиннадцатого числа, послы обедали у Лжедимитрия в Грановитой палате. Олесницкий, как старший, сидел один по правую руку трона, за особенным столиком, а Гонсевский занял первое место за столом, где находились прочие поляки и русские боярыни. Тринадцатого Марина угощала послов и знатных поляков; из русских никого не было, кроме князя Масальского и Власьева^270. Стол и услуга были в польском вкусе. После обеда долго плясали и разъехались только после захождения солнца. На другой же день у Марины был пир для одних русских.

Но среди сих торжеств составлялся опасный для расстриги заговор, в коем участвовала уже почти вся Москва. Всем русским, без различия сословий, казались нестерпимыми беспутство самозванца и наглость поляков. Если бы гости сии силой оружия овладели столицей, то и тут не могли бы хуже обходиться с жителями оной. В особенности во время свадебных веселий бесчинство их достигло высочайшей степени. На пирах во дворце они ругали русских и даже самых знатнейших, смеялись над всеми их обрядами и поступками и в хвастливых выражениях превозносили собственную свою храбрость, страшась коей, русские, по словам их, приняли от их руки царя^271. Многие из них, разгоряченные вином, возвращаясь из дворца, рубили саблями встречающихся людей и, вытаскивая из карет знатных боярынь, бесчестили их. Самая святыня мало уважаема была ими. Они ходили по церквам с собаками, а во время коронования в соборе именитейшие из них иные сидели, другие громко издевались над иконами и дремали, прислоняясь к оным^272. Сии непристойности так озлобили русские сердца, что все ожидали с нетерпением удобного часа для мести и что против приятеля поляков, расстриги, восставали даже и те, которые были главнейшими зачинщиками измены в пользу его. Из самых приближенных его оставался ему преданным только один Басманов.

Князь Василий Шуйский с большим прилежанием следил за беспрестанно возрастающей народной ненавистью к самозванцу и с радостью убедился, что оная достигла до высочайшей степени и что настал час для избавления Отечества от поносного подданства и для наказания дерзкого пришельца, осмелившегося положить вельможную голову его на плаху, ибо, по естественной наклонности человеческого сердца, он более хранил в памяти своей сей позор, чем дарованное ему прощение. В единомыслии с ним были знатнейшие люди в государстве, и в числе оных не только находился убийца царя Феодора Борисовича, князь Василий Васильевич Голицын, но даже сей боярин, с князем Иваном Семеновичем Куракиным были главнейшими помощниками Шуйского^273.

Подвизаясь на дело отечественное, они хотели отстранить от себя влияние личных страстей, могущих поселить раздор между самыми сообщниками их, и потому все трое дали обещание друг другу непременно извести расстригу, а которому из них приведется быть царем после него, отнюдь не мстить никому за прежние вины и управлять государством общим советом. Из всей Боярской думы одному князю Мстиславскому не вверили тайну заговора, опасаясь известного его малодушия.

Уверившись в синклите, Шуйский обратился и к нижним сословиям, которыми, как уже сказано выше, был весьма уважаем. Созвав в дом свой уговоренных бояр, да еще купцов и городских сотников и пятидесятников, он представил собранию печальную картину России в руках поляков и Москвы, наполненной опасных для спокойствия ее иноземцев^274. Он напомнил, что хотел предупредить зло, но что москвичи его не поддержали и что он сам едва не оставил головы своей на плахе. В отношении к самозванцу он дал заметить, что вообще признали его за царевича, дабы избавиться ненавистного владычества Годуновых и в надежде найти в юном витязе храброго защитника православной веры и отечественных обычаев; но что сие ожидание не сбылось и, напротив того, Лжедимитрий обращается как настоящий поляк, любит только иноземцев, не чтит святых, оскверняет храмы Божии дозволением входить туда некрещеным ляхам, да еще и с собаками, изгоняет пастырей душ из домов их, которые отдает немцам, наконец, и сам женится на поганой польке. Изложив все сие, Шуйский присовокупил, что, если благовременно не примутся меры к прекращению неистовств, то должно ожидать пущих бед, что он для спасения православия снова не пожалеет себя, только помогали бы ему с усердием и верностью, что каждый сотник должен убедить своих подчиненных в самозванстве царя, замышляющего новые злодейства со своими поляками, и что московским обывателям предстоит посоветоваться между собой, каким образом избавиться от него, что за святую Русь могут восстать более ста тысяч людей, а за самозванца останутся только пять тысяч поляков, и то рассеянных по целому городу, и что стоит единственно назначить день, чтобы избить их вместе с гнусным обманщиком. Отпуская от себя сотников, Шуйский убеждал их не медлить делом и уведомить его, на что решатся граждане.

Разглашения сотников подействовали так успешно на простой народ, выведенный из терпения поступками Лжедимитрия и поляков, что никто и не помыслил заступаться за самозванца, которого менее года тому принимали с восторгом. Напротив, все жаждали видеть конец его нелепого властвования.

Уже двенадцатого мая громко говорили на рынках, что Лжедимитрий изменил православию, что он редко посещает Божии храмы, вводит чужие обычаи, ест скверную пищу, не выпарившись, ходит к обедне, не кладет поклонов перед иконами и после свадьбы ни разу, с поганой женой своей, не мылся в бане. Немецкие алебардщики схватили одного из дерзких болтунов и представили во дворец. Расстрига велел допросить его; но бояре, коим поручено было исполнить сие, донесли самозванцу, что виновный врал спьяну, что, впрочем, и в трезвом виде он не умнее бывает по природной простоте, и что государю не следует тревожиться наушничеством немцев, потому что у него довольно силы для усмирения мятежа, если бы какой безумец и затеял подобный.

Но и без сих лукавых внушений нелегко было уверить расстригу в угрожаемой ему опасности. Беспечность его основывалась не только на врожденной самонадеянности, но еще на каком-то предсказании, обещавшем ему тридцатичетырехлетнее царствование. В ослеплении своем он даже изъявлял гнев свой тем, которые его предостерегали^275.

Хотя множество людей уже вошли в заговор, но чувство отвращения к самозванцу было такое единодушное и глубокое, что не нашлось ни одного доносителя. Однако ж невозможно было, чтобы при сем многолюдстве тайна не разгласилась. В особенности проведали о ней немцы, от коих менее береглись, чем от поляков. Ротные начальники немецких телохранителей три дня сряду, а именно тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого мая, письменно доносили самозванцу о замышляемом восстании, но получили в ответ, что все это ничего не значит^276. Расстрига, или действительно избалованный счастьем, не предусматривал опасности, или желал выказывать бесстрашие для обуздания злонамеренных. Он приказал готовиться к новым забавам. В следующее воскресенье у Марины должны были происходить пляски в масках, и в тот же день Лжедимитрий намеревался для воинской потехи делать примерный приступ к деревянному с насыпью городку, по повелению его выстроенному в поле, за Сретенскими воротами. Уже несколько пушек отправлены были туда. Сим случаем еще воспользовались бояре, чтобы уверить народ, что Лжедимитрий замышляет не потеху, а избиение знаменитейших москвитян^277, дабы потом беспрекословно вести в Россию папежество^278.

Между тем ожесточение московских обывателей на поляков было так велико, что многие из них, не дождавшись, чтобы начальники заговора назначили день для дружного восстания, вздумали сами собой приступить к действию. В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое многочисленные толпы бродили по улицам, ругая поляков^279. В особенности до четырех тысяч человек собралось близ квартиры князя Вишневецкого, который надменностью своей более всех прочих ляхов вооружил против себя русских. Но так как никто из вождей не явился, то предприятие ограничилось бесплодным шумом, и с рассветом все разошлись по домам.

Сие бездейственное покушение, вместо того, чтобы предостеречь самозванца, кажется, умножило еще его беспечность, внушив ему пагубную мысль, что его так все страшатся, что ни у кого не достанет духу в самом деле восстать против него. В сем предубеждении он успокоился совершенно и занялся делом государственным. Утром пятнадцатого числа польские послы были приглашены во дворец, где нашли Лжедимитрия, сидящего в голубой одежде, в высокой шапке и с посохом в руке. Он отправил их в особенную палату, куда прибыли также назначенные для переговоров с ними бояре – князь Димитрий Шуйский и князь Рубец-Мосальский, думный дворянин Татищев и думные дьяки Власьев и Грамотин. Послы сказали, что король, усердствуя разделить с царем славу войны против Порты, просит объявить им, когда и с какой силой царь намерен ополчиться на неверных, после чего и они в состоянии будут изъяснить, что и Польша может предпринять со своей стороны. Татищев отвечал им, что царь, намереваясь воевать с турками, имеет только в виду ревность к славе Божией и святой вере, а что поляки намеками своими дают повод подозревать, что желают единственно выведать мысли московского государя, чтобы потом найти предлог самим уклониться от содействия. Послы обиделись таковым упреком, в доказательство несправедливости коего приводили, что всегда предлагающий предприятие обязывается первый объяснить, какими мерами надеется достигнуть желаемой цели. Тогда русские сановники пошли доложить самозванцу о слышанном ими. Татищев, Власьев и Грамотин возвратились с таким ответом, что царь приказал думным людям своим заняться изложением мыслей своих по предмету нужных средств для замышляемых действий и что он в непродолжительном времени сам будет о сем совещаться с послами в присутствии своих бояр.

Из дворца послы поехали обедать к пану Тарло, куда приглашены также были князь Вишневецкий, пан Немоевский, оба Стадницкие и другие паны. Гости по тогдашнему польскому обыкновению порядком подпили. Когда после обеда они занялись пляской, то пришли сказать им, что поляки подрались с русскими. Нетрезвые паны смутились тем более, что имели еще на уме скопища прошлой ночи. В сие время ударили к вечерне. Оробевшие гости приняли сей звон за набат и разбежались. Послы поспешили возвратиться домой и известили единоземцев своих, чтобы в случае опасности искали убежища на Посольском дворе. Но скоро узнали, что вся тревога произошла только от того, что хмельной гайдук князя Вишневецкого прибил русских и, в свою очередь, был прибит ими. Лжедимитрий двукратно присылал к послам секретаря Бучинского успокаивать их и сказать им, что он так хорошо принял в руки государство, что без воли его ничего произойти не может. Несмотря на уверения сии, послы поставили стражу у себя на дворе, а воевода Сандомирский и сын его расположили на занимаемых ими дворах всю прибывшую с ними польскую пехоту с хоругвями и барабанами.

Стража в Кремле также бодрствовала и схватила ночью прокравшихся в крепость шесть подозрительных человек, которых приняли за лазутчиков. Трех из них умертвили, а остальных избили.

В пятницу шестнадцатого числа уже в русских лавках отказывались продавать полякам порох и всякое оружие^280. Столь явная неприязнь встревожила польских жолнеров. Они объявили о предстоящей опасности воеводе Сандомирскому, который донес о том самозванцу. Но расстрига смеялся над сими рассказами и дивился малодушию поляков. Впрочем, для успокоения их велел на следующую ночь расставить по улицам караулы из стрельцов. Кажется, что он весьма полагался на приверженность к себе сего войска и что на сей уверенности наиболее основывалась его беспечность. Он рассчитывал, что десять тысяч стрельцов, пять тысяч поляков и триста немцев достаточно для обуздания нестройных скопищ московской черни.

Так как пятница прошла спокойно, то сами недоверчивые поляки начали думать, что волнение народное утихло, и в сем предположении они беззаботно предались сну. Но в сие самое время мятеж готовился разразиться. Князь Шуйский с товарищами, видя, что народное стремление опереживает принимаемые ими меры, почли неуместным дальнейшее отлагательство и решились приступить немедленно к исполнению своего предприятия. Хотя расстрига сидел еще на московском престоле, но все русское уже беспрекословно повиновалось им одним. По повелению их восемнадцатитысячное войско, стоявшее в семи верстах за городом и долженствовавшее следовать к Ельцу, ночью с шестнадцатого на семнадцатое введено было в столицу разными воротами. В ту же ночь все двенадцать городских ворот были заняты посланными от бояр дружинами, которые не пропускали никого в столицу, ни из оной. Так как самые приближенные придворные принимали участие в заговоре, то немецкие телохранители, из коих всегда по сто человек находилось во дворце, получили от них приказание именем самозванца, иные в пятницу вечером, а другие в субботу рано поутру, разойтись по домам, так что всего осталось на страже при дворце только тридцать алебардщиков. Московские обыватели провели всю ночь в ожидании набата; они, по сделанной им повестке, с первым звоном колокола должны были стекаться на Красную площадь^281.

В субботу, около четырех часов утра, ударили в колокол, сперва у Ильи Пророка близ Гостиного двора, и тотчас же набат раздался по всему городу. Со всех концов тысячи людей с ружьями, саблями, топорами и рогатинами стремились к Красной площади, где сидели уже на конях бояре и дворяне числом до двухсот в полном вооружении. На тревогу выбежали из домов своих и те из москвитян, которые неизвестны были о заговоре; им говорили, что литва бьет вельмож русских, и они спешили за прочими, на помощь знатным единокровным своим^282.

Начальник заговора, князь Василий Иванович Шуйский, видя, что Москва дружно восстает за Русь, не дождавшись, чтобы вся чернь собралась на площади, предложил дворянам немедленно напасть на дворец, дабы не дать времени самозванцу опомниться и, может быть, скрыться. Все согласились, что благоразумие требовало не мешкать. Шуйский, с крестом в одной руке и с мечом в другой, въехал в Кремль чрез Спасские ворота в сопровождении заговорщиков. Подъехав к Успенскому собору, он слез с коня, приложился к иконе Владимирской Богоматери и, обращаясь к толпившемуся уже перед собором народу, воскликнул: «Во имя Божие идите на злого еретика!» Все хлынуло ко дворцу^283.

Лжедимитрий, нимало не предвидя готовящейся для него беды, всю ночь провел в пировании и с рассветом вышел освежиться на крыльцо. Услышав набат, он спросил, для чего звонят^284. «Пожар», – отвечали ему^285, и он, не подозревая ничего, спокойно воротился в чертоги свои. Но вскоре грозный вопль приближающихся бунтовщиков снова встревожил его. Он выслал ночевавшего во дворце Басманова узнать, что происходит. Басманов уже нашел весь двор наполненным вооруженными людьми, которые на вопрос его, чего хотят и что за звон, отвечали ему ругательными словами и требовали, чтобы он им выдал самозванца. Тогда Басманов кинулся назад и приказал алебардщикам не впускать никого во дворец, поспешил к расстриге и сказал ему: «Мятеж! Я умру, а ты спасайся!»286. В самом деле, Лжедимитрий одним бегством мог избавиться от угрожающей ему опасности. При нем находилось только тридцать алебардщиков и несколько польских слуг и музыкантов, и, следственно, не было достаточных средств для обороны. Алебардщики, видя свое малолюдство, так оробели, что даже допустили, чтобы один из дворян, бывших в числе заговорщиков, пробрался между ними и вбежал в покой, где находился Лжедимитрий с Басмановым^287. Увидев самозванца, дворянин закричал: «Ну, безвременный царь! Проспался ли ты? Зачем не выходишь к народу и не даешь ему ответа?» Но дерзновенный сей поступок имел пагубные следствия для пылкого дворянина; озлобленный Басманов схватил висевшую на стене саблю и рассек ему голову. Сам Лжедимитрий, не отложивший еще своего самонадеяния, не терял надежды присутствием своим укротить мятеж. Вбежав в переднюю, где стояли алебардщики, он выхватил меч у курляндца Шварцгофа, вышел в сени и, грозя мечом народу, кричал: «Я вам не Борис!» Но, встреченный выстрелами, он спешил удалиться во внутренние покои. Мужественный Басманов сдержал данное им самозванцу слово – жертвовать собой для его спасения. Оставшись в сенях, он стал уговаривать бояр, чтобы помнили свою присягу и удержали народ от своевольства. В ответ ему избавленный им от ссылки думный дворянин Татищев зарезал его ножом, и труп его был боярами сброшен с крыльца. Таким образом, необыкновенный муж сей, прежде изменивший законному государю своему, не отказался запечатлеть собственной кровью верность свою тому, кого сам в дружеских беседах признавал за самозванца. Сие объясняется только тем, что главнейшая страсть его была честолюбие, к удовлетворению коего гибель царя Феодора Годунова открывала ему путь, как, напротив того, с падением Лжедимитрия исчезала для него всякая надежда сохранить свое могущество.

По смерти Басманова ничто уже не удерживало буйные толпы; немцы-алебардщики, нимало не расположенные последовать его великодушному примеру, положили оружие, и народ не только разломал двери, но даже вырубил несколько бревен в стене и наводнил дворец. Лжедимитрий с досады рвал на себе волосы и побежал объявить Марине о бунте, а потом поспешил через ее покои пробраться в каменный дворец, но и тут, не надеясь найти возможности укрыться, он выскочил из окна на подмостки, устроенные для свадебного празднества^288. С одних подмостков он хотел перепрыгнуть на другие, но оступился, упал с пятнадцатисаженной высоты на житный двор и вывихнул себе ногу.

Марина, едва пробудившаяся от сна, была не одета; наскоро надев юбку, она в беспамятстве сбежала вниз под своды, но, не находя там безопасности, воротилась наверх^289. Среди общего замешательства и при помощи ее слишком простого наряда ее не узнали и столкнули с лестницы. Однако она добралась до своего покоя и там осталась с женской свитой своей. Вскоре люди, преследовавшие расстригу из комнаты в комнату, стали ломиться и в покой, где находилась Марина. Камердинер ее Осмульский, желая остановить их, упорно защищался в дверях. Многие полученные им раны не поколебали его решимости, и он продолжал отстаивать дверь до тех пор, пока ружейный выстрел не положил его на месте^290. Стреляя в него, русские случайно ранили смертельно находящуюся в комнате старую панну Хмелевскую. Москвичи бросились грабить Марину и бывших при ней женщин и оставили их в одних сорочках. Может быть, их ожидала еще и горшая участь, но геройская преданность Осмульского не совсем осталась для них бесполезной. Она дала время боярам приспеть на выручку их. Бояре разогнали буйствующих людей, отвели Марину и женщин ее в особую комнату, к которой приставили стражу, а вещи их, опечатанные, приказали положить в кладовую.

Между тем несколько десятков стрельцов, стоящих на страже близ того двора, на который упал Лжедимитрий, нашли его лежавшим без чувств, отлили водой и перенесли на каменный фундамент сломанного по приказанию его деревянного дворца царя Бориса. Придя в себя, самозванец стал умолять стрельцов, чтобы обороняли его, обещая им в награду жен и поместья бояр. Обольщенные стрельцы решились стоять за него и отогнали ружейными выстрелами первые толпы людей, сбежавшихся к тому месту, где находился расстрига. Но князь Василий Иванович Шуйский убеждал единомышленников своих докончить начатое и говорил им: «Мы имеем дело не с таким человеком, который мог бы забыть малейшую обиду; только дайте ему волю, он запоет другу песню: пред своими глазами погубит нас в жесточайших муках! Так мы имеем не просто с коварным плутом, но с свирепым чудовищем; задушим, пока оно в яме! Горе нам, горе женам и детям нашим, если бестия выползет из пропасти!»291. Тогда в народе завопили: «Пойдем в стрелецкую слободу, истребим семейства стрельцов, если они не захотят выдать изменника плута, мошеники!» Сей угрозой устрашенные стрельцы бросили ружья свои и не препятствовали боярам схватить Лжедимитрия и отнести его в дотоле занимаемые им покои деревянного дворца^292, которые вместо прежнего великолепия являли уже отвратительные следы грабительства и разорения. В передней самозванец прослезился, увидев алебардщиков своих, стоявших без оружия и с поникшей головой. Один из, ливонец Фирстенберг, сжалившись над ним, пробрался в комнату, куда положили его, вероятно, в намерении прислуживать ему. Но преданность Фирстенберга сделалась для него самой гибельной: один из дворян-заговорщиков заколол его. Потом все обступили самозванца, на которого вместо сорванного с него платья надели кафтан пирожника. Озлобленные люди безжалостно вымещали на нем за понесенные от него обиды. Те, которые довольствовались ругать его, оказывались милосердными в сравнении с другими, ударявшими его. Вообще домогались, чтобы он сам сказал, откуда он родом. Но несчастный знал, что, только упорствуя в самозванстве, может некоторых людей оставить в сомнении и тем сохранить слабую надежду к спасению своей жизни. В сем убеждении он не переставал уверять, что действительно сын царя Иоанна Васильевича, и ссылался на свидетельство матери своей, которую просил допросить. В сем ему не отказали, и князь Иван Васильевич Голицын с четырьмя другими сановниками отправились в Вознесенский монастырь и именем Отечества требовали от царицы чистосердечного признания^293. Царица с раскаянием объявила, что сын ее, пораженный в Угличе по повелению Бориса, точно умер у нее на руках, а что сего ей неведомо откуда пришедшего злодея согласилась принять за своего сына только по женской слабости страха ради^294. Нагие также подтвердили ее слова. Князь Голицын, воротившись во дворец, сказал расстриге, что мнимая мать отрекается от него. Сраженный сей вестью, самозванец стал просить, чтобы его вывели на лобное место, обещаясь там всенародно объяснить истину. Слова сии приняты были в виде косвенного признания. Народу, толпившемуся под окнами на дворе и прилежно осведомляющемуся о всех речах Лжедимитрия, объявили, что он винится. Тысячи голосов завопили: «Бей его, руби его!» Тогда между наполняющими царские чертоги людьми протеснился боярский сын Григорий Валуев и, сказав: «Чего толковать с еретиком? Вот я благословлю польского свистуна», – ружейным выстрелом из-под армяка убил расстригу. Присутствующие в ожесточении своем саблями секли бездушный труп и сбросили его с крыльца на тело Басманова, говоря: «Ты любил его живого, не расставайся и с мертвым». Несколько времени спустя чернь, обнажив два трупа, повлекла их чрез Спасские ворота на Красную площадь. Тело Лжедимитрия там положили на стол длиной в аршин, так что свесившиеся ноги касались груди Басманова, положенного на скамье под столом^295. Прискакавший верхом из Кремля дворянин с волынкой и маской всунул волынку расстриге в рот, а маску положил на брюхо и сказал: «Ты, негодяй, часто нас заставлял дудеть; теперь сам дуди в нашу забаву»296.

Месть народная еще не удовлетворялась убиением Лжедимитрия. Оставалось разделаться с поляками, не менее его ненавистными. Из найденных во дворце польских музыкантов семнадцать человек были убиты, остальные восемь оставлены замертво^297. Чернь, упоенная буйством и подстрекаемая переодетыми монахами и попами^298, бросилась к домам, занимаемым поляками. Везде, где по малолюдству своему иноземцы сии или вовсе не оборонялись, или оборонялись безуспешно, их беспощадно убивали или грабили, а жен и дочерей уводили. В особенности кровопролитие было ужасное на Никитской улице, где жили Маринины служители. Ожесточенные москвитяне не оказывали должного праводушия даже и в отношении к тем, кои отдавались им на веру. Пан Тарло, запершись в доме своем с супругой своей, с панной Гербуртовой, и паном Любомирским, готовился защищаться, но, по убеждению бывших при нем женщин, согласился положить оружие взамен данного ему от нападателей клятвенного обещания, что не будет ему причинено ни малейшего вреда. Но лишь только он выдал имеющиеся у него в доме ружья и сабли, то народ вломился к нему, убил тридцать из его служителей, других переранил и все имущество разграбил. С самого пана Тарло сорвали всю одежду до последней рубахи. Той же участи подверглись супруга его, панна Гербуртова, и пан Любомирский. Впрочем, среди неистовств самоуправия чувство сострадания не во всех сердцах угасло; некоторые из поляков были спасены хозяевами занимаемых ими домов, которые дали им способ укрыться. Также отстоялись дома воеводы Сандомирского, сына его и князя Вишневецкого, обороняемые многочисленными служителями. Первым ударам подвергался воевода по случаю соседства занимаемого им Годунова дома от дворца, но самое обстоятельство сие послужило к его спасению, ибо дало возможность находящимся во дворце дворянам вовремя прискакать на его выручку. Уже народ осыпал каменьями двор и подвез пушки для разгромления прочных стен дома, но дворяне удержали чернь и потребовали, чтобы воевода выслал от себя доверенного к боярам. Мнишек колебался, опасался подвергнуть гибели высланного, но, когда дворяне предложили ему принять в аманаты одного стрелецкого голову, то он решился пересадить через забор старшего служителя своего Гоголиньского. Призванный в Думу боярскую, Гоголинький убедился, что русские сановники не разделяют свирепой ярости своих соотечественников против поляков. Татищев от имени прочих членов думы сказал ему: «Всемогущий Бог взирает на все царства и по воле Своей располагает ими; без воли же Его ничто не может быть. Сие должно сказать о настоящем происшествии. Господь не восхотел, чтобы хищник, не царской крови, овладев нашим государством, долго утешался своей добычей. Господство его кончилось. И твой пан по всей справедливости заслуживает равную участь: он покровительствовал самозванцу, привел его в наше государство, был виной всех минувших бедствий и кровопролития; наконец в спокойной земле нарушил мир и произвел мятеж. Но Бог сохранил его до настоящего часа; да восхвалит теперь благость Господню: опасность его миновала. Иди и возвести о сем господину твоему». Сии слова, изъясняющие справедливое негодование, удержанное в пределах приличия и умеренности, успокоили воеводу. Для вящего охранения его бояре приставили к дому стражу из стрельцов.

Из всех панов только один князь Вишневецкий действительно находился готовым к отпору, ибо знал, что был предметом злобы москвичей. На занимаемом ими обширном дворе господаря Волошского он держал в сборе двести копейщиков своих. Бояре также прислали для охранения его небольшой стрелецкий отряд, но оный не в состоянии был удержать подступившие многочисленные толпы, которые ворвались было на двор, но были отогнаны ружейными выстрелами поляков. Тогда москвичи подвезли пушку и с новым ожесточением бросились к двору. Вишневецкого люди защищались храбро. Сражение сделалось упорное; одних русских пало до трехсот. Со стороны поляков урон дотоле был незначителен: стреляя из-за стен, они лишились только восемнадцать человек. Но должно было предвидеть, что им долго не устоять против непомерного числа нападающих на них обывателей.

Между тем бояре, с сокрушением видевшие, что торжество дела отечественного запятнывается кровопролитием бесполезным, прилагали все возможные усилия к прекращению оного. Они скакали из улицы в улицу, унимая народ. Князь Василий Иванович Шуйский и Иван Никитьевич Романов явились перед домом Вишневецкого, уговаривая его не продолжать бесполезного сопротивления и клятвенно обещая, что он останется невредим, если поверит им свою участь. Вишневецкий согласился на сие и впустил их к себе. Шуйский прослезился, увидев двор, устланный русскими трупами. Вишневецкого, для спасения его от ярости народной, отослали в другой дом; но чернь разграбила имущество и обобрала людей его.

Бояре присутствием своим спасли также Маринина брата, старосту Саноцкого. Впрочем, на дом его не сильно напирал народ, потому что оный только одной улицей отделялся от Посольского дворе, где находилось в сборе довольно значительное число вооруженных поляков^299.

При первом слухе о мятеже поляки заперли двор свой и обставили гайдуками забор, в намерении защищаться до последней крайности. Но более, чем оборонительными мерами, охранялись они народным правом, столь священным для москвичей, что достаточно было увещаний находящихся при послах приставов для удержания от неприязненных действий толпящихся около двора людей. Бояре, со своей стороны, желая успокоить послов, послали к ним дворянина Нащокина с товарищем. Гонсевский, вышедший для свидания с ними, стал в воротах. Нащокин, не слезая с коня, сказал: «Князь Федор Иванович Мстиславский да князь Василий и князь Димитрий Ивановичи Шуйские, и другие бояре, товарищи их, велели сказать вам, послам Сигизмунда, короля Польского и великого князя Литовского: в областях государя вашего известно было, что после смерти царя Ивана Васильевича остался малолетний сын Димитрий и жил в Угличе. Но, по греху нашему и по воле Божией, Димитрий Иванович, законный царевич наш, лишился жизни действием злых людей. Долгое время спустя Гришко Богданов сын Отрепьев, монах-дьякон, вдавшись в ересь и чернокнижство и опасаясь за то наказания, бежал в область вашего государя в Литву и там, назвавшись царевичем Димитрием Ивановичем, обманул и нас, и вас. Единоземцы ваши вступили с ним в государство Московское. Потом и мы, взбунтовавшись после смерти царя Бориса Федоровича, приняли его себе в государи. Сев на престол, он разорял государство, жил бесчинно, хотел истребить нашу христианскую веру и ввесть еретическую. Царица, которую он называл матерью, изобличила его перед боярами, и как все убедились в обмане, то долее его терпеть не хотели. Теперь не стало вора. Однако ж так как вы, послы, присланы от вашего государя, от земли к земле, то вам опасаться нечего. Бояре приказали тщательно оберегать жизнь вашу. Только предостерегают вас, чтобы вы и люди ваши не мешались со старостой Саноцким, с его людьми и с другими, не при вас находящимися, ибо ни вы к ним, ни они к вам ни почему не принадлежите. Они приехали с воеводой Сандомирским в надежде завладеть Москвой и причинили много зла русским людям»300. Гонсевский отвечал по-русски: «Правда, известно было у нас, что после великого государя вашего Ивана Васильевича остался сын Димитрий! Также слышно было и о том, что Борис Годунов велел его убить изменнически. Но потом, когда сей человек явился в государстве короля, его милости, рассказывая, что он именно тот Димитрий Иванович и что Бог чудесно спас его от погибели, то люди наши, жалевшие прежде о смерти Димитрия, порадовались, видя его в живых. Да и вы сами радовались, считая его истинным царевичем Димитрием Ивановичем. Ваши же русские люди и самые думные бояре посадили его на престол. Ныне, как сказываешь ты, узнав, что он самозванец, убили вы его. Нам до того дела нет – пусть Бог поможет вам по правде вашей. Мы, послы, весьма покойны по предмету нашей безопасности, ибо не только в христианских государствах, но даже и в басурманских особа послов неприкосновенна. Однако ж мы благодарим бояр за их доброжелательство. Что же касается до пана старосты Саноцкого и до других подданных короля, его милости, прибывших сюда с паном воеводой, то и они приехали не на войну и не для того, как вы говорите, чтобы завладеть Москвой, а на свадьбу, по приглашению того, кто был у вас государем, вас самих и всей земли вашей, чрез посредство посланника вашего. Они вовсе не ведали, чтобы государь ваш не был истинным Димитрием, и неистовств также никаких не делали. Если же кто из служителей причинил кому обиду, то на то есть суд: за виновного никто не стоит, только за вину одного не должны страдать все. Итак, поблагодарив думных бояр за приязнь, которую через вас нам изъявляют, просите их нашим именем строго наблюдать, чтобы не проливать кровь людей короля, его милости, ни в чем не виноватых и охраняемых существующим между обоими государствами миром. Упаси Господи, если станут убивать их перед нашими очами! Тогда не только не в состоянии мы будем удержать челяди нашей, но сами не будем равнодушно смотреть на кровь братьев наших и согласимся лучше все вместе погибнуть. Какие же от того могут быть последствия, легко рассудить думным боярам и вам самим!» Нащокин донес боярам о слышанном им. Они для надежнейшего предохранения послов почли необходимым поставить на страже при их дворе пятисотный стрелецкий отряд^301.

Польские жолнеры не подали ни малейшей помощи погибающим соотечественникам своим. Роты Юрия и Яна Мнишковых хотя сначала и показывали некоторую готовность идти на выручку своих панов и сели на коней, но, так как заговорщики устроили завалы на улице, ведущей к занимаемому ими двору, то они не отважились преодолеть сие препятствие и до такой степени упали духом, что без всякого сопротивления позволили запереть себя на своем дворе, где у них отобрали оружие, лошадей и все имущество их^302. Самозванцева рота, по крайней мере, не покорилась так постыдно. Она выехала из города в поле и там заключила договор, по коему получила дозволение возвратиться в Польшу, но с утратой всего имущества своего^303.

Наконец, за час до полудня прекратилась резня, продолжавшаяся семь часов. Современники не согласуются в исчислении жертв сего кровавого утра. Если верить-де Ту, основывающему рассказ свой на словах капитана Маржерета, поляков пало тысяча двести, а русских – четыреста. Поляки уменьшают урон своих единоземцев и весьма увеличивают таковой же русских. Напротив того, немецкий пастор Бер уверяет, что одних поляков убито две тысячи сто тридцать пять.

Казалось, что посредством мятежа торжествующая чернь не скоро возвратится к законному порядку и что должно было еще опасаться новых своевольств и насилий. Но Москва отличилась явлением необыкновенным. Жители ее, наказав справедливо, но свирепо и самоуправно обидчиков Отечества, мирно предались отдохновению и домашним занятиям своим. В следующую ночь целый город был погружен в глубочайшее молчание и тишину; также и на другой день не было ни малейшей тревоги^304.

Но важные заботы ожидали еще русских. Царский престол, очищенный от вора, находился праздным. Церковь также не имела главы, ибо потворник папежства Игнатий не мог оставаться патриархом: его отослали под начало в Чудов монастырь. Прежний патриарх Иов во время ссылки своей ослеп, и потому нельзя было ему снова вручить управление церкви. Предстояло избрать и нового царя, и нового патриарха.

Начальник народного восстания, князь Василий Иванович Шуйский, стоял уже на такой высокой степени могущества и знаменитости, что и без имени царского казался настоящим государем и что венец прародителя его Мономаха как бы сам собой ложился на главу его. Но сие самое отвращало от него бояр, желавших, чтобы избранный ими им же, а не самому себе, был обязан своим величием. К тому же должно заметить, что в самом деле, несмотря на знатность его происхождения и чрезвычайные способности устойчивого и обширного ума, воцарение его не обещало России той прочности, в коей в особенности она нуждалась после претерпенных ею бедствий. Уже в преклонных годах он был бездетным, и, следственно, должно было опасаться или новых смут, с упразднением престола сопряженных, или что наследует по нему брат его, князь Димитрий, коего за неспособность и злонравие вообще презирали и ненавидели. В сих обстоятельствах неудивительно, что многие вельможи показывали наклонность принять государя из дома Голицыных, которые после Шуйских и Мстиславского, решительно не желавшего престола, считались первейшими людьми в государств. Совершеннолетних князей Голицыных было тогда четверо: три брата родных – Василий, Иван и Андрей Васильевичи и двоюродный их брат Иван Иванович Шпак. Сей последний, хотя и старший в роде, был отстранен по причине его ничтожности. Также не полагали, чтобы приличие дозволяло вручить державу князю Василию Васильевичу, столь обесславившему себя злодейскими действиями своими против царя Федора Борисовича. Потому все помышления друзей Голицыных устремились к избранию князя Ивана Васильевича. Но в первом пылу народной признательности к князю Шуйскому нелегко было бы убедить московских граждан предпочесть кого бы то ни было сему князю, который разделял с ними труды и опасности мятежа и которого все признавали первым виновником избавления Отечества. Для того противники его почли необходимым медлить избранием. Ими направляемая Дума боярская рассудила, что в столь великом деле нужно сослаться со всем государством и предоставить великой земской думе возвести на престол, кого целая Россия признает достойнейшим.

Но Шуйский, со своей стороны, не оставался в бездействии. Понимая, что мнение бояр, по-видимому, основанное на сущей справедливости, внушаемо было им одним недоброжелательством к его лицу, он нисколько не расположен был спокойно дожидаться, чтобы охладилась привязанность народная к нему, и потому решился немедленно обратиться к суду москвитян. Стараниями его приверженцев девятнадцатого числа в шесть часов утра купцы, разносчики и ремесленники стекались на Красную площадь^305. Бояре, встревоженные сим скопищем, вышли также на площадь в сопровождении знатного духовенства; намерение их было отвлечь народ от избрания царя, предложив ему заняться выборами патриарха, а между тем разослать грамоты во все города Российского государства, чтобы выборные люди съезжались в Москву для назначения государя общим советом. Но народ возопил, что для исцеления отечественных язв царь нужнее патриарха и что потому сперва следует избрать царя, который уже сам назначит первосвятителя^306. Тогда клевреты Шуйского стали разглашать, что никто не может иметь более прав на престол, как «мужественный и благородный обличитель и посрамитель нечестивого Отрепьева», присовокупляя к тому, что сам князь Василий Иванович происходит от ближайшей отрасли древнего царственного дома. В ответ им со всех сторон площади закричали: «Да будет над нами надо всеми князь Василий Иванович!» Вельможи не посмели противиться общему побуждению и сами провозгласили Шуйского царем и великим князем всея России.

Новый царь прямо с площади поехал в Успенский собор. Хотя не бояре возводили его на престол, не желая раздражить первое сословие в государстве, он не отказался исполнить данного обещания своим прежним товарищам во время составления заговора против расстриги. Прежде, нежели кто-либо из русских присягнул ему, он сам торжественно в соборе целовал крест по изготовленной записи на том, чтобы никого не казнить смертью без суда боярского, чтобы не отнимать имения у невинных жен и детей изобличенных преступников и чтобы, не давая веры тайным доносчикам, ставить их с очей на очи с оговоренными, и в случае клеветы подвергать такому же наказанию, какое закон определял за взводимое ими преступление. На другой день списки с сей важной записки посланы были во все города российские вместе с известительной грамотой о восшествии на престол нового царя и с образцовой подкрестной записью, по коей повелевалось приводить к присяге всех людей Московского государства. Также разослали повсюду и грамоту царицы Марфы, удостоверяющую о самозванстве Отрепьева^307.

Первым старанием нового правительства было очищение московских улиц от лежавших на оных польских трупов, обезображенных псами и площадными лекарями, вырезывавшими из оных жир для составления мнимо целебных мазей. Тела сии были вывезены за город и похоронены на убогом доме. Басманов был схоронен уже у церкви Николы Мокрого старанием брата его, сводного князя Ивана Васильевича Голицына. Но труп Отрепьева оставался еще на площади предметом поругания черни. В ночи с девятнадцатого на двадцатое число показалось стерегущим оный людям, что они видят около стола, на коем лежало тело, свет, который исчезал, когда они подходили, и снова просиявал, коль скоро они удалялись. Мечта ли то была их суеверного предубеждения, или действительно являлся фосфорический свет, часто сопровождающий посредством гнилости производящееся растворение органических тел, но естественное истолкование явления не было сообразно духу тогдашнего времени. Всем казалось несомненным, что свет сей означал чародейство покойника, в чем еще более убедились на следующее утро, когда по приказанию начальства повезли тело в убогий дом за Серпуховские ворота. Лишь только миновали ворота сии, как поднялась жестокая буря, которая сорвала крышу с одной из трех башен, на воротах находящихся, и повалила деревянную городскую стену до Калужских ворот. К довершению убеждения народного в чернокнижестве Отрепьева с восемнадцатого по двадцать пятое мая настали сильные морозы, повредившие не только деревья и хлеб, но даже луговую траву^308. Для прекращения дальнейших злотворных действий умершего колдуна почли необходимым развеять самый прах его. Двадцать восьмого мая тело его было вырыто и сожжено на Котлах. Пеплом зарядили пушку и выстрелили по Смоленской дороге, откуда самозванец пришел в Москву^309.

Хотя подробное изложение похождений Лжедимитрия достаточно доказывает его самозванство, но так как в Польше и даже в самой России есть еще люди, сомневающиея в сей истине, то кажется нелишним представить в совокупности и тщательно взвесить все доводы, на коих могло бы основываться мнение о подлинного первого Димитрия. Писатели, поддерживающие оное, говорят: первое, что русским летописцам и шведскому посланнику Петрею, единогласно утверждающим самозванство Отрепьева, нельзя давать веры, потому что русские писали под влиянием торжествующей враждебной Димитрию стороны, а Петрей также должен был ненавидеть естественного союзника изгнанного шведами короля Сигизмунда; второе, что не заслуживают большого внимания и свидетельства многих знаменитых людей в Польше, как то: Замойского, Жолкевского и прочих, отзывающихся о нем, как о самозванце, понеже небезызвестно никому, в какой вражде польские вельможи жили друг с другом, так что достаточно было того, что Вишневецкие и Мнишек принимали Димитрия за истинного, чтобы Замойский и Жолкевский оглашали его подложным; третье, что, напротив того, современники:

Маскевич, Тованский, Маржерет и Паерле неукоснительно признают его за истинного сына царя Иоанна Васильевича, а Тованский даже подробно объясняет, каким образом он спасся от изготовляемой ему Годуновым гибели; четвертое, что невероятно, чтобы король Сигизмунд решился вступиться за бродягу, а Мнишек выдать за него дочь свою, а также, чтобы российское войско и московские бояре поддались ему, если бы действительно он не имел никакого права на присвояемое им имя; пятое, что необыкновенные на теле признаки являют его настоящим царевичем Димитрием; шестое, что, если бы он был бедным дьяконом, то негде бы ему достать богатый крест, который он показывал князю Вишневецкому, будучи еще у него в услужении; седьмое, что царица-инокиня Марфа не согласилась бы признать беглого инока за своего сына, и, по крайней мере при первом свидании, с ним происходившим при великом стечении народа, не могла бы оградиться от невольного содрогания, если бы вынужденной находилась участвовать в богомерзком обмане^310. На все сие можно возразить следующее: первое, что не все русские летописцы писали в одном духе; например, Псковская летопись очевидно не благоприятствует ни Шуйскому, ни с воцарением Романова торжествующей стороне, но и сия летопись свидетельствует о самозванстве Отрепьева; второе, что гадательно приписывать одной, ничем, впрочем, не доказанной, ненависти к Мнишеку и Вишневецким мнение государственных мужей, каковыми были Замойский и Жолкевкий, отнюдь не сообразно с правилами здравой критики; третье, что польские шляхтичи Маскевич и Товянский, француз Маржерет, приближеннейший из слуг самозванца, и аугсбургский купец Паерле, утративший в Москве во время мятежа привезенные им под покровительством поляков товары, нисколько не могут почитаться беспристрастными свидетелями и что, напротив того, по естественной наклонности к самозванцу они должны были выдавать его за истинного царевича; к тому же Товянский в рассказе своем очевидно баснословит, ибо уверяет, что Димитрий, спасенный от убиения в Угличе, нашел убежище на Украйне, у жившего там в ссылке отца своего крестного, князя Ивана Федоровича Мстиславского, хотя князь сей никогда на Украйну ссылаем не бывал и умер в Кирилловском монастыре в 1586 году, то есть за пять лет до несчастного углицкого происшествия; четвертое, что король польский, увлеченный иезуитами, мог полагать, что государственная польза требовала от него поддерживать соперника Годунова, хотя и без внутреннего убеждения о действительности прав сего соперника. Мнишек также не должен был оказывать большой разборчивости в признании царского происхождения в том, кто дочь его сажал на московский престол; впрочем, замечательно, что старый воевода в душе своей не сомневался в самозванстве своего зятя, ибо в противном случае он не упустил бы еще в Самборе совершить брак Марины и таким образом упрочить на главе ее царский венец в случае успеха зятя, тем паче, что если бы даже и неудача постигла Димитрия, то и тут для Марины большая бы честь была оставаться супругой или вдовой московского царевича. Но видим, что Мнишек не иначе допустил брак дочери, как по воцарении самозванца в Москве. Что же касается до подданства российского войска и такового же московских бояр, то первое было делом не убеждения, а измены Басманова, подкрепляемой общей ненавистью к дому Годуновых, а второе вынуждено восстанием прельщенных или застращенных жителей столицы; пятое, что одинаковые признаки на теле часто встречаются на людях, не имеющих никакого сродства между собой, и сия игра природы могла бы только подкрепить другие доказательства, если бы таковые существовали, а нисколько не заменяет совершенный недостаток оных; шестое, что богатым крестом легко могли снабдить самозванца направлявшие его иезуиты; и, наконец, седьмое, что царица Марфа, по собственному объявлению своему, признала самозванца за своего сына единственно страха ради и что, впрочем, первое свидание ее с Отрепьевым происходило не всенародно, а наедине, в шатре с глазу на глаз.

Объяснив неосновательность всех приводимых доводов в пользу Лжедимитрия, остается еще напомнить два важных обстоятельства, которые, кажется, достаточно отстраняют всякое возможное сомнение насчет самозванства его. Первым мы обязаны самому Отрепьеву. Воссев на московском престоле и спокойно обладая всем государством, он неминуемо обязан был обнародовать все подробности своих похождений и, как справедливо замечает знаменитый сочинитель «Истории государства Российского», указать своих воспитателей и хранителей и места своего убежища в течение двенадцати лет. Не сделав сего, он сам перед современниками и потомством изобличил себя в обмане. Нельзя полагать, чтобы сие обнародование им было сделано, но до нас не дошло; ибо если бы и допустить, что хотя прочие манифесты Лжедимитрия уцелели в наших архивах, но что именно сей любопытнейший из всех актов утратился, то, по крайней мере, польские послы не упустили бы сослаться на оный в прениях своих с русскими боярами. Другое обстоятельство, почти равносильное первому, открывает нам Бер. Сей живший в Москве немецкий пастор, очевидно недруг русским и приятель полякам, сознает, однако, самозванство Лжедимитрия и основывает мнение свое на достоверном свидетельстве голландского аптекаря Клаузенда, служившего сорок лет при царском дворе, ливонской дворянке Тизенгаузен, бывшей повивальной бабкой у царицы Марфы, и даже самого боярина Басманова. Клаузенд говорил Беру, что царевич походил на мать свою, и в особенности смуглостью лица, а в Лжедимитрии никакого не видно было сходства с царицей. Тизенгаузен же, безотлучно при царице находившаяся, со своей стороны уверяла его, что сама видели Димитрия мертвым в Угличе и что, будучи ежедневно с ним, не могла быть обманута никаким подменом. Наконец, пастор удостоверяет, что сам, в присутствии одного немецкого купца, спрашивал по доверенности Басманова: «Имеет ли всемилостивейший государь наш право на престол российский?», и что Басманов отвечал: «Вы, немцы, имеете в нем отца и брата; он жалует вас более, чем все прежние государи; молитесь о счастье его вместе со мной! Хотя он и не истинный царевич, однако ж государь наш: ибо мы ему присягнули, – да и лучшего царя найти не можем». При столь ясных и бескорыстных, подкрепленных всеми известными обстоятельствами похождений Лжедимитрия самозванство его не может оставаться предметом неразрешенного вопроса.

Впрочем, многие даже из числа убежденных в самозванстве Лжедимитрия не верят, однако, чтобы он был Отрепьев! Некоторые из поляков, прибывших с ним в Москву, уверяли, что он был побочный сын короля польского, Стефана Батория; но сие известие вполне опровергается тем, что польского короля сын с самого рождения находился бы в папежской вере, и потому не было бы никакой нужды иезуитам перекрещивать его, как они по собственному признанию своему сделали сие с Лжедимитрием, отправляя его в Россию; к тому же Баториев сын не мог бы так хорошо знать русский язык и так худо латинский. Сомнение не признающих, чтобы самозванец был Отрепьев, главным образом основывается на свидетельстве Маржерета, уверяющего, что он знал расстригу

Отрепьева, который был совсем другой человек, чем Лжедимитрий, и только с ним вместе прибыл в Москву. Но сие показание француза капитана объясняется известием, в Морозовской летописи помещенным, из коего видим, что самозванец приказал весьма ему преданному монаху Пимену называться Отрепьевым в надежде таким образом затмить правду.

Напротив того, доказательства, что он сам Отрепьев, ничем достаточно отведены быть не могут. Ибо если он не Отрепьев, то почему оставил без наказания злословящую его мнимую мать свою, Варвару Отрепьеву, и почему ни разу не вошел в Чудов монастырь, когда священная обитель сия всегда посещаема была благоговеющими к ней русскими царями, и когда ему самому столь важно было отстранить от себя опасную молву, гласившую, что он страшится предстать перед тамошними иноками, прежними товарищами своими.

Итак, добросовестный разбор различных мнений о расстриге неминуемо ведет к заключению, что первым Лжедимитрием в России был Отрепьев, и противоречить еще сему свойственно было бы только тем, кои, увлекаясь суетным мудрствованием, тщатся опровергать все исторические истины единственно, чтобы мыслить иначе, чем мыслили их предшественники^311.

Часть II

Глава 3

(1606–1608)

Убиение Лжедимитрия не восстановило спокойствия России! Предназначение Отрепьева на гибель своего Отечества было столь непреодолимо, что самая смерть его не только не прекратила возбужденных им неустройств, но даже подала повод к углублению зла. Правда, претерпенные бедствия истощали государство, но, по крайней мере, оставляли неприкосновенным его целость; напротив того, готовящееся междоусобие угрожало России уничтожением ее самобытности.

Одна самодержавная власть, сосредоточенная в руках мощного государя, подкрепленного единодушной преданностью первейших сословий, могла обуздать порождающуюся крамолу и обезопасить несчастное Отечество. Но какой нравственной силы можно было ожидать от Шуйского, приявшего державу царскую не по неоспоримому праву наследства, не по обдуманному выбору всей земли, а единственно вследствие шумных восклицаний преданных ему жителей одной столицы? Прочие русские города оскорблялись присвоенным Москвой преимуществом – располагать престолом, и не благоприятствовали назначенному ею государю. Должно также заметить, что в отдаленности от столицы еще многие благоговели перед памятью Лжедимитрия. Беспутные действия, коими в глазах москвичей он обличал себя в самозванстве, в пренебрежении православия и народных обычаев, оставались часто по трудности сообщения неизвестными для большого числа иногородцев, так что в уездах многие жалели о его участи и воспламенялись ненавистью к новому государю, которого почитали гнусным и вероломным цареубийцей.

Кроме сих стихий раздора и междоусобий, предстояли для царя Василия Ивановича и другие важные затруднения и заботы. Истощенная расточительностью Лжедимитрия казна была недостаточна для необходимых издержек. Знатные бояре, негодовавшие за вынуждение их согласия на воцарение Шуйского, готовились к вредным для правительства козням, душой коих был гнусный князь Василий Васильевич Голицын, мечтавший сам о престоле, по мнению его, вероломно Шуйским похищенном. Но всего опаснее представлялась для царя еще не прекращенная борьба между помещиками, силившимися удержать преимущества, дарованные им законами Годунова, и крестьянами, домогавшимися возвращения прежней свободы перехода. Удовлетворить тех и других было делом невозможным. Василий Иванович, по примеру царя Бориса, почел выгоднейшим принять сторону помещиков. Но таким образом, стараясь привлечь к себе военных людей, он неминуемо должен был, как и Борис, жестоко вооружить против себя многочисленных крестьян.

Предусмотрительный Василий, достигнувший вступлением на престол предмета своего честолюбия, чувствовал вместе и всю тягость бремени, им на себя возложенного. Он знал, что бесчисленные препятствия ожидали его на предстоящем ему поприще, но надеялся отвратить их действием строгой умеренности и расчетливого благоразумия. В истории народов встречаются несчастные времена, в кои все обращается во вред правителям, и самая их осторожность, принимая вид бессилия, питает и поощряет крамолу.

Мы видели, что Василий, желая угодить боярам и всем народу, в самый день своего воцарения торжественно дал клятвенное обещание, обуздывающее клевету и ограждающее личность и право собственности всех и каждого. С другой стороны, имея в виду известную ему всеобщую ненависть к брату его, князю Дмитрию Ивановичу, он не вывел ни его, ни другого брата своего, князя Ивана, из среды прочих подданных своих, и оба они остались на прежних местах в Боярской думе, уступая первенство князю Мстиславскому, а князь Иван даже и многим другим боярам. Но и то, и другое действие, вместо того, чтобы умножить число царских приверженцев, имели вредное влияние на общее мнение. Говорили, что Василий покупал царство снисхождениями, несовместными с достоинством законного государя, что ограничением своей власти он, вопреки старинным обычаям, ослаблял силу самодержавия именно в такое трудное время, когда правительству столь нужно было явиться крепким, и, наконец, что, не приблизив своих родных к престолу, он явно признавался, что сам мало имел права на оный^1.

Несмотря на сии толки, Василий не только оставался в пределах умеренности, им себе предначертанных, но даже тщательно соблюдал данное им при составлении заговора против расстриги князьям Голицыну и Куракину обещание никому не мстить за прежние вины и управлять государством общим советом^2. Таким образом, бояре сделались равносильными царю, и правительство, лишенное единства воли, утратило вместе с тем и власть, необходимую для общего блага. С другой стороны, водворилась безнаказанность, поощрительная для одних преступников. Никто из злейших сподвижников самозванца не был казнен, и даже весьма малое число из них были удалены. Таким образом, первый сановный изменник в пользу Отрепьева, боярин князь Василий Михайлович Рубец-Мосальский, и казначей Афанасий Власьев были отправлены на воеводства: первый в Корелу, а другой в Уфу; также боярин Михайло Салтыков получил начальство в Ивангороде, а боярин Богдан Бельский послан на службу в Казань^3. Но никто из трех бояр не лишился сего знатного сана^4. Все выказывало бессилие правления, предвещавшего развитие новых крамол.

Духовенство оставалось еще без главы. По повелению царя находящиеся в Москве российские епископы собрались двадцать пятого мая для назначения патриарха^5. Единогласный выбор их пал на митрополита Казанского Гермогена, сосланного Лжедимитрием за непреклонную его приверженность к уставам истинной церкви. Никто не мог иметь более права на первосвятительское место, как сей неустрашимый мученик православия.

Но несомненная добродетель сего ученого и велеречивого пастыря несколько затмевалась некоторыми недостатками^6. Чуждаясь всякой снисходительности, он излишней строгостью приводил в отчаяние прибегающих к его милосердию. С другой стороны, он оказывался доступным для наушников, которые часто успевали даже его ссорить с царем. Таким образом, несмотря на благие намерения свои, он усеивал новым тернием стезю, по коей предназначено было следовать государю. Впрочем, мы увидим, что, когда опасности, угрожающие престолу, усугубятся, то Гермоген явится во всем блеске своей святости и крепким словом своим будет отстаивать по возможности гибнущего царя.

Первого июня новый государь венчался на царство в Успенском соборе; священнодействовал Исидор, митрополит Новгородский, за отсутствием еще не прибывшего в Москву патриарха^7. Церковные обряды были соблюдены во всей точности, но без всякой пышности. Василий, коего природная бережливость часто доходила до скупости, не хотел истощать скудную казну свою издержками, по мнению его, бесполезными^8. Но не должно было считать бесполезным, что могло придать достойное величие первому из государственных торжеств! В особенности Василию тем нужнее было явить себя во всем блеске царского величия, что наружность его не имела величавости. Люди, привыкшие к роскоши расстриги, смотрели с некоторым пренебрежением на малорослого, слеповатого, угрюмого старца, бедно принимающего славный венец Мономаха.

Между тем разные неблагоприятные для царя вести распространялись в столице. Иные шептали, что Димитрий еще раз избавился от своих губителей и находится в живых; другие уверяли, что бояре ищут случая вручить державу тому, кто по знатности своей имел на оную более права, чем Василий^9. Но знатнее Шуйского в России могли только почитаться князь Мстиславский и зять его слепой инок Стефан, бывший царь Симеон. Василий решился сослать еще далее Стефана, жившего в Кирилловском монастыре; его отправили в Соловецкую обитель^10. Мстиславского же не тронули. Опасался ли царь возбудить против себя негодование Боярской думы, где Мстиславский был первенствующим лицом, или не полагал ли, что сей вельможа, которого он знал хорошо, сам искренно отвергнет всякие честолюбивые ковы, сплетаемые в его пользу?

Слухи о Димитрии еще более тревожили царя. Первый повод к оным подал Михайло Молчанов, один из убийц царя Феодора Борисовича^11. Злодей, страшась заслуженного им наказания, в то самое утро, как погиб Лжедимитрий, вывел из царской конюшни трех турецких лошадей и бежал из Москвы в сопровождении двух поляков. Неизвестно, с какого умысла он на пути стал выдавать себя за убитого самозванца; может быть, видя, что сельские жители жалели о Димитрии, он надеялся под его именем найти более удобности к своему проезду. Как бы то ни было, прибыв в Серпухов, он дал горсть денег одной немке, вдове, у которой обедал, и сказал ей, что она угощала царя Димитрия, вместо коего по ошибке москвитяне убили другого человека, и что Димитрий скоро воротится с сильной ратью. Беглецы, переправляясь через Оку, близ Серпухова, дали перевозчику шесть злотых (столько же нынешних серебряных рублей) и также уверяли его, что он перевез Димитрия, царя всероссийского. Потом, продолжая следование свое до польских пределов, везде по дороге разглашали о мнимом спасении Димитрия.

Нелепость нового лжесвидетельства была очевидна. Самозванец был убит не ночью, а днем, не тайно, а всенародно, в глазах бояр, московских обывателей и самих иностранных стражей его, три дня тело его позорно лежало на площади. Не представлялось ни малейшей возможности сомневаться в его смерти. Несмотря на то, не только в уездах, но и в самой столице молва о его спасении распространялась. Некоторые действительно верили по безрассудному легкомыслию, подкрепленному врожденным пристрастием к чудесному; но еще более нашлось притворствующих, коих вся вера заключалась в тайной надежде на новый предлог к своевольству и мятежам.

Царь, желая разуверить слабоумных и удержать злонамеренных, решился в борьбе своей с тенью Димитрия опираться на важное свидетельство православной церкви. По повелению его Филарет, митрополит Ростовский, Феодосий, епископ Астраханский, архимандриты Спасский и Андроновский и бояре князь Иван Михайлович Воротынский, Петр Никитьевич Шереметев и Андрей Александрович и Григорий Федорович Нагие отправились в Углич для вырытия тела царевича Димитрия и привезения оного в Москву^12. По вскрытии гроба тело оказалось нетленным, и российская церковь сопричла к лику святых невинно закланного царственного младенца. Третьего июня мощи ввезены были в Москву; царь встретил их с иконами и крестами за воротами Белого города, при многочисленном стечении народа, и, приняв раку, понес ее на плечах своих до Архангельского собора. Там между толпившихся набожных москвитян явилась царица-инокиня Марфа и, винясь перед целой Россией в том, что страха и прельщения ради потворствовала самозванцу, торжественно просила царя велеть отпустить ей грех, тяготящий ее совесть. Василий объявил ей прощение в уважение памяти ее супруга, царя Иоанна Васильевича, и сына, нового угодника. Известительные о том грамоты разосланы были во все города. Василий воспользовался сим случаем, чтобы повсеместно огласить преступные замыслы самозванца против благоверия и русской народности. К грамотам приложены были список с записи, данной Отрепьевым Мнишеку в Самборе, и извлечения из переписки его с римским двором и духовенством^13. Изобличая, таким образом, Лжедимитрия в намерении раздробить государство в пользу всегдашних врагов России и заменить в ней православие папским лжеверием, Василий надеялся поселить сильное отвращение к нему во всех русских сердцах. Но в мятежные времена часто гнусные страсти берут верх над очевидностью убеждения! Самое проклятие, по повелению царя провозглашаемое во всех церквах памяти Григория Отрепьева, как злейшего еретика, мало действовало на людей, коих личные выгоды согласовались с торжеством самозванства.

Среди сих забот Василий занимался еще отвращением пагубных следствий предугадываемого озлобления короля польского за убиение столь многих из его подданных. В несчастном положении, в коем находилась Россия, трудно бы ей было с успехом вести открытую войну с Польшей. Царь, стараясь ослабить негодование поляков, принимал все благоразумные меры для охранения их жизни и свободы. Марину отпустили домой к отцу ее. Всех жолнеров и простолюдинов польских отправили безвредно за границу, отобрав, однако, у них оружие и лошадей^14. Оставили в Москве только около триста челядинцев для прислуги семейству Мнишеков и прочим знатным панам, коим неосторожно было бы позволить возвратиться в Польшу прежде получения успокоительных известий о дальнейших видах польского правительства^15.

Жолнеры отправились в поход двадцать третьего мая, а четыре дня спустя польские послы приглашены были во дворец, где вместо прежнего блеска и великолепия видели скудость и уныние; не было ни телохранителей, ни стрельцов, ни богато убранных чиновников^16. Послы, введенные в Золотую палату, нашли там сидящих бояр: князя

Мстиславского, князей Дмитрия и Ивана Шуйских, князя Трубецкого, Романова, князей Василья, Ивана и Андрея Голицыных, Михайлу Нагого и окольничего Татищева. За ними стояло еще много менее знатных чиновников. Когда и послы сели, то князь Мстиславский прочел следующую бумагу: «В недавнем времени, как нам и вам известно, по смерти блаженной памяти царя Иоанна Васильевича, нашего государя, остались два сына: один царь Феодор, христолюбивый, богоугодный, счастливо, покойно и в изобилии всех благ царствовал над нами; другой, царевич Димитрий Иванович, в младенческих летах получил себе в удел город Углич с иными городами и волостями. Ему довелась смерть по умыслу царя Бориса, бывшего правителем при царе Феодоре и имевшего уже намерение завладеть Московским царством, ибо царь Феодор был бездетен. После кончины царя Феодора соделался царем в целом государстве царь Борис, к которому король ваш Сигизмунд присылал великих своих послов пана Льва Сапегу, канцлера великого княжества Литовского, со товарищи. Сии заключили между обоими государями и государствами двадцатилетний мир, утвержденный присягою с обеих сторон. Потом, по бесовскому наущению, Гришко Богданов Отрепьев, чернец, дьякон, вор, за чернокнижство приговоренный к наказанию святыми соборными отцами, бежал в землю короля, вашего государя, и там приняв имя царевича Дмитрия Ивановича, представился Сигизмунду, королю вашему. Мы, думные бояре, услышав, что тот вор в Литве, послали к литовским сенаторам с письмом нашим Смирного-Отрепьева, родного дядю того вора, дабы уличить его и доказать сенаторам вашим, что он не есть тот, за кого себя выдает. О том же патриарх и епископы наши посылали и писали архиепископам и епископам вашим. Но король ваш Сигизмунд и паны рады его, отвергнув наши известия и забыв утвержденные присягой условия, коими постановлено до истечения срока договора не помогать никакому неприятелю ни деньгами, ни людьми, поверили тому вору, дали ему и деньги и людей и отправили пана Юрья, воеводу Сендомирского, с многочисленным войском в пределы Московского государства. Когда же вор пришел с польскими людьми в Северскую землю, то несмысленная чернь поверила тотчас ему и сдала ему многие города, связав начальствующих там воевод. Наконец по изволению Божию умер царь Борис; вор же, при помощи вашего короля и ваших людей, овладел столицей и целым царством и хотел всех нас людей знатного рода истребить, а веру нашу христианскую уничтожить. Пришедшие с воеводой Сендомирским жолнеры делали русским людям всякие обиды и даже отнимали жен у мужей. Царица и великая княгиня, мать истинного Димитрия, хотя сначала от страха и признала самозванца за своего сына, но потом объявила нам, что он вор. И мы, не стерпев долее над собой такого вора, убили его. Чернь же, раздраженная претерпенными от вас оскорблениями, бросилась на ваших людей без нашего ведома, и следствием того было великое кровопролитие. Вся же смута сия произошла от короля вашего, от панов рады его и от вас, что вы нарушили крестное целование и мирное постановление. Теперь же, по милости Божией, с согласия всех чинов, духовенства, бояр и всех людей сделался московским царем всея России Василий Иванович, который, как милосердый и мудрый государь, жалеет о таковом разлитии христианской крови и приказал всех ваших низшего состояния людей, здесь еще не в малом количестве оставшихся в живых, отправить со всем имуществом их в литовские пределы. Все сие мы вам, послам, объявляем, дабы вы усмотрели неправду короля вашего государя и государств его и что вы действуете не по-христиански».

По окончании чтения послы отошли в сторону и посоветовались между собой. После чего пан Гонсевский, лучше своего товарища знавший русский язык, отвечал по-русски в следующих выражениях: «Выслушав читанную вами речь, просим сообщить ее нам письменно и тогда будем также на бумаге пространно отвечать. Теперь же довольствуемся вкратце сказать вам следующее. Известно было и в государстве короля пана нашего, что после великого государя вашего, Иоанна Васильевича, остался еще сын Димитрий, в младенческих летах, и что ему Углич дан был в удел. Потом слышно было и то, что его сгубил Борис, и о том наши поляки, как люди христианские, весьма соболезновали. После того тот, кого вы не признаете Димитрием, пришед из Москвы в государство короля его милости, доказывал многими вероятия заслуживающими доводами и признаками на теле, что он истинный Димитрий Иванович, Господом Богом чудесно спасенный от жестокости Бориса, присовокупляя, что Борис коварно и тайно извел великого государя своего Феодора Ивановича и дитя, которое царь сей имел от жены своей, а его, Борисовой, сестры, и что Борис сильно угнетает Московское государство, разоряет и истребляет знатные домы и вас, думных бояр, и всех вельможных людей держит в такой неволе, что вам не остается ни малейшего способа к спасению. Мы не сомневались в злостных действиях Бориса, потому что слышали об них и от других людей вашего народа. Вы сами часто, разговаривая с нами, также отзывались об нем, да и теперь в читаной нам речи свидетельствуете о свирепстве и вероломности Бориса, посягнувшего на жизнь природного своего пана. Впрочем, ни король, его милость, ни подданные короля, его милости, сначала не поверили словам пришельца, и долгое время оставался он у нас в пренебрежении, пока не собралось к нему из разных городов несколько людей из московского народа, которые единогласно признавали его за истинного царевича Дмитрия Ивановича. Когда же с сими людьми он предстал пред короля, его милость, то и тут король не убедился еще, чтобы он был настоящий царевич Димитрий; но с другой стороны, вспоминая о непостижимости судеб Божиих и находя много примеров в истории, что королевские и царские дети, на жизнь коих злые люди посягали для похищения их престола, были охраняемы от Господа Бога чудесной Его силой, и восстановляемы на принадлежащий им престол, и также принимая в соображение известное ему лукавство Борисово и злобу его, доказанную тесным и продолжительным задержанием королевских послов, король изволил рассудить, что нет причины презирать мнимого Димитрия, ни заключать его в темницу. Однако, уважая клятвенные договоры между государей и государств, которые король, его милость, как набожный христианский государь, свято наблюдает со всеми соседями своими, он не счел приличным за Димитрия вступать в войну с вами и предоставил все дело воле Божьей, полагая, что если он не обманщик и действительно Божий Промысл чудесным образом спас его от смерти, то что тот же Промысл возвратит ему престол его прародителей. Король не отправил с ним гетманов своих, ни коронного, ни литовского, чрез коих обыкновенно король, его милость, и Речь Посполитая ведут войну с неприятелем, и также войск своих с ним не посылал. И тот царевич в нашем государстве почитался не столько за царевича, сколько за нищего, и многие богобоязливые люди давали ему милостыню Христа ради, как и вы, будучи христианским народом, так же поступаете с бедными. Друзья же, из коих и пан воевода Сандомирский, человек прямодушный, поверив, что он истинный царевич, согласились по просьбе его и окружавших его москалей следовать за ним в малом числе до московской границы. Он и бывшая с ним москва уверяли, что их за границей московские люди радостно примут с хлебом и солью и сами сдадут ему города, как природному государю своему. Если же бы не так случилось, то пан воевода с поляками воротился бы с границы, дабы не нарушить существующего договора. Когда же таким образом подошли к московской границе, то московские люди выходили еще за границу, встречая его, как он предсказывал, хлебом и солью. Муромск и Чернигов сдались ему добровольно, и от того наиболее утвердилась между поляками вера, что он истинный Димитрий. Хотя же и получены были письма от имени думных бояр к панам сенаторам литовским и от именно духовенства вашего к духовенству коронному, но москва, находившаяся при том, кого признавала за своего царевича, известила, что те письма посланы были самим Борисом, без ведома вас, думных бояр, и вашего духовенства. Посему король, его милость, и паны сенаторы, не пособляя и не мешая ни в чем ни той, ни другой стороне, оставались в наблюдении, ожидая окончания дела от правосудия Божия. Когда же некоторые москали стали упорствовать в Новгороде-Северском и Борис, уведомляя короля чрез Посника Огарева, что человек сей не Димитрий, а называется, как и вы теперь удостоверяете, Отрепьевым, напоминал о мирном постановлении, то король, не желая нарушать договора после такового отзыва Бориса, приказал послать строгие свои универсалы к пану воеводе Сандомирскому и к прочим полякам, под Новгрудком стоявшим, чтобы они далее не оставались при сем человеке и тотчас же возвратились в Польшу. Тогда остались только при нем ваши донские казаки, некоторая часть запорожцев и другие московские люди^17. Но и после отъезда пана воеводы Сандомирского многие города, отложившись от Бориса, признали царевича за своего государя. По смерти же Бориса, оставившей вас без государя, король, его милость, ожидал, что вы, пользуясь свободой и не претерпевая более принуждения ни от Бориса, ни от противной стороны, доставите ему, королю, достоверное сведение о прямой истине. Но тут все ваше лучшее московское войско, стоявшее под Кромами, князья, воеводы, знатные люди, дворяне передались царевичу добровольно, поклонились ему, как своему государю, и повели его сюда в столицу. Вы, бояре, хотя Димитрий еще далеко был от столицы, жену Борисову и сына его посадили в темницу, а сами все, как князь Мстиславский, так и князь Шуйский и прочие, выехали к нему на встречу за 30 миль от Москвы и, признав его за своего государя, присягнули ему. Проводя же сюда его в столицу, вы же его короновали. Затем ваши посланники в бытность свою у нас, да и вы сами здесь непреставали говорить, что невозможное дело, чтобы наши люди посадили его на московский престол, но что вы сами приняли его добровольно. Потом он прислал к нам посланником Афанасия Власьева, знатного московского чиновника, который уже от Бориса посылаем был к королю, его милости, к цесарю и в другие места. Посланник сей, имея при себя многих московитских дворян, вручил королю, его милости, письма за здешней московской печатью, благодарил за хлеб-соль и все доброжательство, коими Дмитрий пользовался в областях короля, его милости, и, свидетельствуя о желании его, чтобы вечная дружба существовала между королем и Речью Посполитой и им и Московским государством, просил, дабы король, его милость, дозволил пану воеводу Сандомирскому выдать за него дочь свою. Король, его милость, как государь христианский и набожный, желая, чтобы его государство и Московское взаимно укрепились против врагов святого креста, и после таковых ваших заверений не сомневаясь более о роде его, охотно дал свое соизволение на брак. Афанасий обручился с дочерью пана Сандомирского воеводы именем того, о коем все утверждали, что он был истинный Димитрий. Тот же Афанасий и другие посланные отсюда из Москвы, от него и от вас, благодарили пана воеводу Сандомирского за оказанное ему в имении воеводы доброжелательство. Потом пан воевода привез дочь свою сюда; король же, его милость, отправил посольство на свадьбу и для постановления вечного союза. Московские знатнейшие сенаторы, князь Василий Мосальский и Михайло Нагий с немалой свитой, встретили пана воеводу и дочь его на границе и проводили до столицы. Вы, бояре, еще в палатках за городом поздравили ее и приняли как свою государыню. После того с общего согласия она была торжественно коронована патриархом и владыками вашими по вашему обряду. Нас, послов, также встретили перед Смоленском, и, после обыкновенных приветствий, приставы провожали нас до самой столицы. Посольство мы отправляли торжественно и с вами бывали на совещаниях. Вы нам вовсе не говорили, чтобы он не был истинным Димитрием. Ныне же, убив его, вдруг, вопреки ваших речей и клятв, сами себе противоречите и неправедливое нарекание наводите на короля, его милость. Все остается на вашей ответственности; мы же ничего не возражаем против его убийства, потому что и жалеть об нем не имеем причины. Сами вы видели, как он принял меня, старосту Велижского, когда я был у него в первый раз посланником от короля, его милости, и теперь нас обоих, и до какой спеси он дошел, требуя новых титулов, упуская короля, его милость, называть королем и отказываясь от принятия королевских писем. Мы только тому не можем надивиться, что вы, думные бояре, люди (как полагаем) разумные, позволяете себе в сих делах самим себе противоречить и безвинно упрекать короля, его милость, того же сообразить и рассудить не хочете, что тот человек, который именовался истинным Димитрием и которого вы называете ложным, был природный москвитянин и что не наши о нем свидетельствовали, а ваши москали, встречая его перед границей с хлебом и солью; москва сдавала города; москва ввела его в столицу, присягала ему на подданство и короновала его своим государем. Сказать одним словом: москва начала, москва и совершила, и вы никого в том упрекать не вправе. Мы только о том сетуем и сокрушаемся, что побито столь много знатных людей короля, его милости, которые о том человеке с вами никакой ссоры не имели, на упоминаемой вами войне не были, жизнь его не оберегали (ибо охранение себя он вверил вашим людям), о убийстве его не знали и под ручательством договоров оставались на своих квартирах. Кровь их разлита, а великое имущество разграблено. Мы смело все бы сие отдали на суд жесточайшего врага короля, его милости, и Речи Посполитой и твердо уверены, что всякий благоразумный человек посудит, что вина вся ваша. Мы полагаем, что с нашей стороны договор ни в чем не нарушен. Что касается до пролития крови братьев наших, в чем вы обвиняете чернь, мы надеемся, что будет учинена расправа и виновные получат достойное наказание, тогда следовать будет нам, принимая ваши извинения, отнесть несчастный случай сей к греху и Божиему попущению, а вам пана воеводу Сандомирского с дочерью и прочими людьми короля, его милости, отпустить с имением их, при нас, послах, в государство короля, его милости, и о том советуем вам бить челом своему нынешнему государю, для собственной вашей пользы и спокойствия. Мы также, воротясь к королю, его милости, будем стараться, чтобы не разрывать мира до постановленного срока».

Выслушав все сие с величайшим вниманием, бояре еще сидели несколько времени, в молчании поглядывая друг на друга. Казалось, все довольны были речью Гонсевского. Наконец встал Татищев, подошел к князьям Мстиславскому и Шуйским, посоветовался с ними и, возвратясь на свое место, стал говорить почти то же, что читал Мстиславский, присовокупляя только, что за неправды поляков Бог карает их междоусобными раздорами и навещает то ханом татарским, то Карлом шведским и что сам Сигизмунд трепещет за жизнь свою среди подданных. На сие Гонсевский возразил в следующих выражениях: «О домашних раздорах, о коих упоминаете, мы ничего не знаем и не верим сему известию. Правда, будучи народом вольным, мы привыкли говорить вольно. Но чтобы жизнь короля, нашего государя, находилась в опасности среди подданных его, это сказки пустые и для самого слуха нашего отвратительные. Честный народ наш всегда хранил верность своим государям и теперь хранит ее королю, его милости, пану набожному, мужественному и счастливо над нами царствующему. Прошлогодней осенью татары ворвались было в королевскую Украйну, но будучи поражены в двух битвах и потеряв много людей, вынуждены были со стыдом оставить владения короля, его милости. Уповаем на Бога, что и ныне враг не будет иметь более успеха, ибо и в прежние времена, когда он переступал границу нашу, то всегда был отражаем королевскими войсками и никогда не уходил без урона. Татары никогда не могут ворваться далеко во владения королевские, и хотя иногда вторгаются, как разбойники, в Украйну, но всегда встречают королевское войско. У нас не по-вашему! Давно ли, при Иоанне Васильевиче, они сожгли сей столичный город! А при Феодоре Ивановиче также дымили вам под стенами Москвы и опустошали ваше государство. Вы напоминаете о Каролюсе: как разбойник, он нападает с моря на Лифляндскую землю, а когда приспевают войска короля, его милости, то он обратно уходит в море. Когда же случалось ему сражаться, то всегда слабые отряды королевские обращали в бегство многочисленные войска его. Вам самим, по соседству с владениями короля, его милости, все сие достаточно известно. Весьма удивительно нам, что вы свои дела превозносите до небес, а нас ставите ниже земли. Не худо бы вам вспомнить, с какой надменностью Афанасий говорил от имени Бориса королевским послам и как скромно отвечал ему пан канцлер литовский. Что же стало с гордым Борисом? Вы сами знаете. А король, государь наш, как боящийся Бога, счастливо царствует над нами, и он и государство его находится в безопасности. Оттого лучше было бы вам и на деле, и в речах поступать с нами по-братски, а не стращать нас. Ибо сами вы знаете, что мы не упрекаем вас в домашних ваших неустройствах и не охотники грозить, но что зато и ваших угроз не побоимся».

Бояре весьма негодовали на Татищева, что без нужды подал повод к новым обоюдным укорам. Желая обходительнее окончить переговоры, Мстиславский, Шуйские и сам Татищев стали ласковее обращаться с послами и говорили им: «Все сделалось по грехам нашим. Этот вор обманул и вас, и нас». Указывая же на царицына родного брата, Михайлу Нагого, прибавляли: «Спросите его сами, и он вам скажет, что тот не был Димитрий. Настоящий Димитрий похоронен в Угличе. Митрополит Федор Никитич с архиереями отправился туда и привезет сюда тело его. Слова ваши об отпуске вас и всех поляков донесем великому государю нашему, а нынешнюю речь нашу доставим вам на бумаге. Когда же узнаем государскую волю, дадим вам ответ».

Послы радостно возвратились на свой двор в надежде скорого отпуска. Но тщетно они три дня ожидали оного. Напротив, тридцатого мая приставы их, князь Волконский и дьяк Иванов, объявили, что царь решился послать их самих посланниками в Польшу и вместо их назначает приставами князя Ивана Борятинского и дьяка Дорофея Брохню. Назначение новых приставов смутило послов, ибо легко было понять намерение русского правительства не выпускать их из рук своих на неопределенное время. Для отвращения сего они написали боярам, что дальнейшее задержание их может породить в Польше сомнение насчет их безопасности и побудить поляков к начатию военных действий, а потому для блага обоих государств они настаивают о скорейшем отправлении своем^18.

Василий, напротив того, не хотел отпускать послов и знатных поляков, пока не уверится в миролюбивых расположениях польского двора. Задержанные аманаты, принадлежа по родству к сильнейшим в Польше домам, действительно могли иметь влияние на решение тамошнего правительства. Справедливо можно было предполагать, что для выручки их Речь Посполитая окажет снисхождение и податливость в сношениях своих с новым царем.

Пятого июня Татищев и дьяк Василий Телепнев приехали к послам с боярским ответом. Татищев, снова обвиняя короля и Речь Посполитую, в подкрепление своих упреков и в доказательство готовности поляков способствовать раздроблению государства и разорению православия показал список с Самборской записи, по коей самозванец отдавал Марине Новгород и Псков, и письма короля, легата и кардинала Малагриды, в которых король сам величался тем, что посредством поляков своих посадил Лжедимитрия на московском престоле, а легат и Малагрида убеждали самозванца строить в Москве римские костелы и стараться об исполнении данного им клятвенного обещания касательно распространения папежства в России. В заключение Татищев объявил от имени бояр, что после таковых неприязненных поступков невозможно отпустить ни послов, ни прочих поляков, пока отправляемое в Польшу послание не возвратится с удовлетворительными объяснениями.

Олесницкий отвечал: «Слышав речь князя Мстиславского, мы уже объявили, можно ли приписывать всю вину королю и народу польскому? Более рассуждать о сем предмете считаем излишним. Что же касается до заключенного прежним вашим государем с воеводой Сандомирским договора, мы думаем, что напрасно о сем напоминаете: более себя стыдите, чем нам вредите. Пан воевода, уверяясь на свидетельстве ваших же московских людей, решился выдать за Димитрия дочь свою; согласившись же на брак, он должен был устроить как можно выгоднее участь дочери своей. Потому и вовсе не удивительно, что он выпросил у покойника такие условия, но исполнение зависело от вас. Когда пан воевода приехал сюда, покойник советовался со всеми вами, думными боярами, какое назначить содержание супруге своей, на случай, если бы, по воле Божией, он скончался прежде нее. Вы сами дали ей более, чем Новгород и Псков, ибо согласились признать ее за наследственную государыню себе и всему Московскому государству, и еще до коронации вы, думные бояре, со всеми знатнейшими людьми присягнули ей на верность подданства. Что касается до письма легата и кардинала, то и тут нечего удивляться: это не новость. И прежде, при заключении договоров на вечный мир между нашим и вашим народом, в числе прочих условий поставляемо было о дозволении русским служить в Польше и Литве, вступать там в брак, приобретать имения, в оных ставить русские церкви и свободно исправлять свою веру; равномерно и наши люди, служащие в Москве, имели право приобретать маетности и в оной, а также и в городах, иметь римские костелы и отправлять богослужение по своему обряду. Святой отец папа римский, как наместник святого апостола Петра, обязанный заботиться о размножении хвалы и славы Божией, желал включить сие в наши условия для упрочения вечной дружбы между нами и вами, и дабы от того поганская рука ослабела, а христианская укрепилась. В рассуждении же того, что сказано в письме короля, его милости, что будто бы бывший ваш государь посажен был на престол по милости короля и помощью его людей, то вы же сами через князя Татева, Афанасия Власьева и других посланников, к королю отправляемых, приписывали сию честь королю, его милости, и за то благодарили его. За тем непристойно было королю противоречить вам и следовательно должно было отзываться о сем согласно воле и мнению вашему. Что же вы однажды признали приятным и выгодным, того самим вам вновь осуждать не годится. Стыдитесь, Михайло, противоречить самим себе! Все дело шло, как мы недавно объяснили боярам. Вы сами начали, вы и совершили. Нас, послов короля, его милости, никакой причины не имеете здесь задерживать. Если останемся здесь по вашему принуждению, то останемся в виде пленников. А пленять посланников не водится не только в христианских, но даже и в поганских государствах».

Татищев еще говорил и спорил несколько времени и, между прочим, сказал: «Мы получили известие, что в Польше и Литве происходят великие раздоры между сенатом и народом, что царь Крымский с многочисленным войском вторгнулся в королевские владения, что сам король выступил против него в поход и что война идет и в Лифляндии». Послы отвечали: «Кому что нравится, тот и мечтает о том!» Наконец, Татищев с товарищем откланялись и поехали с донесением к царю.

Послы чрезмерно огорчались задержанием их в Москве, особенно грустил Олесницкий, который по отъезде Татищева упал даже в обморок. На другой день они писали боярам, жалуясь на сделанное им принуждение. Бояре отвечали, что присланный к царю Иоанну Васильевичу послом литовский канцлер Сапега, не застав сего государя в живых, не решился отправить посольство свое перед наследником его Федором Ивановичем, а ожидал от короля своего Стефана нового наставления. Послы возразили, что тот случай нельзя было применить к настоящему, потому что известие о смерти Иоанна застало еще Сапегу в Можайске, и, следственно, прежде представления им верительной грамоты, и что оттого единственно Сапега не хотел ехать в Москву без разрешения короля.

Окончательные объяснения послов с боярами происходили десятого июня. Послы, призванные в Боярскую думу, жаловались на бесчестье, причиняемое королю и Речи Посполитой задержанием их, послов, и прочих поляков. Бояре решительно объявили, что царская воля есть всем им оставаться в Москве до возвращения отправляемого к королю посланника и до тех пор, пока не восстановится желаемое согласие между обоими государствами. Несколько дней спустя князь Волконский и дьяк Иванов выехали из Москвы в Краков с поручением объявить Сигизмунду о восшествии на престол царя Василия Ивановича и жаловаться на данное Отрепьеву вспомоществование вопреки существующим договорам.

Но преждевременно царь опасался войны с королем. Раздоры, о коих бояре по слухам говорили послам, действительно волновали Польшу, и Сигизмунд находился вне возможности предпринять что-либо против России. Василию суждено было претерпевать первые бедствия своего царствования не от внешних, а от внутренних врагов. Грозные тучи надвигались уже, как при Борисе, с южных областей государства.

Терские казаки, которые по приглашению расстриги везли Волгой Лжепетра к Москве, находились уже у Вязовых гор, в четырнадцати верстах выше Свияжска, когда получили известие об убиении Отрепьева^19. Они немедленно поплыли назад, но им предстояло проехать поблизости Казани, где царские воеводы, имея при себе довольно войск, могли остановить их. Во избежание сего они прибегли к хитрости. Подъехав к Казани, они пристали к нагорной стороне и послали в город сорок лучших казаков с поручением донести воеводам, что они готовы целовать крест царю Василию, а Лжепетра выдать. Воеводы поверили и честно отпустили посланных, а сами не остереглись. Казаки, пользуясь их оплошностью, в следующую ночь тихо уплыли вдоль нагорного берега и потом, беспрепятственно продолжая плавание вниз по Волге мимо Самары и Саратова, достигли устья речи Камышанки. На пути они не переставали злодействовать, разоряя прибрежные места и предавая смерти всех встречаемых ими служивых людей. Из высших чиновников они убили воеводу Федора Акинфиева и ехавшего в Персию посланником князя Ивана Петровича Ромодановского. Из Камышанки они переволокли суда свои в Иловлю, а сей рекой спустились до Дона, где и остановились зимовать.

В юго-западных пределах государства мятеж водворялся еще в опаснейшем виде для правительства. Главным зачинщиком оного оказался один из первейших царских чиновников. Во время восстания Москвы против расстриги находящийся в числе его царедворцев князь Григорий Петрович Шаховской успел похитить государственную печать; имея, таким образом, в руках важное орудие для возбуждения новых смут, он решился воспользоваться оным в удовлетворение властолюбия своего^20. Но не в столице мог он надеяться приступить с успехом к исполнению своего злодейского предприятия. Ему должно было действовать первоначально в такой стране, где еще чтилось имя Димитрия и где по шаткому расположению умов нетрудно было ему найти многочисленных сподвижников. Северская земля вполне удовлетворяла сим условиям, ибо там не переставали еще бушевать неистовые страсти бродяг. Лукавый Шаховской успел снискать доверенность царя и выхлопотать себе воеводское место в Путивле. Приехав в сей главный город в Северии^21, он созвал обывателей и объявил им, что Димитрий жив и укрывается от убийц, жаждущих его крови^22, что Василий ожесточен против северян за оказанное ими усердие Димитрию и что он в наказание готовит им участь, подобную той, которая постигла Новгород, разгромленный свирепством Иоанна Грозного^23. Он убеждал их, для собственного спасения своего, вооружиться за Димитрия. Подстрекаемые им путивляне взбунтовались против Василия, и их примеру последовали города: Муромск, Чернигов, Стародуб и Новгород-Северский^24. В Чернигове начальником был тот самый боярин князь Андрей Телятевский, который не хотел участвовать в измене целого войска под Кромами; но, застращенный истязаниями, коими самозванец наказал его верность к царю Феодору, он не походил уже на себя! Прежняя твердость его уступила место малодушию, и он не только не старался обуздывать бунтовщиков, но даже согласился быть одним из главнейших их начальников.

Впрочем, крамола действовала не в одних отдаленных областях государства. Царь Василий имел в Москве многочисленных приверженцев, но противники его бодрствовали и там и втайне устраивали ковы свои по наущению недовольных бояр. Волнение огласилось новым воззванием к народному самоуправству. Ночью на воротах многих вельмож и иностранцев нашли подпись, что царь повелевает народу разграбить дома сих изменников^25. Чернь, всегда лакомая к добыче, уже с радостью собиралась на разбой; царские чиновники не без труда ее усмирили. Несколько дней прошло спокойно; но пятнадцатого июня, когда Василий шел к обедне, московские обыватели стали снова стекаться на дворцовую площадь, приглашенные именем царя, который будто бы желает говорить с народом. Царь изумился и приказал исследовать, кто дерзнул без его ведома действовать его именем? Сам же, не трогаясь с места, со слезами укорял в коварстве окружавших его царедворцев. «Не вами ли самими, – говорил он, – я избран на царство? Если я вам неугоден, то можно и без смуты избавиться меня. Я сам готов сложить с главы моей царский венец». Тут он кинул посох, снял шапку и промолвил: «Если так, выбирайте кого хотите!» Все молчали. Тогда царь, взяв обратно посох, воскликнул: «Мне надоели эти козни: то хотите меня умертвить, то грозите смертью вельможам и иноземцам; по крайней мере, думаете ограбить их; если признаете меня царем, требую казни виновных!» Слушатели отвечали с покорностью, что они клялись ему в верности и повиновении, готовы умереть за него и сами просят наказать преступников. Обывателей распустили по домам, но пятерых мутителей схватили. Правительство верило существованию заговора, имеющего целью возвести на престол князя Мстиславского, но учиненный розыск совершенно оправдал вельможу. Только некоторое подозрение пало на сродника его, боярина Петра Никитьевича Шереметева, которого удалили из столицы, назначив его главным начальником во Псков^26. Пойманные пять злоумышленников были всенародно наказаны кнутом и сосланы^27.

Между тем князь Шаховской неусыпно старался об устроении мятежнического ополчения в Путивле. Распоряжаясь именем убитого самозванца, он искал средства облегчить свои действия и хотел представить народу нового Лжедимитрия. В сем намерении он вошел в сношение с Молчановым, который, пробравшись до Самбора, продолжал и там выдавать себя за царя с согласия Марининой матери, находившей полезным для своей дочери распространять слух о спасении ее супруга. Шаховской звал Молчанова в Путивль и обещал ему подданство всей Северской земли. Но Молчанов был только смел на безопасное злодейство. Он не отважился выступить на поприще, где мог встретить угрожающую гибель, тем более что действительно он нисколько не походил на расстригу. Он был смугл лицом, бороду подстригал и имел усы довольно густые, нос покляпый и черные курчавые волосы; у Отрепьева же, напротив того, лицо было белое, нос широкий и волосы русые, а усов и бороды он вовсе не имел. Только у того и у другого было по бородавке на лице. Но у Молчанова бородавка находилась на щеке, а у расстриги возле носа. К тому же весьма многие в Москве лично знали Молчанова. Явиться в России казалось ему опасным. Но, чтобы не отказаться совершенно от выгод, предоставлявшихся ему готовностью северян признать его за своего государя, он рассудил послать вместо себя в Путивль человека отважного, который обещался мерами зверскими, но глубоко обдуманными дать решительный оборот замышляемым в пользу самозванца военным действиям.

Сей человек был Иван Болотников. Он родился холопом князя Андрея Телятевского. В молодости, увезенный татарами и проданный туркам, он несколько лет работал на галере. Получив свободу при помощи немцев, он отправился в Венецию^28. Тут узнал он о неустройствах, терзающих Россию, и, чувствуя в себе бесстрашие и способности необыкновенные, кои в смутные времена часто доставляют знаменитость даже людям низкого состояния, он решился искать личного счастья в бедствиях Отечества. Но, пробираясь через Польшу, он был захвачен и представлен Молчанову, которого в разговорах своих легко убедил, что никто лучше него не постигал, какими верными средствами можно ниспровергнуть законную власть в России. Болотников, одаренный от природы тонким и сметливым умом, хотя еще в молодости оставил Отечество, знал твердо внутреннее положение России и понимал, что для упрочения самозванства оно должно непременно опереться на ослепление многолюднейшего сословия в России. Основываясь на сем начале, он смело предлагал, отложив всякую умеренность, стараться возбудить мятеж в холопах и крестьянах и, пользуясь их естественной алчностью, их ненавистью к господам, порожденной нововведенным порабощением, вызвать их безнаказанно на грабеж и убийство. Злодейский замысел прельстил Молчанова; он с радостью принял обещание Болотникова в верности, подарил ему шубу, саблю и тридцать червонных и отправил его в Путивль с письмом, в коем убеждал князя Шаховского вверить ему начальство над собирающимся войском. Шаховской тем охотнее согласился исполнить желание самозванца, что сам не полагал себя способным к военному делу и не имел при себе ни одного опытного полководца.

Царь Василий, со своей стороны, занимался изысканием средств к усмирению мятежа, который хотя не весьма быстро, но постепенно распространялся в России. Города Кромы и Елец пристали к бунтовщикам, коих подметные письма явились даже на московских улицах. В письмах сих упрекали московских жителей в неблагодарности к Димитрию, укрывшемуся от их ударов, и угрожали возвращением его для наказания столицы не позже первого сентября^29. Очевидно, что злодеи имели тайных сообщников в самой Москве. Созвали всех дьяков и сличали руки их с почерком писем, но не могли открыть виновного.

Правительство, вынужденное оставлять безнаказанным скрытых врагов, намеревалось, по крайней мере, управиться с явными. Боярин князь Иван Михайлович Воротынский и стольник князь Юрий Никитич Трубецкой получили приказание собрать войско и с оным следовать за Оку^30. Но, обращаясь к наступательным действиям, царь несколько сомневался в успехе оных и не упускал также и приготовлений к обороне. По повелению его двадцать первого июля уставили пушками кремлевские стены и разобрали сплошной мост, ведущий к Кремлю^31. Вскоре потом почли благоразумным удалить из Москвы задержанных поляков. В столице оставили только одних послов. Мнишек с дочерью, сыном, братом и племянником и с панами Запорским и Дворжицким отправлены были в Ярославль; князь Вишневецкий в Кострому; хорунжий Тарло, супруга его, пан Павел Тарло и мать его старостина Сохачевская в Тверь; наконец, двое Стадницких, Немоевский, Вольский и Корышко в Ростов.

Не обнажая еще меча, Василий хотел испытать средства увещаний и силой духовной власти усовестить бунтовщиков. В сем намерении он послал в Северскую землю Пафнутия, митрополита Крутицкого, с архимандритами и игуменами^32. Но северяне не хотели слушать святителя. Столь же бесполезной оказалась посылка в Елец боярина Григория Федоровича Нагого, которому поручено было отвезти туда увещевательную грамоту сестры его царицы Марфы и образ святого царевича Димитрия, дабы разуверить блуждающих^33. Ельчане не менее северян упорствовали против истины.

Оставалось прибегнуть к оружию. В междоусобиях первая встреча часто решает участь войны. Но царские воеводы не поняли важности начальной неудачи; они как будто накупались на поражение безрассудными своими распоряжениями. Вместо того чтобы действовать в совокупности для нанесения решительного удара, они не только разделили свои силы, но приблизили к неприятелю именно слабейшую часть оных. Князь Воротынский, оставя один из трех полков своих в Орле, под начальством князя Ивана Михайловича Борятинского, сам с двумя прочими полками, составляющими главный отряд, обложил Елец после удачного сражения против жителей, силившихся не допускать его к городу; стольник же князь Трубецкой^34 с пятитысячным войском осадил Кромы^35.

Болотников не преминул воспользоваться сей ошибкой. Набрав двенадцать тысяч человек в Путивле, он быстро двинулся с ними к Кромам и под сим городом, разбив наголову Трубецкого, отбросил его на Орел. Путивльцы ругались над пленными, называя царя Василия в насмешку шубником, а их самих цареубийцами, некоторых из них утопили, а других избили плетьми до полусмерти и дерзко отпустили в Москву.

Последствия Кромского сражения были ужасны. Казалось, что полк Борятинского, усиленный остатками Трубецкого, мог бы еще удержаться в Орле. Но находящиеся в сем войске служивые люди новгородские, псковские, великолуцкие, торопецкие и замосковных мест, видя в жителях Орла и прочих украинских городов несомненную наклонность к самозванцу, до такой степени упали духом, что оставили постыдно хоругви свои и разошлись под домам, несмотря на увещание воевод, кои, обессиленные их бегством, нашлись вынужденными отступить к Калуге. Робость часто бывает прилипчива. Князь Воротынский при первом известии о происшествиях под Кромами и в Орле также смутился и, вероятно, опасаясь быть отрезанным от Москвы, поспешно снял осаду Ельца и направил свои войска на столицу; но пагубный пример ратных людей Борятинского и Трубецкого подействовал и на его воинов, которые на пути по большей части разбрелись^36. Таким образом, остались обнаженными обширные области, где общая нелюбовь к правительству готовила уже измену. В самом деле, лишь только царское войско исчезло, то бунт распространился повсеместно. Многие города спешили отложиться от царя назло Москве, избравшей его без их ведома; воевода Григорий Сунбулов и дворянин Прокопий Ляпунов возмутили Рязань с пригородами, а епифанский сын боярский Истома Пашков то же учинил в Туле, Веневе и Кашире^37. Во всех сих городах дворяне и дети боярские ополчались за Димитрия и намеревались содействовать Болотникову в предприятиях его против столицы. Не участвующий в измене рязанский наместник, боярин князь Черкасский, был схвачен и отправлен в Путивль.

Болотников, со своей стороны, подвигаясь к Москве, рассевал повсюду возмутительные воззвания, приманивал к себе чернь и старался направлять все страсти ее на уничтожение всех общественных преимуществ в России. Крестьян и холопей он подстрекал на умерщвление господ, обещая им в награду жен, вотчины и поместья прежних их владельцев; всем простолюдинам указывал на грабеж купцов и торговых людей, как на вернейшее средство к обогащению^38. Тех, кои особенно отличились бы на сем злодейском поприще, он обещал возвести на степень дьяков, воевод, окольничих и даже бояр. Со всех сторон безнравственные толпы, напитанные духом злобы, корысти и властолюбия, стекались под кровавые его знамена. Города, прельщенные или застращенные, без сопротивления отворяли ворота свои его позорным сподвижникам, которые везде ознаменовали владычество свое убийством знатнейших граждан, расхищением богатейших домов, обесчещением жен и девиц и преданием лютейшим мукам тех, коих почитали врагами своими. Сих несчастных расстреливали, кидали с башен и мостов, вешали за ноги и распинали на стенах^39. Даже некоторые злодеи, отвергнув врожденное в русских сердцах благоговение к святыне, обдирали иконы и позорили церкви. В непродолжительном времени сделались жертвой бунта Орел, Мценск, Болхов, Белев, Лихвин, Козельск, Мещовск, Калуга, Алексин, Малоярославец, Медынь, Боровск, Вязьма, Можайск, Руза, Погорелое Городище, Зубцов, Ржев, Старица, Волоколамск и Иосиф монастырь. Измена не проникла только в крепкий Смоленск, охраняемый верными стрельцами, коими начальствовал боярин князь Иван Семенович Куракин. Также удержались в должном повиновении соседственные к Смоленску города Дорогобуж и Серпейск. Но, с другой стороны, мордва возмутилась в уездах Арзамасском и Алатырском и неистовствовала в соединении с господскими холопами и крестьянами. Бунтовщики утопили в Алатыре воеводу Ждана Степановича Сабурова и общими силами, под предводительством Ивана Доможирова и мордовских старшин Москова и Воркадина, приступили к Нижнему Новгороду, где жители пребывали верными царю Василию. Напротив того, в Свияжске провозгласили Димитрия, и чернь начинала волноваться даже и за Волгой в Вятской земле^40. Наконец, знатный сановник, окольничий князь Иван Дмитриевич Хворостинин, начальствуя в Астрахани, вошел также в единомыслие с Шаховским^41. Напрасно бывший при нем дьяк Афанасий Карпов старался воздержать его от измены при помощи некоторых благонамеренных астраханцев. Карпова умертвили, как и всех людей, пребывших верными своему долгу, и Астрахань признала Димитрия своим государем^42.

Царь, пораженный неожиданной вестью о бегстве воевод из-под Кром и Ельца, не полагал, однако, чтобы полки их уже вовсе не существовали, а мыслил, что нужно только их ободрить подкреплением. В сем предубеждении он наскоро выслал из Москвы новое войско под предводительством брата своего, князя Ивана Ивановича Шуйского, коему предписал идти навстречу Борятинскому и Трубецкому и в совокупности с ними отразить врагов^43. Другие два отряда хотя и были посланы из Москвы, один с боярином князем Владимиром Васильевичем Кольцовым-Мосальским в Серпухов, другой с князем Данилом Ивановичем Мезецким в Каширу, но жители сего последнего города, уже передавшиеся мятежникам, не впустили к себе Мезецкого. С другой стороны, князь Шуйский двадцать третьего сентября разбил мятежнический отряд на устье Угры. Маловажная удача сия осталась бесполезной. Присоединившееся к князю Шуйскому войско Трубецкого и Борятинского уже было так малолюдно, что Шуйский не почел возможным не только осадить изменившую Калугу, но даже безопасно оставаться в краю, совершенно преданном мятежу, и потому решился возвратиться в Москву.

Вскоре после этого Болотников, усиленный дружинами Пашкова и рязанцев, переправился за Оку и подступил под Коломну^44. Город, защищаемый отрядом московских стрельцов, был взят приступом и разграблен. Болотников присоединил плененных стрельцов к своему войску и направился с оным на Москву.

Царь, поспешно собрав сколько мог ратных людей в столице, выслал их против бунтовщиков по двум направлениям: князь Михайло Васильевич Шуйский-Скопин с частью войска выступил по Серпуховской дороге, для поддержания отступающего по оной князя Мосальского, главные же силы, под предводительством князя Мстиславского, пошли на Коломну. Мятежнические шайки, переправившиеся за Оку в Серпухове, достигали уже Лопасни, но тут были разбиты князем Скопиным-Шуйским, который отогнал их и обратился в соединение с князем Мстиславским^45. По несчастью, за сей маловажной удачей следовало сильное поражение. Главное царское войско, соединившись со Скопиным в Домодедове, двинулось навстречу Болотникову и, сойдясь с ним в семидесяти верстах от Москвы при селе Троицком, вступило в гибельный для себя бой^46. Московские дружины обратили тыл, оставив в руках бунтовщиков много дворян и стольников, кои были отосланы в Путивль. Болотников по следам бегущих приблизился к Москве и в конце октября месяца расположился станом в селе Коломенском, откуда старался возмутить столицу подметными письмами и тайными происками своих единомышленников.

Царь Василий находился в опаснейшем положении. Он имел при себе малое число ратных людей, да и тех троицкое поражение приводило в крайнее уныние. Знатная часть государства была уже в руках злодеев. К довершению бедствия моровое поветрие царствовало в Новгороде. Только со стороны Ярославля оставался еще свободный путь для доставления в Москву съестных припасов, в коих уже начинали ощущать недостаток, так что цена на меру хлеба, дотоле продаваемую по одному грошу, возвысилась до четырех грошей^47.

Среди столь горестных забот царь обязан был первым утешением преданности духовенству. Правда, некоторые священники в городах и селах передались мятежникам, но высшие сановники церкви везде оказывались достойными славных предшественников своих, коих русская история всегда показывает на стороне законности и народности. Более прочих святителей имели случай отличиться Ефрем, митрополит Казанский, и Феоктист, архиепископ Тверской. Ефрем не только успел помочь царским воеводам удержать Казань от участия в бунте, но еще сильно действовал духовным оружием против свияжских изменников, отлучил их от церкви и запретил городским священникам принимать от них в храмы всякие приношения^48. Подвиг преосвященного Тверского был еще замечательнее. Злодейские шайки, возмутившие уже весь Тверской уезд, подступили под самую Тверь, которая, не имея воинов для обороны, казалась для них верной добычей. Но Феоктист собрал приказных людей, детей боярских своего архиерейского двора и всех граждан и, воспламенив их пастырским своим назиданием, выслал против врагов^49. Тверитяне, хотя и непривычные к бою, сразились храбро, одолели бунтовщиков и попленили многих из них, которых и отправили в Москву.

Феоктист вполне заслужил признательность Отечества, первый доказав, что можно победить злодеев. В междоусобных войнах малейшие удачи или неудачи важны по последствиям. Так и бой под Тверью, хотя сам по себе довольно незначительный, однако имел спасительнейшее влияние на общий ход дел. Жители городов Старицы, Ржева, Зубцова и Погорелого Городища, поддавшиеся мятежникам единственно от страха, ободрились и, глядя на тверитян, снова обратились к послушанию царю Василию. Таким образом восстановилось сообщение Москвы со Смоленском, где боярин князь Куракин уже готовил помощь для столицы. По приказанию его дворяне, дети боярские и всякие служивые люди Смоленска, Серпейска, Дорогобужа и Вязьмы составили рать, которая двинулась к Можайску под предводительством дворянина Григория Михайловича Полтева. Для очищения ему пути царь выслал к нему навстречу отряды по двум направлениям: князя Мезецкого в Можайск, а окольничего Ивана Феодоровича Крюка-Колычева в Волоколамск^50. Колычев выгнал бунтовщиков как из Волоколамска, так и из Иосифова монастыря. Колычев, Мезецкий и Полтев соединились в Можайске и составили довольно сильное ополчение, которому царь прислал повеление прибыть в Москву к двадцать девятому ноября^51.

Между тем как царская сторона усиливалась, мятежническая ослабевала. В Коломенском стане не было единомыслия: Сунбулов, Ляпунов, Пашков и бывшие с ними дворяне и дети боярские стыдились злодейских подвигов гнусных товарищей своих и с сокрушением видели себя в необходимости подчиняться Болотникову, которого действия явно клонились не только к низвержению одной только Москвой избранного царя, но еще более к уничтожению прав и преимуществ помещиков и к истреблению всех высших сословий в государстве. Естественно ли было людям, принадлежащим к сим сословиям, содействовать достижению такой цели? Должно было ежеминутно ожидать разлучения их с Болотниковым. Пашков еще колебался, но отважный Ляпунов скоро решился. Сей дворянин, отличавшийся осанистой наружностью и умом пылким и предприимчивым, был честолюбив и заносчив, но искренно любил Отечество^52. Пользуясь полной доверенностью рязанцев, ему нетрудно было убедить их, что непростительно жертвовать собственными выгодами и благоденствием России в удовлетворении хотя отчасти справедливого, но, по крайней мере, вовсе не своевременного негодования на Москву и что лучше признать царя Московского, чем участвовать в совершенном разорении государства, замышляемом жестокосердым Болотниковым. Вследствие сего пятнадцатого ноября Ляпунов отъехал в Москву не только с Сунбуловым и всеми рязанцами, но он привел еще с собой взятых в Коломне стрельцов, коих Болотников против воли их заставил следовать за собой^53. Обрадованный царь не усомнился простить всем прежние вины их и принял их как раскаивающихся чад. Это благоразумное милосердие привлекло новых переметчиков из Коломенского стана; многие из них, удерживаемые дотоле одним страхом подвергнуться царскому гневу, спешили воспользоваться его отеческим расположением.

Но Болотников еще не унывал. До тех пор он оставался в наблюдательном положении перед столицей, потому что надеялся покорить ее лестью или голодом, и что между тем число войск его замечательно умножалось. Но переменившиеся обстоятельства заставили его также переменить образ действий своих. Не только силы его более не умножались, но даже ежедневно слабели; дальнейшее стояние способствовало бы только новым побегам. С другой стороны, необходимо было ему предупредить прибытие в Москву Колычева, Мезецкого и Полтева. По сим причинам он решился учинить поиск на столицу и двадцать шестого ноября послал половину войска своего за Москву-реку для нападения на пригородную Рогожскую слободу. Отряд, проходя поблизости Симонова монастыря, бесполезно пытался склонить его к сдаче; не только находящиеся там на страже московские воины, но даже и сами монахи вооружились и отбили неприятеля^54. Между тем высланное из Москвы войско для обороны Рогожской слободы, не дождавшись нападения бунтовщиков, вышло к ним навстречу и сразилось с ними на расстоянии одной версты от слободы^55. Бунтовщики были опрокинуты и прогнаны за реку, оставив в руках победителей значительное число пленных.

Три дня спустя Колычев, Мезецкий и Полтев прибыли к Москве; войско их расположилось у Девичьего монастыря и поступило под начальство князя Ивана Шуйского. В то же время и московские сидельцы^56 вышли в поле и стали лагерем у Данилова монастыря^57. Царь назначил главным предводителем над ними князя Михайлу Васильевича Скопина-Шуйского, двадцатилетнего юношу, уже отличившегося в стычке близ Лопасни. Выбор сего вождя заслуживал всеобщее одобрение. Скопин приятной наружностью и ласковой обходительностью привлекал к себе все сердца. С умом проницательным и зрелым не по летам он соединял редкое великодушие, истинную доброту и пламенное усердие к Отечеству. В делах и личных сношениях он умел убеждать противников без оскорбления их самолюбия, а на ратном поле являлся полководцем отважным и распорядительным. Русские с любовью следили за возрастающей знаменитостью его и утешались надеждой, что ему обязаны будут избавлением отечества.

Царь, готовясь к решительному действию, от коего зависела участь его престола и самого государства, не упускал, однако же, из виду, что успех был сомнителен по причине известности упорности бунтовщиков и что по священной обязанности, на нем лежащей, ему следовало всемерно стараться об упреждении пролития русской крови. По сим уважениям Василий послал еще увещать к покорности Болотникова, обещая ему богатые милости^58. Но Болотников отвечал, что, поклявшись не щадить живота своего для успеха предпринятого им дела, он не нарушит своей присяги.

После такого отзыва нечего было медлить: второго декабря князья Скопин и Иван Шуйский пошли к Коломенскому^59. Болотников, не допуская их до своего стана, встретился с ними у деревни Котлов^60. Завязалась жестокая битва, с самого начала коей Пашков, уже неохотно остававшийся при Болотникове, положил оружие со всеми находящимися еще в мятежническом войске дворянами и детьми боярскими^61. Несмотря на сие отложение, оставшиеся при Болотникове холопы, крестьяне и казаки сражались упорно, но были разбиты наголову. Потерпев великий урон убитыми и пленными, они побежали, наконец, по направлению к Серпухову. Но казаки с атаманом своим Дмитрием Беззубцевым не пошли за Болотниковым, а засели в укрепленном селении Заборье. Царские воеводы, преследовавшие бегущих, подступили к Заборью, и казаки сдались без сопротивления.

Сам Болотников продолжал отступление свое до Серпухова, но жители сего города, не желая разделять его несчастной судьбины, не согласились впустить его к себе^62. Он вынужден был перейти Оку и искать убежища в Калуге, с оставшимися при нем десятью тысячами человек. Другие беглецы заняли Тулу.

Столь сильное поражение бунтовщиков, казалось, утверждало престол за Василием. В порыве радости своей он приказал торжествовать победу во всем государстве молебствиями и трехдневным колокольным звоном^63. Заслуги воевод не остались без награждения: князь Скопин-Шуйский и Колычев возведены в бояре, а Полтев пожалован в думные дворяне^64. Передавшиеся с Пашковым помещики и Беззубцева казаки получили прощение, но взятых с бою пленных всех потопили^65.

По несчастью, Василий, ослепленный блистательным успехом, не постиг, что, при известной твердости Болотникова и ожесточении преданной ему черни, конечное истребление врагов требовало еще важных усилий. Вероятно, увлекаясь желанием не подвергать войско изнурениям зимнего похода, он счел достаточным действовать за Окой лишь одними отрядами. Начальники оных получили повеление следовать: думный дворянин Артемий Васильевич Измайлов под Козельск, князь Никита Андреевич Хованский под Калугу, боярин князь Иван Михайлович Воротынский под Алексин, князь Андрей Васильевич Хилков под Венев и князь Иван Андреевич Хованский под Михайлов. Шестой отряд, под начальством боярина князя Ивана Ивановича Шуйского, оставался в Серпухове в подкрепление прочим пяти^66. Вместе с тем приказано воеводам Григорию Григорьевичу Пушкину и Сергею Григорьевичу Ададурову со служивыми людьми городов Суздаля, Владимира и Мурома идти на усмирение мордвы и избавление Нижнего Новгорода, а боярину Федору Ивановичу Шереметеву с низовой ратью поручено стараться покорить Астрахань.

Болотников, решившийся упорно отстаивать Калугу, принимал все нужные меры к обороне и приказал обвести город тыном и двойным рвом. Отряд князя Никиты Хованского был слишком слаб, чтобы осмелиться что-либо предпринять против укрепленного места, защищаемого сильным и отважным войском^67. Царь дал повеление брату своему, князю Шуйскому, двинуться из Серпухова и, соединившись с Хованским, приступить к Калуге^68. В исполнение сего Шуйский обложил город сей тридцатого декабря^69.

Прочие отряды действовали неудачно. Измайлов и князь Хилков бесполезно осаждали: первый Козельск, а второй Венев. Михайловцы, при помощи полученых подкреплений из украинских бунту преданных городов, отразили князя Ивана Хованского и принудили его отступить в Переславль-Рязанский^70. Царь сменил его и поручил начальство над его отрядом боярину князю Борису Михайловичу Лыкову и Прокопию Ляпунову. Князь Воротынский хотя и занял беспрепятственно Алексин, но, оттуда следуя под Тулу, он претерпел сильное поражение^71. В Туле укрывалось множество беглецов Коломенского стана. Они высыпали под предводительством изменившего боярина князя Андрея Андреевича Телятевского навстречу Воротынскому и рассеяли его отряд, так что он с трудом мог возвратиться в Алексин.

Астрахань также не поддавалась подступившему под нее боярину Шереметеву, который, несмотря на ревностную помощь ногайского князя Иштерека и всей его орды, не полагая себя в состоянии силой взять город, укрепился на острове Балчике и оставался там в наблюдательном положении. Князь Хворостинин беспокоил его частыми нападениями на его укрепления. Он отбивался, но не без урона. Те из его воинов, которые в сих сражениях попадали в плен, были отводимы в Астрахань и там предаваемы мучительной смерти. К довершению бедствий, претерпеваемых его войском, открылась в оном сильная болезнь цинга, которая причинила великую смертность.

Только воеводы Пушкин и Ададуров с успехом исполнили данное им поручение. Мятежники, осаждавшие Нижний, известившись о подходе их к Арзамасу, пришли в робость и, сняв осаду, рассеялись. Воеводы заняли без сопротивления Арзамас и Алатырь^72. Город Свияжск, видя вокруг себя восстановление законной власти, добровольно возвратился в подданство царя Василия. Таким образом, водворив совершенно спокойствие в мордовской земле, Пушкин и Ададуров спешили исполнить полученное ими повеление обратиться от Алатыря к рязанским местам на помощь находившимся там отрядам.

Но все сии действия оказывались второстепенными в сравнении с главным делом, осадой Калуги. Князь Шуйский не успевал в оной, и все усилия его уничтожались стойкостью Болотникова. Царь, наконец, убедился, что мятеж не укротится, пока не истребят главу оного; вследствие сего он выслал под Калугу сколько было еще при нем в Москве ратных людей и поручил начальство над осаждающим войском боярам князьям Мстиславскому, Скопину-Шуйскому и Татеву^73.

Тем нужнее было для царя поспешить утушением бунта, что полученные им известия из Польши оказывались не совсем благоприятными. Злоба на русских за убиение самозванцевых гостей была во всех сердцах польских. Король и вся Речь Посполитая не скрывали неприязненных расположений своих и, вероятно, объявили бы уже войну России, если бы Сигизмунд не вынужден был обратить оружие на собственных подданных своих. Жебржидовский, воевода Краковский, и князь Януш Радзивилл, подчаший Литовский, питая личное неудовольствие против короля, обвиняли его в нарушении шляхетских прав, в намерении сделаться самодержавным и успели вызвать на рокош^74 довольное число шляхтичей. Но король с войском своим рассеял рокошан. Замешательства сии весьма замедлили приезд посланников русских, князя Волконского и Иванова, которые, прибыв на польский рубеж шестнадцатого июля, достигли Кракова только шестнадцатого декабря^75. В проезд их через Польшу они испытали великие оскорбления. Везде их ругали, называли изменниками, а в Минске даже кидали в них камнями и грязью. В Кракове они хотя и были допущены к королю, но подарков ни от них не приняли, ни им не дали. В переговорах с польскими панами Волконский требовал удовлетворения за кровопролитие и расхищение царской казны, причиненные появлением подосланного от Польши Лжедимитрия. Но вместе с тем он объявил, что царь желает не нарушать существующего с Польшей мира и для того отвергнул даже предложения короля шведского, который обещал уступить ему несколько городов в Лифляндии, с тем, чтобы он ему помогал против поляков. Паны отвечали, что Лжедимитрия не поляки подослали, а сами русские приняли, и что, следственно, не царь имеет право на удовлетворение, а король за удержание его послов и за претерпенные бедствия и убытки его подданных во время убийства самозванца. Впрочем, и они говорили также, что Польша не нарушит мирного договора, если Россия будет свято соблюдать постановления оного. Но все ограничилось словесными объяснениями, хотя Волконский и домогался получить письменный ответ на свои представления. Он, со своей стороны, отказался отвезти к царю королевскую грамоту, коей содержание было ему неизвестно, и напомнил при сем случае, что он не гонец, а посланник. Тогда король приказал ему ехать к царю с поклоном и с обещанием, что вскорости будет прислан в Москву королевский посланник. Волконский и Иванов, возвратившись в Москву тринадцатого февраля 1607 года, известили царя, что ему должно остерегаться Польши, где общее желание было при первом удобном случае открыто воевать против России.

Между тем Мстиславский с товарищами сильно приступал к Калуге. Не только стенобитные орудия и мортиры громили город, но Мстиславский приказал еще подводить к острогу огромный деревянный примет в намерении зажечь оный, так, чтобы вместе с приметом сгорел и острог^76. Но Болотников бодрствовал. Он сделал жестокую вылазку со всеми имеющимися при нем людьми и сам сжег примет прежде, нежели успели его довести до острога.

Вскоре после того царские воеводы известились, что из Путивля идет войско на помощь Калуге. В самом деле, старанием князя Шаховского отважнейшие из северских удальцов собрались на выручку Болотникова под предводительством князя Василия Мосальского. Замечательно, что, хотя восставшая чернь в особенности являлась грозной для высших сословий, она охотно подчинялась именитым людям и находила честолюбцев, готовых из личных видов жертвовать пользами своих собратий. Мосальский сперва двинулся на выручку Венева и под сим городом разбил осаждающего оный князя Хилкова, который ушел в Каширу^77. Совершив подвиг сей, Мосальский обратился на Калугу, следуя по Белевской дороге^78. Мстиславский выслал к нему навстречу сильный отряд под начальством боярина Ивана Никитича Романова. Обе стороны сошлись на речке Вырке. Упорное сражение продолжалось целые сутки и кончилось поражением бунтовщиков. Сам Мосальский был убит. Остервенение северян было так велико, что многие из них даже побежденные не сдавались и не бежали, а поджигали под собой пороховые бочонки и летели на воздух. Романов возвратился под Калугу с победой и получил золотой в награждение от царя^79. Но твердость защитников Калуги не колебалась.

Чрезвычайное упорство бунтовщиков убедило, наконец, царя, что надежда его на близкое окончание междоусобия была неосновательна и что без новых усилий не управиться ему с отчаянными злодеями. Готовясь к оным, он старался всеми возможными мерами укрепить власть свою, ослабленную разномыслием подданных. Для сего казалось ему нужным явить себя в глазах русского народа настоящим преемником законного престола Годуновых. Справедливо уверенный в содействии духовенства, он склонил его торжественно огласить, что церковь, несмотря на преступления, коими Борис очистил себе путь к престолу, признает неоспоримым право его на оный, освященное народным избранием, и что нарушение присяги, данной ему и сыну его, отягчает целую Россию грехом, требующим разрешения духовной власти. Дабы придать более важности замышляемому действию, положили вызвать в столицу прежнего патриарха Иова. Знаменитый слепец прибыл из Старицы в Москву четырнадцатого февраля 1607 года. Несколько дней проведено еще в совещаниях. Наконец, двадцатого февраля, в восемь часов утра, по приглашению патриарха Гермогена гости и торговые и черные люди собрались в Успенском соборе. Те, кои не поместились в самом храме, стали около оного. Все с умилением смотрели на Иова, смиренно стоявшего возле патриаршего места, занятого Гермогеном. По совершении молебствия, отправленного Гермогеном, гости и торговые люди поднесли Иову от имени всего народа челобитную, в коей, принося покаяние в нарушении данной Годунову клятве и в выдаче законного царя Феодора Борисовича с семейством его в руки несчестивого самозванца, просили отпустить всем прегрешения сии и испросить на все государство благословение Всевышнего. Архидьякон читал челобитную сию на амвоне, после чего ему же велено было прочесть прощальную грамоту, писанную от имени обоих патриархов, прощающих и разрешающих клятвопреступление россиян в сей век и в будущий^80. По окончании чтения тронутые слушатели бросались к стопам Иова, испрашивая его благословения. Почтенный старец, увещевая их, говорил им: «Чада духовные! В сих клятвах и крестного целования преступлении, надеясь на щедроты Божия, прощаем вас и разрешаем соборне, да приимите благословение Господне на глазах ваших; впредь же молю вас, да не покуситеся таковая творити, еже крестное целование в чем преступати; велика бо сия заповедь, еже целовав честный и животворящий крест, на нем же Владыко наш Христос Бог волею сраспинался, хотя нас избавити от мучительства диаволя; и вы, клявся и целовав тот же животворящий крест непоодинова, да впали в преступление». Все обещали на будущее время с верностью соблюдать данную присягу. Иов, по совершении духовного подвига, от коего ожидали теснейшего союза между государем и народом, возвратился в Старицу, где скоро потом скончался^81.

Впрочем, долговременная опытность царя Василия указывала ему, что действие живейшего нравственного побуждения скоро остывает в сердцах человеческих, когда не согласуется с вещественными выгодами лиц, и что только доставление такого рода выгод в смутные времена укрепляет преданность в сподвижниках. В сем убеждении он рассудил, что благоразумие требовало от него заботиться об удовлетворении нужд помещиков, составляющих надежнейшую опору колеблющейся державы его, и что, хотя бы сие клонилось к явному вреду и огорчению крепостных людей их, ему нечего было жалеть о сих злейших противниках его власти. Главнейшей же нуждой помещиков было в то время упрочение их крепостного права над холопами и крестьянами. Царь, желая угодить им, но не смея действовать один, в особенности когда дело шло о столь важном предмете, созвал высшее духовенство и вельмож и рассуждал с ними, что, хотя запрещение перехода крестьян можно почитать началом отечественных бедствий, но что оные усугублялись еще допущенными царем Борисом частными изъятиями от сего запрещения, ибо, навлекая некоторую сомнительность на права помещиков и обязанности крестьян, изъятия сии пуще прежнего потрясали общее спокойствие; что в сих обстоятельствах для восстановления желаемого порядка непременно должно было или вовсе запретить переход, или по-прежнему объявить оный совершенно свободным, но что в последнем случае помещики, лишаясь крепостного права после пятнадцатилетнего законного пользования оным, потерпят важное расстройство в своем быту, в негодовании своем откажутся от службы, и тогда беззащитное правительство не будет иметь никакой возможности противостоять ополчавшимся на него врагам, а государство неминуемо подпадет под власть злодейских врагов общественного порядка; что, следственно, оказывалась необходимость в принятии строгих мер к конечному утверждению крепостного права помещиков. По сим уважениям с общего согласия издали соборную грамоту, коей отменялись изъятия от запрещения перехода и предписывалось по-прежнему всем крестьянам оставаться за теми владельцами, за коими они были положены по переписным книгам 1593 года. К прекращению побегов подговорщиков подвергали торговой казни и штрафам, кои налагались также и на приемщиков. Кроме того, прежняя пятилетняя давность на отыскание беглых была продолжена до пятнадцати лет. Сильно обуздывая таким образом бродяжничество, новый закон заботился также и об ограждении непорочности нравов от злоупотребления помещичьей власти. Установлялось, что, если господин не дозволит вступить в брак рабам своим, мужчинам после двадцати лет, а девкам после восемнадцати и вдовам более двух лет после смерти мужей их, то таким крепостным не только предоставлять свободу, но даже который из них и сбежит, унося что с собой, то и тут суда не давать на них господину их^82.

Между тем военные действия продолжались безуспешно для царских войск, несмотря на некоторые частные удачи. Так, например, выступивший из Каширы князь Хилков осадил бунтовщиков, засевших в Серебряных Прудах в остроге^83. Когда же прибыли также под Серебряные Пруды шедшие из мордовской земли Пушкин и Ададуров и соединились с Хилковым, то царские воеводы сильно подступили под острог. Бой продолжался целый день: бунтовщики, ожидавшие скорой помощи, защищались храбро и только около полуночи, видя свое изнеможение, сдали острог. В следующий день показался отряд, шедший из Украйны на выручку их, под начальством князя Ивана Даниловича Мосальского да литвина Ивана Сторовского, но мятежники, встреченные царским войском в шести верстах от Серебряных Прудов, потерпели сильное поражение и потеряли много убитыми и пленными; в числе сих последних находились и сами начальники князь Мосальский и Сторовский. Несколько времени спустя Хилков, Пушкин и Ададуров учинили несчастный поиск на Дедилово. Засевшие там бунтовщики не только отразили их, но даже совершенно разбили. Ададуров был убит, и множество царских воинов потонуло в реке Шате. Побежденные бежали до самой Каширы.

Болотников продолжал отчаянно оборонять Калугу и беспрестанными вылазками сильно тревожил осаждающих. Царь, видя в нем животворную душу мятежа, покусился на дело гнусное. Московский лекарь Фидлер, уроженец кенигсбергский, предложил свои услуги по отравлению Болотникова^84, но, так как ему не верили, как известному хвастуну и обманщику, то он дал на себя следующую клятву: «Во имя Пресвятой Троицы, во имя Предвечного Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого, я, Фридрих Фидлер, даю сию клятву в том, что хочу погубить ядом врага царю Василию Ивановичу и всему царству Русскому, Ивана Болотникова; если же не исполню и обману моего государя, да лишит меня Господь навсегда участия в небесном блаженстве; да отринет меня навеки от Своего милосердия единородный Сын Божий Иисус Христос, кровь Свою за нас пролиявший; да не будет подкреплять душу мою сила Св. Духа; да покинут меня все ангелы, христиан охраняющие. Пусть обратятся во вред мне стихии мира сего, созданные на пользу человека; пусть земля поглотит меня живого; да будут земные произрастания мне отравой, а не пищей; да овладеет телом и душой моей дьявол. Если даже духовный отец разрешит меня от клятвы, которую исполнить я раздумал бы, да будет таковое разрешение недействительно. Но нет! Я сдержу свое слово и сим ядом погублю Ивана Болотникова, уповая на Божью помощь и святое Евангелие». Василий, сей страшно нечестивой присягой убежденный в искренности намерения Фидлера, приказал дать ему коня и сто талеров и обещал ему, если он сдержит слово свое, сто душ крестьян и триста талеров ежегодного оклада. Но Фидлер, по прибытии своем в Калугу, открыл все Болотникову и вручил ему самый яд. Таким образом царь, без всякой пользы, обесславил себя действием постыдным.

Впрочем, Болотников с беспокойством усматривал истощение жизненных припасов в Калуге. Уже осажденные вынуждены были питаться конским мясом^85. В сих обстоятельствах начальник их писал к князю Шаховскому в Путивль, убедительно прося у него помощи. Шаховской знал, что для успеха общего их дела необходимо идти выручать Болотникова, но он сам находился в затруднительном положении. Даже строптивые северяне начинали охлаждаться в преданности своей к мнимому Димитрию, которого прибытия напрасно ожидали столь долгое время, и от них нельзя было надеяться дальнейших усилий, если самозванец сам не решится присутствием своим воспламенить угасающее их к нему усердие. Но все старания Шаховского, чтобы склонить Молчанова к приезду в Путивль, не могли победить его робости, и он никак не отважился оставить Самбора^86. Наконец Шаховской, убедившись, что ему нечего ожидать от малодушного злодея, обратился к Лжепетру и послал звать его к себе в Путивль^87.

По открытии весны Лжепетр, оставив берега Дона, направился с терскими сподвижниками своими вверх по Донцу. Посланный от Шаховского нашел его еще на Донце, но уже во ста сорока верстах от устья сей реки. Лжепетр охотно принял сделанное ему предложение идти в Путивль, дабы действовать заодно с приверженцами Лжедимитрия; он продолжал путь свой Донцом до Борис-города, а оттуда, проходя через Оскол, прибыл в Путивль с десятью тысячами человек своего собственного войска, оставляя кровавые следы своего шествия^88. Болотников был жестокосерд не по нраву, а по расчету, и потому сам никого не терзал, а только допускал и поощрял к неистовствам своих товарищей, когда ему казалось полезным вовлекать их в преступления. Напротив того, Лжепетр, по врожденным зверским наклонностям, сам наслаждался истязаниями и убийствами. Из числа чиновных людей приняли от него мучительную смерть воеводы: борисгородские боярин Михайло Богданович Сабуров и князь Юрий Приимков-Ростовский, оскольский Матвей Бутурлин, белогородский князь Петр Иванович Буйносов, путивльский князь Андрей Бахтеяров; плененные Болотниковым и отосланные им в Путивль боярин князь Василий Кандарукович Черкасский и окольничие Алексей Романович Плещеев и Ефим Варфоломеевич Бутурлин^89. Развратность Лжепетра равнялась его свирепству. Он взял к себе в наложницы дочь казненного им князя Бахтеярова.

Между тем Шаховской прилежно заботился об усилении приведенного Лжепетром войска не только новым набором северян, но еще и внешней помощью. По приглашению его отряд запорожцев прибыл в Путивль в надежде иметь участие в предполагаемых грабительствах. Когда таким образом составилось значительное ополчение, Лжепетр, в сопровождении самого Шаховского, выступил к Туле, выслав перед собой два отряда. Одному, под начальством князя Михайлы Долгорукова, поручено было принудить Измайлова к снятию осады Козельска. Другому же отряду повелено спешить в Тулу на усиление князя Телятевского, коему предписывалось немедленно по прибытии оного следовать к Калуге на выручку Болотникова.

В исполнение сего Телятевский выступил из Тулы первого мая, но, дабы в случае неудачи не быть отрезанным от Северской земли, он не пошел прямо на Калугу, а направился сперва к Белеву, в намерении предварительно всякому наступательному действию обезопасить отступление свое на Путивль^90. Князь Мстиславский, известясь о его походе, выслал против него боярина князя Бориса Петровича Татева и князя Андрея Черкасского с семнадцатью тысячами человек. Обе рати столкнулись на Пчельне и сразились немедленно. Но успех битвы остался на стороне мятежников. Начальники князья Татев и Черкасский и многие воины были убиты; остальные бежали в стан главного войска под Калугой и распространили в оном смятение и ужас. Пользуясь оными, Болотников на другой день сделал сильную вылазку. Тогда разгром сделался всеобщим. Царские воины в беспамятстве постыдного страха бежали к Боровску, покинув орудия, снаряды и припасы. Другие даже предались неприятелю. Если верить некоторым свидетельствам, таким образом перешло в ряды мятежников до пятнадцати тысяч человек, из коих около ста немцев с начальником своим Гансбергом. К счастью, всегда доблестный князь Шуйский-Скопин и прощенный Истома Пашков, которого царь назначил атаманом казацким, пребыли еще верными долгу и чести. Оба они успели одушевить своим мужеством некоторых воинов и с помощью их удерживали напор Болотникова, дабы обезопасить бегущих; наконец, сами в порядке отошли к Серпухову, куда привезли с собой и несколько спасенных ими пушек.

Под Козельском честь царского оружия была сохранена. Воевода Измайлов с успехом отразил нападение отряда князя Долгорукова и только тогда снял осаду Козельска, когда известился о несчастных событиях под Калугой^91. Отступая в Мещовск, он забрал с собой весь осадный снаряд, не оставляя ничего в добычу неприятелю, и тем заслужил милость царя, который пожаловал его в окольничьи^92.

Пока князь Мстиславский собирал в Боровске рассеянные полки свои, торжествующий Болотников оставил Калугу и соединился в Туле с Лжепетром в намерении действовать совокупными силами^93.

Москва была в тревоге. Снова гибель висела над столицей и государством. Смущение было всеобщее, но царь ободрил всех своей решимостью. Не скрывая чрезвычайности угрожающей беды, он объявил, что настало время верным победить или умереть, что он первый подаст пример, выступив в поход на злодеев, но что он требует и от всех дружного содействия. Повсюду разослали указы, чтобы под смертной казнью все служивые люди и даточные собирались под царские знамена^94. Имения духовенства не освобождались от присылки ратников, и даже самим инокам предписывалось быть в готовности приняться за оружие по первому вызову. Кроме того, поставлялось в обязанность монастырям снабжать жизненными припасами столицу и войско. Патриарх и высшее духовенство, в ревности своей к восстановлению государственного устройства, не только соглашались на все пожертвования, но еще старались подкрепить царские усилия духовным оружием. По повелению их во всех храмах провозгласили проклятье над Болотниковым и самозванцами и отлучили от церкви всех их сообщников.

Порыв был всеобщий и внезапный. Можно полагать, что действовало не столько усердие к мало уважаемому царю, сколько убеждение помещиков, что дело шло о собственном их существовании. Ополчение образовалось столь успешно, что уже двадцать первого мая Василий мог выступить в поле^95. Москву он приказал брату своему князю Димитрию и другим двум боярам: князьям Одоевскому и Трубецкому. Всех прочих бояр, окольничих и дворян царь взял с собой. Из столицы войско направилось двумя путями. Боярин князь Андрей Васильевич Голицын с частью оного следовал к Кашире на соединение к идущему туда же из Рязани боярину князю Львову^96. Сам царь с главными силами пошел к Серпухову, куда также имел повеление прибыть и князь Мстиславский из Боровска.

Едва царь выехал из Москвы, как получил утешительное донесение, что князь Хворостинин и бунтующие астраханцы, раскаявшись в своих злодеяниях, вошли в сношения с боярином Шереметевым и девятнадцатого мая снова покорились царю^97. Василий спешил огласить сию радостную весть для ободрения собирающихся на Оке войск своих. Впрочем, покорность астраханцев была ненадежна: они не хотели впустить к себе Шереметева, который по-прежнему оставался на Бальчике. Таким образом, в городе не искоренилось своевольство, печальным следствием коего было скорое возобновление прежних смут.

Лжепетр, Шаховской и Болотников, сосредоточившие войска свои в Туле, выслали с общего совета к Серпухову, вероятно, для удержания переправы на Оке, князя Телятевского с тридцатью тысячами путивлян, ельчан и казаков донских, терских, волжских и яицких. Но Телятевский, известившийся в пути о прибытии царя в Серпухов, обратился на Каширу. Князья Голицын и Львов спешили донести о том царю, который послал к ним на подкрепление несколько сотен и вместе с тем предписал им идти на врагов^98. Обе стороны сошлись на берегах Восми в семнадцати верстах от Каширы. Упорное сражение началось пятого июня с рассветом и продолжалось четыре часа с переменным счастьем. Сперва бунтовщики стали одолевать, но Голицын и Лыков, одушевляясь великодушным отчаянием, разъезжали по полкам своим и кричали отступающим: «Где суть нам бежати? Лучше нам здеся померети друг за друга единодушно всем!» Воины их устыдились дальнейшего отступления и отвечали: «Подобает вам начинати, а нам помирати!» Тогда бояре, призвав на помощь Бога, бросились в сечу; за ними устремилось все воинство. Мятежники дрогнули в свою очередь. Из них около тысячи семисот удалейших казаков перешли речку и засели в буераках, ограждаясь повозками своими. Прочие, побросав орудия, набаты, знамена и коней, бежали к Туле и были преследуемы на расстоянии сорока верст. Кроме убитых и рассеянных они потеряли пять тысяч пленных, и Телятевский воротился в Тулу с весьма немногими людьми. Оставшиеся в буераках казаки не хотели сдаваться и отстреливались из ружей еще два дня; наконец, когда у них не стало пороху, царские воины, спешившись, пошли на них. Рязанцы первые спустились в буераки под предводительством Федора Булгакова и Прокопа Ляпунова. Сопротивление казаков, лишенных способов к обороне и подавленных многолюдством нападающих, было почти ничтожно. Все они были вырезаны, за исключением семи человек, коим даровали жизнь по просьбе некоторых нижегородских и арзамасских помещиков, ими также спасенных от лютой смерти во время разбойничеств их на Волге с Лжепетром.

Василий, обрадованный столь знатной победой, далее не медлил действовать решительно. Сам оставаясь еще в Серпухове, он выслал за Оку трехполковое войско под главным начальством князя Скопина-Шуйского, который в сорока верстах от Тулы, соединяясь с каширским полком князей Голицына и Лыкова, продолжал следование свое к сему городу^99. Неприятель, в намерении препятствовать обложению Тулы, расположил сильный отряд в полутора верстах от города на топкой речке Воронее, в крепком месте между болотом и лесом. Но отряд сей не мог остановить воинов Скопина, которые двенадцатого июня, несмотря на сильное сопротивление, переправились за Воронею и втоптали мятежников в Тулу. В запальчивости битвы человек десять из московского войска ворвались даже в самый город и там были убиты.

Царские воеводы остановились под Тулой в ожидании прибытия самого царя, который несколько дней спустя выступил из Серпухова с остальным войском и двадцать восьмого июня прибыл под Алексин. Город сей сдался на другой день, а тридцатого числа царь, прибыв под Тулу, приказал начать осаду^100. Князь Андрей Голицын с каширским полком стал на Каширской дороге на Черленой горе, примыкая левым крылом своим к отряду князя Петра Араслановича Урусова, расположенному на речке Тулке и состоящему из чуваш, черемис и татар казанских, романовских и арзамасских; на левой стороне Упы находился стан главного войска; позади оного царь приказал разбить свои шатры в двух верстах от города^101. Большая часть осадных орудий выставлена была за турами на Крапивенской дороге, но некоторые из них помещены были и со стороны Каширской дороги поблизости реки Упы.

Успехи, ознаменовавшие первые действия царских войск, имели влияние и на некоторые окрестные города^102. Сапожок и Ряжск снова покорились царю. Кроме того, приехали к нему с повинной из Михайлова тамошние Лжепетра воеводы князь Федор Засекин и Лев Фустов с несколькими стрелецкими головами, да из Брянска окольничий князь Григорий Борисович Роща-Долгорукий и Елизарий Безобразов, и с ними многие дворяне и дети боярские Северской земли.

Василий, не находя возможным вместе с осадой Тулы предпринять таковую же и Калуги, упорствующей в мятеже, хотел, по крайней мере, отрезать сообщение калужан с бунтующим краем. В этом намерении он послал на левую сторону Оки два отряда под начальством князя Третьяка Сеитова и князя Василия Мосальского^103. Сеитов успешно исполнил поручение свое и очистил от неприятеля города Лихвин, Белев и Болхов; Мосальский, со своей стороны, осадил Козельск.

Главное дело, осада Тулы, шло медленно, хотя число осаждающих простиралось до ста тысяч человек^104. В городе находилось до двадцати тысяч отважных злодеев, коими предводительствовали Лжепетр, князь Шаховской, князь Телятевский, какой-то Кохановский и, что всего важнее, неустрашимый Болотников, готовившийся явить новые опыты уже им в Калуге оказанного удальства^105. Ободряемые его примером мятежники делали ежедневно по три и по четыре вылазки, дрались отчаянно и всегда отбивали многократные приступы царских войск.

Однако же, несмотря на храбрость осажденных, Шаховской и Болотников предусматривали, что им не удержаться в Туле и что рано или поздно царь возьмет сей город, если не будет им сильной помощи извне. Но откуда можно было им ожидать сей помощи, как не от нового порыва северских людей, возбужденных явлением Димитрия, к коему слепая их приверженность все еще сохранялась? Самая бодрость защитников Тулы основывалась единственно на уверениях Шаховского о скором прибытии Димитрия. В сих обстоятельствах начальники мятежников поручили бывшему при них запорожскому атаману Ивану Заруцкому ехать в Польшу для точного разведания, будет или нет Молчанов в Россию? Но Заруцкий доехал до Стародуба и не только далее не продолжал своего пути, но даже и не писал в Тулу. Не имея от него никакого известия, Шаховской послал еще в Польшу казака, который, достигнув до своего назначения, уведомил друзей воеводы Сандомирского, что если они не поторопятся выслать в Россию какого-нибудь Димитрия, то Шуйский неминуемо восторжествует, а с тем вместе исчезнет для Марины и ее отца всякая возможность к возвращению утраченного ими величия. Мнишковы приверженцы усердно принялись за дело.

До тех пор поляки оставались в бездействии не потому, чтобы угасло в сердцах их желание мстить России за убиение в Москве соотечественников, но единственно по причине внутренних раздоров, терзавших собственное их отечество. Жебржидовский и Радзивилл снова возбудили против короля рокош сильнее прежнего и даже объявили престол польский праздным. Обе стороны выступили в поле в июне месяце. В решительной битве под Гусовым король остался победителем, и рокошане рассеялись. Хотя Жебржидовский, нашедший убежище в крепости Замостье, еще не покорялся королю, но должно было ожидать, что и он не замедлит прекратить бесполезное сопротивление. С окончанием междоусобия многие из молодежи польской оставались в праздности. Друзья Мнишека рассудили, что нетрудно будет склонить их на помощь всякому, кто согласится принять на себя имя Лжедимитрия. Но не столь легко было вскорости найти человека, способного к роли самозванца. Пример Молчанова в особенности показывает, что отважность должна была составлять первое достоинство избираемого лица. В сем убеждении один из сподвижников Отрепьева, поляк Меховецкий, не гоняясь за вероподобием, решился назвать Димитрием подговоренного им юношу, который хотя чертами лица отнюдь не походил на Отрепьева, но не менее его оказывался дерзновенным и предприимчивым. Сей новый обманщик, по имени Иван, был родом из России, но жительство имел в белорусском городе Соколе и занимал место учителя при детях одного священника^106. Он знал хорошо по-русски и по-польски, твердо помнил круг церковный и даже разумел по-еврейски. Впрочем, кроме неустрашимости в боях и стойкости в исполнении принятых предначертаний, он отличался только гнуснейшими пороками, был груб в обхождении, свиреп и корыстолюбив и предавался постыднейшему распутству^107. Меховецкий передал ему все подробности о похождениях Отрепьева и, таким образом настроив его по возможности, отправил в Стародуб, а сам между тем занялся на границе набором войска из вольнонаемной шляхты и разной сволочи^108.

В первых числах сентября явились в Стародуб два незнакомца, из коих один назывался Андреем Андреевичем Нагим, а другой московским подьячим Алешкой Рукиным^109. Они говорили, что подосланы от царя Димитрия, укрывавшегося от своих изменников, чтобы разведать о расположении к нему стародубцев. Услышав сие, стародубцы единодушно завопили: «Все мы ему рады. Скажите нам, где он ныне, и мы все пойдем к нему головами». Тогда Рукин объявил всенародно, что Димитрий находится в Стародубе, но, несмотря на все убеждения нетерпеливых жителей, отказался указать его. Притворное упорство свое он довел даже до того, что стали его пытать; будто не стерпя мучительства, он, наконец, объявил, что под именем Нагого скрывается сам Димитрий, чудесно спасенный от измены московских жителей, которые будто бы вместо него убили какого-то немца по имени Арцыкарлуса^110. Стародубцы без дальнейших расспросов, без дальнейшего доказательства поверили голословной басне и, увлеченные примером и советами одного из своих сограждан, Гаврилы Веревкина, поверглись за ним к стопам мнимого Димитрия и клялись жить и умереть за него^111. Зазвонили во все колокола, и весь город был в радостном волнении. Заруцкий, еще находившийся в Стародубе, спешил также к самозванцу, и хотя с первого взгляда заметил, что он обманщик, однако не усомнился признать его за царствовавшего в Москве Димитрия, коего, впрочем, сам не видывал. Заруцкий, предобреченный сделаться злодеяниями своими одним из ужаснейших орудий гнева Божия над несчастной Россией, был русским по происхождению, а поляком по подданству^112. Он родился в Червонной России в городе Тарнополе, но в юности оставил Польшу, разбойничал сперва вместе с крымскими татарами, а потом с донскими казаками, коих успел привязать к себе отважностью, не обузданной никакими нравственными понятиями. Он никогда в Москве не бывал и с Отрепьевым нигде не встречался.

Меховецкий, выжидавший поблизости Стародуба, какой прием сделан там будет им созданному самозванцу, скоро получил известие о восторге, произведенном его появлением, почему он в тот же день вступил в Стародуб с пятью тысячами поляков, из коих, впрочем, только немногие были порядочно вооружены^113.

К сему столь худо снаряженному войску хотя и присоединились в скором времени несколько тысяч северян, но все ополчение не составляло еще чего-нибудь такого, с чем можно бы надеяться одолеть огромные силы, собранные царем Василием под Тулой. Несмотря на то, самозванец решился выступить в поле, чтоб от бездействия не охладилось к нему усердие народное. Он также рассчитывал и на возбуждение измены в царских воинах обворожительным влиянием имени Димитрия^114. В сем предположении он дерзнул послать Василию с требованием уступить ему престол без дальнейшего кровопролития. Сие нелепое предложение привезено было под Тулу одним сыном боярским, который по слабоумию своему до такой степени вдался в обман, что искал только случая кровью своей запечатлеть верность свою тому, кого почитал законным государем. Безумец упрекал в глаза царя Василия в похищении престола у природного своего государя. Разгневанный царь повелел его пытать огнем, но он посреди мучений говорил те же речи и дал себя жечь до самой смерти, не оказывая ни малейшего сомнения в справедливости защищаемого им дела.

Столь дивное исступление в пользу обманщика, изумляя царя, убеждало его в великости новой беды, угрожающей бурному его царствованию. Получаемые известия из Северской земли ежедневно умножали его беспокойство. Еще самозванец не выступал из Стародуба, как уже города Чернигов, Новгород-Северский и Путивль, увлеченные одними присланными от него грамотами, признали его за своего государя. Брянск готовился также последовать сему примеру. В сих обстоятельствах надлежало бы немедленно выслать против вора достаточное войско для искоренения его, прежде нежели он успел усилиться, но царь не посмел ослабить себя под Тулой, из опасения, чтобы тем не выпустить из рук заключенных там злодеев, коих по известному их исступлению не без основания почитал вреднейшими из своих врагов. Он решился до падения Тулы действовать против лже-Отрепьева только отрядами. Так как вор из Стародуба шел к Брянску, то Василий предписал Мещовскому воеводе Сунбулову послать наскоро расторопных воинов для проведания о неприятельских обращениях и для наказания брянчан за их шаткость. В то же время высланные самим царем из-под Тулы отряды овладели городами Дедиловым, Епифанью, Крапивной и Одоевым и тем заслонили осаждающее войско от стороны Украйны^115.

Сунбулов, для исполнения полученого им повеления, назначил для поиска двести пятьдесят лучших конных воинов и предоставил им самим избрать себе начальника. Выбор их пал на брянского уроженца, голову Елизара Безобразова, который быстро двинулся к Брянску и вступил в сей город беспрепятственно, потому что большая часть жителей, отнюдь не ожидая набега, вышла на сретение вору, уже находящемуся в недальнем расстоянии. Безобразов поспешил сжечь город и возвратился в Мещовск^116. Самозванец послал за ним погоню, но не могли догнать его, потому что он имел предосторожность запастись переменными лошадьми.

Лже-Отрепьев, остановясь станом под Свинским монастырем, занялся устройством выжженного Брянска. Наконец, двадцать девятого сентября он отправил пехоту свою с обозом в Карачев, куда и сам прибыл с конницей несколько дней спустя. Но и тут недолго оставался и двинулся на выручку Козельска. Напрасно осаждавший сей город князь Мосальский хотел удержаться под оным с имеющимися при нем восемью тысячами воинов^117. Разбитый вором, он принужден был с уроном отступить к Мещовску^118. Можно было опасаться, что злодей скоро найдет средство подать помощь и самой Туле, но, по счастью, участь сего мятежнического гнезда была уже решена.

Долгое время тульская осада продолжалась безуспешно. Царские воины скучали, упадали духом. Открылись важные побеги. Начальник татар, князь Урусов, изменяя данной присяге, отъехал в Крым со многими мурзами^119. Сам царь недоумевал, к каким средствам прибегнуть для одоления упорства осажденных. Когда таким образом успех предприятия делался уже сомнительным, явился к Василию муромский сын боярский Фома Сумин Кровков и обещался потопить Тулу, если ему дадут нужное число работников. Сначала царь и бояре осмеивали его выдумку, но он объявил, что готов принять казнь, если не исполнит своего обещания. Видя твердую его уверенность в своем хитродельстве, решились допустить его к попытке. По указанию его стали прудить реку Упу в трех верстах ниже города. Плотина, устроенная из деревьев и соломы, постепенно возвышалась земляной насыпью. Всякий воин из царского стана обязан был принести ежедневно по одному кульку с землей. Вода в реке начала значительно прибывать. Тогда, убедившись в возможности успеха, принялись за дело с большим рачением. Царь приказал выслать в помощь Кровкову всех мельников с окольных мест. В непродолжительном времени наводнение сделалось ужасным. Вода не только обступила весь город, но даже проникла в оный, так что по улицам ездили на плотах. Пресеклось всякое сообщение города с окрестными селениями, и вместе с тем сделалось невозможным для осажденных получать подвозы, кои доселе, несмотря на обложение, часто успевали проходить в город иногда тайно, а иногда и открыто, под покровительством удачных вылазок^120. К довершению их горестного положения, большая часть существующих в городе хлебных и соленых складов были потоплены и размыты^121. Цена ржаной муки возвысилась непомерно: за бочку платили по двадцать четыре рубля (восемьдесят нынешних серебряных). Жители, доведенные до крайности, ели лошадей, собак, кошек, мышей и даже стерву и воловьи кожи. Но и сии отвратительные способы продовольствия истощались. Бунтовщики, нуждой укрощенные, стали толпами выходить из Тулы в царский стан^122. Таким образом с повинной являлись ежедневно по сто, по двести и даже по триста человек. Сам отважный Болотников наконец убедился в невозможности дальнейшего сопротивления и решился с общего совета с князьями Телятевским и Шаховским войти в переговоры о сдаче города. Вследствие сего он известил царя, что Тула готова покориться и даже выдать Лжепетра с тем, чтобы прочим осажденным даровано было помилование, но что тульские защитники отнюдь не положат оружия безусловно и скорее съедят друг друга, чем добровольно подвергнутся казни^123. Василий, встревоженный приближением Лжедимитрия, хорошо знал, что непреклонность была бы неуместна, и потому обещал пощадить покорствующих.

Десятого октября боярин Крюк-Колычев занял Тулу отрядом московских войск. Болотников выехал из города в задние ворота, где наводнение не было так сильно; подъехав к царской ставке, он слез с коня, упал к ногам Василия и, положив обнаженную саблю себе на шею, сказал: «Я исполнил обет свой; служил верно тому, кто называл себя Димитрием в Польше, справедливо или нет, не знаю, ибо сам я царя прежде никогда не видывал. Я не изменял своей клятве, но он выдал меня; теперь я в твоей власти! Если хочешь головы моей, вели отсечь ее сею саблею. Но если оставишь мне жизнь, послужу тебе столь же верно, как и тому, кто не поддержал меня». Но сомнительно, чтобы было во власти самого царя оставить жизнь Болотникову. Тесные обстоятельства, в коих находился Василий, поставляли его в зависимость от бояр и помещиков, которые не допустили бы его к помилованию опасного их врага, если бы царь действительно и желал не нарушить своего обещания. Болотникова отправили в Москву с прочими главными начальниками мятежников и с пятьюдесятью двумя немцами, взятыми в Туле, в числе коих находился и богохульный Фидлер. По прибытии их в столицу Лжепетра повесили под Даниловым монастырем на Серпуховской дороге^124. Болотникова же отослали в Каргополь и там утопили^125. Подобная участь постигла и казацкого атамана Федора Нагибу. Немцев сослали в Сибирь, и там Фидлер угрызениями совести доведен был до того, что самая наружность его сделалась дикообразной. Но чиновные преступники нашли защитников между собратьями своими вельможами и были пощажены. Соблазн безнаказанности для них был доведен до такой степени, что князь Телятевский, посрамивший высокий сан свой принятием начальства над бунтовщиками, не только не лишился свободы, но даже сохранил и боярство^126. Самого князя Шаховского, которого летописец справедливо именует «всей крови заводчиком», довольствовались сослать в Каменную пустынь на Кубенском озере^127.

Весть о покорении Тулы побудила Лжедимитрия поспешно отступить в Трубчевск. Нет сомнения, что следовало бы царю с имеющимися при нем в сборе значительными силами идти за злодеем, дабы уничтожением его истребить последний плевел мятежа в государстве. Но не должно упускать из виду, что сам Василий, по стечению печальных обстоятельств, сопровождавших его избрание, и последствий оного, пользовался только властью ограниченной и потому часто находился в необходимости воздерживаться от выгоднейших предприятий единственно из угождения к своим приверженцам. Так и в этом случае помещики, утомленные пятнадцатинедельным стоянием под Тулой, желали отдохновения, и царь не почел возможным отказать им. Правда, возвращаясь сам в Москву, он приказал было князю Скопину и Ивану Никитьевичу Романову с главной ратью идти из Тулы на Пчельну, для удержания Лжедимитрия, но когда пришла весть об отступлении самозванца из Козельска, то распустили все войско до первого зимнего пути, оставив только в поле наблюдательный отряд под Калугой^128; да, кроме того, от царя поручено было Григорию Сунбулову из Мещовска сделать поиск на Брянск^129. Сунбулов занял Брянск беспрепятственно. Василий, желая удержать за собой сей город, послал туда на воеводство боярина князя Михайла Федоровича Кашина да Андрея Никитьевича Ржевского, которые укрепились, прикрыв вверенное им место валом, обнесенным твердым тыном. Так как для успокоения умов полагали полезным придавать сколь можно более важности покорению Тулы, то царь имел торжественный въезд в столицу тридцать первого октября. Василий сидел один в колеснице, обитой красным сукном и запряженной четырьмя белыми лошадьми. Его сопровождали бояре и другие чиновники, числом до двух тысяч, все верхом. У Кремлевского моста, будучи встречен оставшимися в Москве боярами, он слез с колесницы и с ними пошел пешком в крепость. При всех церквах звонили в колокола.

В столице уже ожидали царя посланники, вновь прибывшие из Польши. Король Сигизмунд среди тревог, рокошанами ему причиняемых, желал до удобнейшего времени усыпить Россию и потому решился, в исполнение данного им обещания князю Волконскому, отправить в Москву для переговоров Станислава Витовского и князя Друцкого-Соколинского со свитой, из пятисот четырнадцати человек состоящей^130. Посланники прибыли в Смоленск еще в первых числах августа; но, по причине военных обстоятельств, их везли так медленно, что они доехали до Москвы не прежде двенадцатого октября. Допущенные к царю тринадцатого ноября, они поднесли ему подарки, поздравляли его от имени короля с восшествием на престол и объявили, что имеют приказание войти в сношение с боярами о важных делах и требовать как отпуска в Польшу прежних послов, воеводы Сандомирского, дочери его и всех задержанных поляков, так и вознаграждения за понесенные убытки сими особами и прибывшими под покровительством их иноземными купцами. Царь назначил для переговоров с посланниками бояр князя Ивана Михайловича Воротынского и Ивана Федоровича Колычева, думного дворянина Василия Борисовича Сукина и думных дьяков Василия Телепнева и Андрея Иванова. Но при первом приступе возникло между уполномоченными обеих сторон важное несогласие, препятствующее успешному ходу переговоров. Витовский и Соколинский не иначе соглашались приниматься за дело, как при содействии Олесницкого и Гонсевского. Русские, напротив того, не желали, чтобы новые послы вошли в сношение с прежними, коим слишком известно было печальное положение государства. Упорство было одинаковое с обеих сторон.

Между тем известия в столице, получаемые из-за Оки, были не весьма благоприятными. Бездействие царских войск снова ободряло мятежников, смущенных было падением Тулы. Не только дальние Северские города не покорялись царской власти, но даже и Калуга не сдавалась. Там начальствовал поляк Скотницкий, и обыватели слепо вверились сему иноплеменнику, укреплявшему их в упорстве против царя^131. Василий предложил казакам Беззубцева, взятым в плен в прошлом году в Заборье после поражения Болотникова под Москвой, идти заслуживать вину свою под Калугой. Казаки поклялись служить верно и в числе четырех тысяч отправились в Калужский стан. Но прибытие их было полезным для одних врагов. Царь, отпуская атамана Беззубцева, дал ему поручение объявить калужским жителям, что они получат прощение, если сдадутся добровольно. Калужане отвечали, что и не помышляют о сдаче, а знают одного царя Димитрия, который не замедлит выручить их. В доказательство своей решимости они сделали сильную вылазку.

Между тем как в городе единодушно готовились к обороне, в стане осаждающих, напротив того, возникали опасные крамолы. Царь поступил неосторожно, поверив раскаянию закоснелых злодеев. Казаки, имея снова оружие в руках, жаждали только случая обратиться к прежнему своему ремеслу и не скрывали более изменнических намерений. Устрашенные их наглостью, царские воеводы обратились поспешно к Москве с прочими войсками, оставив в стане много пороху и съестных припасов. На другой день казаки известили калужан об отступлении воевод и просили, чтобы их приняли в город. Но начальствующий в оном Скотницкий не доверял им и, принимая их предложение за военную хитрость, отказал отворить им ворота крепости. Тогда казаки решились идти к Лжедимитрию и в сем намерении переправились за Оку ниже Калуги. В скором времени калужане убедились, что стан покинут. Они спешили захватить все оставленные там запасы и послали к казакам с просьбой возвратиться в Калугу. Но казаки, обидевшись первым отказом, продолжали путь свой, кроме ста из них, коих калужане успели уговорить.

Сам самозванец недолго оставался в бездействии. Он получил новое подкрепление из Польши, хотя и не многолюдное, ибо оно состояло только из двухсот воинов, но не менее того важное по чрезвычайным способностям вождя их полковника Лисовского^132. Отчаянный наездник, вынужденный оставить отечество, где по судебному приговору осужден был на смертную казнь, отличался не только отважной предприимчивостью, но и замечательным искусством в ратном деле. По совету его самозванец решился воспользоваться распущением главного царского войска, чтобы снова действовать наступательно^133. Выступя из Трубчевска, он осадил Брянск, в надежде скоро овладеть сим вновь укрепленным замком, но тамошние воеводы, боярин князь Кашин и Ржевский, изготовились на отчаянную оборону, несмотря на скудость имеющихся при них запасов.

Когда таким образом междоусобие опять сильно разгоралось в Северской области, на другом краю государства, в приволжских степях, возникали новые неустройства. Язва самозванства сделалась столь неимоверно прилипчивой, что отовсюду являлись новые шайки грабителей, прикрывающихся именем какого-нибудь царевича, выдуманного самими ими без малейшего правдоподобия. Так, почти в одно время огласились десять новых самозванцев, из коих два, признанные строптивыми и вероломными астраханцами, назывались: один царевичем Августом, Иваном Ивановичем, сыном царя Ивана Васильевича от четвертой супруги его Анны Алексеевны Колтовской, которая никогда не имела детей и находилась еще в живых в Тихвинском монастыре, где была пострижена повелением супруга своего по кратковременном с ним сожитии; другой царевичем Лаврентием Ивановичем, сыном бездетно умершего царевича Ивана Ивановича, старшего брата царя Федора Ивановича^134. Прочие восемь оказались в разных юртах казацких, именовались царевичами Федором, Клементьем, Савельем, Семеном, Васильем, Ерофеем, Гаврилом и Мартыном и выдавали себя за сыновей царя Федора Ивановича^135. Все эти обманщики не имели ни малейшей образованности, ибо принадлежали к низшим сословиям и по большей части выходили из дворовых людей и крестьян.

Несмотря на то, астраханцы до такой степени пристрастились к царевичу Августу-Ивану, что набрали для него рать, с коей он направился вверх по Волге^136. Хотя боярин Шереметев все еще стоял близ Астрахани на Бальчике однако, он не противился движению мятежников, вероятно, потому, что воины его не переставали еще бороться с удручающей их болезнью. Август-Иван подступил под Саратов и сильно нападал на сей город. Но защищавшие оный воеводы Замятня Иванович Сабуров и Владимир Аничков, с находящимися при них ратными людьми низовых городов, оборонялись так мужественно, что с большим уроном отбили обманщика, который принужден был воротиться в Астрахань.

Объявившиеся между казаков самозванцы не имели даже временного успеха. Они находили последователей только потому, что давали предлог к разбойничествам, прикрытым мнимо политическими видами. Но когда казаки узнали, что новый Лжедимитрий с значительными силами воюет в Северской земле, то они условились действовать под именем уже известным; несколько тысяч из них отправились под Брянск и привезли с собой Лжефедора. Лжедимитрий не пощадил себе подобного: злодей торжествующий предал смерти злодея беззащитного^137. Остальные семь юртовских самозванцев равномерно скоро исчезли, не оставив в наших летописях ни малейшего следа своего существования.

Между тем царь Василий, получив донесение об утеснении Брянска, поспешил принять меры для подания помощи осажденным. Посланное для сего предмета войско находилось под начальством боярина князя Ивана Семеновича Куракина, и вместе с тем повелено также князю Василию Федоровичу Литвину-Мосальскому двинуться из Мещовска к Брянску и составлять передовую дружину князя Куракина.

Осажденные находились уже в крайности. Доведенные голодом до необходимости питаться лошадиным мясом, они в изнурении своем вынуждены еще были ежедневно с боя добывать себе воду и дрова. Вся надежда их основывалась на внешнюю помощь. В самом деле, пятнадцатого декабря князь Мосальский явился под Брянском, но его еще отделяла от замка река Десна, которая из-за идущего по ней льда казалась непреодолимым препятствием. Осажденные, обманутые в надежде своей на помощь, изъявляли горесть свою жалобными воплями и слезно просили пришедших товарищей не оставлять их на верную погибель. Тронутые их отчаянием, воины Мосальского возопили единогласно, что лучше всем умереть, чем быть свидетелями конечного истребления братий своих. Под влиянием великодушного порыва они решились на подвиг геройский и, бросившись в реку, поплыли к городу, разгребая осиливавший их лед, под выстрелами ожидавших их на противоположном берегу поляков и бунтовщиков. Брянские сидельцы для облегчения своих избавителей сделали вылазку в тыл неприятелю, который, опасаясь быть поставленным между двумя огнями, отступил на малое расстояние и тем дал возможность плывшим выйти безвозбранно на берег. Летописцы с удивлением замечают, что дерзновенное сие предприятие совершилось с такой неожиданной удачей, что при переправе ни один человек и ни одна лошадь не погибли. Мосальский, соединившись с брянчанами, смело ударил на врагов, много превосходящих его числом, вытеснил пехоту из шанцев и решительно отбил самозванца от города. Когда таким образом горсть храбрых воинов славно оканчивала дело, приспел и князь Куракин, который, остановясь на правом берегу Десны, напротив Брянска, укрепил стан свой. В ночи сделался сильный мороз. Река встала, и сообщение между обоими берегами стало свободным. Куракин воспользовался этим обстоятельством, чтобы снабдить Брянск всеми нужными запасами для выдержания продолжительной осады^138.

Самозванец, желая вознаградить свою неудачу, сам перешел Десну и напал на Куракина. Сражение было упорное, но без решительного перевеса ни для той, ни для другой стороны. Однако князь Куракин, принимая в соображение, что бесполезно было бы ему подвергаться новому бою для удержания занимаемого им стана под Брянском, когда сей город достаточно уже был обезопасен изобильным снабжением всеми потребными припасами, отступил вместе с Мосальским в Карачев. Самозванец следовал за ними, но, видя, что они укрепились в Карачеве, он не решился открытой силой вытеснять их оттуда, прошел мимо и расположился в Орле.

Царь, желая остановить его стремление, послал восьмого января 1608 года брата своего, князя Димитрия Шуйского, собрать трехполкное войско в Алексине. В Большом полку при князе Димитрии находились еще боярин князь Борис Михайлович Лыков и князь Григорий Константинович Волконский; начальниками Передового полка были бояре князь Василий Васильевич Голицын и Михайло Александрович Нагой; наконец, Сторожевой полк составляли воины, бывшие под Брянском и приведенные из Карачева князьями Куракиным и Мосальским^139. По последнему пути князь Дмитрий из Алексина перешел в Болхов.

Обе стороны довольно спокойно зимовали, самозванец в Орле, а царские воеводы в Болхове. Выпавшие глубокие снега, сопровождаемые жестоким морозом, препятствовали важным военным действиям^140. Происходили только мелочные дела между кормовщиками.

Царь Василий, среди тяжких и печальных забот, обременявших его, не оставлял намерения вступить в супружество с помолвленной им еще при Лжедимитрии княжной Марией Буйносовой, но до тех пор не имел ни малейшего свободного времени, чтобы заняться свадьбой. Наконец, пользуясь временным отдохновением и прекращением зимой военных действий, он венчался с княжной Марией семнадцатого января^141. При этом случае не было особенных пиршеств, которые, в самом деле, не согласовались бы с трудными обстоятельствами тогдашнего времени.

Между тем самозванец все более и более усиливался. К нему из Польши стекались не одни бездомовные витязи, но даже знатнейшие паны не гнушались принимать участие в предприятии, представляющем лестную приманку для их тщеславия и корыстолюбия. Таким образом прибыли в Орел, один за другим, Самуил Тишкевич c семьюстами человек конницы и двумя сотнями пехоты, Витовский с восемьюстами конницы, Велегловский с двенадцатью хоругвями, четырьмя ротами Рудницкого, Хрущинского, Казимирского и Михалинского, старый Тишкевич и Тупальский с четырьмя сотнями коней, князь Роман Наримунтович Рожинский с тысячей коней, Зборовский и Стадницкий с тысячью шестьюстами коней, Млоцкий, Виламовский, Рудский, Орликовский, Копчинский, Мадалинский, Гайовский и многие другие^142. Всего собралось под знаменами вора семь тысяч поляков отборного войска. Кроме того, при нем также находилось восемь тысяч казаков донских и запорожских под начальством Заруцкого и довольное количество русских злодеев.

Из всех панов, окружавших самозванца, никого знатнее не было князя Рожинского, который потом почитал себя вправе домогаться главного начальства^143. Меховецкий, уже признанный гетманом войска, принужден был уступить ему сие звание. Но он решился на сие не без внутренней досады, которая часто выражалась нескромным противоречием Рожинскому. Однако же вражда его против гетмана имела для него пагубные последствия. Несколько месяцев спустя гордый князь в порыве гнева, возбужденного новыми противоречиями Меховецкого, убил его в самой ставке самозванца.

По открытии весны с обеих сторон стали готовиться к походу. Самозванец, уповая столько же на измену, сколько и на открытую силу, рассылал повсюду грамоты, в коих он против всякого вероятия старался убеждать, что он тот же самый Димитрий, которого полагали убитым на Москве и которому все повинны покориться, как истинному сыну царя Иоанна Васильевича^144. Воззвание, писанное с некоторым жаром и обещающее всем милостивое прощение, могло только, впрочем, иметь вредное действие при успехе оружия мятежников. Итак, все зависело от того, какой оборот примут ратные дела. Первый поиск учинен был царскими воеводами, начальствовавшими в Переславле-Ря-занском, князем Иваном Андреевичем Хованским и Прокопием Петровичем Ляпуновым, которые подступили под Пронск в намерении овладеть сим городом, изменившим царю^145. Пронские жители защищались храбро, но не могли отстоять острога, в коем все дома были выжжены. Самый город уже едва держался; но, по несчастью, Ляпунов был ранен в ногу. Рязанцы, доверявшие только ему одному, потеряли дух и, покинув почти доконченное предприятие, вернулись в Переславль.

Между тем и князь Димитрий Шуйский выступил из Болхова в намерении выгнать самозванца из Орла. Но в царском войске уже замышлялась измена. При оном находилась довольно значительная немецкая дружина, коей начальники ротмистр Бартольд Ламсдорф, поручик Иохим Берх и прапорщик Георг фон Аален семнадцатого апреля послали сказать самозванцу, чтобы он смело шел на Шуйского и что они при первом сражении перейдут к нему со всеми немцами^146. Самозванец и Рожинский, полагаясь на их обещание, немедленно собрались в поход и пошли на князя Димитрия, коего встретили двадцать третьего апреля на половине дороги от Орла к Болхову, близ селения Каменки. Завязалось жаркое дело. Князь Василий Васильевич Голицын, робкий не только при исполнении преступных замыслов, но и на ратном поле, ужасеся вельми, по словам летописца, и обратил тыл со вверенным ему Передовым полком, который, опрокинувшись на Большой полк, смял его^147. Поляки, сильно напирая, жестоко секли бегущих, и гибель целого войска была бы неизбежна, если бы князь Куракин со Сторожевым полком не поспешил на помощь малодушным товарищам своим. Решительно ударив на поляков, он остановил стремление их и прикрыл общее отступление, при верном содействии самых тех немцев, на предательство коих полагался неприятель. По счастью, изменившие начальники были так пьяны, что забыли позаботиться об исполнении злодейского умысла своего, и подчиненные их, не подозревая ничего и не получая никакого приказания, по собственному побуждению вошли в бой, дрались честно и храбро и побили много поляков^148. Оправившееся царское войско остановилось в нескольких верстах от места сражения.

На другой день поляки и мятежники продолжали наступать. Битва возобновилась, но без значительных усилий с той и с другой стороны^149. Рожинский, несколько смущенный накануне претерпенным поляками уроном, не отваживался на решительное нападение, и, вероятно, царское войско удержалось бы в занимаемом им месте, ежели бы князь Шуйский и товарищи его, не доверяя собственным силам своим, не стали преждевременно готовиться к отступлению и не отпустили назад к Болхову пушечный свой снаряд. Гетман, известившийся о сем обстоятельстве через перебежавшего к самозванцу каширского боярского сына Никиту Лихарева, не усомнился более дружно ударить на царские полки, которые, встревоженные робкими распоряжениями своих начальников, не выдержали натиска и побежали врассыпную. Тогда отрезвившийся уже Ламсдорф почел удобным привести в действие свою измену^150. Отведя в сторону своих всадников, он хотел вести их к самозванцу с распущенными знаменами. Но немцы имели жен и детей своих в Москве: страшась за них, они по большей части отказались участвовать в предательстве и поскакали вслед за отступающими царскими воинами. При Ламсдорфе осталось не более двухсот человек, которые все вместо ожидаемого ими награждения были изрублены с гнусным начальником своим запорожскими казаками, исполнявшими в точности приказание, данное Рожинским при вступлении в сражение, отнюдь не щадить немцев, коими он полагал себя обманутым.

Живо преследуя разбитых, неприятель настиг и отбил тянувшиеся к Болхову пушки^151. Царские воеводы, оставив в Болхове пять тысяч человек, сами с прочим войском спешили безоглядно к столице^152.

Самозванец немедленно подступил к Болхову, где и не помышляли обороняться. Часть засевших в сем городе воинов разбежалась; затем оставшиеся, не полагая уже себя в состоянии противиться, отворили ворота вору, которому и присягнули по примеру начальника своего князя Третьяка Федоровича Сеитова^153.

Выйдя из Болхова, неприятель разделился надвое: Лисовский с отрядом, состоявшим из запорожских казаков, бунтующих поселян и малого числа поляков, направился к Коломне, а самозванец и Рожинский с главными силами пошли к Калуге и расположились лагерем в устье Угры. Ослепленные неосторожной доверчивостью, они дозволили князю Сеитову составлять их передовую дружину с одними воинами, вместе с ним сидевшими в Болхове. Все они хотя и и передались самозванцу, но только по необходимости, а в сердце своем сохраняли верность царю. Лишь только переправились за Угру, то князь Сеитов со всеми людьми своими отделился от самозванца и поспешил привести их к царю^154.

Столица уже находилась в сильной тревоге. Князь Димитрий Шуйский, возвратившийся в оную пятого мая, привел с собой весьма немного войска, ибо, кроме понесенного в сражении урона, многие ратные люди во время отступления покинули его и разошлись по своим городам. Царь для заслонения Москвы вынужден был собрать новую рать, которая под начальством бояр князя Скопина-Шуйского и Ивана Никитича Романова расположилась двадцать девятого мая на берегах речки Незнани^155.

Действия самозванца становились опасными в особенности потому, что он распоряжался совершенно в духе разрушительных предначертаний Болотникова. По повелению его объявили повсюду, что крестьянам, присягнувшим ему, отдавались земли господ их, служивших Василию, и что даже дозволялось им жениться на барских дочерях, коих успеют захватить в поместьях^156. Столь лестной приманкой увлеченная чернь везде восставала в пользу злодея. Устрашенные дворяне и дети боярские покидали дома свои и уходили в Москву с женами и детьми. Таким образом все украинские города, за Окой лежащие, оставшись без защитников, принуждены были покориться самозванцу.

Хотя междоусобие более чем когда-либо принимало вид решительной борьбы между помещиками и их рабами и хотя в сих обстоятельствах утверждение власти царя Василия казалось необходимым для сохранения прав высших сословий, но среди самых сословий сих явились предатели, которые по честолюбивым или малодушным расчетам готовились перейти к самозванцу, столь удачно открывшему поход свой. Воспользовавшись тревогой, произведенной в стане на Незнани полученным известием, что неприятель обходит оный и другой дорогой устремляется к Москве, князь Иван Катырев, князь Иван Троекуров и кромский беглец князь Юрий Трубецкой стали подговаривать воинов к измене^157. Но злоумышление было вовремя открыто. Заговорщиков схватили и отправили в Москву, куда царь приказал также идти и князю Скопину с войском. По надлежащем исследовании виновные были уличены. Но царь, не переставая действовать под влиянием бояр, не решился строго наказать князей родовитых. Они были разосланы по темницам: Катырев в Сибирь, Трубецкой в Тотьму, а Троекуров в Нижний Новгород. Сообщники их не столь знатные, Яков Желябовский, Юрий Невтев и Григорий Толстой, поплатились за них и были казнены.

Первого июня самозванец переправился через реку Москву и расположился в селе Тушине, в пятнадцати верстах от Москвы, на Волоколамской дороге^158. В следующие дни происходили под столицей частые сшибки между его войсками и царскими. Но злодей не отважился на приступ первопрестольного города и перешел в село Тайнинское, в семнадцати верстах от Москвы, близ Ярославской дороги^159. Сим движением Рожинский надеялся отрезать сообщение столицы с заволжскими областями, откуда ожидала она главнейших подкреплений и подвозов, но вместо того неприятель сам оказался в трудном положении: собственные его подвозы, получаемые им из-за Москвы-реки, были перехватываемы царскими войсками, коим, выходя из столицы, удобно было нападать на обозы сии во время следования их, и в особенности при переправе через реку. Рожинский, видя невозможность держаться в Тайнинском, девятого числа потянулся обратно к Тушину^160. Царь, желая не допустить его до Москвы-реки, послал наперерез ему трехполкное войско под начальством князя Скопина, который имел при себе в Большом полку Ивана Никитича Романова и князя Василия Федоровича Литвина-Мосальского^161. Начальниками Передового полка были боярин князь Иван Михайлович Воротынский и окольничий князь Григорий Петрович Ромодановский, а Сторожевого стольник князь Иван Борисович Черкасский и окольничий Федор Васильевич Головин^162. Неприятель был встречен уже поблизости Тушина, и завязалось жаркое дело. Царские воеводы сражались храбро, но не могли помешать врагам пробиться до Тушина и сами отступили на Ходынку^163.

На другой день Рожинский, после тщательного обозрения, расположился между реками Москвой и Всходней, на высотах позади селения Тушина; эта местность, сама по себе выгодная, была еще искусственно укреплена твердыми окопами^164. Укрепленный Тушинский стан представлял столь верное убежище самозванцу, что он основал в нем постоянное свое местопребывание, отчего и получил от летописцев название Тушинского вора.

Царь, со своей стороны, принимал деятельнейшие меры для прикрытия столицы. Оставив на Ходынке князя Скопина с полками, ему вверенными, Василий сам взялся поддерживать его и, выступив четырнадцатого июня из столицы с другой ратью, расположился в двух верстах от Арбатских ворот на Пресне и Ваганьке^165. При царе находился князь Мстиславский, при нем же были воеводами: дворовыми брат его князь Иван Иванович Шуйский и окольничий князь Данило Иванович Мезецкий, а обозным Роман Дмитриевич Бутурлин^166. Сосредоточивая таким образом главные силы против Тушинского стана, не обнажали, однако, Москвы и с противоположной стороны. Боярин Афанасий Александрович Нагой, князь Григорий Григорьевич Гагарин и стрелецкий голова Ратман Дуров получили приказание занять острог за Яузой у Таганских ворот.

Обе стороны оставались две недели в совершенном бездействии^167. Самозванец, вероятно, надеялся овладеть столицей посредством одной измены, но все старания его, чтобы взволновать в свою пользу столичную чернь, остались безуспешными. Московские обыватели были очевидцами гибели Отрепьева, и нелегко было вовлечь их в новый обман. Впрочем, и между ними были разные мнения насчет Тушинского вора: разумнейшие не сомневались в двойном самозванстве его; иные же, более легковерные, полагали, что действительно он мог быть Отрепьевым, спасенным своим чародейством от нанесенных ему ударов. Но и те, и другие не тужили о нем, первые гнушаясь покориться явному злодею, а последние потому, что страшились мести колдуна, жестоко ими истязанного и поруганного. Кроме того, вся сила помещичьей стороны сосредоточивалась в Москве, где господствовали стекшиеся туда во множестве дворяне и дети боярские из всех областей, занятых мятежниками. Столица готовилась к упорному сопротивлению под влиянием сих необходимо ревностных защитников Васильева престола, под сенью коего они надеялись возвратить утраченное достояние и сохранить оспариваемые преимущества.

Самозванец и Рожинский, наскучив бесплодным стоянием, начали помышлять о нападении, но предварительно гетман хотел разведать о настоящем положении царских войск. Он послал двадцать третьего июня некоторых из приближенных своих в Москву под предлогом наведаться о задержанных там польских послах^168. По непростительной оплошности дозволено было сим благовидным лазутчикам ехать в столицу и обратно через Ходынский стан, который они имели таким образом возможность высмотреть совершенно. Проезд их еще имел то вредное действие, что подал повод царским воинам поверить пронесшемуся в Москве слуху, что поляки примирились с царем. Обманутые сим ложным известием, они пренебрегли мерами военной осторожности. Сам знаменитый Скопин не уберегся, и в следующую ночь стражи его беспечно предались сну. Пробуждение было ужасно. Рожинский, в ту же ночь скрытно подступив, ударил перед рассветом врасплох на беззаботный стан, положил на месте до тысячи четырехсот царских воинов, прочих рассеял и захватил тридцать пушек и множество обозу^169. Поляки и мятежники преследовали бегущих под самый город. Царь принужден был выслать на выручку гонимых из собственного полка своего ближних людей, стольников, стряпчих, жильцов и стрелецкие многие сотни^170. Царские воины, ободренные сей помощью и стыдясь своего бегства под самыми стенами священного города, возвратились к бою с твердой решимостью победить или умереть. Неприятель не выдержал их сильного натиска, был смят и гоним в свою очередь. Легкие сотни, предводительствуемые Василием Ивановичем Бутурлиным, живо преследовали его до самой речки Химки и остановились только в виду Тушинского стана, в окопах коего Рожинский спешил укрыться. Совершив подвиг свой, царские воеводы возвратились к Москве и стали под самым городом, прикрываясь своими обозами^171.

Между тем как Москва отстаивала себя от Тушинского вора, действия Лисовского угрожали ей с другой стороны. Предприимчивый наездник, отделившийся, как уже сказано, от самозванца из-под Болхова для следования к Коломне, не посмел, однако, перейти за Оку, пока самозванец оставался на устье Угры, и засел в Зарайске. Известившись о том, рязанские воеводы вознамерились загладить неудачу, бывшую под Пронском, изгнанием врагов из Зарайска. Но бесстрашный Прокопий Ляпунов еще не излечился от полученной им под Пронском раны, и начальство над войском, состоящим из рязанцев и находящихся в Рязани арзамасцев, вверено было брату его Захару Ляпунову вместе с князем Иваном Хованским^172. Захар не уступал в дерзновении Прокопию, но не имел ни его разума, ни его распорядительности. Подступая под Зарайск, сам он и его люди в нетрезвом виде шли беспорядочной толпой. Лисовский, высмотрев неустройство русских, вышел из города к ним навстречу, разбил их без труда и взял многих в плен. Одни арзамасцы потеряли триста человек убитыми. Лисовский велел похоронить их в трех ямах и насыпать над ними большой курган в память своей победы.

Польский вождь был уже усилен многочисленной толпой развратных людей и бродяг украинских, стекавшихся под его хоругви и прельщенных его обещаниями не возбранять никому грабить и неистовствовать вволю. Таким образом, имея в сборе до тридцати тысяч человек, не зная, впрочем, что самозванец уже находился под столицей, он сам не усомнился перейти Оку и подступил под Коломну. Тамошние жители защищались, но бесполезно. Город их был взят приступом и претерпел ужасные бедствия; самые церкви не были пощажены.

Из Коломны Лисовский двинулся прямо на Москву, взяв с собой плененных им коломенских епископа Иосифа и воеводу боярина князя Владимира Тимофеевича Долгорукого. Владыку, коего поляки в особенности ненавидели за сопротивление его браку Отрепьева с Мариной, тащили привязанного к пушке; нравы уже до такой степени испортились в народе, что самое благочестие не имело более отголоска в сердцах многочисленных русских сподвижников Лисовского, и они беспрепятственно дозволили в глазах своих позорить святительский сан.

Наступление Лисовского на столицу отдельно от главных сил самозванца было действием дерзновенным, коим непростительно было бы царю не воспользоваться для нанесения ему верного удара. Василий не упустил случая и выслал на него семнадцатого июня трехполкное войско под главным предводительством боярина князя Ивана Семеновича Куракина^173. В Большом полку во вторых находился Григорий Сулемша Григорьевич Пушкин. Начальники прочих полков были: Передового боярин князь Борис Михайлович Лыков и князь Григорий Константинович Волконский, а Сторожевого – стольник Василий Иванович Бутурлин и князь Федор Мерин Иванович Волконский^174.

Обе рати встретились на берегах Москвы-реки у Медвежьего брода. После упорного сражения, продолжавшегося целый день, царские воеводы одержали решительную победу, взяли много пленных и все неприятельские орудия. Они также имели утешение освободить епископа Иосифа и князя Долгорукого. Разбитый наголову Лисовский ушел в Тушинский стан с немногими людьми. Победители воротились в Москву. Однако Иван Матвеевич Бутурлин и Семен Глебов получили приказание от царя снова занять Коломну сильным отрядом и, укрепившись в сем городе, приложить старание об устроении там больших запасов.

Несмотря на столь значительный успех, положение царя не становилось лучше. Правда, поражением Лисовского самозванец утратил питаемую им надежду на важную помощь, без коей он уже не в состоянии был открыто приступать к столице, но, с другой стороны, и Василий только что мог удержаться в Москве, не имея при себе достаточных сил, чтобы действовать наступательно против Тушинского стана. Итак, ничто не мешало вору пребывать в Тушине, а долговременное стояние его под столицей могло иметь весьма вредные следствия для Василия, ибо предвиделось, что трудно будет удержать на службе помещиков, всегда тяготившихся продолжительным отсутствием из своих имений.

В сих печальных обстоятельствах царь решился приложить все старание, чтобы обессилить самозванца, лишив его главнейшей опоры – содействия поляков. Для достижения сей цели необходимо было Василию склонить королевских послов на постановление нового мирного договора. Но, к крайнему его беспокойству, совещания шли медленно. Напрасно царь, встревоженный прибытием к самозванцу многочисленных польских хоругвей, уже не противился желанию новых послов допустить Олесницкого и Гонсевского к переговорам; по мере оказываемой с русской стороны податливости послы становились прихотливее^175. Они объявили, что им также необходимо предварительно снестись лично с воеводой Сандомирским. Царь наконец вынужден был удовлетворить их и в сем новом требовании. Старый Мнишек был привезен из Ярославля, и послы получили дозволение иметь с ним свидание. Тогда, не имея более никакого предлога уклоняться от настоящих переговоров о мире, они приступили к оным, но и тут мало оказывали готовности к восстановлению прочной дружбы между обоими государствами.

Все домогательства русских уполномоченных о возобновлении двадцатилетнего перемирия, заключенного при царе Борисе в 1601 году, остались безуспешными; послы отнюдь не хотели обязываться на столь долгое время. Они даже не решались включать в договор требуемую русскими статью о немедленном выводе из российских пределов всех поляков, служащих самозванцу. Также много было спора по случаю притязаний поляков на полное удовлетворение за все понесенные ими убытки при убиении Отрепьева. Русские полномочные, платя им той же монетой, сами объявили требование на получение вознаграждения за разорение, коему подверглась Россия по случаю вторжения Отрепьева и коему виной была Польша, помогавшая ему вопреки существовавшему между обоими государствами мирному постановлению. В сем виде дело казалось не близким к развязке; но с обеих сторон искренно желали примирения хотя бы временного. Послы ожидали от оного избавления себя и знатных соотечественников своих от томительного задержания в России, а русские полномочные лишения самозванца важного содействия польских войск. Послы, убедившись наконец, что русские, не достигнув сей цели, не согласятся ни на какой договор, решились удовлетворить их и взамен того получили соизволение царя на отпуск всех задержанных поляков, коим обещали возвратить все их имение, которое только можно будет отыскать. Что же касается до удовлетворения поляков за утраченное имущество, а русских за претерпенное разорение, то отложили разбор обоюдных требований до удобнейшего времени. Таким образом, устранив главнейшие препятствия, приступили к заключению договора на следующих условиях: 1) перемирию существовать еще три года и одиннадцать месяцев, то есть считая с двадцатого июля 1608-го по двадцатое июня 1612 года; 2) во время оного выслать послов с обеих сторон для переговоров о возобновлении прежнего двадцатилетнего перемирия или о постановлении вечного мира; 3) обоим государствам оставаться в прежних границах по старым известным рубежам; 4) если встретится спор о настоящем старом рубеже или заведется какая ссора на границе, то разбор таковых дел предоставить судьям, коих выслать с обеих сторон, в четвертый год перемирных лет, на границу между Черниговым и Остером и между Торопцом и Велижем; 5) России врагам Польши, а Польше врагам России не помогать ни людьми, ни деньгами; 6) посланникам одного государства иметь в другом свободный въезд и выезд, также и купцам одного государства не возбранять свободно торговать в другом; 7) задержанных в России воеводу Сандомирского, сына и дочь его и всех поляков отпустить в Польшу не позже двадцать восьмого сентября и проводить их до рубежа; равномерно и задержанных в Польше русских отпустить в Россию на том же основании; 8) королю и Речи Посполитой отозвать обратно в Польшу князей Романа Рожинского и Адама Вишневецкого и прочих польских людей, поддерживающих самозванца, и впредь никаким самозванцам не верить и за них не вступаться; наконец 9) Юрию Мнишеку Тушинского вора за зятя не признавать и за него дочь свою не выдавать, а также и Марине государыней московской не называться.

Хоть царь и получил с Посольского двора тайное предостережение, что послы коварствуют и что они, подписывая договор, нисколько не намерены исполнять условий оного, а имеют единственно в виду освобождение задержанных соотечественников своих, однако Василий решил ввериться их сомнительной совестливости, как в кораблекрушениях погибающие хватаются за бренную доску. В самом деле, не представлялось другого средства избавить Россию от наводнявших ее польских воинов, а избавление сие было столь нужно для государства, что при малейшей надежде на достижение сей цели естественно было царю действовать несколько наудачу и даже подвергаться опасности быть обманутым. Итак, двадцать пятого июля царь скрепил подписью своей условленный договор^176.

В тот же день послы с боярами подписали особую запись следующего содержания: 1) что бояре приняли от послов расписку в получении отысканного в Москве имущества воеводы Сандомирского и его детей; 2) что также под расписки возвращены панам Вольскому, Немоевскому и Войне пожитки их, а купцам польским Седмирацкому и Целярому и цесарским Албану и Завшбургу принадлежащие им товары; 3) что разрешение обоюдных требований об удовлетворении поляков за убиение многих из них в Москве и за утрату неотысканного имущества их, а русских за разорение, претерпенное Россией от поляков, сопровождавших Отрепьева, за отосланные им же сокровища Марине и за забратые Мнишком и другими знатными поляками у русских купцов товары отсрочено до приезда к королю будущих русских послов, а если бы и с ними по сему предмету веденные переговоры не имели успеха, то для окончательного постановления об оном будут назначены по четыре судьи с каждой стороны, которые год спустя после отпуска российских послов будут высланы на границу на речку Ивату между Оршей и Смоленском; 4) что послы принимают на себя обязанность при выезде своем из Москвы написать князьям Рожинскому, Вишневецкому и другим начальникам польским, в Тушине находящимся, увещевая их, чтобы они отстали от самозванца, и вместе с тем послать просить и самого короля о подтверждении сего требования их строгим предписанием своим; 5) что на возвратном пути своем послы будут отсылать обратно в Польшу встречающихся им польских воинов и разошлют во все пограничные польские города и в Лифляндию объявления, чтобы никто в Россию на войну идти не дерзал; 6) что послы поедут прямо к королю в Польшу, избегая всякой ссылки и свидания с поляками, которые не согласятся оставить самозванца, и, наконец 7) что на предполагаемом съезде между Оршей и Смоленском будет также принято в соображение и следуемое России удовлетворение за причиненное ей разорение от Рожинского и Вишневецкого.

Обязав поляков столь определительно, царь приступил немедленно к точному исполнению договора. По повелению его послы и задержанные поляки отправлены были в Польшу под прикрытием отряда, коим предводительствовал боярин князь Владимир Тимофеевич Долгорукий^177. Чтобы не проходить через области, уже подвластные неприятелю, Долгорукому предписано было направиться чрез Углич, Тверь и Белую к смоленскому рубежу.

Впрочем, Василий хоть сам и исполнял договор, но мало полагался на добросовестность со стороны поляков. Напротив, все получаемые им сведения убеждали его, что они замышляют вероломство. В таковых обстоятельствах он с горестью предусматривал, что ему рано или поздно не отстоять столицы, если не получить помощи извне. Тогда все мысли его обратились к получению или образованию сей помощи, и для того он предположил соединить новую рать в Новгороде. Но власть его уже столь ослабела, что он не надеялся, чтоб одного повеления его было достаточно, если исполнение оного не будет поручено человеку, облеченному общим доверием. Убежденный в сем, он решился временно отдалить от себя лучшего из своих полководцев и послать в Новгород князя Скопина-Шуйского^178, который стяжанную им славу избавлением столицы от Болотникова подкреплял еще позднейшими подвигами и в особенности мужественным действием своим во время бегства царских воевод из-под Калуги. Василий полагал, что под знаменами сего доблестного вождя не откажутся служить и те, кои с другим начальником неохотно согласились выступить в поле.

Кроме собрания нового ополчения, Скопин имел еще важное поручение: войти в сношение с Швецией. Еще зимой король Карл IX, через находившегося в Москве посланника своего, Петрея, представлял царю, что появление нового самозванца есть дело поляков, столь же враждебных для Швеции, сколь и для России, и потому предлагал в пособие ему выслать в Новгород десять тысяч шведов или немцев, с тем только, чтобы содержание их принято было на счет России^179. Но Василий, тогда ободренный покорением Тулы, не находил еще себя в опасности и, следуя примеру царя Бориса, считал, что призвание иноземной помощи для утушения внутренних раздоров было бы несообразно с достоинством его престола. Но когда падение сего престола перед ежедневно возрастающей силой самозванца казалось неизбежным, то царь решился превозмочь щекотливость уже неуместную, и князь Михайло Васильевич получил от него повеление требовать от Швеции вспомогательного войска^180.

В Новгороде Скопин был встречен всеми с честью и радостью. Но благоприятный прием сей относился только лично к юному герою, а не к родственнику царя, облеченному его доверием. Даже и в северо-западных областях России мало доброхотствовали царю, и Скопину нелегко было исполнить свое поручение. В Новгородском государстве^181 хотя уже замечалось колебание умов, однако, по крайней мере, явного сопротивления законной власти еще не оказывалось; но псковские пригороды уже открыто бунтовали.

Еще в 1607 году Псков обнаружил свои неприязненные расположения к установленному правительству^182. После поражения Болотникова под Москвой царь разослал взятых северских пленных по разным местам, и между прочим четыреста из них были отправлены во Псков. В других городах с ними обращались как с злодеями, но псковичи приняли их как несчастных братий и, не скрывая к ним пристрастия своего, с заботливостью занялись снабжением их пищей и одеждой. Такая наклонность к мятежникам подала повод самозванцу надеяться, что ему нетрудно будет привлечь Псков на свою сторону. Случай ему благоприятствовал. Вследствие одержанной им над царскими воеводами победы под Болховым многие псковские стрельцы попались ему в плен. Он всех их отпустил во Псков под начальством стрелецкого головы Афанасия Огибалова и сотника Матвея Блаженкова. С ними же он послал к псковичам грамоту, в коей увещевал их поддаться ему. Стрельцы прибыли во Псков в мае месяце. Но сначала их действия не имели успеха. Начальствующий во Пскове боярин Петр Никитич Шереметев удержал в повиновении простых людей, которые хотя и ненавидели его за его мздоимство, но не смели еще ослушаться, тем более что его поддерживали именитейшие из обывателей, коих он остерегался притеснять и коих личные выгоды были противны выгодам самозванца. Огибалова и Блаженкова посадили в тюрьму, а стрельцов городских и пригородских неосторожно распустили по домам, даже не обезоружив их. Следствием сей неосмотрительности было восстание пригородов Себежа, Опочки, Красного Острова и Изборска, где стрельцы, расселенные без присмотра, легко подвигнули жителей к неповиновению. Шереметев, не полагая еще, чтобы бунтовщики достаточно изготовились к сопротивлению, надеялся легко усмирить их и выслал против них несколько воинов, к коим присоединил дворовых людей своих, архиерейских и монастырских. Он поручил отряд начальству сына своего Бориса, который не только не нашел возможным погасить мятеж, но и сам едва успел безвредно возвратиться во Псков.

Впрочем, возмутившиеся пригороды действовали еще без общей связи между собой за неизбранием главного начальника восстания. Но вскоре звание сие принял на себя один из сподвижников самозванцевых, дворянин Федор Плещеев, который, развернув злодейскую хоругвь в Ржеве-Пустой, начал собирать стрельцов и крестьян. Жители страны, орошаемой рекой Великой, толпами стекались к нему. Составив таким образом многолюдное ополчение, он двинулся ко Пскову и на пути своем везде приводил обывателей к присяге Тушинскому вору. Изборские жители были с ним в единомыслии, и он намеревался соединиться с ними, дабы в совокупных силах подступить под Псков. Но изборяне, подстрекаемые несколькими прибывшими к ним поляками, не дождались его и пошли одни на Псков. Неосторожная самонадеянность их получила достойное наказание. Шереметев выслал на них воеводу Петра Бурцева, который сразился с ними на Ригине горе. Изборяне защищались храбро, однако были разбиты и потеряли несколько пушек и людей, взятых в плен, между коими находились и три поляка. Они, вероятно, претерпели бы и большее поражение, если бы для прикрытия их отступления не подоспел отряд, наскоро посланный к ним на помощь Плещеевым, который находился уже в Выбуте. Прибытие свежего войска побудило Бурцева возвратиться во Псков.

Неудачное покушение изборян не устрашило Плещеева. Он смело явился перед Псковом и стал на песках, против образа. У него было в сборе людей много, но воинов мало. Все его ополчение состояло из сволочи поселян, вовсе непривычных к ратному делу и подкрепленных только несколькими стрельцами, кои и сами отличались более буйством, чем воинским устройством. Против таких врагов Шереметеву можно было бы устоять, если бы он не нашел многочисленных противников в самом защищаемом им городе. С ним действовали заодно только духовные, дети боярские и богатые торговцы; но казаки, стрельцы и черные люди не скрывали наклонности своей к мятежнической стороне. Для удержания их Шереметеву и большим людям следовало бы сблизиться с ними и стараться добрым примером и дружелюбными увещаниями отклонить их от измены. Напротив того, Шереметев вздумал прибегнуть к угрозам: так как ему было известно, что князь Скопин находится в сношении со шведами, то он стал разглашать, что немцы^183 скоро займут Псков для усмирения непокорных. Известие никого не испугало, а только произвело сильное раздражение в умах. Псков, древний оплот России, всегда славно отражавший ливонских рыцарей, литовцев и поляков, гнушался иноплеменного владычества. Желание не допускать до оскорбления народности живо развилось в сердцах его жителей. Те из них, которые дотоле еще колебались, стали с прочими искать случая предаться на сторону самозванца. Именитые люди поступили не благоразумнее Шереметева. Хотя целое столетие уже отделяло псковитян от времени, когда умолк вечевой колокол, провозглашавший древние вольности Пскова, однако между жителями сохранялись еще некоторые обычаи прежнего народного правления. Так, например, они часто сходились на площади для общих совещаний о городских делах, и эти сходки назывались всегородной. Но поскольку городские дела уже не представляли никакой политической занимательности, то знатные и богатые, руководимые безрассудной спесью, не стали ходить на всегородную, дабы не сообщаться с простолюдинами. Напрасно чернь, всегда невольно уважающая общественную знаменитость, звала их на сборища, где по случаю смутного времени совещания делались уже о предметах немаловажных; они насмехались над ними и отказывались выходить из домов своих. Таким образом, простолюдинам, оставленным без направления, свободно было распоряжаться под влиянием беспутных страстей своих.

Между тем приверженцы самозванца не дремали. Стараниями их первого сентября разнеслась по городу молва, что немцы уже пришли на устье Великой и просятся во Псков. Сделалось всеобщее волнение. Чернь вопила, что не хочет немцев и что лучше призвать Плещеева, к коему тотчас же перешли стрельцы, жившие в слободе за речкой Мирожей. Но в городе еще духовенство и большие люди противились стремлению народному. Среди смятения, происшедшего от сего разномыслия, отважнейшие из простолюдинов отворили Великие ворота и около четырех часов вечера впустили Плещеева, который, овладев городом, посадил в тюрьму Шереметева. На другой день весь Псков целовал крест царю Димитрию. Тут же Плещеев велел освободить заключенных четыреста северян и, снабдив их всем нужным, отправил в Тушино, к самозванцу.

Весть об отложении Пскова произвела сильное впечатление в самом Новгороде. И там чернь начала так сильно волноваться, что сам князь Скопин не почел себя в безопасности^184. По совету находящихся при нем окольничего Михайлы Игнатьевича Татищева и дьяка Телепнева он решился выехать тайно из Новгорода и с малочисленной дружиной своей стараться засесть в Ивангороде, откуда легко бы ему продолжать переговоры свои со шведами. Но, подходя к Ивангороду, он получил поразительное известие, что и там, следуя примеру Пскова, все присягнули Тушинскому вору. Оставалось Скопину искать убежища в Орешке, хотя вовсе нельзя было надеяться, что жители согласятся принять его в город, где начальствовал старый предатель, боярин Михайло Глебович Салтыков, сосланный туда на воеводство после смерти Отрепьева. Князь Михайло Васильевич, не доверяя ему, не пошел прямо в Орешек, а, остановившись на устье Невы, вошел в предварительное сношение с Салтыковым. Опасения его оправдались. Салтыков и слышать не хотел, чтобы впустить его в Орешек.

Скопин, отовсюду окруженный изменой, с отчаянием предусматривал пагубное окончание своего важного предприятия. Лишенный всякого приюта, он бродил по берегам Невы, недоумевая, к каким средствам прибегнуть для своего спасения. Оставаться в Ижорской земле было бы не что иное, как подвергаться без всякой цели опасности быть схваченным бунтовщиками. Но куда ему обратиться? Оставался свободным один только путь, ведущий за шведский рубеж к Выборгу. Горестно было ему явиться беглецом к шведам, которые тогда наверное отказались бы войти с ним в переговоры, и, таким образом, главный предмет данного ему от царя поручения остался бы без исполнения. Несмотря на то, крайность его положения, вероятно, вынудила бы его наконец идти в Финляндию, если бы обстоятельства не приняли вдруг неожиданно благоприятного для него оборота.

В Новгороде выгоды торговли, хотя много, но еще не совсем упадшей, связывали между собой разные сословия, и потому именитые люди сохраняли некоторое влияние над мятежной чернью. К тому же митрополит Исидор пользовался общим уважением. Его увещания, подкрепленные мнением знатнейших граждан, сильно подействовали на простолюдинов. Новгородцы с общего совета положили не нарушать данной царю Василию присяги и приговорили отправить игуменов и пятиконецких старост к князю Михайлу Васильевичу просить его возвращаться в Новгород с обещанием содействовать ему во всем. Обрадованный князь спешил в Новгород, где сделанная ему встреча не только митрополитом, дворянами и детьми боярскими, но и посадскими людьми успокоила его совершенно. Он немедленно занялся устройством нового ополчения и вместе с тем вошел в сношение с графом Мансфельдом, главноначальствующим над шведскими войсками в Лифляндии.

Мансфельд прислал в Новгород королевского секретаря Монса Мартензона для постановления предварительных условий в рассуждении содержания требуемого царем вспомогательного войска^185. Скопин, следуя данным ему наставлениям, всемерно таил от посланного печальное положение дел в России и уверял его, что все смятение происходило от тысяч восьми бунтовщиков, подкрепленных четырьмя тысячами поляков и двумя тысячами казаков. Но швед не вдался в обман и дорого ценил предлагаемую помощь. Не время было торговаться. Скопин вынужден был согласиться на требуемую плату. Положили на мере, чтобы вспомогательному войску состоять из трех тысяч человек пеших и двух тысяч конных и чтобы им выдавалось от царя ежемесячно каждому конному по двадцать пять ефимков, а каждому пешему по двенадцати. Кроме того, назначалось также ежемесячно главному начальнику пять тысяч ефимков, двум генералам под ним четыре тысячи, да на ротмистров и прочих офицеров пять тысяч. Все это в совокупности составляло в месяц по сто тысяч ефимков (сто сорок тысяч нынешних серебряных рублей). Впрочем, Мартензон не имел полномочия на постановление окончательного договора, заключение коего король предоставлял съезду, назначенному в Выборге. Скопин отправил на оный шурина своего стольника Семена Васильевича Головина и дьяка Сыдавного Зиновьева. Он хотел с ними же послать в виде задатка пять тысяч рублей и даже писал о том в Швецию, но казна, коей он располагал, была так скудна, что он не мог собрать более четырех тысяч восьмисот рублей (шестнадцать тысяч нынешних серебряных), которые и вручил посланникам.

Между тем как сие происходило в северо-западных пределах государства, Тушинский вор весьма усиливался в самых недрах оного по случаю вероломства поляков, которые устремлялись на несчастную Россию, как хищные вороны на растерзанный труп. Не только те из них, кои уже находились при самозванце, не соглашались отстать от него, но даже новые хоругви спешили из Польши к ним на помощь. Поводом вторжения оных в Россию служило честолюбие и алчность к добыче Яна Сапеги, старосты Усвятского^186. Сей вельможа, коего староство находилось на границе, хорошо знал жалкое состояние России и вздумал воспользоваться оным для удовлетворения своих страстей. Напрасно двоюродный брат его, канцлер литовский Лев Сапега, увещевал его отстать от своего предприятия. Он не послушался и стал набирать войско. Распутная и корыстолюбивая шляхта охотно стекалась под начальство отважного вождя, который сулил ей раздолье и обогащение. В скором времени собралось до семи тысяч конных копейщиков, с коими Сапега семнадцатого июля вступил в российские пределы близ Баева и направился по дороге к Москве, хотя город Смоленск, мимо которого ему надлежало проходить, оставался верным царю. Подойдя к Смоленску первого августа, он переправился через Днепр в пяти верстах ниже города, близ устья речки Дубровны, а третьего числа подтянулся около части города, на правом берегу Днепра лежащей, на расстоянии одной версты от укреплений. Намерение его было выйти под городом на Московскую дорогу, но он не был допущен к тому войском, высланным из Смоленска начальствующим там боярином Шеиным. Польский вождь, отброшенный к северу, не иначе мог достигнуть Московской дороги, как направляясь чрез Прудищи во Пнев, и в сем кружном обходе он потерял два дня. В следующие дни он продолжал движение свое к Москве мимо Дорогобужа и Вязьмы и семнадцатого находился уже в Цареве-Займище, нимало не подозревая, что в то же самое время не в дальнем расстоянии от него совершалось предприятие, в коем суждено ему было принимать участие.

Тушинский вор, известившись о следовании Марины, отца ее и польских послов под прикрытием отряда князя Долгорукого, выслал двенадцатого августа из своего стана для перенятия им пути поляка Зборовского с двумя тысячами конных поляков, которые мчались так быстро, что в четыре дня проехали более трехсот пятидесяти верст и нагнали искомых ими в Бельском уезде^187. Князь Долгорукий не нашел возможным чинить отпор. Оставив в руках самозванцевых сподвижников поляков, охранению его вверенных, он спешил возвратиться в Москву с малым числом людей, ибо большая часть при нем бывших воинов разъехалась по домам^188.

Марина, старый Мнишек и даже один из послов, Олесницкий, родственник Мнишеков, согласились ехать к самозванцу вопреки столь недавно данным обещаниям^189. Другие же послы, ехавшие другой дорогой, продолжали беспрепятственно путь свой до Польши^190.

Впрочем, сама Марина не спешила в Тушино и, очевидно, колебалась. В душе ее происходила сильная борьба между обольщениями тщеславия и позора разделять ложе грубого и несомненного обманщика. Дабы выиграть время и оградить себя от всякого принуждения, она решилась прибегнуть к защите Сапеги и двадцатого числа приехала к нему в Царево-Займище^191. Сапега не отказал ей в покровительстве и повел ее с собой в Тушино; двадцать третьего он остановился в Можайске, а Марина расположилась в семи верстах оттуда, в городке Борисове.

Хотя самозванец пушечной пальбой изъявлял радость свою о избавлении мнимой супруги, однако его тревожила мысль, что Марина, может быть, откажется признать его за своего супруга^192. Нельзя было надеяться вынудить страхом признание, ибо Сапега, конечно, не допустил бы никакого насилия над ней. Оставалось единственное средство – убедить старого честолюбца Мнишека, чтобы он уговорил дочь свою принять участие в обмане, коего торжество могло еще возвратить ей и всей семье их оплакиваемое ими величие. В сем намерении самозванец через разных посланных поляков вошел в сношения с Сандомирским воеводой, который не сразу согласился споспешествовать его видам^193. Вероятно, Мнишек, продавая честь дочери своей, много торговался, ибо постыдные пересылки продолжались около двух недель. В течение оных Сапега и Марина медленно приближались к Тушину. Двадцать девятого числа они находились в Звенигороде, где Марина, по совету самозванца, занялась в Сторожевском монастыре положением гроба угодника, в народе весьма уважаемого^194. Самозванец уговорил ее к сему действию, представив необходимость стараться сколько возможно изгладить мысль о ее нечестии, которую она неосторожными поступками во время пребывания своего в Москве укоренила в общем мнении и которая тогда же была одной из главнейших причин гибели Отрепьева.

Наконец, первого сентября Сапега подошел к самому Тушину и остановился только в одной версте от стана^195. Но и в этом близком расстоянии Марина не решилась еще ехать к мнимому супругу и осталась при Сапеге, в стане коего самозванец имел с ней пятого числа первое тайное свидание^196. Марина с невольным содроганием предстала пред человеком самой грубой наружности и нимало не похожим на умершего супруга ее. Но в горделивом сердце ее омрачение тщеславия скоро превозмогло первоначальные впечатления молодости и женской стыдливости. Вследствие окончательных переговоров она согласилась келейно обвенчаться с тем, кого самым сим бракосочетанием уличала в гнуснейшем подлоге. Церковный обряд исправлял иезуит, ее духовник^197. Успокоив гибкую совесть свою, она восьмого сентября переехала в Тушино и имела торжественное свидание с самозванцем, где с обеих сторон притворная нежность изъявлялась радостными слезами, к постыдному умилению нескольких слабоумцев. Большая часть последователей Тушинского вора нимало не сомневались в его самозванстве, но и те, прикрываясь лицемерным легковерием, указывали на признание его Мариной за своего супруга как на неоспоримое доказательство его подлинности. Как бы то ни было, присутствие Марины в стане самозванца много возвысило его в общем мнении.

Олесницкий и старый Мнишек не остались при самозванце и возвратились в Польшу. Первый уехал немедленно, а Мнишек после четырехмесячного пребывания в Тушине^198. Оба они прежде отъезда своего успели выманить у самозванца важные для себя выгоды. Олесницкий получил от него жалованную грамоту на владение городом Белым, а Мнишека он обязался тотчас по вступлении своем в Москву удовлетворить всем, что ему было обещано Отрепьевым, а именно, заплатить ему триста тысяч рублей (миллион нынешних серебряных) и отдать ему в вечное владение Северское княжество, включая в оное Смоленск, Рославль, Брянск, Почеп, Стародуб, Трубчевск, Карачев, Комарск, Курск, Рыльск, Путивль, Новгород-Северский, Чернигов и Муромск с принадлежащими к ним волостями^199.

Под Москвой военные действия по большей части ограничивались маловажными стычками. Только тридцать первого августа довольно сильный бой продолжался весь день. Вышедшее в поле царское войско оттеснено было до самого города; впрочем, и сие дело не имело дальнейших последствий.

Прибытие Сапеги хотя довольно значительно усиливало самозванца, однако он все еще не находил возможным отваживаться на приступ к столице. С другой стороны, Сапега, мало уступавший Рожинскому по знатности, неохотно подчинялся сему гетману и хотел действовать отдельно. В удовлетворение его с общего совета положили поручить ему покорение Троицкого монастыря, занятие коего по справедливости казалось весьма важным для сподвижников самозванца. Обитель сия обеспечивала сообщение столицы с заволжскими областями, откуда царь только и мог надеяться получать пособие людьми, деньгами и запасами^200. Все, что посылалось из сих областей, направлялось сперва на монастырь, а оттуда тамошний архимандрит Иоасаф, твердый и деятельный слуга Отечества, доставлял подвозы в Москву, изыскивая удобный случай для провоза тайно или открыто, по своему усмотрению. Окружавшие самозванца поляки много досадовали на иноков за сии действия и представляли ему, что для надлежащего стеснения столицы весьма нужно изгнать седатых грачей из каменного гроба их.

Дабы поставить Сапегу в возможность успешно исполнить свое поручение, отряд его был усилен до тридцати тысяч человек присоединением к нему нескольких хоругвей польских и тех из казаков и русских бунтовщиков, которые под начальством Лисовского опустошали набегами своими области Рязанскую, Владимирскую и Нижегородскую, а на возвратном пути выжгли уже под самой Троицей находящийся посад Клементьевский.

Сапега выступил из Тушина тринадцатого сентября и на другой день расположился в Братовщине, где остался несколько дней, вероятно, поджидая Лисовского^201.

Царь, известившись о разделении сил неприятельских, решился воспользоваться оным для нападения отдельно на Сапегу в надежде нанести ему сильный удар. В сем предположении он истощил последние средства для снаряжения трехполкного ополчения, составленного из тридцати тысяч конницы и десяти тысяч пехоты^202, под главным начальством брата своего князя Ивана Ивановича Шуйского, который имел под собой в Передовом полку окольничего князя Григория Петровича Ромодановского, а в Сторожевом окольничего же Федора Васильевича Головина^203. Князь Шуйский, двинувшись из Москвы по Троицкой дороге, прибыл двадцать первого в Братовщину, но не застал уже там Сапеги, который в тот же день перешел в село Воздвиженское.

Двадцать второго числа Шуйский быстро продолжал следование свое, дабы нагнать неприятеля, но Сапега сам отнюдь не уклонялся от боя. Переход его, сделанный накануне, имел целью сблизиться с Троицей и совершен был единственно потому, что он нимало не подозревал подступления царского войска. Когда же лазутчики известили его о приближении Шуйского, то он поспешил укоротить ему путь. Оставив в Воздвиженском лагерь свой под прикрытием значительной части пехоты и нескольких сотен конницы, он воротился к Братовщине. Обе рати сошлись близ села Рахманова. Бой был жестокий и с переменным счастьем. Сапега первый сделал нападение, но встретил сильное сопротивление от храброго князя Ромодановского и предводительствуемого им Передового полка^204. Поляки, два раза опрокинутые, потеряли пушки свои и уже готовились решительно оставить место сражения. Но Сапега, раненный пулей в лицо, еще не отчаивался и кричал своим землякам, что бегство не спасет их, ибо Польша далеко, что лучше лечь на поле брани, чем подвергаться постыдному плену, и что он умоляет их еще раз попытаться исторгнуть победу из рук неприятеля. Увещания его подействовали на две хоругви гусарские и на две пятигорские, которые одни еще не были совершенно расстроены. Они вслед за ним бросились на царских воинов с таким стремлением, что русские, в свою очередь, не выдержали их натиска и требовали помощи от Большого и Сторожевого полка. К несчастью, Сторожевой полк имел в Федоре Головине малодушного вождя, который передал ему свою робость, и весь полк дрогнул и опрокинулся на Большой полк. Смятение сделалось всеобщим. Царское войско обратило тыл и было на расстоянии пятнадцати верст преследуемо Сапегой, который взял двадцать знамен и множество пленных.

Страшным последствием сего разгрома было конечное уничтожение побежденного войска. Воеводы возвратились в Москву только с малым числом своих приближенных^205. Все же ратные люди, вопреки долгу и чести, оставили хоругвь свою и разошлись по домам.

Ужас столицы был неизобразим. Казалось, что исчезал последний луч надежды к ее спасению. При общем унынии не только простолюдины, но даже важные переметчики стали тайно выезжать в Тушино. Царь, чтобы остановить постыдное бегство, хотел сперва испытать действие великодушного средства. Он объявил всенародно, что никого не желает удерживать при себе принужденно, что всякому дается на волю избрать одно из двух: или свободно выехать из Москвы, или целовать крест на том, что останется там в осаде без всякой шаткости. Но в несчастные времена ничто не удается, и благородный поступок царя только временно тронул сердца. Хотя, под влиянием первого увлечения, все клялись умереть за московский дом Пречистой Богородицы, но на другой же день многие из присягнувших не усомнились отъехать в Тушино, и позорный пример, ими данный, нашел множество последователей. В числе знатных людей, запятнавших себя столь низкой изменой, летописцы называют стольников князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого, князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского, князя Алексея Юрьевича Сицкого, Михайлу Матвеевича Бутурлина и князей Ивана да Семена Засекиных^206. Кроме того, большая часть замосковных помещиков, изнуренных продолжительной службой, хоть и не передавались самозванцу, но не менее того оставляли столицу и разъезжались по домам под предлогом хозяйственных занятий. Напрасно встревоженный царь обратился тогда к принудительным мерам. Повсеместно разосланными указами было повелено всем без изъятия дворянам и детям боярским ехать на службу в Москву, под опасением смертной казни за ослушание^207. Таковому же наказанию и отобранию всего имущества в казну подвергались те из обывателей, городских и деревенских, которые бы стали укрывать нетов^208 или даже принимать их только на ночлег. Но изнемогающее правительство уже было так мало уважаемо, что везде предписанные строгости остались без исполнения. Никто из разъехавшихся не воротился, и царские силы в Москве состояли уже почти единственно из помещиков Северской земли и Заречной Украйны^209, кои, потеряв поместья свои, только в одном царском жалованье находили средство к пропитанию себя и семей своих и ревностно искали случая отомстить мятежникам за претерпенное от них разорение.

Если бы Рожинский и Сапега решились воспользоваться первой тревогой столицы, чтобы идти на приступ оной, то, вероятно, они овладели бы Москвой и вместе с тем окончили бы войну торжеством поддерживаемой ими холопьей стороны. Но польские вожди не отважились предпринять сего. Избегая неминуемой траты людей своих на приступе и имея в виду, что среди ужасов, обыкновенно сопровождающих такого рода военные действия, трудно было бы уберечь от расхищения московские сокровища, коими надеялись овладеть, они стояли на том, чтобы столицу не добывать открытой силой, а вынуждать к сдаче посредством строгого стеснения^210. Сапега даже не пошел под Москву после своей победы, а, следуя первоначальному начертанию, обратился на Троицу^211. Вечером двадцать третьего сентября он уже приветствовал несколькими пушечными выстрелами тамошних иноков, которых, впрочем, не успел привести в робость.

Начальник их, архимандрит Иоасаф, сам готовясь к подвигу необычайному, одушевлял всех пламенным усердием к православию и России. Смотря на доблестного старца, с твердостью вступающего на геройскую стезю трудов и опасностей, никто не отказывался содействовать ему с самоотвержением, внушаемым его назидательными увещаниями. Укрепляемый вдохновениями искренней веры и беспредельной любви к Отечеству, он не только принял на себя заведывание осажденным местом по части хозяйственной, но даже и в ратном деле; начальствующие воеводы окольничий князь Григорий Борисович Роща-Долгорукий и Алексей Голохвастов совещались с ним и ничего не предпринимали без его согласия^212.

Троицко-Сергиев монастырь, построенный посреди довольно пересеченной местности, между оврагов и высот, представляет вид неправильного четырехугольника, имеющего в окружности шестьсот сорок две сажени. Укрепления его состояли из прочно сложенной каменной стены, коей вышина, вообще в четыре сажени, доходила в некоторых местах до шести и семи, а толщина нигде не была менее трех сажень. Впрочем, толщина сия не была сплошная каменная. В ней вделаны были двуярусные каморы со сводами и бойницами для подошвенных выстрелов. На углах и посреди боков ограды находились башни. Речка Кончура, протекая у подошвы стены, образовывала с западной и южной сторон некоторый род естественного рва. Подход к стене с южной и северной сторон еще затруднялся несколькими прудами. К обители прилегали предместные слободы, а против юго-восточного угла оной, у подошвы высоты, к Кончуре клонящейся, находился малый монастырь, который назывался Подольным. При первом появлении Сапеги внешние строения сии были сожжены, дабы отнять возможность у врагов безвредно угнездиться в оных. Только для удобности вылазок сохранены были вне ограды мельница на Кончуре за Подольным монастырем и пивной двор, находящийся на западной стороне и на самом берегу Кончуры. Обнесенный твердым тыном, двор сей составлял наружное укрепление, имеющее с монастырем надежное сообщение посредством тайника. Огромные склады жизненных припасов и военных снарядов, предусмотрительностью архимандрита заблаговременно учрежденные, обеспечивали потребности продолжительнейшей осады. В людях также не только не было недостатка, но даже можно сказать, что оказывалось вредное излишество. При подступлении неприятеля все жители окрестных селений, с женами и детьми, искали убежища в обители. Сострадательный Иоасаф никого принимать не отказывался, хотя чрезмерная теснота и напрасное потребление съестных припасов были неминуемым следствием такого снисхождения. Впрочем, несмотря на большое стечение народа, воинов было не много, ибо, кроме некоторых монахов, прежде служивших в войске, и малого числа служивых людей, при Долгорукове и Голохвастове находившихся, все прочие были поселяне, вовсе к ратному делу не привыкшие. Но и они именем веры и Отечества, архимандритом возбужденные, обещали в бранных подвигах не отставать от настоящих воинов. Таким образом набралось в обители до 3000 вооруженных защитников^213. Их разделили на два разряда, один для службы внутренней, а другой для наружной. Люди первого разряда, подчиненные головам из монахов и дворян, были распределены по стенам, башням, воротам и подошвенным бойницам. Каждый знал, какое место ему оборонять, и ни в каком случае не должен был оставлять оного. Для вылазок же назначался исключительно второй разряд, который также предполагали употреблять в виде запасного войска для подания помощи в случае нужды тем местам ограды, на которые во время приступов более прочих стал бы напирать неприятель.

Сии благоразумные распоряжения не вполне успокоивали Иоасафа. По несчастью, он не мог доверять самим воеводам. Старший, князь Роща-Долгорукий, уже известен был замечательно удачной обороной города Рыльска в 1606 году против победоносного под Добрунем царского войска, но подвиг сей, совершенный им в пользу первого самозванца, давал печальное понятие о его верности. Голохвастов также принадлежал к числу людей, на преданность коих нельзя было полагаться безусловно. При сих сомнениях архимандрит почел полезным теснее связать всех клятвенным обещанием, всенародно и торжественно совершенным. Двадцать пятого числа, в день праздника святого Сергия, воеводы и все чиновные и простые люди, на брань обрекающиеся, целовали крест при гробе чудотворца на том, чтобы всем дружно и без измены стоять за отечественную святыню и до последней капли крови охранять ее от поругания иноверцев.

Пока таким образом в обители все устраивалось к обороне, неприятель принимал нужные меры для обложения осажденных. Сапега главный стан свой основал на Дмитровской дороге. Лисовского отряд поместился за Терентьевской рощей между дорогами Московской и Александровской. Оба стана были прикрыты крепкими окопами. Дороги же Переславльская и Углицкая наблюдалась отдельными заставами.

Стеснив монастырь и перехватив все сообщения оного, польские вожди ожидали сдачи, ибо они не предполагали, чтобы горсть иноков и воинов, поддерживаемая толпой крестьян, осмелилась в самом деле сопротивляться победоносному войску. Но когда несколько дней протекло в грозном молчании со стороны осажденных, то Сапега и Лисовский решились двадцать девятого числа послать в монастырь боярского сына Бессона Ругошина с грамотами, в коих требовали покорности с обещанием богатых наград воеводам и с угрозами в случае упорства не щадить защитников и в особенности предать мечу всех монахов. Но осажденные не дали себя ни обольстить, ни застращать. Ругошина отправили обратно в неприятельский стан с грамотой, удостоверяющей в непреклонной решимости их верой и правдой стоять за православие и отечество^214.

Сапега, получив ответ, немедленно приступил к осадным работам. В ночь с тридцатого сентября на первое октября он велел прикатить туры и из оных устроить девять батарей в следующем порядке, начиная с правого крыла: первую на крутой горе против мельницы, другие три за прудом, а именно вторую в Терентьевской роще, третью подле Московской дороги и четвертую на Волкуше-горе; а последние пять на Красной горе: пятую против Водяной башни, шестую против погребов Пивного двора и келаревых келий, седьмую против келарской и казенной палат, восьмую из рощи против Плотничной башни и, наконец девятую возле Глиняного оврага, против башни Конюшенных ворот. На Красной горе в то же время неприятель выкопал за батареями широкую и глубокую параллель на всем протяжении от Келарева пруда до Глиняного оврага.

В следующие дни поставили на батарее шестьдесят три орудия, которые открыли огонь третьего октября. С тех пор стрельба продолжалась беспрерывно. Неприятель старался разрушить стены и вместе с тем метанием бомб и каленых ядер распространять ужас и разорение на самую внутренность монастыря. Но в обители никто не дрогнул, кроме одного монастырского служки, Осипа Селевина, который перебежал к Сапеге. Прочие все бодрствовали и частыми вылазками докучали осаждающим.

В ночь с шестого на седьмое Лисовский сделал покушение врасплох занять мельницу близ Подольного монастыря^215. К счастью, ночь была светлая, и занимающие мельницу люди вовремя приметили его подступление и отразили его с некоторым уроном. Сам Лисовский был ранен в руку. Но так как, несмотря на сию неудачу, неприятель успел в то же время открыть подступный ров под горой близ мельницы, в направлении к Красным воротам, то должно полагать, что осажденные сами очистили мельницу во избежание напрасной траты людей^216. Двенадцатого числа подступный ров доведен уже был до высоты против Круглой башни, и из оного повели подкоп против сей башни.

Медленный ход подкопных работ не соответствовал нетерпению Сапеги. Он решился попытаться открытым приступом овладеть монастырем. В сем намерении, желая охрабрить своих воинов, он угощал их тринадцатого октября во весь день, а под вечер выступил из лагеря и расположился со всем войском своим под прикрытием параллели возле батарей Красной горы. Вместе с тем Лисовского полки расположились по Терентьевской роще до Сазонова оврага и на дорогах Переславской и Углицкой до Мишутина оврага. Во весь день все батареи действовали безумолчно, а по захождении солнца неприятель, прикрываясь придвинутыми щитами и рублеными тарасами, на колесах подкаченными, со всех сторон с лестницами устремился к стенам при громе музыки. Но самые меры, принятые Сапегой для возбуждения своих воинов, произвели противное действие. Вступая в бой в нетрезвом виде, они сражались без толку. Осажденным нетрудно было отбить людей, едва державшихся на ногах, которые при отступлении своем, в беспамятстве произведенном, помешали щиты, тарасы и лестницы. Орудия сии на другой день были подобраны осажденными и употреблены ими на дрова, в коих начинали нуждаться в монастыре.

После сего неудачного покушения, в течение целой недели, неприятель ежедневно подходил к стенам и старался лестью и угрозами склонить к сдаче защитников обители. Но в оной никто и не помышлял о покорности. Там, по мере продолжения осады, воинственный дух все более и более вкоренялся. Вскоре представился случай убедить в том врагов. Несколько поляков пришло девятнадцатого числа брать капусту на огороде, лежащем поблизости и насупротив северо-восточной Круглой башни; многие из монастырских защитников, почитая обидным для себя допускать их под глазами своими к такому упражнению, решились самопроизвольно спуститься с стен по веревкам и стали рубить грабителей огорода. Хотя сие происходило без ведома начальников, однако князь Долгорукий и Голохвастов почли необходимым поддержать непослушных воинов своих и для того учинили сильную вылазку, как конницей, так и пехотой. Высыпав из Конюшенных ворот, вылазка разделилась на два полка, из коих один направился вправо, через огород по плотине Нагорного пруда к Служней слободе, а другой сперва пошел на Княжее Поле за токарню и за конюшенный двор, а потом, повернув влево, переправился за Глиняный овраг и учинил нападение на батареи, устроенные близ сего оврага на Красной горе. С обеих сторон сражались упорно, но осажденные были отбиты и не без урона возвратились в монастырь. В особенности под батареями много пало стрельцов, казаков и поселян.

Хотя среди самой неудачи осажденные выказали блистательную храбрость, однако Сапега, поощренный полученной им поверхностью, решился, не упуская времени, сделать поиск на вытеснение их из Пивного двора. Двадцать третьего октября, в восьмом часу вечера, вдруг загремели все батареи, и поляки со всех сторон с воплем устремились к стенам. Главные же усилия их были направлены на Пивной двор. Приметав к оному бревна, дрова, хворост и смолу, смешанную с берестой и порохом, они зажгли все сии вещества в надежде огнем истребить тын, составляющий главнейшее укрепление двора. Но самое зажженное ими пламя, осветив их полки, подвергло их метким выстрелам из пушек и пищалей осажденных. Наступатели не выдержали стрельбы и отошли в таборы свои, а осажденные спешили потушить пламя. Урон поляков убитыми и ранеными был тем значительнее, что для развлечения сил монастырских они с прочих сторон подходили слишком близко к стенам, полагаясь на безопасность темной ночи. Но осажденные нашли способ и тут осветить ряды их спускаемыми с башен огненными козами и, таким образом, приобрели возможность везде придать надлежащую меткость своей стрельбе.

Вскоре после того осажденные, в свою очередь, стали помышлять о наступательном действии и благоразумно положили произвести оное на слабейшую часть неприятельской обложительной черты. Ротмистры Брушевский и Сума, содержавшие заставы у Мишутина оврага и на Княжьем Поле, находились более всех прочих отрядов в отдалении от таборов Сапеги и Лисовского, и потому трудно было им получить своевременно надлежащее подкрепление, а из сего следовало, что нападение на них представляло несомненные выгоды. Двадцать шестого числа князь Долгорукий и Голохвастов, отпев молебен в соборе, сделали вылазку из Конюшенных ворот, в Мишутин овраг, представляющий им удобность скрытного следования. Предприятию их способствовала беспечность польских ротмистров, которые худо береглись. Брушевского рота, схваченная врасплох, была рассеяна, и сам Брушевский попался в плен. Потом воеводы взошли на Княжье Поле, сбили роту Сумы и втоптали ее в Благовещенский овраг. Сапега наскоро выслал на помощь разбитым людям своим несколько конных и пеших полков, приближение коих удержало воевод от дальнейшего преследования бегущих, и осажденные возвращались в монастырь без малейшей потери.

Впрочем, частный успех сей нисколько не улучшал положения монастырских защитников, а напротив того, последствием оного было большее стеснение их. Неприятель придвинул ближе к стенам черту обложения и засел по ямам и по плотинам прудовым, возбраняя осажденным черпать воду и выгонять скот свой на водопой. Но сии трудности не столько еще тревожили монастырских начальников, сколько показания плененного ротмистра Брушевского, который на пытке объявил, что осаждающие точно ведут подкоп под стены, но что он не знает, в каком месте производится подземная работа.

В сей неизвестности должно было ежечасно ожидать гибели, казавшейся неизбежной, потому что невозможно было угадать, куда направить противодействие на отвращение угрожаемой опасности. Только одно существование подступного рва, выведенного неприятелем от мельницы до высоты напротив Красных ворот, подавало некоторый повод подозревать, что из него ведутся подкопы против восточной части ограды. Сколь ни слаба была догадка, архимандрит и воеводы вынуждены были довольствоваться оной. Троицкий слуга, Влас Корсаков, искусный в горокопном деле, получил от них приказание устроить частые слуховые колодцы под башнями и под нижними стенными камерами и вместе с тем выкопать глубокий ров перед стеной на всем протяжении восточной стороны ограды. Неприятель, усмотрев сию работу, вознамерился было препятствовать оной, но высланная им на копателей пехота потерпела много от пушечного и мушкетного огня, коему подверглась на близкое расстояние, и, наконец, была опрокинута воинами, высыпавшими из монастыря.

Так как взятые при сем случае в плен поляки единогласно подтверждали, что подкопы ведутся, а на вопрос, в каком месте, отзывались неведением, то решено было сделать сильную вылазку в направлении подступного рва. Первого ноября в девять часов утра пешее и конное войско выступило из монастыря и устремилось на неприятеля, который, ожидая нападения сего, изготовился к отпору. Осажденные были совершенно разбиты и вогнаны в монастырь с уроном весьма чувствительным в рассуждении их малолюдства. Они потеряли сто девяносто человек убитыми и ранеными и семь пленных.

В сих печальных обстоятельствах уныние и страх распространились в обители. Все с трепетом ожидали губительного взрыва, долженствующего их беззащитно предать в руки врагов. Одни иноки, воспламененные теплой верой, бодрствовали и, увещаниями своими укрепляя упадших духом, успели убедить всех полагаться на помощь Божию или готовиться к принятию мученического венца, уготовляемого для пострадавших за православие.

Сапега, дабы не дать опомниться осажденным, в следующую же ночь приказал прикатить ближе к стенам от стороны подступного рва туры и тарасы, под прикрытием коих он предполагал весть войско свое на новый приступ. Употребленные в сию работу поляки много потерпели от монастырской стрельбы. Когда же рассвело, то осажденные выслали на вылазку конных и пеших людей, которые отогнали неприятелей и овладели турами и тарасами их. Некоторые из сих орудий были сожжены на месте, а другие внесены в монастырь. Другая вылазка, учиненная четвертого ноября, хоть и в меньших силах, имела важные последствия. Несколько пеших людей вышли из монастыря к Нагорному пруду и направились к подступному рву. Засевшие в оном поляки и русские бунтовщики выскочили им навстречу. Произошла довольно сильная схватка, на коей с обеих сторон было несколько убитых и много раненых. Но осажденным посчастливилось взять в плен одного дедиловского казака, который, изнемогая от полученных им ран, горько раскаивался в своей измене и успел еще перед смертью объявить, что подкоп ведется под юго-восточную угольную башню. Сие первое положительное показание побудило воевод укрепить угрожаемое место новой внутренней оборонительной чертой. Для сего они приказали вывести позади угольной башни от южной части ограды до Святых ворот стену из насыпанных землей тарасов, прикрыть ее частоколом и поставить на ней пушки.

Известие, данное дедиловским казаком, подтвердилось еще выбежавшим в следующую ночь из неприятельского табора донским казаком Иваном Рязанцевым, который показал, что подкоп под юго-восточную башню уже готов и что неприятель намерен начинить его порохом восьмого ноября. Осажденные положили с общего совета сделать сильную вылазку, когда по расчету времени должно будет полагать, что порох уже внесен в подкоп, но что неприятель не успел еще забить входа в оный. Для лучшего же удобства предполагаемой вылазки повелено было открыть потаенные ворота из-под городовой стены в ров. Каменосечцы отыскали и очистили старый вылаз возле сушильной башни и приделали к оному три железные двери.

Уже шестая неделя начиналась с тех пор, как обитель подвергнута была ежедневной стрельбе батарей неприятельских, но никогда еще действие оных не оказывалось столь жестоким, как восьмого ноября. Даже внутри Троицкого собора нельзя было укрыться от ядер. Среди сего ужасного опустошения осажденные имели утешение сокрушить главное из неприятельских орудий. На батарее, устроенной в Терентьевской роще, находилась огромная пушка, которую называли трещерой и которая вредила более прочих. Воеводы приказали обратить преимущественно на нее действие стенных орудий, что исполнилось успешно. Ударами с башни Водяных ворот испортили ее затравку, а с Красной башни и Святых ворот разбили ее жерло.

Наконец, настал день важных подвигов для доблестных защитников монастыря. Девятого ноября, за три часа до рассвета, воеводы, помолившись в соборе, пришли к потаенному ходу и приказали людям мало-помалу выходить в ров и там скрываться до времени. Между тем из Пивного двора вышли головы Иван Есипов, Сила Марин и Юрий Редриков со своими сотнями и с поселянами и засели на луковом огороде и на плотине Красного пруда; а с другой стороны головы Иван Ходырев, Иван Болховский, Борис Зубов и Афанасий Редриков с многими пешими сотнями и со всей конницей выступили из Конюшенных ворот. Троицкие монахи распределены были по всем полкам для поощрения сражающихся, коим в ясак дано было имя святого Сергия. Выступлению отрядов сих из монастыря благоприятствовали густые тучи, затмевающие наступающий утренний свет. Но когда все уже готово было к нападению, то сильный ветер развеял облака, и сделалось ясно. Тогда ударили три раза в осадные колокола, и по сему условленному знаку православные витязи спешили на бой. Ходырев с товарищами, обогнув северо-восточный угол обители, с воплем ударил на поляков около Служней слободы, смял и прогнал их за мельницу на луг. В то же время голова Иван Внуков, выскочив из монастырского рва с залегшими в оном людьми, устремился от Святых ворот к подступному рву, вытеснил оттуда врагов и также сбил их под гору на Нижний монастырь и за мельницу. При сем случае отыскан был вход в подкоп. Двое клементьевских крестьян, Никон Шилов и Слота, отважились спуститься в оный и поджечь снесенный уже туда порох. К сожалению, оба они не успели удалиться и жизнью заплатили за геройское самоотвержение. Так как вход в подкоп не был еще забит, то монастырские станы остались невредимы, а, напротив того, разрушилась только вся подкопная работа.

Между тем Есипов с товарищами вел жаркое дело на Московской дороге. Пройдя через плотину Красного пруда, он смело, но безуспешно приступал к неприятельской батарее на горе Волкуше. Сам он был ранен, а сотни его, отбитые, отступили до Нижнего монастыря к отряду Внукова. Поляки и русские изменники преследовали их, но были остановлены Внуковым, который от Нижнего монастыря обратился на них по плотине и по берегу Круглого пруда. Неприятель не выдержал его нападения и, в свою очередь, гонимый до Терентьевской рощи и до горы Волкуши, потерпел великий урон. Особенно отличился тут Данило Селевин, брат бежавшего к неприятелю Осипа Селевина. Не стерпев поношений, коим подвергался за преступление его, он сказал перед всеми воинами: хощу за измену брата своего живот на смерть переменити, и, с пешей сотней своей проникнув до колодца св. Сергия, напал на стоящих там конных казаков изменнического атамана Чики. Селевин своеручно убил трех казаков, а хотя четвертый и нанес ему самому смертельную рану копьем в грудь, но он и его изрубил саблей. Мужественному Внукову также суждено было положить живот свой за Отечество. Когда, по оттеснении врагов, он воротился на Нижний монастырь, то изменнические казаки снова подступили под оный, и Чика выстрелом из самопала убил Внукова.

Царские воеводы, видя, что истреблением подкопа уже достигнут предполагаемый предмет вылазки, а драгоценная кровь храбрых защитников обители еще проливается без видимой цели, послали всем повеление прекратить битву и возвратиться в монастырь. Но нелегко было уговорить к отступлению разъяренных воинов; многие из них даже вовсе не послушались и продолжали сражаться близ Московской дороги. В особенности иноки, исполненные воинственного духа, возженного в них пламенным усердием к православию, отвергали предлагаемое им успокоение и подвизались на новые опасности. Некоторые из них, придя на Пивной двор к начальствующему там чашнику, старцу Нифонту Змиеву, предложили ему учинить поиск на неприятельские батареи, на Красной горе устроенные. Нифонт одобрил предприятие сие в особенности потому, что неприятель, обратив усилия свои главным образом к Терентьевской роще и к горе Волкуше, казалось, не ожидал нападения на Красную гору. Чашник, взяв с собой двести воинов и тридцать монахов, вышел из Пивного двора, переправился за ручей и устремился на батареи. Когда же с монастырских стен увидели горсть священных витязей, бесстрастно наступающих, то многие из находящихся в обители ратных людей, увлекаясь великодушным соревнованием, бросились к Конюшенным воротам для поддержания сражающихся. Напрасно воевода Голохвастов хотел противиться сему, по его мнению, безрассудному стремлению и приказал страже, у ворот находящейся, никого не выпускать из обители. Но его не послушались, отогнали стражу, отворили ворота, и конные и пешие сотни поспешили на Красную гору на помощь воинам, вышедшим из Пивного двора, коих первое покушение овладеть батареями было безуспешно. Принятые пушечными и ружейными выстрелами с батарей, они были отбиты и отступили к Пивному двору. Когда же соединились с ними многочисленные монастырские охотники, то все вместе снова взошли на гору с решительным намерением приступить к батареям. Но тут подверглись они губительному перекрестному огню с неприятельских батарей, из коих устроенная на горе Волкуше действовала им во фланг, а та, которая находилась на Терентьевской роще, поражала даже их в тыл. В сем опасном положении, несмотря на храбрость свою, им невозможно было сохранить должного устройства. Поляки и русские изменники, пользуясь их замешательством, вышли из-за батарей Красной горы и погнали их под гору, но сами, остановленные выстрелами с монастырских стен, возвратились на батареи, где загремела музыка в ознаменование победы, по мнению их, несомненной, ибо они отнюдь не полагали, чтобы осажденные, после претерпенного ими поражения, осмелились еще помышлять о возобновлении своих усилий. Радость их была преждевременна. Троицкие воины не упали духом и нисколько не намерены были отказаться от своего предприятия. Но, наученные опытом, они убедились, что невозможно им было овладеть батареями с лица, и потому положили захватить оные с тыла. Искусно пользуясь местностью, они все скрытно потянулись под горой вправо и засели в оврагах Глиняном, Косом и Благовещенском. Когда, таким образом, успели они обойти батареи, то отважнейшие из них, Иван Ходырев и Ананий Селевин, с малочисленной конной дружиной выскочили из Косого оврага и помчались полем в тыл девятой батареи, на левой оконечности неприятельской параллели находящейся. Туда же за ними последовала и прочая конница и пехота, скрывавшаяся в оврагах.

Изумленный неприятель оставил батарею и побежал к восьмой и седьмой, из которых также был постепенно вытеснен без большого затруднения. Но овладение остальных двух батарей на Красной горе потребовало больших усилий со стороны Троицкого войска. Сапега успел привести значительное подкрепление к своим людям. Поляки и изменнические казаки ободрились и стали сражаться упорно, но не могли отстоять шестой и пятой батарей и решительно отступили в таборы свои. Таким образом, после битвы, продолжавшейся от раннего утра до самого вечера, блистательная победа увенчала труды незабвенных монастырских воинов. Они взяли и ввезли в обитель восемь пушек, множество разного рода оружия, некоторое количество ядер и несколько бочек пороха. Батареи на Красной горе были сожжены. Сапега потерял множество людей. Осажденные, обозревая одержанное ими место сражения, насчитали до тысячи пятисот неприятельских трупов около прудов Конюшенного, Круглого, Келарского и Клементьевского, у приступного рва, против Святых ворот, близ мельницы и церквей Нижнего монастыря и на параллели и батареях Красной горы. Кроме того, у неприятелей выбыло из строя несколько пленных и до пятисот раненых. Впрочем, победа дорого стоила и осажденным. Урон их, хоть далеко и не доходил до неприятельского, не менее того был им весьма чувствителен в рассуждении их малолюдства. У них убитых было сто семьдесят четыре да раненых шестьдесят шесть человек. Архимандрит и воеводы послали к царю в Москву сына боярского Скоробогатова с донесением о сем славном деле, от коего ожидали важного облегчения для осажденных.

Действительно, Сапега уже не помышлял о постановлении разрушенных батарей и подступов. Наступающая зима не позволяла ему заниматься осадными работами, и он вынужден был довольствоваться тесным обложением обители. Однако прежде чем оставить еще занимаемые им батареи, он хотел попытаться выместить на осажденных за понесенное от них поражение. Устроив засады у рыбных садов, в Сазонове и Мишутине оврагах, он выслал к стенам малый отряд, дабы выманить вылазку. Действительно, осажденные вышли из монастыря и погнались за неприятельским отрядом, который, умышленно отступая, наводил их на засады. К счастью, сторожа, поставленные на колокольне, вовремя усмотрели кроющихся в оврагах людей. Тотчас же осадный колокол подал вылазке знак к немедленному отступлению. Неприятель, обманутый в надежде своей окружить троицких воинов, преследовал их живо и припер их к стенам, но, сим неосторожно приблизившись к оным, подвергся сильному огню из стенных бойниц и спешил удалиться. После сего неудачного покушения Сапега не медлил более превратить осаду в простое облежание.

В то время, как таким образом горсть верой вдохновленных воинов крепко отстаивала твердыню, вверенную ее охранению против многочисленного войска Сапеги, отряды, посылаемые сим польским вождем на поиск в разные направления, не встречали должного сопротивления. Почти везде измена или малодушие споспешествовали их действиям. Первым городом, покорившимся неприятелю, был Суздаль. Находящиеся там ратные люди хотели было защищаться и стали изготовливаться к выдержанию осады, но обывателей смутил злодей Меншик Шилов; по наущению его они целовали крест самозванцу с соизволения самого архиепископа их Галактиона, в сем случае отступившего от твердости, оказываемой везде русским духовенством^217. Преступным подобострастием своим он не успел, однако, угодить врагам отечества; сверженный ими со святительского престола, он скончался в изгнании^218. Сапега прислал в Суздаль на воеводство Федора Плещеева. Во Владимире царским воеводой был окольничий Иван Иванович Годунов, который, по семейным связям своим, казалось, не мог не быть упорнейшим противником самозванца^219. Под Кромами, во время измены Басманова и целого войска, он вместе с князем Телятевским оказал примерную верность, за что оба пострадали при Отрепьеве. Но в нем, так же, как и в Телятевском, чувство долга не имело твердого основания. Оба истощили в одном похвальном действии всю возможную для них стойкость. Мы видели уже, что Телятевский, после убиения Отрепьева, согласился сделаться злейшим сообщником гнусного Шаховского. Годунов также при первом случае оказался вероломным. Устрашенный быстрым распространением измены, он не послушался царского указа, повелевающего ему ехать на воеводство в Нижний, а остался во Владимире, коего жителей привел к присяге Тушинскому вору^220.

Неприятель действовал столь же удачно и в другую сторону. Сапега отрядил под Переславль служившего при нем испанца, дона Жуана Крузатти, с несколькими поляками и семью сотнями казаков^221. Переславцы не только не оборонялись, но даже в соединении с Крузатти пошли под Ростов. Начальствующий в сем городе князь Третьяк Сеитов, узнав одиннадцатого октября о приближении врагов, вышел к ним навстречу в намерении не допустить их до города. Но казаки разбили его и втоптали в город. Устрашенные ростовцы хотя еще и защищались, но недружно и без должного устройства. Многие из них побежали в Ярославль и звали с собой митрополита Филарета^222. Святитель отвечал, что дорожит не столько жизнью, сколько исполнением священной обязанности не покидать паствы своей в годину опасности.

Между тем неприятель ворвался в город, беспощадно предавая все огню и мечу. Бегущие граждане искали убежища в соборной церкви, где нашли митрополита в полном облачении, который и среди окружающих его ужасов не терял бодрости и увещевал их не предаваться злодеям. Слова его имели такое сильное действие, что все положили обороняться в церкви, приготовясь причастием Святых Таин к мученической смерти. Переславцы, оказывавшие всевозможное ожесточение против несчастных соседей своих, сильно приступили к собору и, наконец, успели выбить двери оного. Тогда митрополит, убедившись в совершенной невозможности дальнейшего сопротивления, вышел к ним с хлебом и солью и умолял их о помиловании несчастных единокровных своих. Но переславцы, в неистовом исступлении, потеряв всякое уважение к святыне, не переставали свирепствовать в самом храме^223. Верные защитники оного были побиты и церковные сокровища расхищены. Не уцелела и богатая рака святого Леонтия.

Переславцы, пресытившись злодеяниями, возвратились в свои дома, оставив Ростов выжженным, разграбленным и заваленным двумя тысячами трупов его обывателей^224. Митрополита Филарета отправили в Тушинский лагерь босого, в польском худом платье и в татарской шапке. Но самозванец принял его с большой честью, как ближнего сродника мнимого брата его, царя Федора Ивановича. Он даже объявил его московским патриархом; однако, зная его непреклонную добродетель, держал под строгим присмотром. Из добычи ростовской Сапега прислал Марине образ св. Леонтия, снятый с гроба сего угодника, весь из чистого золота, весом в пять пудов^225. Образ сей ценили в пятьдесят тысяч злотых (столько же нынешних серебряных рублей). Сапега назначил воеводой в Ростов Матвея Плещеева.

Гибель Ростова печально отразилась не только на ближних, но даже на заволжских городах. Из Ярославля именитейшие граждане выбежали, покинув дома свои^226. Тамошний воевода князь Федор Борятинский и оставшаяся чернь спешили целовать крест самозванцу под условием не подвергать обывателей никакому грабежу и насилию^227. Впрочем, ярославцы не отказались служить вору, как лично, так и имуществом своим. Они обязались снарядить тысячу всадников и выставить значительное количество съестных припасов. Кроме того, они собрали и послали в Тушино тридцать тысяч (сто тысяч нынешних серебряных). Но все сии пожертвования не защитили их от наглости присланных к ним поляков, которые, вопреки данному обещанию, оскорбляли и били жителей, грабили лавки и безденежно брали все, что хотели.

Романовские татары поддались самозванцу без сопротивления, а также Рыбна, Молога, Углич, Кашин, Бежецкий Верх, Городец, Устюжна-Железнопольская, Белозерск, Чаронда, Пошехонье, Кострома и Галич с его пригородами^228. Даже не нужно было мятежникам рассылать отряды для покорения дальних мест. Города повиновались одним грамотам. Так, например, присягнули самозванцу Вологда с воеводой своим Никитой Пушкиным по отписке ярославского воеводы князя Борятинского, а в Тотьме Кузьма Данилович Строганов со всеми жителями по отписке вологодского воеводы Пушкина. Во всех сих местах содержалось много польских пленных и государственных узников. Всех их освободили и между прочими выпустили из Каменной пустыни и известного злодея, князя Шаховского, который спешил в Тушино, где сделался главным советником тамошнего вора^229.

Весьма замечательно, что, несмотря на нетрудные и многочисленные отложения городов, самозванцева сторона находила мало истинных приверженцев в заволжских областях. Тамошний народ еще не заразился духом буйства и бесчинства, в южной полосе России столь сильно развившегося, и несколько держался русской старины, а потому не без внутреннего омерзения смотрель на союз с иноверными иноплеменниками. К тому же тут крестьяне не имели повода много жалеть об утраченном праве перехода, ибо нет сомнения, что они по причине малоплодной почвы обитаемой ими земли и тогда жили, как теперь живут, на оброке, то есть на всей воле своей, под покровительством господ, и, следственно, действие помещичьей власти являлось для них только с благотворной стороны.

Со всем тем, если в заволжских жителях не было влечения к самозванцу, то также не было и пламенного усердия к установленному правительству. Прилагая главнейшее попечение о сохранении личных вещественных выгод своих, они даже и верность основывали на расчете, а не на побуждениях истинного долга. Сии расположения в особенности ясно обнаружились в совещаниях города Устюга Великого с городом Соль-вычегодском^230. Вологодский воевода Пушкин, продолжая выказывать усердие свое к самозванцу, грамотами своими требовал подданства ему и от сих городов. Но устюжане сами не пристали к измене и увещевали также вычегодцев не торопиться присягой Лжедимитрию, представляя им, что еще нельзя угадать, на которой стороне останется перевес, что по отдаленности их обоих городов они всегда успеют по собственному побуждению послать с повинной к самозванцу, а что если им теперь покориться, то тем выслужится у вора один вологодский воевода Пушкин. Вычегодцы приняли совет своих соседей, и оба города остались верными царю вследствие осторожного, но безнравственного расчета.

На правой стороне Волги являлось более теплых сподвижников самозванцу. Вся мордва и нагорная черемиса возмутились в пользу Лжедимитрия, коему покорились города Чебоксары, Цывильск, Алатырь, Арзамас, Балахна, Юрьевец-Повольский, Лух, Шуя и Муром и даже сам царь Касимовский со своим городом^231.

Под Москвой ничего важного не происходило. Царь, не желая бесполезно изнурять ратных людей дальнейшим стоянием в лагере в зимнее время, приказал шестого декабря разместить их по домам деревянного города, оставив только от своего полка заставу на Ваганькове. Войска расположились до весны следующим образом: у Петровских ворот боярин князь Воротынский с Передовым полком; у Тверских боярин князь Иван Иванович Шуйский с Большим полком; у Никитских боярин князь Мстиславский с Государевым полком; у Арбатских князь Иван Борисович Черкасский со Сторожевым полком; у Чертольских отряд боярина князя Василия Васильевича Голицына; у Калужских отряд боярина князя Дмитрия Ивановича Шуйского; у Серпуховских отряд Василия Ивановича Бутурлина; за Яузой отряд князя Григория Федоровича Хворостинина; у Покровских ворот отряд боярина князя Ивана Семеновича Куракина; у Фроловских отряд боярина князя Лыкова и, наконец, у Сретенских отряд боярина князя Андрея Васильевича Голицына^232.

Самозванец, видя, что вся Россия постепенно покоряется ему, надеялся без больших усилий одолеть царя и вынудить к сдаче столицу чувством ее одиночества, среди измены преданного государства. Только со стороны Новгорода Тушинский вор предусматривал еще для себя некоторую опасность и потому решил стараться занятием сего города отвратить последнюю грозу и рассеять собирающееся там войско прежде, чем князь Скопин успеет привести оное в достаточное число и надлежащее устройство. Исполнение сего намерения было поручено самозванцем польскому полковнику Кернозицкому, отряженному из Тушина с двумя тысячами поляков и четырьмя тысячами русских изменников^233.

Следуя к Новгороду, Кернозицкий мимоходом занял Тверь и Торжок. Мужественный архиепископ Феогност не имел возможности в другой раз спасти от изменников стольный град свой. Неприятели схватили его, позорили и отослали в Тушино. Впоследствии он бежал из вражеского стана в намерении пробраться в Москву, но его догнали на дороге и бесчеловечно умертвили^234.

В начале декабря князь Михайло Васильевич Скопин, известившись, что Кернозицкий приближается к Новгороду, положил на мере выслать сильный отряд в Бронницы для недопущения его к переправе через Мсту. Окольничий Михайло Игнатьевич Татищев сам вызвался предводительствовать сим отрядом. Скопин, похваляя его за усердие, велел ему готовиться к походу, но в то же время некоторые новгородцы явились к князю с доносом на Татищева, на коего изводили, будто бы он просится на Бронницы только для того, чтобы изменить царю и способствовать неприятелю к завладению Новгородом. В такое смутное время князь не отважился сам рассудить важного дела. Он собрал всех ратных людей, призвал Татищева и объявил всенародно о сделанном на него извете. Воины страшно взволновались и без всякого расспроса, не требуя ни доказательств преступления, ни оправдания обвиняемого, бросились на Татищева и умертвили его. Князю Михайлу Васильевичу оставалось только оплакивать неосторожность, с коей он подвергнул участь знатного чиновника бессмысленному суду скопища, страстями обуреваемого. По крайней мере, он велел схоронить честно Татищева в Антониевском монастыре.

Следствием сего горестного происшествия было, что многие дворяне, не видя надежного обеспечения личной безопасности своей против самовольства воинов, оставили Новгород и искали убежища в стане Кернозицкого. К вящему несчастью, происшедшая смута остановила посылку отряда в Бронницы, и Кернозицкий, беспрепятственно подступивший под Новгород, стал у Хутынского монастыря, стеснил город и разорял окрестности.

Скопин находился в большом недоумении. Если опасно было терпеть неприятеля в таком близком расстоянии от города, наполненного строптивой чернью, с другой стороны, не менее ненадежным казалось князю идти на Кернозицкого с войском, еще малочисленным и непослушливым. Но неожиданная помощь скоро прекратила заботу славного вождя. В вековых лесах Обонежской пятины жили люди простонравные, непричастные смутам, распространенным завистливыми страстями почти по всей России. Когда дошел до них слух о угрожающей опасности древнему дому св. Софии, то они поднялись на выручку оного. Но, несмотря на усердие их, земля их, хотя и обширная, но малонаселенная, не в состоянии была выставить значительного войска. Степан Горихвостов успел, однако, собрать в Тихвине до тысячи человек, с коими он выступил к Новгороду. За ним следовал Евсевий Резанов с другим отрядом, составленным из людей Заонежских погостов. Когда Горихвостов достигнул Грузина, то неприятель успел схватить несколько людей, неосторожно отделившихся от его отряда. Пленные сии, отосланные к Кернозицкому, были им допрашиваемы о количестве подступающего войска. Но они все были необразованные поселяне, которым самим мало случалось видеть в сборе столько людей, сколько было при Горихвостове, и потому они спроста и без всякого умысла показали, что в Грузине находится множество воинов, за которыми идет еще большая сила. Кернозицкий, введенный в заблуждение их уверением, не посмел оставаться под Новгородом. Он поспешил отступить за Мсту, а потом переправился через Ловать и занял Старую Руссу.

Впрочем, освобождение Новгорода почти не изменило печального положения дел в России. Стоявшие за царя города Москва, Коломна, Переславль-Залесский, Казань, Нижний, Смоленск и Новгород и геройская обитель Троице-Сергиева представлялись как лучезарные, но малочисленные оазисы среди мрачного господства мятежа, распространявшегося на все государство, кроме ледовитых оконечностей оного. Правда, верные города отличались от прочих богатством и многолюдством и потому не нуждались еще в военных средствах, но разобщенные силы их не могли действовать в совокупности, необходимой для успеха, и, следственно, можно было предвидеть постепенное падение самих последних оплотов, а вместе с тем и конечное торжество разрушителей общественного устройства в России.

Глава 4 (1608–1609)

Среди печальных событий, повергших Россию во время царствования Шуйского в столь несчастное положение, надежда на избавление Отечества более и более исчезала, в особенности потому, что самые претерпеваемые бедствия, поражая и обессиливая умы, направляли их то к злодейству, то к малодушию. Нигде не раздавался более отголосок чести и обязанности! В самой Москве, до тех пор еще пребывавшей в повиновении, постыдные страсти распространяли разврат даже в рядах тех защитников престола, кои по званию своему должны были менее прочих колебаться в верности своей. Во всех почти сословиях нравственные понятия до того исказились, что присяга почиталась пустым обрядом. Все, более или менее, действовали по одному только низкому расчету, и самые даже преступные связи с изменниками казались одной только дозволенной осторожностью. Из знатнейших семейств некоторые отъезжали в Тушино к самозванцу по тайному соглашению со своими родственниками, еще остававшимися при царе, дабы во всяком случае иметь везде заступников и таким образом обезопасить род свой, какая бы сторона ни восторжествовала^235. Другие слуги царские, к вящему соблазну, так сказать, открыто торговали своим вероломством и часто переезжали из Москвы в Тушино и обратно для получения жалованья то от царя, то от вора. Летописец называет сих бесстыдцев перелетами и уверяет, что многие из них до десяти раз перебегали от одной стороны к другой. Им нигде не доверяли, но они везде были принимаемы благосклонно, ибо строгость казалась неуместной, и каждый надеялся поощрением побегов ослабить своего врага. Корыстолюбие жителей столицы побуждало их еще к другим преступлениям. Хотя Тушинский стан утопал в изобилии съестных припасов, но в нем нуждались в соли и в лекарственных зельях. И то, и другое было туда тайно доставляемо из Москвы с большой выгодой для занимавшихся сим промыслом, который оказывался тем более вредным, что вскоре и самое оружие таким же непозволительным путем отправлялось из столицы в Тушино. Зло столь глубоко вкоренилось во все сердца, что благонамеренные люди, гнушавшиеся изменой и доводившие до царя замыслы предателей, вооружали против себя общее мнение, и их порочили, называя клеветниками и наушниками.

Впрочем, царь Василий не изменял сам себе. Окруженный вельможами вероломными, чиновниками безусердными и чернью строптивой, он бодрствовал и удерживал в повиновении столицу при содействии как украинских помещиков, коих преданность к нему основана была на личных выгодах, так и высшего духовенства, единственного сословия в России, непричастного беззаконию и не совратившегося со стези долга и правды. Дотоле усилия царя были не безуспешны, и Москва, отовсюду стесняемая, еще бессмутно переносила все неудобства, сопряженные с присутствием неприятеля под ее стенами. Но Василий предусматривал, что эта притворная покорность не могла быть продолжительной, что возрастающие бедствия должны, наконец, сокрушить власть его, и видел, что в таковых обстоятельствах одна внешняя помощь оставалась для его спасения. Все помышления его обратились к сему предмету. Начатые сношения князя Скопина со шведами поддерживали в нем надежду, но он желал на выручку столицы подвинуть сколько можно более войска и, не довольствуясь собирающимся в Новгороде отрядом, предписал боярину Шеину снарядить новую рать в Смоленске, а боярину Шереметеву приказал идти также к Москве с низовой силой, которая столь бесполезно стояла под Астраханью на Бальчике^236. Царь рассчитывал, что если бы удалось всем сим войскам соединиться, то составилось бы довольно значительное ополчение. Кроме того, неблагоразумие польских и русских сподвижников самозванца готовило уже на помощь Василию неожиданных ратников.

Мятежники, вместо того, чтобы добрым обхождением стараться привлечь к себе жителей занимаемых ими замосковных городов и областей, обращались с ними неистово и искали только наживы и удовлетворения гнуснейших страстей. Самозванец, всем обязанный полякам, не смел ни в чем им противоречить. Знатнейшие из них, к крайней досаде и угнетению русских, выпросили себе в собственность разные города; так, например, Тотьма и Чаренда отданы были Заруцкому^237. Паны для заведования пожалованными местами посылали своих людей, которые своевольничали, обирали обывателей и отнимали красивых жен и дочерей у мужей и отцов. Сими нестерпимыми обидами не ограничивались бедствия мирных жителей. Польские пахалики [пахолики?] толпами выходили из Тушинского стана под предлогом отыскания живности и, собираясь в шайки, усиленные множеством пристававших к ним русских злодеев, чинили ужаснейшие разбои по селам и деревням^238. Безумие изменников равнялось только их ожесточению. Раболепствуя полякам, они безропотно подвергались трудам и опасностям для сбережения иноземных союзников своих. Часто сражаясь одни, они, однако, лучшую часть добычи уступали полякам, которые только издали смотрели на их битву. Впрочем, поляки довольствовались грабежом и насилованием женщин. Достававшиеся им пленные получали от них помилование, к крайней досаде русских кровопийц, которые, осмеивая таковое милосердие, называли их бабами, а сами пресыщались истязаниями несчастных, попадавших к ним в руки. Разнообразность мучительств была для них забавой. Они топили, расстреливали, метали со стен, рассекали по суставам, сажали на кол. Нередко также, в утонченной лютости своей, они в глазах родителей жгли детей, разбивали им головы и носили их, воткнув на копья и сабли. Изверги истребляли все, чего унести не могли. Таким образом, они бросали в воду или втаптывали в грязь ненужные им жизненные припасы, а домашние потребности кололи на мелкие куски. Самое уважение к святыне не могло сохраниться в безбожных сердцах. Они в алтарях кормили псов и лошадей, церковную утварь употребляли позорно, пьянствовали из сосудов, ризами и воздухами украшали не только себя, но и животных своих и на иконах играли в зернь. Священники были в особенности предметом их поруганий. Они заставляли их молоть хлеб, рубить дрова и прислуживать сопутствующим им блудницам.

На всем обширном пространстве, подвергшемся их опустошительным набегам, груды пепла означали места, где были усадьбы, а дороги, заваленные трупами, сделались сборищем хищных птиц и плотоядных зверей. Самозванец, чувствуя, сколько таковые неистовства вредили ему в общем мнении, разослал всем воеводам своим настоятельные приказания ловить и строго наказывать разорителей, но злодеи находили бессовестных покровителей в польских вождях. Сам Сапега не устыдился ходатайствовать за схваченного во Владимирском уезде Наливайку, который своеручно предал мучительной смерти девяносто трех несчастных обоего пола^239. Правда, самозванец отказал Сапеге, и Наливайка был повешен во Владимире, но пример сей мало подействовал на прочих поляков и на казаков, которые, увлекаясь корыстолюбием и своевольством, не переставали разбойничать.

Замосковные люди, поддавшиеся вору единственно в надежде обезопасить себя от убийства и разорения, видели, к сокрушению своему, что жестоко обманулись в своем ожидании. Власть самозванца нисколько не предохраняла их от свирепейшего насилия, и постыдным малодушием они обесчестили себя без всякой пользы. Тогда они решились свергнуть постыдное иго и снова покориться царской власти. Народ вообще был так готов к противодействию, что почти в одно время Галич, Кострома, Вологда, Белоозеро, Устюжна, Городец, Бежецкий-Верх и Кашин отложились от вора. В Вологде двадцать девятого ноября посадили в тюрьму присланных туда из Тушина для взимания поборов поляка Уншинского и Федора Нащокина. Галичане ревностно занялись составлением ополчения и сам выставили с сохи по пятьдесят человек пеших и по пятьдесят конных. Кроме того, они призвали к себе пять тысяч человек луговой черемисы и просили еще помощи от соседних городов, никогда не участвовавших в измене. По их настоянию в Устюжне приступили к сбору по десять человек с сохи, а в Сольвычегодске усердие было столь велико, что собрали с малой сошки^240 по четыре человека. Богатейшие из тамошних владельцев, четверо Строгановых, Максим, Никита, Андрей и Петр, дали даже по пять человек с сошки. Одни только пермяне не отличились радением к общему благу. Ограничившись одними обещаниями, они под разными предлогами медлили сбором ратных людей и, казалось, выжидали развязки, чтобы покориться победителю.

По несчастью, народные восстания, не исключая и предпринимаемых по внушению истинного долга, почти всегда омрачаются ненужным и омерзительным свирепством. В Костроме самозванцева воеводу князя Дмитрия Мосальского долго мучили и потом, отрубив ему ноги и руки, утопили в реке; подобную же участь претерпели присланные туда для сбора казны польские шляхтичи Горецкий и Грибовский^241. Народ, бросая их в реку, кричал им: «Полно вам, глаголи, жрать наших коров и телят! Ступайте в Волгу ловить нашу рыбу»242.

Также и на правой стороне Волги дела принимали лучший оборот для царя, при содействии непоколебимой твердости Нижнего Новгорода, где хоругвь верности никогда не переставала развеваться среди обширного владычества измены. Мятежники, желая ниспровергнуть сей оплот законности, начинали уже собираться в прилегающих уездах. Нижегородцы просили помощи у боярина Шереметева, шедшего с Бальчика вверх по Волге. Шереметев, тотчас по прибытии своем в Казань, послал к ним голов Андрея Микулина и Богдана Износкова с отрядом, составленным из стрельцов, казаков и служилых литовцев и немцев^243. Отряд прибыл в Нижний первого декабря, и нижегородцы принялись за дело. Главные неприятельские силы шли к Нижнему правым берегом Оки, но и на левой стороне сей реки мятежнические толпы собирались в Балахне.

Нижегородцы почли необходимым сперва избавиться от ближайших врагов. Но, прежде чем действовать открытой силой, они пытались одним убеждением отвести балахновцев от неприязненных намерений. Двадцать первого ноября они писали им, что самозванство Тушинского вора очевидно, ибо не могло оставаться ни малейшего сомнения в умерщвлении истинного царевича Димитрия, и что во всяком случае они предлагают им оставаться с ними в добрых соседственных сношениях, не тревожа один другого за разномыслие, до тех пор, пока утвердится на московском престоле всем государством единодушно признанный царь. Но балахновцы отвергли мирные предложения, почему и решено было немедленно обратиться на них. Главный воевода князь Александр Андреевич Репнин остался в городе, а товарищ его, Андрей Алябьев, переправился с отрядом через Оку второго декабря и устремился на Балахну. На половине дороги от сего города, при деревнях Копосове и Козине, он встретил мятежнические шайки, рассеял их, отбил у них пушки и много пленных и, преследуя их, овладел и Балахной; возвращаясь с победой в Нижний, он привел с собой балахновского воеводу Степана Голенищева и лучших балахновских жителей. Впрочем, была разбита только слабейшая часть неприятельского войска; оставалось еще разделаться с главными его силами, состоящими из арзамасских и алатырских детей боярских, татар, черемис, мордвы, бортников и всяких поселян, которые под предводительством присланного из Тушина воеводы князя Семена Юрьевича Вяземского, наступая по правой стороне Оки, спешили на отмщение за поражение товарищей своих. Храбрый Алябьев вышел из города, сошелся с ними пятого числа под Богородском и разбил их наголову. Неприятель, преследуемый на расстоянии пятнадцати верст, потерял знамена, набаты и пятьсот человек пленных. Только наступившая ночь спасла бегущих от совершенного истребления. В числе пленных находился и сам князь Вяземский, которого нижегородцы, гнушаясь его изменой, повесили, не дожидаясь о нем царского указа. Ободренные таковыми удачами, нижегородские воеводы не ограничились уже одним охранением вверенного им места и сами обратились к наступательным действиям. Девятого Алябьев снова вышел из Нижнего и направился по правому берегу реки Оки. Встреченные им мятежнические скопища десятого при селе Вореме и одиннадцатого в Павлове были рассеяны и потерпели большой урон. Следствием их успехов было не только возвращение к повиновению царю окрестных селений, но влияние оных распространилось даже и на левую сторону Оки, где черный народ ожидал только случая, чтобы восстать против поляков и изменников за претерпенные от них бедствия. Пользуясь расположением умов, чарочник Федор Красный в Юрьевце-Повольском, крестьянин Григорий Лапша в Решме, Иван Кувшинников в Балахне, Федор Нагавицын в Городце и Илья Денгин в Холуе собрали значительные толпы, которые, совокупясь под главным начальством Красного, вступили в Лух, где жители еще прежде прибытия их отложились от изменников, схватили и отослали в Нижний несколько поляков и дворян, предавшихся по малодушию самозванцу; дома их были разорены в наказание за преступление. Из Луха Красный с товарищами направился на Шую, также уже поддавшуюся царю Василию.

Между тем и вологжане действовали наступательно, в намерении очистить весь левый берег Волги от мятежников, которые господствовали еще в Пошехонье и близлежащих селениях^244. Высланный из Вологды голова Ларион Монастырский с отрядом ратных людей занял пятнадцатого декабря Пошехонье и село Белое. Оттуда он перешел в село Данилово, где поставил острог, чтобы обезопасить себя от стороны Ярославля.

Хотя таким образом противодействие разливалось довольно быстро, однако самозванцевы сподвижники успели на время остановить стремление граждан и поселян, еще недостаточно приученных к воинскому делу и не подкрепленных никаким стройным войском. Скопин еще не в состоянии был выступить в поле, а Шереметев не отваживался отдаляться от Казани, пока наступательными действиями со стороны Новгорода не развлекутся неприятельские силы. В сих обстоятельствах нетрудно было сначала опытным воинам одолеть одних новобранцев. По первым известиям об отложении галичан Сапега пятого декабря выслал на них из стана под Троицей Стравинского с пятьюстами человек польской конницы, но, получив донесение, что восстание делается всеобщим, он пять дней спустя почел необходимым выслать еще вслед за Стравинским Лисовского с двумя тысячами донских казаков^245.

Стравинский встретил и разбил семь тысяч поселян под Великой Солью и сжег посад. Лисовский же, переправившись через Волгу в Ярославле, подступил под острог Монастырского в Данилове^246. После довольно жаркого сражения острог был взят, и много из защищавших оный поселян остались на месте. Очистив себе таким образом путь к Костроме и Галичу, польские вожди направились на сии города, где слух об одержанной ими поверхности привел граждан в такое уныние, что они сопротивлялись слабо. Лисовский овладел Костромой двадцать восьмого числа и совершенно опустошил ее, желая сделать строгий пример отпадающим от самозванца. Несколько дней спустя неприятель беспрепятственно вступил в Галич.

Лисовский не пошел далее и удовольствовался только занятием Соли Галицкой передовым своим отрядом^247. Он не отваживался еще углубляться в северную Россию, где ожидал найти сопротивление, коего по слабости имеющихся при нем сил одолеть не надеялся. В самом деле, в сей отдаленной стране жители не щадили новых усилий. Тотемцы выставили по тридцать человек с сохи; прочие города, кроме пермских, не отставали от них в своих пожертвованиях. В особенности в Вологде принимались деятельнейшие меры к упорной обороне. В усиление тамошних укреплений выстроили два острога, снабдили как их, так и городскую стену новыми башнями, уставленными пушками, и выкопали перед острогами ров, при котором поставили частокол. В людях также не было недостатка, ибо, кроме вооруженных обывателей, там собралось много ратников из Белоозера, Чаронды, Каргополя, Сольвычегодска, Устюга, с Ваги и с Двины. Другая часть вычегодцев и устюжан стала в соединении с тотмичами на Совьюге, в двадцати верстах от Соли Галицкой, прикрывая дорогу от сего места в Тотьму. Кроме того, тотмичи для предохранения себя от неприятельских набегов содержали заставы при устроенных засеках на Тотьме, на Вотче и в Демьянове. Впрочем, Лисовский недолго оставался в Галиче; отозванный Сапегой, он возвратился под Троицу.

Укрощение поселян, передавшихся царю на правом берегу Волги, принял на себя суздальский воевода Федор Плещеев. Он выступил из Суздаля восьмого декабря, направился на Шую и по пути был подкреплен польской ротой пана Соболевского, пришедшей из Владимира^248. В Шуе уже находились в сборе до двадцати пяти тысяч поселян, которые хотя и упорно защищались по дворам, но не могли спасти обороняемого ими города. Плещеев взял острог и сжег посады. Несмотря на сие поражение, поселяне не унывали. Собравшись в числе тридцати тысяч, они через несколько недель снова начали наступать, под предводительством Федора Красного. Плещеев смело пошел им навстречу и одиннадцатого февраля 1609 года сошелся с ними в селе Дунилове, в шестнадцати верстах от Шуи^249. Сражение продолжалось от рассвета до полудня, и Плещеев, разбитый наголову, едва успел укрыться в Суздале с малым числом воинов. Торжествующие поселяне по пятам его подступили к Суздалю. Сапега поспешил послать к нему на помощь ротмистра Мирского с двумя ротами пятигорцев. При содействии сего подкрепления Плещеев, в свою очередь, одержал победу под Суздалем над поселянами, коих, по донесению Мирского к Сапеге, пало до двенадцати тысяч. Но, кажется, нельзя сомневаться, что польский ротмистр в сем случае из хвастовства много преувеличил урон побежденных, ибо он сам в том же донесении удостоверяет, что конница поселян, не выждав нападения, оставила поле сражения без всякой потери, а пехота их, снабженная лыжами, убежала в лес, где за глубоким снегом не было возможности ее преследовать. Плещеев, не довольствуясь отстоянием Суздаля, выслал на поиск находящихся там поляков и казаков, которые шестого марта овладели посадом Холуйским и Кляземским городком^250.

За Волгой поселяне имели лучший успех. Ободренные отступлением Лисовского, они снова обратились к наступательным действиям. Отряд из десяти тысяч человек устюжан, тотмичей, вычегодцев, соликамцев, кайгородцев, вымян, сольгаличан и галичан занял почти беспрепятственно Галич и Кострому^251. Самозванцев воевода в Костроме, Никита Вельяминов, засел с бывшими при нем ратными людьми в Ипатском монастыре, отстоящем от города в полуверсте за рекой Костромой. В то же время другой отряд поселян вологодских, белозерских и каргопольских под начальством присланного из Новгорода от князя Скопина воеводы Вышеславцева выступил из Вологды и направился на Романов^252. Романовские дети боярские и татары, желая выслужиться у вора, пошли на Вышеславцева и встретили его в селе Белом, но потерпели поражение и отступили в Романов. Следствием сего дела было покорение царской власти Пошехонья, Мологи и Рыбной. Неприятель поспешил послать из Ярославля на помощь Романову пана Галбовича с тремя сотнями поляков и казаков. Но подкрепление сие не спасло Романова. Вышеславцев взял город приступом третьего марта. Галбович возвратился в Ярославль, а Иль-мурза Исупов с романовскими татарами отступил в Ростов.

Путь к Ярославлю оставался открытым для Вышеславцева; однако он несколько времени провел в Романове, дабы усилить свое войско вновь притекающими к нему со всех сторон людьми, и пошел на Ярославль только тогда, когда уже у него было в сборе до сорока тысяч человек. Между тем и Сапега успел прислать в Ярославль несколько польских рот под начальством пана Тишкевича, который, взяв с собой ярославских детей боярских, выступил навстречу Вышеславцеву. Царский воевода разделил войско свое на три полка, следовавшие один за другим по одной дороге. При приближении неприятеля Передовой полк от Горенска и Большой от Пятница отошли к Сторожевому полку, стоявшему позади за засеками. Тишкевич, принимая сие отступление за бегство, стремительно бросился за отходящими полками. Глубокий снег не допускал преследовать на лошадях иначе, как только по дороге, на которой впереди засек стояла конница Вышеславцева; некоторые из пеших людей его, снабженные лыжами, расположились по бокам; остальная его пехота занимала засеки. Поляки с первого удара смяли царскую конницу, но, преследуя ее, наткнулись на засеки, за которыми встретили упорное сопротивление. Тогда ярославские боярские дети, содействовавшие Тишкевичу более по принуждению, нежели по охоте, видя, что дело принимает для него худой оборот, не только оставили его, но даже сами обратились на поляков. В таковом положении Тишкевичу оставалось только помышлять об отступлении, которое само делалось час от часу опаснее и затруднительнее. Лыжники, укрывшиеся в лес с начала сражения при оттеснении царской конницы, высыпали снова в поле и с обеих сторон охватили дорогу, по коей Тишкевичу неминуемо предстояло отходить. Таким образом, Вышеславцеву удалось отрезать и истребить несколько казацких рот. Тишкевич, пораженный сим ударом, не смел даже защищаться и в Ярославле. Вышеславцев занял сей город без сопротивления восьмого апреля и немедленно послал отряд на освобождение Углича^253. Находившиеся там двести поляков и немцев, служивших самозванцу, не отважились сопротивляться и очистили город, где царский отряд был принят обывателями с хлебом и солью^254. Ободренный сим успехом, отряд сей пошел далее и двадцать первого апреля подступил к Колязину монастырю, но тут встретил сильное сопротивление и, отбитый с уроном, вынужден был воротиться в Углич^255.

Пока все сие происходило на Волге, Алябьев с нижегородской ратью действовал довольно медленно на берегах Оки. Хотя седьмого января ему и посчастливилось разбить под Яковцевым мятежнический отряд, высланный на него из Мурома, и взять в плен начальника оного, Власова, и хотя вследствие сего успеха он шестнадцатого января находился уже в двадцати верстах от Мурома, однако он долгое время еще не предпринимал ничего против сего города и вступил в оный по соглашению с жителями только около середины марта^256. Оставаясь сам в Муроме, он послал отряд к Владимиру, по приближении коего владимирцы взволновались против вора. Старания воеводы Михайлы Вельяминова удержать их в повиновении самозванцу не только не имели успеха, но еще раздражили их против него самого^257. Чернь грозно требовала его казни, но, среди своего исступления, сохраняя еще некоторую богобоязливость, она дозволила ему христиански изготовиться на смерть. Приведенный в соборную церковь, он исповедовался духовнику своему, тамошнему протопопу, который, по совершении сего долга, вывел его из церкви и сказал всенародно: «Сей есть враг Московскому государству». Народ немедленно побил его каменьем.

Извещенный о сем происшествии, Федор Плещеев, злейший из приверженцев вора, затрепетал в Суздале и обратился к Сапеге с убедительной просьбой о помощи, в которой действительно имел величайшую нужду, ибо посланный отряд от Алябьева, соединившись с владимирцами, подступил под Суздаль в числе около пятнадцати тысяч человек. Сапега поспешил исполнить требование Плещеева. Посланные им Лисовский с тремя тысячами донских казаков и тремя пушками и Стравинский с несколькими ротами поляков третьего апреля прибыли к Суздалю и разбили царское войско, расположенное под городом^258. Если верить польским свидетельствам, то поражение царских людей было так ужасно, что одиннадцать тысяч из них остались на месте, и только четыре тысячи успели укрыться во Владимире. Живо преследуя их, Лисовский, Стравинский и Плещеев по пятам побежденных достигли Владимира, но, найдя сей город занятым великим множеством стекшихся туда поволжских поселян, они не могли им овладеть и шестого возвратились в Суздаль, где Лисовский оставался недолго^259. Сапега, смущенный известием о потере Ярославля, поручил ему вновь покорить сей город самозванцу. Лисовский, оставив в Суздале ротмистра Суму с шестью польскими ротами и двумя сотнями казаков, пошел для соединения с отрядом, составленным из польского полка Микулинского и русских мятежников, который, под предводительством самозванцева боярина Ивана Федоровича Наумова, подступил под Ярославль тридцатого апреля^260. Наумов, не полагая встретить сильного сопротивления, решился действовать, не дождавшись Лисовского, и в самый день своего прихода пошел на приступ большого острога, прикрывавшего посад. Начальствующие в городе воеводы, князь Сила Иванович Гагарин и Никита Васильевич Вышеславцев, оборонялись храбро; сражение продолжалось весь день, и неоднократные покушения Наумова овладеть острогом остались тщетными. Но в следующую ночь неприятели возобновили нападение с большим успехом. Им удалось зажечь острог близ Власьевских ворот, и в то же время измена довершила их победу. Служка Спасского монастыря Григорий Каловский отворил им Семеновские ворота и впустил в острог. Ворвавшись в оный, они выжгли посад. Из защитников большого острога многие были убиты, другие разбрелись по окрестным деревням. Несмотря на сей разгром, Гагарин и Вышеславцев не робели и крепко засели с оставшимися еще при них людьми в меньшем остроге, в рубленом городе и в Спасском монастыре. Напрасно Наумов третьего мая весь день приступал к меньшему острогу; он не мог овладеть оным, но надеялся, что, по примеру случившегося под большим острогом, счастье поблагоприятствует ему в следующую ночь. В сей надежде пятого числа, за час до рассвета, он снова повел воинов своих на приступ меньшего острога, снабдив их щитами, приметами, смоляными бочками и огненными стрелами. Ярославцы приняли их мужественно и не только защищались упорно в остроге, но сами делали счастливые вылазки, во время коих побили и взяли в полон многих мятежников и отняли у них щиты и приметы. Около полудня Наумов, видя себя решительно отбитым, не почел возможным возобновлять свои приступы и отступил от Ярославля по Углицкой дороге. Но радость ярославцев об избавлении своем была еще преждевременна. Наумов во время отступления своего встретил спешившего к нему на помощь Лисовского, который уговорил его воротиться под Ярославль; оба они восьмого мая снова явились под сим городом и осадили его.

Ярославцы просили помощи у соседних городов; устюжане поспешили снабдить их порохом; людей же должно было им ожидать из Костромы, где находящиеся в сборе поселяне были еще усилены крестьянами кологривскими, унжанскими, парфеньевскими и судайскими. Но предводитель их, воевода Давыд Жеребцов, не отважился идти на избавление Ярославля, а только для развлечения неприятеля сам осадил Ипатский монастырь первого мая^261. Начальствовавший в монастыре Никита Вельяминов старался противиться обложению, но, после жаркого дела, продолжавшегося с утра до вечера, он вынужден был запереться в обители. Жеребцов, дабы совершенно стеснить осажденных, велел выкопать параллель, упирающуюся обеими концами в реку Кострому. В следующие дни выведен был от параллели к монастырю подступный ров.

Между тем неприятели не имели успеха под Ярославлем. Подкрепление, приведенное Лисовским, мало им приносило пользы, ибо оно состояло из конницы, тогда как для осадных действий они в особенности нуждались в пехоте и в больших орудиях. После двухнедельного бесплодного стояния Наумов и Лисовский убедились наконец, что они теряют время напрасно, и двадцать третьего мая решились снять осаду^262. Лисовский двинулся вниз по правому берегу Волги на избавление Ипатского монастыря, а Наумов и Микулинский отступили в Великое Село для прикрытия Ростова и Борисоглебского монастыря^263. В сем положении они оставались до тех пор, пока не известились, что довольно значительный отряд царских приверженцев под начальством голов Григория Квашнина, Никиты Батюшкова и Алексея Суворова овладел Городецким острогом, городом Кашиным и Калязиным монастырем и даже переправился на правую сторону Волги в Углич^264. Неприятели признали нужным остановить дальнейшее стремление сего войска, появление коего не только угрожало Ростову, но даже могло потревожить стан Сапеги под Троицей^265. Микулинский принял на себя действовать наступательно, а Наумов засел в Ростове, дабы обеспечить тыл Микулинского. Успех оружия остался на стороне польского вождя, который под Угличем разбил совершенно царское войско и сжег город и половину посада. Не довольствуясь сим, он сам переправился за Волгу и нечаянным нападением овладел Городецким острогом, который также выжег.

Впрочем, царская сторона укреплялась на Волге выше Нижнего Новгорода; но влияние самозванцевых сподвижников оставалось во всей силе в мордовской земле. Так как за отдалением ее пахалики и казаки не проникали еще туда, то народ, не видя их наглостей и насилий, не отставал от слепой приверженности своей к Тушинскому вору. Правда, тамошние мятежники не смели более действовать на берегах Оки, где опасались встретить страшного для них Алябьева, но они обратили усилия свои в другую сторону. Арзамасцы, алатырцы, цивильцы и чебоксарцы, в соединении с татарами и нагорной черемисой, подступили под Свияжск^266. Боярин Шереметев и казанские воеводы выслали на них из Казани казанских и свияжских людей. Сражение произошло первого января 1609 года и кончилось совершенным поражением мятежников, которых преследовали и били на расстоянии семи верст. Желая воспользоваться одержанной поверхностью, Шереметев сам выступил из Казани и осадил Чебоксары. Напротив того, из числа беглецов из-под Свияжска арзамасские мурзы Бибай и Теребердей, переправившись за Волгу в Кузьмодемьянске, направились на Санчурск и на Яранск. Оба города покорились им без сопротивления, хотя при них только было шестьдесят стрельцов, а все прочее войско их состояло из мордвы, чуваш и черемис, не имевших огнестрельного оружия, а действовавших из одних луков. Мурзы, засев в сих городах, старались, но безуспешно, возмутить и соседственную Вятскую землю. Тамошний царский воевода князь Михайло Ухтомский поспешил выслать ратных людей для прикрытия Вятской земли от Яранска^267. Несколько времени спустя мятежники, видя, что Шереметев занят был осадой Чебоксар, опять собрались на нагорной стороне в намерении возобновить покушение свое на Свияжск. Для удержания их казанские воеводы выслали на них сильный отряд под начальством голов Осипа Зюзина и Андрея Хохлова, которые десятого марта встретили их близ Бурундокова, на реке Свияге, и разбили совершенно, причем отбили у мятежников набаты и знамена и взяли великое число пленных. Впрочем, частные успехи мало способствовали к усмирению мятежной стороны; это усмирение могло только быть следствием покорения Алатыря и Арзамаса, но царские войска, находившиеся поблизости сих городов, не были в состоянии предпринять осады. С другой стороны, казанские воеводы не смели отдалять рать свою, необходимую для охранения самой Казани. Шереметев еще занят был осадой Чебоксар. Что же касается до Алябьева, то он направлял преимущественно свои действия вверх по течению Оки, где победа, столь долго ему верная, изменила ему. Желая овладеть Касимовым, он был совершенно разбит под сим городом воинами касимовского царя и едва успел с малыми людьми возвратиться в Муром^268.

С другой стороны, отступление Шереметева из-под Астрахани имело пагубное следствие. Астраханские казаки вошли в сношение с Тушинским вором, покорились и привели к нему в Тушино своих двух мнимых царевичей, Августа-Ивана и Лаврентия. Самозванец приказал повесить их на дороге из Тушина в Москву^269.

Лисовский, продолжая спускаться по правому берегу Волги, достиг города Кинешмы, который нашел занятым отрядом поселян, восставших против самозванца под начальством воеводы Федора Бабарыкина. Польский наездник стремительно напал на сей отряд, разбил его, самого Бабарыкина взял в плен, а Кинешму разорил до основания^270. Оттуда он двинулся к Юрьевцу, где полагал совершить переправу свою через Волгу, но встретил там сопротивление, вовсе им не ожидавшееся. Боярин Шереметев, наконец покоривший Чебоксары, находился уже в Нижнем и, узнав о намерении Лисовского перебраться за Волгу, выслал на него в судах часть своего войска. Плавная рать подоспела к Юрьевцу в то самое время, как Лисовский совершал переправу. Воспользовавшись сим обстоятельством, царские воины нанесли неприятелю сильное поражение. Большая часть всадников Лисовского, уже перевезенная на находящийся под Юрьевцем остров, была там истреблена. Сам Лисовский, к счастью своему, еще остававшийся на правом берегу реки, отступил безвредно с имевшимся при нем малым числом людей.

Плавная рать возвратилась в Нижний с богатой добычей, а Лисовский снова обратился к Костроме и стал под сим городом в селе Селище. Не успев переправиться за Волгу ниже Костромы, он послал казаков для отыскания судов вверх по реке^271. Дальнейших известий о событиях под Костромой не находится ни в русских, ни в польских современных бумагах. Но, так как скоро после того Ипатский монастырь является уже в руках царских приверженцев, то нет сомнения, что Лисовскому не удалось заставить Жеребцова снять осаду.

Ротмистр Сума, оставленный, как сказано выше, Лисовским в Суздале, соскучился бездействием и уговорился с суздальским воеводой Плещеевым и с атаманом Просовецким, стоявшим с казацким отрядом в Шуе, чтобы всем троим, совокупившись, сделать поиск на Владимир. Успех не вполне соответствовал их ожиданиям. Правда, им постчастливилось разбить совершенно большое скопище царских приверженцев, встреченных ими девятнадцатого июня под Владимиром, причем с царской стороны погибло и потонуло в Клязьме много людей, но так как город Владимир был занят сильной пехотой, то они не отважились приступать к оному^272. Итак, несмотря на одержанную ими победу, они воротились в Суздаль, не только не взяв Владимира, но даже утратив Лух и Шую. Поселяне, восставшие против самозванца, воспользовались отбытием Просовецкого, чтобы снова занять оба сии города.

Между тем главное дело самозванцево, покорение столицы, не соответствовало ожиданиям его. Несмотря на принятые им меры, дабы стеснением Москвы истощить ее запасы, Москва еще не весьма нуждалась. Самозванец уже с досадой рассчитывал, как бесполезное его перед городом стояние расточает драгоценное время и открывает царю возможности собрать нужные силы для освобождения столицы, как вдруг явились в Тушино новые знатные перебежчики, которые объявили, что Москва снабжается подвозами из Коломны, где находятся обильные склады, и что если можно бы успеть отнять сей способ продовольствия, то она неминуемо доведена будет до крайности^273. Вследствие этого известия самозванец принял намерение овладеть Коломной, что и поручил исполнить пану Хмелевскому, находившемуся с отрядом в Кашире^274. Хмелевского предполагали еще усилить другим отрядом, состоящим из поляков и мятежников, которому из Владимира также повелено было направиться на Коломну. Коломенский воевода Иван Матвеевич Бутурлин, проведав о намерениях Хмелевского, просил помощи у царя, который поспешил отправить к нему на подкрепление значительное войско под начальством князя Семена Васильевича Прозоровского и Василия Борисовича Сукина. Русские воеводы успели предупредить Хмелевского, и, когда польский вождь подступил наконец под Коломну, они в сильной вылазке решительно отогнали его отряд, а самого его взяли в плен. Не предвидя дальнейшей опасности для Коломны, Прозоровский и Сукин возвратились в Москву; с ними же отправился и Бутурлин, замещенный на Коломенском воеводстве Иваном Пушкиным^275. Но коломенцы ненадолго успокоились; подступление отряда из Владимира снова встревожило их, и царь вынужден был вторично послать к ним войско, коего начальство вверил князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому^276. Пожарский, прибыв в Коломну, известился через лазутчиков, что неприятель стоит в сорока верстах, при селе Высоцком. Не теряя времени, с решительностью великого полководца он выступил и на другой день с утренней зарей явился перед Высоцким. Неприятель, не ожидавший нападения, был смят и побежал к Владимиру, оставив в руках победителей много пленных, значительную казну и несколько запасов. Этот первый шаг Пожарского на поприще военачальства возвещал России, что в рядах верных сынов ее возникает вождь, на доблесть коего она полагаться может.

Впрочем, занятие Коломны казалось самозванцу столь важным, что, несмотря на первую неудачу, он в непродолжительном времени повторил покушения свои на сей город. Отряженный им полковник Млоцкий с довольно сильным отрядом польских войск успел наконец осадить Коломну.

Положение столицы со дня на день становилось затруднительнее: будущность представлялась в столь мрачном свете, что уныние распространилось на целый город. Некоторые из гнездящихся в оном крамольников, ободренные замеченным ими упадком духа во всех сословиях, возмечтали, что настало, наконец, время для исполнения их преступных замыслов. Начальники заговора, князь Роман Гагарин, Григорий Сунбулов и Тимофей Грязной, сами люди незнатные, явились семнадцатого февраля с тремястами своих сообщников в Кремль и требовали от собранных там бояр свержения с престола царя Василия^277. Дерзость крамольников не поколебала, но ужаснула бояр; они успели тайно разъехаться по домам. Тогда заговорщики бросились в Успенский собор и, схватив там патриарха, принудили его следовать за собой на лобное место. Бесстрашный святитель, окруженный злодеями, к досаде и смущению их, не поколебался. Он взошел на лобное место только чтобы заклинать народ не прельщаться изменой, а оставаться верным данной присяге. Сказав сие, святитель сошел с народного амвона и величаво отправился к себе на двор; заговорщики не смели насильно удерживать его в глазах стекающейся черни. Необдуманное предприятие их очевидно оказывалось несвоевременным. Москва еще была наполнена войском, коего почти все начальники, искренно преданные царю, спешили к нему на помощь. Только один князь Василий Васильевич Голицын приехал по зову бунтовщиков на лобное место в надежде, что успех останется на их стороне и что они из благодарности за его участие возведут его на престол, на место низверженного ими царя; все прочие бояре отказались пристать к ним. Народ также не показывал ни малейшей наклонности содействовать людям малоизвестным и коих замыслы не имели одобрения патриарха и вельмож. Напрасно заговорщики, прибегая к клевете, кричали, что Василий Шуйский посажен на престол одними потаковщиками своими без общего согласия и что за него без пользы много проливается христианской крови, хотя он по своему неразумению, нетрезвости и развратному поведению оказывается вовсе недостойным царского венца. Им отвечали, что Василий сел на царство не насильственно, а по избранию бояр, дворян и всех служивых людей; что за ним ни пьянства, ни другого порока не знают и что во всяком случае нельзя приступить к важному делу низвержения царя без общего совета бояр и всех чинов людей. Заговорщики, не видя ни в чем удачи, решились на действие отчаянное. Они шумной толпой бросились снова в Кремль в надежде устрашить самого царя и вынудить от него отречение от престола. Но никогда боязливость не была свойственна Василию. С той же твердостью, с коей он клал голову свою на плаху при Отрепьеве, он сам вышел к мятежникам и сказал им, что если хотят убить его, то он готов на смерть, но что свержение его с престола не зависит от их воли и что он покорится только приговору Земской думы^278, действующей от лица всей земли. Злодеи, устрашенные мужеством царя, удержались от дальнейшего насилия, которое их самих могло бы подвергнуть мести народной. Попечение о собственной безопасности взяло место буйства, и заговорщики, избегая заслуженного наказания, спешили удалиться из Москвы в Тушинский стан. Но приставший к ним князь Голицын спокойно остался в столице, и царь, столь же твердый в час личной опасности, сколь слабый в делах внутреннего управления, в особенности в отношении к родовитым вельможам, не посмел обратить праведный гнев свой на закоснелого крамольника, в коем знатность рода едва ли уступала безнравственности сердца.

Верные слуги царя видели с прискорбием пагубную его снисходительность к важным преступникам и, наконец, убедили его в необходимости строгого примера. Случай не замедлил представиться. Боярин Крюк-Колычев стал ссылаться с Тушинским вором и обещал ему убить царя в Вербное воскресенье при помощи уговоренных им людей^279. Василий Иванович Бутурлин донес царю о злодейском умысле. Колычева схватили и, несмотря на боярство, предали пытке и казни. На пытке Колычев остался верным своим сообщникам. Твердость его спасла их жизнь, но подозрения были столь велики, что нельзя было им избавиться от заключения.

Смуты в столице в особенности возобновлялись по причине дороговизны хлеба. Когда, по случаю осады Коломны, подводы из сего города прекратились, то московские житопродавцы, закупив весь хлеб, стали возвышать цену так, что четверть ржи продавалась уже по семь рублей (двадцать три и треть нынешних серебряных). Бедные люди, лишенные всякого средства к пропитанию, бегали в Тушино; другие буйными толпами приступали к царю и кричали ему, что нет сил долее терпеть нужд продолжительного облежания. Царь, опасаясь, чтобы граждане, доведенные до отчаяния, не впустили к себе самозванца, обратил все старания на изыскание средств к облегчению их тягостного положения. По повелению его житопродавцы были созваны в Успенский собор, где патриарх увещевал их сжалиться над общей бедой и продавать хлеб не выше устанавливаемой правительством цены, по два рубля (семь и две трети нынешних серебряных) четверть^280. Но корыстолюбие превозмогло всякое чувство сострадания. Те, кои имели значительнейшие запасы, отозвались неимением оных, и рынки опустели к конечной погибели нуждающихся. В сей крайности царь обратился к другим мерам. Троицко-Сергиев монастырь имел в Москве богатые житницы, вверенные надзору келаря сей обители Авраамия Палицына. Царь убедил его вывезти на торг за установленную цену двести четвертей ржи. Скупщики хлеба испугались. Им известна была значительность монастырских складов, которых одних достаточно было для продовольствия Москвы в течение нескольких недель, а между тем путь подвозам мог снова открыться отбитием или неприятеля от Коломны, или подступлением кого-нибудь из ожидаемых в столице вождей, князя Скопина или боярина Шереметева. Таким образом, восстановленное в Москве изобилие лишило бы их даже и того весьма богатого барыша, еще предоставляемого им двухрублевой ценой. Вследствие сего они решились сами продавать по объявленной цене, что продолжалось довольно долгое время. Но, наконец, так как новых подвозов все еще не было, они стали опять возвышать цены и не довольствовались уже и прежними семью рублями. Царь снова прибегнул к Троицкому келарю. Авраамий несколько колебался и представлял, что если утеснение столицы еще продолжится, то ему самому нечем будет продовольствовать живущих в Москве на Богоявленском подворье монастырских людей. Царь, в успокоение его, дал ему слово принять на свой счет пропитание монастырских людей в случае продолжения бедствия, хотя бы тогда цена ржи возросла и до неимоверной цены семьдесят рублей за четверть, и келарь новой высылкой на продажу монастырского хлеба успел еще раз восстановить двухрублевую цену.

Когда таким образом достояние Троицкого монастыря спасало Москву, самая обитель продолжала геройское сопротивление свое, несмотря на разнородные бедствия, коим подвергались храбрые ее защитники. Правда, зимнее время удерживало Сапегу от продолжения осадных работ, но не менее того осажденные не имели отдохновения, а трудность и опасность их положения день ото дня увеличивались. Пока теплая погода продолжалась, теснота помещения не была чувствительна в обители, ибо многие располагались на открытом воздухе или под навесами. Но когда стужа вынудила всех искать убежища в кельях и избах, то вскоре спершийся воздух, употребление худой воды и недостаток в хлебном вине и в других пряных зельях породили заразительную болезнь цингу. Больные пухли, смердели, гнили и, наконец, умирали в несносных мучениях. Когда язва, начавшаяся с семнадцатого ноября 1608 года, достигла до высшей степени лютости, то умирало до ста человек в день. Некому было хоронить усопших. За могилу платили по пять рублей (шестнадцать и две трети нынешних серебряных). Бедных же бросали даже по сорока трупов в одну яму. Вопль и стенания раздавались по всей лавре.

Несмотря на бедственное положение, угрожавшее конечной гибелью всем защитникам монастыря, вылазки не переставали ни на один почти день. Некоторые из них были даже довольно значительны. Замечательнейшую осажденные учинили, пользуясь густой мглой одного из зимних дней, на заставы, неприятелем содержимые на северной и восточной сторонах обители. Часть монастырского войска направилась к Нагорному пруду на заставы русских изменников, близ Служней слободы. Другой отряд, состоящий из конницы, спустился в Мишутин овраг, побил находящуюся там заставу и потом обратился на заставу, устроенную близ Благовещенской рощи, которую смял и погнал по Красной горе до Клементьевского пруда. Неприятель, получив подкрепление из Сапегина стана, оттеснил было нападающих, которые, однако же, при помощи вновь вышедших из монастыря конных и пеших людей оправились и решительно отбросили поляков к Клементьевскому пруду. На другой стороне обители действия осажденных были не столь успешны. В то время, как русские изменники не без труда отражали против Красных ворот нападения первого отряда, Лисовский от Терентьевской рощи приспел к ним на помощь со своими казаками и вынудил монастырских воинов укрыться в подстенном рву. Царские воеводы, не желая оставлять ни малейшей поверхности на стороне неприятеля, выслали навстречу Лисовскому свежий конный отряд под предводительством монахов Ферапонта Стогова, Малафея Ржевишина и двадцати других старцев. Между тем с отступлением неприятеля сражение на Красной горе казалось прекращенным; часть там действующих воинов также направилась на Лисовского, а прочие засели на Красной горе и в Глиняном овраге. Иноки стремительно понеслись на Лисовского, который, не выждав их нападения, поспешил отступить за мельницу и за Терентьевскую рощу и остановился в раздолье за горой Волкушей; но отступление его совершено было не без урона, и некоторые из его лучших витязей попались в плен. В сие время Сапега сам поднялся со всеми полками своими и двинулся Клементьевским полем на Красную гору. Лисовский, увидев его движение, спешил спуститься с горы Волкуши и помчался на Красную гору во фланг стоящим там монастырским людям, которых смял и согнал под гору к Пивному двору, где они, остановившись за надолбами, защищались упорно. Летописец при сем случае особенно выхваляет необычайную храбрость крестьянина села Молокова, по прозванию Суета, который на обе стороны бердышом своим бесщадно сек врагов. Лисовский, не видя возможности выбить осажденных из-за надолб, обратился по Красной горе на отряд, укрывавшийся в Глиняном овраге. Начальствующий сим отрядом слуга Пимен Тененев смело выстроился на пригорке у оврага и мужественно отразил нападение Лисовского, который, не думая, чтобы Тененев отваживался противостоять ему, если бы не надеялся быть поддержанным, не решился напирать слишком сильно, опасаясь засады. Тененев же, пользуясь нерешительностью Лисовского, стал мало-помалу отступать и, наконец, скрылся в Косом овраге. Тогда Лисовский бросился за ним в погоню и старался полонить самого его; но Тененев ранил его стрелой в левый висок. Лисовский упал с коня, и смущенные воины его, помышляя уже единственно о его спасении, спешили удалиться с ним в стан Сапеги. Все Клементьевское поле покрылось отступающими врагами; но польские вожди, князь Юрий Горский, Иван Тишкевич и ротмистр Сума, уговорили многих возвратиться к бою на отмщение за рану славного наездника. Жестокая битва снова возгорелась на Красной горе. С обеих сторон сражались с таким остервенением, что, поломав оружие, резались ножами и боролись в обхватку. Несмотря на лучшее вооружение поляков и на превосходство их многочисленной конницы, они не могли одолеть безпанцирных монастырских воинов. Князь Горский был убит, и враги со стыдом и уроном отошли в свои таборы.

Успех утешал осажденных, но не облегчал их гибельного положения. Среди прочих нужд в особенности чувствителен для них был ощущаемый недостаток в дровах. Все кровли, чуланы и задние сени были уже сожжены^281. Обратились к житницам, но и их истребление не доставляло достаточного средства на потребности продолжительного сурового времени года. Необходимость требовала допускать почти ежедневные малые вылазки для добывания дров в ближних рощах. Неприятель часто устраивал близ рощ засады, которые причиняли вылазкам немалый вред.

К усугублению опасностей, угрожавших осажденным, единодушие в них очевидно ослабевало. Не все в одинаковой степени одарены крепостью духа, чтобы бестрепетно взирать на возрастающие бедствия. Многие, отягченные нравственной усталостью, устремляли все желания свои к скорейшему избавлению от тяжких своих страданий. Другие, более виновные, старались уже об извлечении личных выгод из замышляемого ими предательства. Раздор и измена вкрадывались в обитель, где до тех пор господствовала вера и воспламененное ею усердие^282. По несчастью, не было согласия даже и между главными вождями, князь Долгорукий и Голохвастов явно враждовали друг против друга. За Долгорукова стояли воины, священники и простые монахи, а Голохвастов имел на своей стороне слуг и поселян. Среди сих смут Долгорукому донес дьякон Гурий Шишкин, что монастырский казначей Осип Девочкин давно ссылается с неприятелем, что первый изменник, Осип Селевин, перебежал к Сапеге по его же наущению и, наконец, что ему даже удалось уговорить к предательству самого Голохвастова, который обещал при первой большой вылазке запереть ворота за высланными людьми, дабы воспрепятствовать их возвращению, а между тем через другой вход впустить в обитель польских воинов. Донос коснулся и живущей в монастыре царицы-инокини Марфы Владимировны^283. Ее обвиняли в тесных связях с Девочкиным, в переписке с неприятелем и в торжественном признании самозванца за истинного государя и внучатого брата своего. Долгорукий, пораженный важностью доноса, приказал схватить Девочкина и допрашивать в съезжей избе. Напротив того, Голохвастов созвал всех преданных ему поселян у съезжей избы для избавления Девочкина. Долгорукий не без труда успел усмирить мятеж и согласить поселян не останавливать розыска над Девочкиным, за которого, впрочем, явились новые важные заступники. Архимандрит и соборные старцы ходатайствовали за него, от того ли, что действительно не было ясных доказательств в его измене, или, может быть, благоразумные иноки опасались строгостью, даже справедливой, но неуместной, довести до отчаяния Голохвастова и побудить его к явному междоусобию при помощи многочисленных его приверженцев. Как бы то ни было, Девочкин не был казнен, а оставлен в темнице, где долгое время спустя он умер от лютой болезни.

Частные измены продолжались. Двое переяславских детей боярских, Петр Отушков и Степан Лешуков, перебежали к неприятелю и объявили, что обитель снабжается водой посредством подземных труб, проведенных из Нагорного пруда. По сему известию Лисовский приказал нарядить работников для разрытия плотины Нагорного пруда и спуска воды через Служень овраг в речку Контуру. Опасаясь, чтобы осажденные не известились о сей работе через перехваченного языка, он строго предписал своим воинам уклоняться от боя с выходящими из монастыря людьми. Но самая хитрость Лисовского возбудила осторожность в монастырских воеводах. Подозревая, что под оной кроется какой-либо тайный умысел, они ночью выслали охотников, которые тихо приползли к польскому часовому, схватили его и привели в обитель, где на допросе он объявил о раскопке плотины. В ту же ночь осажденные дружно принялись за дело. Все трубы вдруг были отворены; провертели даже и такие, которые от долгого неупотребления засорились. Вода хлынула стремительно и через края наполнила все запасные пруды, во внутренности обители находящиеся; в то же время высланный отряд перебил неприятельских работников, перекапывавших плотину Нагорного пруда.

Архимандрит неоднократно писал в Москву к келарю Авраамию Палицыну, чтобы он приложил все старания о присылке в монастырь помощных людей. Келарь действовал неусыпно, но не весьма успешно. Он беспрестанно умолял царя и требовал ходатайства братьев его, патриарха и Думы боярской, чтобы не оставлять славной обители на осквернение лютому врагу. Его утешали пустыми обещаниями, которых исполнить не намеревались по причине стеснительного положения самой столицы. Авраамий вынужден был объявить, что Троица не в состоянии держаться более месяца, если не примут меры для ее спасения. Тогда встревоженный патриарх представил Василию, что с падением Лавры утратится всякое сообщение Москвы с заволжскими областями, откуда сама столица могла единственно ожидать своего избавления. Царь убедился наконец в необходимости усилить монастырских защитников, но и тут посылаемое подкрепление было почти вовсе ничтожно. Оно состояло только из шестидесяти казаков, под начальством атамана Сухана Останкова, с коими отпустили также двадцать пудов пороха. Келарь, со своей стороны, отправил еще с Останковым Никифора Есипова с двадцатью троицкими слугами.

Останков и Есипов удачно пробрались сквозь неприятельские полки, окружающие монастырь, и вступили в оный пятнадцатого февраля с потерей только четырех казаков, которых неприятель успел захватить и которых Лисовский, в досаде своей за пропущение прочих, приказал казнить в виду обители^284. Нельзя было оставить без наказания варварства, столь противного военным обычаям и могущего поколебать твердость осажденных. Долгорукий и Голохвастов совершили месть, и совершили ее жестоко. По повелению их сорок два пленных поляка выведены были на гору старой токарни и казнены под Глиняным оврагом, а девятнадцать казаков претерпели ту же участь у Нагорного пруда на взгорке напротив таборов Лисовского. Это зрелище привело неприятелей в такое отчаяние, что они хотели убить первого виновника оного – Лисовского. Сапеге стоило немало труда, чтоб избавить его от смерти. Впрочем, прибытие вспомогательного отряда ненадолго облегчило осажденных. В непродолжительном времени большая часть людей Останкова и Есипова сделались жертвой свирепствующей заразы, которая еще долго не переставала опустошать обитель.

Наконец, благорастворенность весеннего воздуха распространила целебное влияние на здоровье страждущих. С первых чисел мая месяца болезнь начала ослабевать и скоро совершенно прекратилась. В смертоносном течении своем она поглотила до двух тысяч человек.

Сапега, зная хорошо бедственное положение осажденных, не предпринимал ничего важного против них в течение зимы, а оставался в наблюдении. С одной стороны, он должен был опасаться сообщения заразы, а с другой – он не полагал нужды в каких-либо усилиях против ежедневно изнемогающего неприятеля и считал падение лавры необходимым последствием погибели ее защитников. Но когда зараза миновала, а осажденные не переставали обороняться, то польский вождь решился безотлагательно воспользоваться их ослаблением для нанесения сильного удара всеми полками своими. С полудня двадцать седьмого мая примечено было в его войсках необыкновенное движение. Всадники подъезжали к стенам для обозрения. Другие скакали по Клементьевскому полю и, казалось, избирали места для орудий. Осажденные изготовились к отпору, хотя число из них способных к бою едва доходило до тысячи человек^285. Но в минуту опасности пламенное усердие одушевляло и слабейших. Самые женщины толпились на стенах и запасались каменьями, варом и известью. Также не оставили очистить подошвенные бойницы^286.

Когда смерклось, неприятели скрытно и тихо подползли к стенам, везя за собой лестницы, тарасы и рубленые щиты. Залп из орудий, поставленных на Красной горе, подал знак к приступу. Загремела музыка; поляки и русские изменники устремились с воплем к ограде; но намерение их напасть врасплох не могло исполниться. Их уже ожидали и приняли мужественно. Из подошвенных бойниц истребляли их пушечным и ружейным огнем, а со стен поражали каменьями, обливали варом и ослепляли известью. Не давали им ни прислонить лестниц, ни придвинуть щитов и тарасы. Бой продолжался всю ночь без малейшего успеха со стороны врагов, которые с рассветом отступили. Осажденные сделали вылазку и, преследуя бегущих, побили многих из них, тридцать человек взяли в плен и овладели всеми приступными снарядами.

Неудача сия привела Сапегу в сильное недоумение. Продолжать ли еще осаду, казавшуюся уже безнадежной, или, не теряя времени напрасно, отойти к Москве? Разрешение сего важного вопроса Сапега предложил созванному им третьего июня генеральному колу. Тщеславным полякам показалось тяжко отказаться от начатого предприятия. Коло положило отнюдь не отступать, не взяв монастыря. К несчастью, крамолы продолжались в монастыре^287. Распря между обоими воеводами дошла до такой степени, что двадцать четвертого июня Голохвастов хотел было склонить слуг и клементьевских крестьян к отобранию ключей от ворот от князя Долгорукова, которого выставлял человеком, не заслуживающим их доверия^288. Но слуги и крестьяне, хотя и преданные Голохвастову, не осмелились явно восстать против главного вождя, имеющего на своей стороне воинов. Скоро после того князь Долгорукий имел случай доказать, сколь несправедлива была клевета, товарищем против него рассеиваемая. Сапега, хотя претерпенные им неудачи мало располагали его к новому приступу, почел невозможным противиться общему желанию воинов своих, неотступно просящих позволения еще раз испытать счастья. В ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое число поляки под покровительством действия мортир со всех сторон устремились к ограде с щитами, лестницами и проломными ступами. Князь Долгорукий явился на стене в опаснейшем месте и первый подавал доблестный пример защитникам монастыря, которые, в битвах забывая личную вражду, дружно стояли против злодеев России. Неприятелю удалось было зажечь сруб, поставленный осажденными в виде отводной башни впереди острога, прикрывающего пивной двор. Пользуясь сей мгновенной выгодой, он стал уже прислонять лестницы к острогу. Усмотрев сие с водяной башни, старец Гурий Шишкин и сотник Николай Волжинский кинулись из монастыря к пивному двору. За ними последовали один монастырский служка, два казака и несколько стрельцов. Вознаграждая малолюдство отважностью, они со стремлением ударили на нападающих, отбили их и потушили пожар сруба. Бой продолжался всю ночь. К утру поляки отступили, бросив приступные свои орудия.

К отраде осажденных им тогда сделалось известным, что слухи о приближении князя Скопина-Шуйского со вспомогательным шведским войском уже начинали тревожить врагов.

В Москве жаждали известий об успехе данного поручения князю Михайлу Васильевичу. Все взоры были устремлены на Новгород. Царь и с ним все благомыслящие россияне ожидали избавления Отечества преимущественно от действий юного героя. Но надежда на будущие подвиги его не скоро должна была исполниться. Ему еще предстояло испытать тяжкие искушения и победить важные препятствия.

Посланные от него в Выборг полномочные Головин и Зиновьев вступили там в переговоры со шведскими полномочными, которыми назначены были Эран Бойе, Арвид Вильдман, Тенес Эранзон Стирискельд, Отто Мернер и секретарь Эрик Элофзон. Казалось, что нетрудно было уговориться в деле, полезном для обеих сторон. Если для спасения России нужна была помощь шведов, то Швеции также для собственной безопасности своей необходимо было не допускать поляков овладеть Россией и сделаться опасными соседями для самой Швеции. Но так как беда для России была близка, а для Швеции отдаленная, то шведы воспользовались сим, чтобы возвысить свои требования. Условленная в Новгороде богатая плата их вспомогательному войску не удовлетворяла еще всем их желаниям. Отложив всякую благопристойность, они не устыдились домогаться приращения владений своих в ущерб союзной им державы и настоятельно просили об уступке Корелы. Сколь ни тягостно было для русских добровольно предавать в руки иноплеменников русский город, однако Головин и Зиновьев, видя непреклоннось шведов, вынуждены были покориться злой необходимости. Впрочем, уговорились не оглашать до времени о сей уступке, неминуемо долженствовавшей произвести сильное негодование в России, и потому, не упоминая о сей горестной статье в общем договоре, сделали об оной особое тайное постановление. На сем основании обоюдные записи были подписаны двадцать восьмого февраля. Сущность оных была следующая: 1) шведам выставить на службу царя пять тысяч наемного войска за условленную плату; 2) кроме того, им же прислать еще безденежно столько войска, сколько король заблагорассудит; 3) во время похода их в России церквей не разорять и людей безоружных не забирать; 4) пленных с бою русских отдавать на откуп, в Швецию же отправлять только пленных поляков; 5) всем шведским войскам состоять в полном повиновении у князя Скопина-Шуйского; 6) шведам не выдавать изменникам русских полномочных, а привести их с собой безвредно в Новгород; 7) им же русских городов никаких не только не брать на себя, но даже возвращать царю и те, которые, держа сторону вора, взяты будут ими вооруженной рукой; 8) России, со своей стороны, отказаться навсегда от всех прав своих на Лифляндию; 9) во время пребывания шведов в России продавать им корм по истинной цене, принимать от них в уплату шведские золотые и серебряные деньги беспрепятственно и снабжать пеших людей их подводами безденежно; 10) опешившимся шведским всадникам давать лошадей по настоящей цене, которую и зачитать в число следующей им платы; 11) привезенные русскими полномочными четыре тысячи рублей раздать немедленно наемным воинам и им же дать еще по прибытии их в Новгород двести рублей, не зачитая ничего из сих пяти тысяч рублей в число условленной платы; 12) если в зимнее время понадобится королю послать от тысячи до двух тысяч воинов (в шведском подлиннике сказано до трех и более воинов) сухим путем из Финляндии в Лифляндию, то пропустить их через Ижорскую землю; 13) в случае, ежели впоследствии встретится королю нужда в помощи царя, то послать ему точно такое же количество войск, какое он теперь посылает в Россию; 14) князю Скопину-Шуйскому в Новгороде, а потом и самому царю в Москве утвердить заключенный договор, и, наконец, 15) с обеих сторон не входить ни в какой договор с королем Польским без ведома и причастия обеих сторон^289. В тайном отдельном постановлении русские полномочные обещали через три недели после вступления в российские пределы королевских воевод доставить им уступочную запись на Корелу за новгородской печатью и за подписью князя Скопина-Шуйского, а еще два месяца спустя прислать им таковую же запись за царской печатью и в то же время сдать им город Корелу со всем уездом, вывезя, впрочем, из уступаемой земли церковную утварь, русские пушки и всех россиян и корелян, которые не пожелают оставаться в подданстве Швеции^290.

Если шведы дорого продавали свое содействие, по крайней мере, они не жалели усилий, чтобы помощь их соответствовала важности цели. Не ограничиваясь условленными пятью тысячами человек, они изготовили близ Выборга до восьми тысяч конницы и пехоты^291. Главное начальство над этим ополчением, состоящим из шведов, шотландцев, датчан, англичан и цесарцев, вверено было королем Якову Делагарди. Сей вождь был незаконнорожденный сын дочери короля Иоанна и, следственно, племянницы Карла IX, и хотя имел от роду только двадцать семь лет, но сделался уже известным в 1601 году, в котором вместе с Гилленгиельмом упорно защищал город Вольмар против поляков^292. Взятый в плен при сдаче города, он был разменен и потом служил в Нидерландах в войске лучшего полководца тогдашнего времени, принца Маврикия Нассавского^293, и под его руководством усовершенствовался в ратном деле. Под ним частными вождями были Аксель Курк, Андерс Бойе, Христофор Сомме и Эверт Горн^294.

Делагарди выступил из Выборга и двадцать седьмого прибыл на границу, где соединился с Иванисом Ададуровым, высланным князем Скопиным к нему навстречу с двумя тысячами трехстами русскими^295. Первым следствием появления шведов в России было покорение Орешка, которого жители добровольно обратились к повиновению царю; начальствующий там закоренелый крамольник боярин Салтыков отъехал в Тушино. Делагарди хотел было мимоходом нечаянно овладеть Копорьем, но так как ему не удалось подойти скрытно, то, не желая терять время под маловажным городом, он отказался от своего предприятия и продолжал путь свой к Новгороду.

Впрочем, шведы не торопились походом своим. Они шли не менее двух недель от границы до Тесова, хотя пройденное ими расстояние составляло только триста восемьдесят верст. Весенняя распутица могла быть причиной сей медленности, которая также была сообразна настоящим выгодам шведов. Так как условленная плата рассчитывалась со дня вступления их в российские пределы, то тратой времени они усугубляли свою награду. С другой стороны, им желательно было не прежде соединиться с князем Михайлом Васильевичем, как по миновании срока, назначенного для получения от него подтверждения договора касательно уступки Корелы. Делагарди своей особой прибыл в Новгород четырнадцатого апреля, но войско его оставалось в Тесове. Князь Скопин принял шведкого военачальника как будущего избавителя России, встретил его за городом и с сердечным умилением кланялся ему, опустя руку до земли. Русский и шведский полководцы, оба юные, оба отличные, скоро сблизились, и взаимные дружеские сношения их подавали надежду на отвращение важных трудностей, возникающих с первого шага. Шведы требовали подтверждения уступки Корелы и выдачи заслуженного уже ими месячного жалованья. По первому предмету Скопин спешил удовлетворить их и пятнадцатого апреля выдал им подтвердительные грамоты Выборгских договоров^296. Но в рассуждении платы представлялась совершенная невозможность. В Новгороде так нуждались деньгами, что, несмотря на сделанные пожертвования митрополитом, духовенством, купечеством, посадскими и уездными людьми, которые все дали по возможности деньгами, сукном и камкой, расход на образование русского войска был так значителен, что новгородская казна совершенно истощилась. В сей крайности князь Михайло Васильевич уговорил Делагарди довольствоваться на первый случай пятью тысячами рублей деньгами и соболями на три тысячи (всего примерно на двадцать шесть тысяч шестьсот шестьдесят семь нынешних серебряных рублей), что все не составляло и пятой части условленного месячного жалованья. Князь обещал заплатить сполна недоимку, когда открыто будет сообщение со столицей.

Устроив сие важное дело, князь Михайло Васильевич занялся военными распоряжениями. Рассчитывая со свойственной ему осторожностью, что небезопасно было бы впустить в Новгород столь значительное число иноземцев, он дозволил Делагарди направить на Новгород только три тысячи шестьсот конных французов и шотландцев, предводительствуемых Эраном Бойе и Отто Мернером^297. Прочее же войско Делагарди, состоящее еще из четырех тысяч человек, получило приказание идти под начальством самого Делагарди прямо из Тесова в Старую Руссу на стоявшего там Кернозицкого^298, и Скопин выслал туда же из Новгорода Семена Васильевича Головина и Федора Чулкова с отрядом, составленным из дворян, детей боярских, казаков, стрельцов и охочих людей. Головин на пути своем получил донесение от князя Ивана Мещерского, занимавшего Порхов с дворянами и детьми боярскими Шелонской пятины, что под сей город подступили тысяча поляков и русских изменников, посланных Кернозицким. Мещерский просил помощи. Головин немедленно отрядил к Порхову часть дворян, детей боярских и казаков под предводительством голов Лазаря Осинина и Тимофея Шарова, которые, предварительно сославшись с Мещерским, восьмого мая напали врасплох на неприятелей, осаждающих Порхов, разбили их совершенно, отобрали все их набаты, знамена и коши и взяли в плен сто восемьдесят человек. С другой стороны,

Головин продолжал следование свое к Старой Руссе, куда Горн вступил беспрепятственно с передовым войском, состоящим из двухсот сорока шведов. Кернозицкий, не дождавшись его прихода, зажег город и отступил за Ловать, но, желая иметь точное сведение о силе наступающего отряда, он снова выслал за реку разъезд из трехсот человек конницы, который одиннадцатого мая подошел под Старую Руссу^299. Горн, извещенный о приближении неприятеля, встретил его и принудил искать спасения своего в бегстве, оставив тридцать пленных в руках шведов. На другой день Головин и Делагарди прибыли в Старую Руссу и тотчас же отправили Чулкова и Горна, усиленного шестью сотнями семьюдесятью шведами, для преследования Кернозицкого^300. Передовая дружина их из иноземцев и двухсот русских, предводительствуемая самим Горном, настигла Кернозицкого пятнадцатого вечером при селе Каменке. Шведский начальник, несмотря на малочисленность бывших при нем людей, не усомнился переправиться через реку, отделяющую его от неприятеля. Кернозицкого воины, устрашенные его смелостью, смялись и побежали по направлению к Торопцу, побросав девять пушек, все знамена и часть обоза. Кроме того они потеряли до тысячи четырехсот человек. Одна только наступившая ночь спасла все войско от конечной гибели. В оцепенении непостижимого ужаса неприятель сопротивлялся так слабо, что шведский урон состоял только из шести человек. Засим Горн и Чулков заняли Торопец.

Последствием первого успеха шведского войска было отложение от самозванца городов: Старицы, Осташкова, Холма, Великих Лук, Невеля и Ржевы Пустой^301. Самый Псков поколебался. Тамошние именитые люди, духовенство и дети боярские, полагая, что приспело удобное время взять верх над буйной чернью, тайно послали от себя к князю Михайле Васильевичу посадского человека Семена Савельева с обещанием сдать город, если явится перед оным царское войско. Скопин, постигая, сколь полезно было бы для него не оставлять за собой воровского гнезда в важном городе, немедленно приказал идти из Порхова под Псков князю Мещерскому, Осинину и Шарову, подкрепленным несколькими шведами.

Неожиданный случай, казалось, представлял несомненным покорение Пскова^302. Город сей загорелся двадцать пятого мая по неосторожности людей, варивших кисель на Полонищи. Пожар сделался ужасным. Весь средний город и Кремль сделались добычей пламени. Не успели даже предохранить от огня складов пороха, от взрыва коего опрокинулись две набережные стены по Великой и по Пскове. Сгорело также множество оружия. Тогда некоторые из псковских детей боярских, не полагая возможным, чтобы жители вздумали еще защищаться, несмотря ни на малое количество уцелевшего пороха, ни на недостаток оружия, ни даже на большие проломы, обнажавшие крепость, отъехали к новгородцам, вероятно, дабы опередить товарищей своих в изъявлении усердия своего к царю.

Пока сие происходило, князь Мещерский приближался к Пскову, и двадцать восьмого мая он напал в десяти верстах от города на атамана Ефима Корсякова, сторожившего Порховскую дорогу с отрядом псковских казаков. Казаки были сбиты, и царские воины на плечах их устремились к городу, который нашли едва ли не вовсе без обороны. Хотя Корсяков еще накануне доносил о подступлении Мещерского, большие люди, желающие всемерно облегчить для царского войска покорение Пскова, утаили сие известие и самого присланного вестника посадили в тюрьму, дабы он не разглашал своего поручения. Они рассчитывали, что двадцать восьмое мая падало в тот год на воскресенье недели св. отцов, в которое обыкновенно псковитяне выходят из города за Великую реку, на стретение иконы св. Богородицы, приносимой из Печерского монастыря. Удаление черни в совершенно противоположную сторону от Порховской дороги подавало им надежду, что Мещерский овладеет городом беспрепятственно. В самом деле, обыватели, ничего не подозревая, высыпали за Великую на Трубину гору в ожидании прибытия иконы, как вдруг пушечные выстрелы с Великих ворот возвестили об угрожающей опасности. Все опрометью кинулись обратно в город и едва успели вовремя засесть на стенах. Начальники царского войска, видя псковитян, готовящихся к обороне, воздержались от нападения на самый город. Посланные не на бой, а только для споспешествования действиям именитых людей, долженствующих по заверению Савельева сдать им город, они признали полезным стараться прежде всего обессилить преданную самозванцу чернь, которая в особенности опиралась на содействие стрельцов. В сих обстоятельствах овладение Стрелецкой слободой, лежащей за Великой, на правом берегу речки Мирожи, было бы весьма важно, потому что пленение там живущих жен и детей стрельцов могло смирить буйство сих необузданных ратников. В ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое царские воины переправились за Великую и приступили к Стрелецкой слободе; но стрельцы мужественно отбили их, и они вынуждены были довольствоваться сожжением предместья Завеличье и отогнанием вблизи оного пасущихся коров. После сего малоуспешного поиска они стали на Любатове, откуда посылаемыми разъездами опустошали окрестности.

Между тем в городе все было в страшном волнении. Отысканный и выпущенный из тюрьмы вестник атамана Корсякова служил живым свидетельством о тайных сношениях именитых людей с теми, коих народ почитал за врагов. Раздраженная чернь, отложив всякое повиновение к подозреваемым ею властям, сама стала распоряжаться по внушению свирепых своих страстей. У всех дворян и детей боярских, находящихся еще в Пскове, отняли боевых коней и отдали стрельцам для вылазок, а у тех, которые после пожара отъехали к новгородцам, описали даже все имение, а жен их посадили под стражу. Трудно было бы винить чернь, если б она ограничилась сими предостерегательными мерами, вполне оправданными справедливым недоверием. Но скоро она вышла из пределов умеренности, для нее вовсе не естественной. Должно признаться также, что приверженцы царя поступками своими раздували пламень народной ярости. Именитые люди и духовенство не переставали сноситься с новгородцами. В один день священник и дьякон церкви Николая Чудотворца перелезли через городскую стену в намерении передаться новгородцам. За ними погнались. Дьякон успел безвредно уйти в Любатово, но попа поймали и пытали. Он оговорил многих, которых также схватили и пытали у Смердьих ворот. Хотя у пытки находились самозванцевы воеводы, Александр Жировой-Засекин и дьяк Иван Луговский, и также старосты псковские и посадские, но слушались не их, а простого стрельца Тимофея, по прозвищу Кудекуша Трепец, который при помощи суровой настойчивости своей сделался настоящим властителем города. По мановению его ударили в набат, и чернь стала пресыщаться лютейшими неистовствами. Бывшего царского воеводу боярина Петра Шереметева удавили в тюрьме, а многих детей боярских мучили, жгли и ломали им ребра. Трепец основывал владычество свое на ужасах губительства.

Царское войско недолго стояло в Любатове. Так как малочисленность его отнимала надежду силой покорить Псков, то во избежание напрасных трудов и бесполезной траты времени князь Скопин отозвал в Новгород князя Мещерского с товарищами^303. Таким образом, псковичи остались при своей воле или, лучше сказать, при своем своевольстве.

Князь Михайло Васильевич оставался в Новгороде только для того, чтобы дать время Делагарди обогнуть озеро Ильмень и поравняться с ним. Когда же известился, что шведский вождь переступил за Шелонь, то Корнилий Чеглоков получил от него повеление двинуться по Московской дороге с иноземцами, приведенными Эраном Бойе и Мернером^304. Вслед за сими передовыми и сам Скопин выступил из Новгорода десятого мая с главным русским войском, которое, за отряжением Головина и Чеглокова, едва ли состояло из трех тысяч человек^305. Подвизаясь на действия решительные, князь чувствовал необходимость держать в совокупности средства свои и всемерно избегал опасного раздробления сил. Вследствие сего он послал повеление Головину, Делагарди и Горну следовать к Московской дороге на соединение с ним^306. Одному Чулкову предписано было оставаться в Торопце для удержания в повиновении вновь покорившиеся города.

Горн, на возвратном пути своем из Торопца, известился, что неприятельский отряд засел в лежащем поблизости Холма Хлавицком монастыре.307 Горн немедленно обратился туда, взял приступом монастырь и истребил находящихся там неприятелей. По совершении сего подвига он двадцать третьего мая возвратился к Делагарди, который направил его в Торжок с восемью сотнями человек конницы и двумя сотнями пехоты^308.

Сей город уже готовился покориться. Слух о приближении новгородской и иноземной рати произвел сильное впечатление на граждан, которые послали к князю Скопину с повинной. Обрадованный князь предписал шестнадцатого мая Чеглокову спешить в Торжок и оберегать тамошних жителей до его прибытия^309.

Наступление Скопина немало тревожило самый Тушинский стан, и тем более, что там имели известие, что и с другой стороны, в окрестностях Оскола и Ливен, показались крымские татары, призванные также царем на помощь Москве^310. В сих обстоятельствах гетман Рожинский признал за нужное созвать на коло все польское рыцарство для совещания о предстоящих действиях^311. Гетман предложил собранию разрешить вопрос: можно ли с надеждой на успех действовать против вновь ополчающихся за царя союзников его? Хвастливые ляхи возопили, что нечего опасаться шведов, ими двенадцать лет сряду постоянно поражаемых в Лифляндии. С общего согласия положили отрядить часть войска на князя Скопина, а главным силам, не отступая от столицы, оставаться в Тушине.

Для исполнения сего предначертания Рожинский отправил навстречу князю Михайлу Васильевичу пана Зборовского с двумя тысячами польских копейщиков, к коим придал еще тысячу русских всадников, предводительствуемых злодеем князем Григорием Шаховским^312. Кроме того, для усиления Зборовского предлагалось ему присоединить к себе отряд Кернозицкого, отступавшего по направлению предстоявшего ему пути.

Зборовский следовал сперва на Зубцов, где известился, что во вновь передавшемся царю городе Старице находится весьма мало ратных людей. Легкое завоевание польстило ему; он повернул на Старицу и в ночное время напал на сей город. Сопротивления почти вовсе не было. Граждане, видя свое бессилие, не защищали стен, а искали убежища в башнях и церквах, но и там не избегли смерти. Зборовский, желая сделать жестокий пример над отпадающими от самозванца, предал огню и мечу весь город, не щадя и малолетних. Совершив сию кровавую месть, Зборовский двинулся к Торжку и осадил там Чеглокова.

Князь Скопин, со своей стороны, шел так медленно, что еще находился в Крестецком яму, когда получил донесение Чеглокова об угрожающей Торжку опасности. Он тотчас же предписал Головину идти вперед с тысячей русских и действовать на выручку Чеглокова в совокупности с Горном, направляющимся также на Торжок с восемью сотнями конных и двумя сотнями пеших иноземцев.

Головин действительно соединился с Горном в окрестностях Торжка, и, полагая, что Зборовский не ожидает их, они семнадцатого июня двинулись на него в надежде учинить нападение врасплох. Но Зборовский уберегся. Головин и Горн нашли его готовым к бою и вынуждены были устроить войско для открытого действия. Шведская пехота, обтыканная копьями, стала в первой линии, а за ней находилась шведская и новгородская конница. Зборовский сам начал сражение, приказав трем хоругвям своим ударить на шведов. Две хоругви были отбиты, но третья врезалась в шведскую пехоту и, прорвавшись сквозь нее, опрокинула стоявшую позади конницу, которую и погнала до самого Торжка. Истребление шведской пехоты, расстроенной и оставленной без всякой опоры, казалось неизбежным. По счастью, Чеглоков поспешил на помощь погибающим. При содействии учиненной им вылазки гонимая конница оправилась и прикрыла отступление в город остатков пехоты. Не менее того урон шведов был весьма значителен и простирался до пятисот человек, выбывших из строя.

Зборовский, несмотря на одержанную им победу, не остался под Торжком. Войско Головина и Горна, хотя и разбитое, не менее того много усиливало число защитников города, и потому не представлялось вероятности для Зборовского овладеть оным прежде прибытия Скопина. В сих обстоятельствах он решился отступить до Твери, где соединился с Кернозицким.

Князь Михайло Васильевич и Делагарди прибыли двадцать седьмого июня в Торжок, куда к тому времени подоспело подкрепление, посылаемое ему из Смоленска.

Царь еще в течение зимы приказывал смоленскому воеводе боярину Шеину послать рать на помощь Москве. Вследствие сего повеления князь Яков Борятинский и Семен Ададуров были второго января отправлены с войском по Московской дороге^313. Они разбили в Дорогобужском уезде, на реке Осме, польский отряд ротмистра Плюшки, которого самого взяли в плен, после чего беспрепятственно заняли Дорогобуж, но не могли продолжать следования по причине смуты, происшедшей в войске по наущению подосланного от самозванца Ивана Зубова. Служивые люди объявили, что наступающая весенняя распутица затрудняет поход и что они до засухи не пойдут далее. Когда же воеводы хотели их принудить к исполнению приказания начальника, то большая часть дворян, детей боярских и стрельцов разъехалась по поместьям своим; некоторые даже передались самозванцу. Воеводы воротились в Смоленск одиннадцатого февраля с весьма малым числом оставшихся при них людей. По наступлении теплой погоды Шеин опять снарядил войско из смолянских, брянских и серпейских служивых людей^314 и двадцать первого мая отправил оное, под начальством тех же Борятинского и Ададурова, по прежнему направлению^315. Польский отряд, предводительствуемый ротмистром Чижей и паном Запорским, хотел было не допустить смоленскую рать к Дорогобужу, но Борятинский и Ададуров разбили его под сим городом и отбросили за Днепр, причем отбили четыре орудия и взяли полторы тысячи человек в плен; тридцать первого мая царские воеводы продолжали путь до Вязьмы и третьего июня овладели сим городом^316. Тут они получили повеление идти на соединение с князем Скопиным и поворотили на Белую, куда прибыли двенадцатого числа. Самозванцевыми воеводами в Белой были князь Иван Хованский и Иван Колычев. Они сдали город беспрекословно и со всеми гражданами целовали крест царю Василию. Борятинский и Ададуров, усилив дружину свою несколькими приставшими к ним детьми боярскими городов Дорогобужа, Вязьмы и Белой, выступили из Белой двадцатого и совершили соединение свое со Скопиным в Торжке, куда привели с собой три тысячи человек.

Таким образом, князь Скопин усиливался по мере наступления своего. Зборовскому оставалось мало надежды победить его открытым оружием, и потому он прибегнул к тайным проискам. Он написал из Твери письмо к Делагарди с объяснениями о мнимых правах Лжедимитрия и с увещаниями не проливать крови для неправого дела^317. Вручитель сего письма имел, кроме того, поручение стараться возбудить мятеж в шведском войске^318. Но его подстерегли и строго наказали прежде, чем он успел в своем предприятии. Делагарди отвечал Зборовскому, что он прислан королем своим не для разбирательства обоюдных прав соперников на московский престол, а дабы сражаться за царя Василия.

Князь Скопин простоял несколько дней в Торжке, выступил наконец к Твери и, переправившись через Волгу в десяти верстах от сего города, приблизился к оному. Зборовский и Кернозицкий, воспользовавшиеся промедлением его в Торжке, чтобы усилиться подкреплением, присланным им из Тушина, вышли ему навстречу в числе пяти тысяч человек и одиннадцатого июля вступили в бой^319. Сначала Делагарди с правым крылом царского войска, состоящим из шведов и финляндцев, оттеснил было самого Зборовкого, нападавшего на него. Но успех сей не поддержался. Левое царское крыло, где стояли немцы и французы с малой частью шведов, не выдержало неприятельского натиска и обратилось в бегство с потерей четырех пушек и четырех знамен. Глядя на сие, и русские полки побежали. Тогда Делагарди вынужден был отказаться от погони за Зборовским и отступить, что учинил также не без значительного урона. Неприятелю много способствовал проливной дождь, который, препятствуя иноземцам действовать из ружей, беззащитно подвергал их метанию стрел мятежнического войса. Польские писатели уверяют, что поляков пало только пятьдесят, а, напротив того, из царского войска иноземцев тысячу, да русских шесть тысяч; рассказ очевидно преувеличенный, в особенности в рассуждении русских, которые мало и в деле были. Не менее того нет сомнения, что иноземцы много потерпели. Победители, вероятно, удержанные ненастьем, недолго преследовали бегущих и с торжеством возвратились в Тверь.

Поражение царского войска могло бы иметь пагубнейшие последствия, если бы князь Скопин допустил себя до уныния. Но геройская душа его не поколебалась. Все помышления его устремились на скорое отмщение за претерпенную неудачу. На следующий день дождь не переставал, но так как в ночь на тринадцатое число прояснилось, то князь снова повел войско к Твери^320. Неприятель, в упоении победы вовсе не ожидавший возобновления наступательных действий со стороны царского войска, хотя и вышел в поле ему навстречу, но сделал сие с торопливостью и смущением, почти неизбежными при внезапности ночного боя. Сражение началось за час до рассвета и продолжалось около трех часов. Скопина воины и иноземцы сломили противников, ворвались на плечах их в Тверской острог и продолжали поражать их по улицам. Спасаясь бегством, большая часть поляков и русские изменники покинули Тверь и разделились надвое. Часть, при коей находился сам Зборовский, направилась по Московской дороге, а другая на Иосифов монастырь. Однако несколько поляков, не оставляя Твери, засели в городской осыпи. Скопин приказал выбивать их и между тем послал в погоню за бегущими, которые, живо преследуемые на расстоянии сорока верст, потерпели значительный урон, и многие из них потонули в Волге и в Шоте. Но засевшие в городе защищались упорно и отбили три приступа^321. Скопин, избегая напрасной траты людей, приказал прекратить нападение, к великой досаде шведов, которые надеялись получить богатую добычу при взятии города. Князь рассчитывал, что неприятель, не запасшийся всем нужным для продолжительного сидения, поспешит очистить город, если ему открыть путь к отступлению^322. В сем предположении он решился продолжать следование свое к Москве и выступил из Твери, предписав Делагарди идти за собой.

Столица ожидала прибытия Скопина с тем большим нетерпением, что одно приближение его имело уже спасительное влияние на дух при царе находившегося войска. Сие испытал на деле гетман Рожинский, который, по наущению вновь прибывшего в Тушино пана Бобовского, пятого июня двинулся к Москве; высланные царем бояре князь Дмитрий Шуйский, князь Андрей Голицын, князь Иван Куракин и князь Борис Лыков встретили его на Ходынке и вступили с ним в жаркий бой^323. Победа осталась на стороне бояр, которые гнали неприятеля на расстоянии пяти верст и взяли в плен до двухсот человек. После сей неудачи Рожинский оставался в бездействии около трех недель, но, наконец, имея известие, что Скопин уже достигал Торжка, решился новым поиском предупредить его прибытие. Двадцать пятого июня он выступил со всеми силами из Тушинского стана в намерении сжечь деревянный город. Царь снова выслал ему навстречу свои полки, которые опять столкнулись с ним на Ходынке. Сражение продолжалось весь день с большим остервенением с обеих сторон. Неприятель стал было одолевать и опрокинул противостоящую ему конницу, отчего и царская пехота начала колебаться. Но скоро приспели ей на помощь с одной стороны боярин князь Куракин, а с другой бояре князь Андрей Голицын и князь Лыков, которые, стремительно ударив на врагов, успели дать другой оборот делу. Бой возобновился жестоко. По свидетельству летописца, никогда еще царские воины не оказывали такого мужества против тушинских злодеев, которые не устояли и были гонимы до таборов своих. Некоторые из них в смятении своем не попали на Тушинскую дорогу и, втоптанные в Москву-реку, там потонули. Двести поляков и сорок русских мятежников попались в плен. Неприятели потеряли также несколько орудий, знамен, набатов и литавр. Поражение сие было для них так чувствительно, что они более не отваживались открытой силой подходить к Москве.

Стеснение столицы, однако же, продолжалось по причине упорства Млоцкого держать в строгом обложении Коломну. Напрасно город сей ожидал освобождения своего от Прокопия Ляпунова, который действительно выступил из Переславля-Рязанского с преданными ему рязанцами в намерении подать руку помощи осажденным^324. Первые его действия были удачны. Он очистил от неприятеля города Пронск, Михайлов и Зарайск; но когда приблизился к Коломне, то был разбит Млоцким и был вынужден отказаться от своего предприятия. Впрочем, сам Млоцкий, наконец, встревожился. С одной стороны, до него доходили слухи о вступлении Скопина в Тверь, а с другой – он имел донесение о приближении крымских татар, шедших прямо на Коломну. В сих обстоятельствах он не дерзнул оставаться под Коломной и семнадцатого июля отступил к Серпухову^325. Неделю спустя калга-султан прибыл к Оке, близ Коломны, с сорока тысячами татар и, остановившись за рекой, прислал в Москву просить наставления для дальнейшего направления. Царь приказал ему идти к столице. Но о татарах в сем году более нет никаких современных сведений, и потому должно полагать, что калга-султан, искавший более беспрепятственного грабежа, чем случая к настоящему бою, не дерзнул перейти за Оку и воротился в Крым, не предприняв ничего важного в пользу призвавшего его царя.

Однако в Тушине вор немало беспокоился о приближении князя Михайлы Васильевича. Не смея сам ослабить себя под Москвой, он поручил Сапеге принять надлежащие меры к подкреплению Зборовского и писал ему о том еще при первом известии об отступлении Зборовского от Торжка^326. Когда же самозванец получил донесение о поражении Зборовского в Твери, то, усугубляя настояния свои, он повторными грамотами убежал Сапегу не тратить времени под Троицей за курятниками, которыми он овладеет без труда, если успеет разбить князя Скопина, и потому предлагал ему обратить усилия свои преимущественно на сего князя^327. Сапега, полагая себе за бесчестье отступить от монастыря, не взяв оного, отговаривался, медлил, и, наконец, когда и сам убедился, что даже для успеха предпринятой им осады необходимо остановить стремление Скопина, то и тут оставил значительную часть своего войска под Троицей и двинулся на Скопина только с пятью хоругвями гусарскими, четырьмя пятигорскими и двумя казацкими^328. Отряд сей выступил восемнадцатого июля и, пройдя через Дмитров, достиг двадцатого берегов Лютосьмы. Тут Сапега узнал, что Скопин переменил направление свое.

Князь Михайло Васильевич, продолжая следование свое к Москве, находился уже в Городне, в ста тридцати верстах от столицы, как вдруг получил поразительное известие, что шедшие за ним иноземцы отказываются более помогать ему^329. Неудовольствие, питаемое ими за недопущение их к продолжению приступа Твери, скоро печально разразилось при подстрекании злонамеренных людей. Едва Делагарди отошел несколько верст от Твери, как мятеж вспыхнул в его войске^330. Финляндцы первые взволновались и объявили, что, не получая условленной платы, они не полагают себя в обязанности углубляться в Россию и без всякого ручательства подвергаться вероломству московского народа. Сначала пристали к ним немцы и французы, и, наконец, поколебались и самые шведы. Напрасно Делагарди, душевно сокрушенный, всячески старался восстановить порядок. Ни угрозы, ни увещания его не подействовали, и он вынужден был сам отвести войско свое обратно в Тверь, дабы сохранить в нем некоторое устройство и не утратить безвозвратно возможности на будущее время еще полезно содействовать князю Скопину, умевшему внушить ему искреннюю к себе преданность. Иноземцы засели в Твери, где уже не нашли поляков, поспешивших очистить город, как предугадывал

Скопин, лишь только открылся для них свободный путь на Тушино^331. Делагарди, сколь возможно скрывая неповиновение войска, притворился, будто пошел назад по собственному побуждению, и написал Скопину, что приведен был к сей решимости неисполнением договора со стороны русских, которые вместо заслуженной иноземцами платы за четыре месяца удовольствовали их только за два месяца и также не очистили еще Корелы, хотя по договору город сей должно было сдать шведам одиннадцать недель спустя после вступления их в Россию, то есть двадцать восьмого мая.

Князь Михайло Васильевич, столь неожиданно оставленный союзниками своими, подвергся бы неминуемой гибели, если бы отважился с одним находящимся при нем малочисленным русским войском продолжать движение свое к столице. Ему не оставалось более другой надежды действовать успешно, как соединившись предварительно с силами, находящимися при Вышеславцеве, в Ярославле, и с Жеребцовым, в Костроме. Дабы успеть в оном, он переправился в Городне через Волгу и, прикрываясь сей рекой, направился вниз по левому ее берегу на Калязин^332. Впрочем, он не совсем еще отчаялся уговорить Делагарди снова помогать ему и для того послал к нему с увещаниями Иваниса Ададурова.

Сапега, видя, что со стороны Твери опасность миновала, решил возвратиться к осаде Троицкого монастыря, влияние коего не переставало быть главным предметом его помышлений. Двадцать первого июля он соединился со Зборовским в Николаевском монастыре, а двадцать четвертого вместе с ним прибыл под Троицу^333.

Зборовский, осмотрев монастырь, немало удивился долговременному сопротивлению защитников столь малого места и, насмехаясь над Сапегой, укорял его, что не умел лукошка взять и сидевших в нем ворон передавить^334. Оскорбленный Сапега собрал двадцать шестого числа генеральное коло, на котором все единогласно опять требовали штурма. Сапега согласился удовлетворить общему желанию.

На другой день занялись нужными приготовлениями. Сам Сапега объезжал монастырь кругом со всеми полковниками и ротмистрами. Для предупреждения беспорядка указано было, кому и в каком порядке приступать к какой стене или башне и также сколько человек отряжать для приставления лестниц.

Готовясь к решительному действию, неприятель хотел еще испытать силу увещаний, подкрепляемых ложными известиями. Подосланные им боярин Михайло Салтыков, дьяк Иван Грамотин и несколько простолюдинов русских подъехали к ограде и уверяли монастырских людей, что Сапега возвратился с победой, что князь Скопин и шведы были им совершенно разбиты, что Скопин сам поддался царю Димитрию и что, наконец, даже и Москва покорилась и выдала царя Василия и окружающих его бояр. Осажденные догадались, что такое скопление печальных известий было только грубым обманом. Они отвечали, что изменники очевидно баснословят и что поверят им только, если они признаются, что князь Михайло Васильевич трупами их запрудил Волгу.

Приступ начался двадцать восьмого^335, за три часа до рассвета. Сапега сам расставил полки и отдал приказание, чтобы все двинулись в одно время, по первому вестовому выстрелу, примечая, откроют ли осажденные огонь, или нет? В первом случае предписывалось явно подступать, а во втором подходить к стенам как можно скрытнее. То же вменялось в обязанность наблюдать и при втором вестовом выстреле, но при третьем все вдруг должны были кинуться на стены. Сколь ни благоразумны были сии распоряжения, непослушные поляки не хотели следовать им. Всякий действовал только по собственному своему усмотрению, отчего неминуемо произошло замешательство, несовместное с успехом предприятия. Хотя после претерпенных в обители бедствий в ней не оставалось более двухсот человек, способных к бою, однако же и сия горсть воинов отразила без больших усилий врагов, приступавших недружно и беспорядочно. Вся потеря со стороны осажденных состояла в одной женщине, убитой на стене. Кроме нее, не было никого не только убитого, но даже и раненого. Неприятель же понес значительный урон. В особенности много потерпели воины Зборовского, упорствовавшего более прочих перед лукошком, коего неприступность суждено было ему испытать на опыте, за что сам он в свою очередь подвергся нареканиям и насмешкам Сапеги и Лисовского.

Худой успех сего третьего общего приступа^336 привел в такое уныние польских вождей, что они готовы были снять осаду, но, не смея взять на себя ответственности за отступление, они тридцатого числа опять созвали коло. Тут польская надменность вновь восторжествовала. Положили не отходить от монастыря, но принять нужные меры для отражения князя Скопина, если бы он вознамерился учинить нападение на стан осаждающих.

Между тем князь Михайло Васильевич продолжал следование свое в Калязин монастырь, который едва не нашел уже в руках неприятеля. Микулинский, остановившийся еще на левой стороне Волги, уведомился о принятом им направлении и поспешил под монастырь. К счастью, ему не удалось скрыть своего движения. Князь, извещенный об оном, выслал перед собой две тысячи стрельцов, которые успели предупредить в Калязине польского полковника. Микулинский, отнюдь не полагая застать в монастыре столь многочисленных защитников, немедленно по прибытии своем пошел на приступ, но был отбит и удалился со стыдом. Сам князь прибыл в Калязин двадцать четвертого июля и остановился там в ожидании Вышеславцева и Жеребцова, которые в непродолжительном времени и соединились с ним.

Ададурова поручение осталось также не совсем безуспешным. Он застал Делагарди еще в Твери, обещал ему немедленно присылку денег и убедил его не отходить далее, не объяснившись предварительно как с князем Скопиным, так и с самим царем. Делагарди согласился даже тотчас же отправить в Калязин отряд из двухсот пятидесяти человек пехоты и семисот двадцати конницы^337 под начальством Христиерна Сомме, коему вместе с тем предписал войти в сношения со Скопиным по предмету удовлетворения шведских требований. В то же время он послал от войска своего к царю в Москву с представлениями ротмистров Якова Бурьена и Ивана Францбека с четырьмя товарищами^338.

Известия, получаемые Сапегой под Троицей, согласовались в том, что у князя Скопина, даже и после соединения его с Вышеславцевым и Жеребцовым, не было в сборе более двадцати тысяч человек, из коих, за исключением тысячи шведов, прибывших с Сомме, и нескольких служивых людей из новгородской и смоленской земли, все остальные были по большей части худо вооруженные поселяне^339. Польский вождь, рассуждая, что распря между Скопиным и Делагарди могла окончиться миролюбиво, и опасаясь в таком случае нового совокупления обоих полководцев, признал полезным предупредить оное учинением немедленного поиска на Скопина. В сем намерении десятого августа он выступил из-под Троицы вместе со Зборовским; одной конницы находилось при них двенадцать польских копейщиков, не считая казаков^340. Польские вожди остановились четырнадцатого числа при монастыре Рябове, в двадцати верстах верстах от Колязина. Князь Михайло Васильевич, со своей стороны, переправил за Волгу воевод Головина, князя Борятинского, Валуева и Жеребцова с частью войска и приказал им удерживать неприятеля на топких берегах речки Жабны. В течение нескольких дней не происходило ничего важного, но восемнадцатого числа Сапега стал наступать со всем войском своим и в особенности усиливался переправиться через Жабну в селе Никольском. Русские воеводы действовали храбро и искусно. Не возбраняя совершенно переправу, они перепустили через речку некоторую только часть неприятелей и, не давая им более усиливаться, ударили на них, втоптали их в болота, прилегающие к речке, и совершенно истребили. Приметив же, что поражение сие поколебало даже главные силы неприятеля, они звали самого князя Скопина довершить победу. Князь двинулся немедленно с остальными дружинами своими и, переправившись через Волгу и Жабну, вступил в бой с Сапегой и Зборовским. Весь день сражались упорно. Наконец, под вечер неприятель был опрокинут и гоним до Рябова монастыря. Скопин, обрадованный сим успехом, возвратился в Колязин.

Сапега стоял еще четыре дня в бездействии при Рябове, с одной стороны, не отваживаясь на новое нападение, а с другой – стыдясь отступления, которое обнаружило бы претерпенную им неудачу, когда он, по внушениям своего тщеславия, надеялся еще утаить оную. Но двадцать второго августа войско его возмутилось вследствие распространившегося слуха, что король польский вступает в Россию с намерением действовать для собственных своих видом, а не в пользу самозванца. Корыстолюбивые жолнеры, предпочитая личные выгоды выгодам своего отечества, весьма досадовали на предполагаемое королем завоевание российских областей, потому что опасались лишиться богатых наград, обещанных им самозванцем. Сапега, усматривая в них готовность к явному неповиновению, не почел возможным оставаться далее, так сказать, в виду князя Скопина. Двадцать третьего числа он выступил из Рябова и направился сперва к Ростову, но, не доходя до сего города, повернул на Переславль, куда и прибыл тридцатого. Зборовский, отделившись от него, возвратился в Тушино. Сапега недолго оставался в Переславле. Первого сентября он отправил Лисовского с двумя тысячами донских и сотней малороссийских казаков к Ростову и Борисоглебскому монастырю для наблюдения за движениями Скопина, а сам на другой день выступил из Переславля и третьего сентября возвратился под Троицу. Впрочем, для охранения Переславля он оставил там двести пятьдесят стрельцов, две роты казацкие и несколько детей боярских и других служивых людей.

В тот самый день, как князь Скопин удачно отстаивал честь российского оружия на берегах Жабны, во Пскове оказывалось противодействие, которое если бы поддержалось, то могло бы подать надежду на восстановление общественного порядка в сем важном городе. Около трех месяцев господствовал там ужасный Кудекуша Трепец, опираясь на товарищей своих стрельцов, коих заслужил доверие, потворствуя всем их прихотям^341. Все трепетало перед свирепой его властью и перед несколькими подобными ему лаятелями. По малейшему мановению их таскали в темницы и предавали лютой смерти не только людей, подозреваемых в сношениях с верными царю новгородцами, но даже и тех, которых вина вся состояла только в соболезновании об участи несчастных жертв, погибающих без расспроса и суда. Казни умножились до такой степени, что самая чернь, сперва одобрявшая сии строгости, начала гнушаться оными. Иго, наложенное стрельцами, уже тяготило всех. Таковое расположение умов видимо направляло к разрыву между обывателями и стрельцами при первом случае, который не замедлил представиться. Восемнадцатого августа стрельцы схватили обывателя, Алексея Хозина, и повели его на казнь. Народ взволновался. Люди всех сословий высыпали на улицы и кричали, что нельзя терпеть долее своевольства стрельцов, что они распоряжаются всем без ведома целого города и даже приговаривают к смерти, не спросясь общей думы, а по собственному произволу. Толпы, разгоряченные сими речами, бросились отнимать Хозина. Стрельцы, желая поставить на своем, принялись за оружие. Тогда пронесся по городу слух, что стрельцы побивают псковитян. Ударили в набат на Романихе, и все посадские устремились на стрельцов, которые, видя свое малолюдство в сравнении с обывателями, спешили отрубить голову Хозину у Великих ворот и потом, выбежав из города через Егорьевские ворота, удалились в Мирожскую слободу свою. При всеобщем озлоблении на стрельцов естественно было, что известные противники их – дворяне, дети боярские, игумены и священники сделались главами народного восстания. Пользуясь сим, они, в свою очередь, овладели городом и жестоко карали виновников прежних неустройств. Кудекуша Трепец, не успевший вместе с прочими стрельцами уйти из города, был побит каменьем. Той же участи подверглись семь главнейших площадных крикунов; другим десятерым отсекли головы. Кроме того, многих били кнутом и заключили в темницу. Именитые люди и далее бы распростерли месть свою, но опасались сопротивления черни, мгновенно покорившейся им, не по единодушию, а только второпях и, так сказать, нехотя. Уже с обеих сторон являлись признаки взаимной недоверчивости. Именитые люди подозревали посадских в наклонности к примирению со стрельцами, а, напротив того, посадские приписывали именитым тайное намерение отложиться от самозванца и возвратиться под державу царя Василия.

Между тем князь Скопин употреблял в пользу невольное стояние свое в Колязине. Неусыпные старания его были обращены на разные предметы, ведущие все к одной цели: составление могущественного ополчения для освобождения Москвы. Для сего он деятельно занимался пополнением истощенной казны своей, обучением неопытных воинов Вышеславцева и Жеребцова и прекращением неудовольствий, объявленных Делагарди.

Для пополнения казны он разослал во все северные города, не занятые неприятелем, грамоты, коими приказывал прислать к нему все находящиеся в сборе государственные доходы, собрать вновь по пятьдесят рублей (примерно сто шестьдесят шесть нынешних серебряных) с сохи и, кроме того, воззвать всех верных россиян к добровольным пожертвованиям как деньгами, так и сукнами, камками и тафтами^342. В местах же, где продавцы сих товаров, нужных для снаряжения войска, отказались бы добровольно ставить, предписывалось отбирать их по описи и без согласия хозяев, впрочем, удовлетворяя их немедленно по оценке из государевой казны. Почти везде безропотно исполняли его требования. Со всех сторон везли в Колязин подати и приношения. В особенности пожертвованиями отличались монастыри. Отдаленнейший из них, Соловецкий, хотя прислал уже князю Скопину в Новгород две тысячи рублей (примерно шесть тысяч семьсот нынешних серебряных), однако не отказался от новых пожертвований и отправил к князю еще три тысячи сто пятьдесят рублей^343 (десять с половиной тысяч нынешних серебряных). Одна Пермская земля продолжала оказывать мало готовности к удовлетворению отечественных нужд. Тамошние воеводы отвечали князю, что в их городах ни сукон, ни камок, ни тафт вовсе нет^344. Даже и имеющихся у них в сборе государственных доходов они не послали под предлогом, что сие удобнее сделать по установлении зимнего пути. В рассуждении добровольных пожертвований только сами воеводы дали два сорока соболей, да чердынцы семь сорок, а соликамцы и кайгородцы никакого пожертвования не сделали. Пермские жители уклонились также и от пятидесятирублевого сбора с сохи и впоследствии исходатайствовали царскую грамоту, освобождающую их от сей подати^345.

Образование новонабранных воинов князь Михайло Васильевич поручил шведскому военачальнику Сомме, который ревностно занялся сим делом^346. Он ежедневно обучал их по правилам, введенным в Голландии знаменитым принцем Маврикием Нассавским, и в примерных боях показывал им, как владеть оружием, копать подступные рвы, устраивать окопы и даже каким образом обращаться при действиях малой войны.

Услуги, оказанные Христиерном Сомме, не ограничились наставлениями по военной части. Он также много споспешествовал к утверждению дружелюбных сношений между князем и Делагарди, восстановление коих затруднялось новым неповиновением Делагардиева войска. Иноземцы сии, соскучившись пребыванием в Твери, возмутились пятого августа и настоятельно требовали немедленного возвращения в Швецию. Делагарди, не видя возможности противиться общему желанию, пошел обратно к Новгороду. На пути в Торжке явился к нему королевский секретарь Карл Олофсон, отправленный королем с настоятельным требованием Корелы^347. Делагарди послал его к Скопину для приведения к окончанию переговоров, уже начатых Христиерном Сомме. С обеих сторон искренно желали счастливого окончания сих переговоров. Скопин не хотел лишиться шведской помощи, долженствующей столь значительно умножить его силы, а шведским полководцам казалось прискорбным бесславно оставлять блистательное поприще, открывающееся для будущих подвигов их. При сих взаимных расположениях дело шло так успешно, что, прежде еще прибытия Олофсона, Сомме уже заключил с князем Скопиным новый договор, подписанный двадцать первого августа^348, по силе коего Делагарди обязывался немедленно идти из Торжка в Колязин для соединения со Скопиным, с тем, чтобы тотчас по выступлении его отправлены были доверенные особы для действительной сдачи шведам города Корелы и его уезда.

Между тем приехал и Олофсон, который объяснил, что условие о сдаче Корелы хотя и удовлетворяло требованиям короны шведской, но что оставалось еще отстранить негодование иноземного войска выдачей заслуженного жалованья и что без сего Делагарди невозможно будет убедить подчиненных своих снова воевать за царя. Тогда Скопин решил сделать все возможные пожертвования для удовольствования иноземцев. Отпуская от себя Олофсона, он послал с ним дворянина Федора Чулкова, коего снабдил тремя тысячами рублей, назначенных в прибавку к тысяче уже отправленных к Ададурову. Кроме того, он предписал, чтобы из Новгорода выслали Чулкову две тысячи рублей деньгами да на пять тысяч рублей соболями. Чулков, имея, таким образом, в сборе одиннадцать тысяч (примерно тридцать шесть тысяч семьсот нынешних серебряных), должен был их раздать иноземцам и требовать, чтобы они все шли для соединения со

Скопиным, за исключением одних раненых и больных. Когда же Делагарди выступит в поход к Колязину, то предписывалось Чулкову ехать в сопровождении Олофсона в Новгород, а оттуда, взяв с собой еще дьяка Ефима Телепнева, всем трем отправиться в Корелу для сдачи шведам сего города с уездом. На сем основании были составлены взаимные записи, которые князь Скопин и Олофсон подписали двадцать седьмого августа^349. Необходимость заставляла Скопина принять на собственную ответственность обязательство немедленной уступки сего города, хотя ни Выборгский договор, ни, следственно, постановленное оным отторжение от России Корелы не были еще утверждены царским согласием. Но вместе с тем он чувствовал, что никакая крайность не может извинить подданного, располагающего в пользу чужеземцев достоянием Отечества без разрешения державной власти, и потому, отправляя Чулкова, дал ему тайное наставление не торопиться сдачей Корелы, а стараться выиграть время на получение царского указа^350. Для скорейшего же исходатайствования оного он, прежде еще подписания договора с Сомме, послал прямо в Москву служителя своего Архипова со словесными объяснениями. Писать с ним он считал неосторожным, потому что опасался, чтобы неприятель не захватил его на дороге.

Чулков и Олофсон не нашли уже Делагарди в Торжке, а настигли его только в Крестцах. Чулков, действуя по договору, раздал деньги войску, которое под предводительством Делагарди двинулось к Колязину; но в оном находилось под ружьем уже не более тысячи двухсот человек^351. Прочие все разбрелись и нестройными толпами спешили к шведской границе, финляндцы из явного непослушания, а другие под предлогом ран, болезни и дряхлости. Впрочем, Делагарди ожидал новых подкреплений из Швеции и послал Горна в Выборг с поручением ускорить их отправление. Чулков поехал в Новгород, откуда вместе с Телепневым отправился в Корелу.

Сношения, открытые Делагарди прямо с царем, получили в то же время благоприятный для него оборот. Бурьен и Францбек с товарищами, проехав через Колязин, Владимир и Коломну, прибыли в Москву и семнадцатого августа были представлены царю. Они вручили ему письмо Делагарди, в коем полководец сей жаловался на неисполнение русскими Выборгского договора, как в рассуждении следовавшей платы иноземному войску, так и по предмету замедления в сдаче Швеции города Корелы^352. Через несколько дней прибыл также в Москву и Архипов, который донес от имени Скопина, что без помощи шведов трудно ему действовать успешно, но что алчных союзников сих не иначе можно убедить к содействию, как исполнением обещанной в выборе уступки Корелы. Царь, видя изнеможение своего государства, решился на пожертвование, горестное для русского сердца. Отпуская шведских ротмистров, он писал к Делагарди и к князю Скопину, что соглашается на все постановления Выборгского договора. В рассуждении платы он извещал шведского полководца, что за неоткрытием безопасных сообщений с Колязиным нельзя еще послать туда казны из Москвы, но что предписано Скопину употребить все возможные усилия для собрания потребных денег на удовлетворение иноземцев, и что если и затем останется еще что недоплаченным, то он царским словом своим заверяет его, что вся недоимка будет пополнена исправно тотчас по прибытии его в Москву^353. Вместе с ротмистрами был отправлен дворянин Елизарий Безобразов, который, проезжая через Владимир, должен был взять там двенадцать тысяч ефимков (шестнадцать тысяч восемьсот нынешних серебряных рублей) и отвезти их в Колязин для раздачи иноземцам. Для большего же успокоения шведов царь еще послал в Корелу грамоту, в коей предписывал епископу, воеводам и всем жителям очистить город, когда получат на то повеление от князя Скопина^354.

Князь Михайло Васильевич, имея надежду скоро быть опять значительно усиленным, стал готовиться к возобновлению наступательных действий. Впрочем, так как вся надежда Отечества лежала на столь многотрудно им собранном ополчении, то он вменял себе в особенную обязанность заботиться о сохранении оного. Для сего, руководствуясь советами Делагарди, он решил последовать осторожному и для противников докучливому образу действий принца Маврикия в Бельгии, хотя обстоятельства, в коих он находился, мало сходствовали с побудившими принца Маврикия к избранию такого рода войны. Маврикию предстояло защищать землю не обширную, но крепкую по местности и по единодушию жителей. Он имел дело с неприятелем могущественным, но отдаленным. Испанцы могли по временам выставлять в поле сильное войско, однако так как государство их не было смежно с областями, где происходили действия, то они лишены были способов достаточно поддерживать свои ополчения, которые быстро таяли в бездействии. В сем положении дел Маврикию, очевидно, надлежало стараться выиграть время как для изнурения противного войска, так и для получения пособий от соседственных держав, Англии и Франции, благоприятствовавших голландцам. Напротив того, медлительность князя Михаилы Васильевича могла быть опасной для России. Стесненная Москва требовала скорой помощи, да и целое государство, преданное безначалию и разорению, изнемогало от продолжения междоусобия. Казалось, что князю тем нужнее было наступать решительно, что царская сторона не имела более в виду получение новой помощи и что князь, действуя в стране открытой, мог надеяться на быстрые успехи, следствием коих было бы освобождение столицы, обуздание внутренних крамольников и предупреждение исполнения вредных замыслов короля Польского, угрожавшего уже близким вторжением в Россию. Как бы то ни было, князь рассудил иначе и положил себе за непременное правило: избегая опасных случайностей главных сражений, томить неприятеля частными поисками, стараться затруднить его сообщения и между тем постепенно подвигаться вперед под покровительством отрядов, заранее высылаемых для занятия укрепленных мест и для построения новых острожков.

Для исполнения сих предначертаний князь, сам еще не переступая за Волгу, выслал на правую сторону сей реки Семена Васильевича Головина со значительным отрядом для поиска над Переславлем, где, по полученным известиям, неприятель худо берегся. В самом деле, оставленные там Сапегой поляки, вместо того чтобы держаться в сопокупности в городе, беспечно расположились по домам посада^355. Головин напал на них ночью врасплох и без труда овладел Переславлем. Занятие сего города перерезало совершенно сообщение Сапеги с Лисовским, который, не смея более оставаться в окрестностях Ростова, отошел к Суздалю и там укрепился. Сапега, со своей стороны, выслал из-под Троицы Тромчевского с четырьмя польскими ротами в Александрову слободу для восстановления сообщения своих с Лисовским и для обеспечения действия кормовщиков, посылаемых в окрестности слободы на отыскание съестных припасов для войска, осаждающего монастырь.

Также и от Нижнего наконец приближался к Москве давно ожидаемый боярин Шереметев. Он взял направление свое через Муром на Касимов в намерении выместить над сим последним городом за претерпенное под оным Алябьевым поражение. Касимовцы, ободренные прежним успехом, оборонялись упорно. Шереметев принужден был идти на приступ. Воины его, несмотря на храбрость противников, наконец ворвались в город и побили множество касимовцев. Сия удача имела довольно выгодные последствия для царской стороны. Города Елатьма и Кадом покорились без сопротивления. Кроме того, и большая часть татар, находившихся в Тушине при царе Касимовском, оставили его и, жалея жен и детей, возвратились в Касимов, где снова присягнули царю Василию^356. Шереметев остановился было опять в Касимове, но присланные к нему от царя с милостивым словом за совершенный им подвиг князь Семен Прозоровский и Иван Чепчугов имели также поручение пенять ему за оказываемую медленность^357. Возбужденный сим нареканием, он поспешил перейти во Владимир, дабы сблизиться с князем Скопиным.

От Владимира до Переславля считается с небольшим сто верст, почему казалось, что оба царские полководцы не могли встретить важных препятствий для соединения своих ополчений. Москва уже оживлялась надеждой близкого спасения. Но, к сокрушению благонамеренных россиян, в то же время давно с Запада надвигающаяся гроза разразилась на берегах Днепра. Вековой враг России, король Польский, долго таивший свои вероломные замыслы, наконец вооруженной рукой переступил за Смоленский рубеж.

Часть III

Глава 5 (1609–1610)

Не без следствия осталось необдуманное изъявление готовности посадить на московский престол Владислава, сына короля Польского, сделанное, так сказать, мимоходом русскими вельможами еще в 1605 году, когда они гнушались расстригой, искали во что бы то ни стало избавиться от его безумного владычества. Готовность сия заронила в душе Сигизмунда III искру желания поработить Россию. По мере умножения бедствий в несчастном Отечестве нашем укоренялись и властолюбивые замыслы короля. Однако смуты, возбужденные рокошанами в собственных владениях его, долго удерживали его от явного разрыва с царем. Но когда спокойствие восстановилось в Польше, он занялся предприятием против России с ревностью, доступной врожденному его легкомыслию. К большему побуждению его явились подстрекатели. Посол Витовский и паны Стадницкий и Доморацкий, возвратившиеся из Москвы в Краков по осени 1608 года, уверяли его, что Россия не в состоянии ему противиться и что русские вельможи, не исключая и царского брата, князя Димитрия Шуйского, сами сознаются, что одно воцарение Владислава может прекратить разорение Московского государства. Другой посол, Гонсевский, не поехавший в Краков и оставшийся в пограничном старостве своем Велиже, также писал о готовности русских покориться Владиславу и уверял, что нетрудно даже будет склонить боярина Шеина к сдаче Смоленска. Несмотря на нелепость сих известий, Сигизмунд верил им, потому что они согласовались с его желанием. Воспламененный лестной мечтой о завоевании России, он хотел было немедленно выступить в поход. Уверившись в согласии находившихся в Кракове сенаторов, он послал коронного референдария Фирлея к коронному гетману Жолкевскому, собирающему войско в Подолии в предостережение от набегов татар. Фирлей имел поручение объявить гетману о намерении короля и уговорить его не отказываться от содействия, не дожидаясь собрания сейма, так как дело требовало безотлагательного исполнения, дабы не упустить удобного случая. Жолкевский отвечал, что, хотя желательно было бы не вступать в такое важное предприятие без соизволения сейма, но что, убеждаясь необходимостью своевременного начинания для самого успеха дела, он исполнит повеление короля и поведет войско свое на соединение с ним к Киеву, дабы оттуда совокупными силами вступить в Северскую землю. Но король не нашел такой же податливости в епископе Краковском, который, приехав в Краков, решительно объявил, что для начала войны необходимо предварительное совещание на сейме. Сигизмунд не отважился пренебречь противоречием важного сановника церкви и государства и, отсрочив исполнение своего предприятия, разослал универсалы для созвания сейма. На избирательных сеймиках королевские приверженцы действовали так удачно, что поход в Россию получил почти всеобщее одобрение, и избранным послам вменили в обязанность не противиться воинственным намерениям короля. Сейм открылся в Варшаве четвертого января 1609 года. Король приказал предложить полному собранию Сената о замышляемом им предприятии. Только три или четыре сенатора, не одобряя оного, представляли, что разрыв с Россией будет нарушением святости договоров, что поляки, потерпевшие в Москве, сами были причиной своего несчастья, что для поддержания войны нет достаточного войска, ибо многие из воинов, проникнутые еще духом рокоша, не хотят служить королю, и, наконец, что денег также не было достаточно в сборе, а пополнение казны новыми налогами могло бы только подать повод к возобновлению неустройств, от коих Речь Посполитая едва избавилась. Большая же часть сенаторов, не соглашаясь с ними, возражала, что царь сам сношениями своими со шведами довольно явно обнаруживает неприязненное расположение свое к Польше, что бессилие России доказано как чрезвычайным успехом трех тысяч поляков, посадивших Отрепьева на московский престол, так и неудачными усилиями ее управиться с вольницей Рожинского и Сапеги, и что неблагоразумно было бы упускать столь удобного случая к возвращению в польское подданство Северской земли и Смоленского княжства, утраченных в начале предшествующего столетия при королях Александре I и Сигизмунде I. Война была решена, хотя настоящего предложения об оной не было дано Посольской палате, но король довольствовался косвенным одобрением ее в приговоре обыкновенной в подобных случаях отсрочкой тяжебных дел для воинов до окончания войны. Вместе с тем сейм, желая приохотить к службе жолнеров, назначил им большое жалованье, не рассудив, что тем чрезмерно отягощал королевскую казну^1.

Предстояло избрать путь действий. Король изъявил желание идти под Смоленск. Напротив того, гетман Жолкевский настаивал, чтобы, следуя прошлогоднему предположению вторгнуться в Северскую землю, где, по мнению его, с малыми силами и средствами можно было ожидать быстрых успехов, потому что покорение тамошних деревянных городов представлялось делом нетрудным, между тем как нелегко было собрать нужное количество пехоты и стеноломных орудий для осады тщательно укрепленного Смоленска, и король, по неимению достаточных способов, мог долго простоять под сим городом, хотя в особенности должно было заботиться о скорейшем окончании похода для сбережения весьма скудной Сигизмундовой казны^2. Однако же король, несмотря на основательность доводов, представляемых гетманом, остался при своем мнении. Введенный в заблуждение ошибочными донесениями литовского канцлера Льва Сапеги и велижского старосты Гонсевского, он твердо уверен был, что Шеин, увидев его самого под Смоленском, без битвы сдаст ему город.

Впрочем, горячность Сигизмунда к походу скоро охладела. Встретив на первом шагу разные затруднения и противности, коих не ожидал, он начал сомневаться в успехе предприятия и не торопился приступать к исполнению. Приготовления к войне делались медленно и как бы нехотя. Выезд короля из Кракова, несколько раз назначенный, беспрестанно отсрочивался. В сих колебаниях протекли зима и весна. Многие уже сомневались, чтобы поход состоялся. В самом деле, можно с вероятностью полагать, что Сигизмунд отказался бы от своего намерения, если бы оного по врожденному тщеславию не разгласил преждевременно. Опасаясь обесславить себя в глазах папы и прочих европейских государей, им уже извещенных о предполагаемом походе, он, наконец, решился следовать совету Жолкевского, убеждавшего его не терять в бездействии благоприятнейшего времени для военных действий.

Король также уважил представление гетмана о необходимости разуверить польский народ, возмущаемый рассеиваемыми слухами, что поход предпринимается единственно для личных выгод Сигизмунда, а не для пользы Польского государства. Король, выезжая из Кракова в последних числах мая, известил окружным письмом всех сенаторов, что он едет в Литву для неослабного наблюдения как за действиями в Лифляндии против шведов, так и за ходом дел в России, обещая не иначе вступаться в оные, как для доставления прочных выгод Речи Посполитой^3. Уверения сии Сигизмунд подтвердил на пути своем в Люблине и Вильне^4.

Между тем Гонсевский из Велижа часто ссылался со смоленскими воеводами, стараясь возбудить в них готовность покориться Владиславу, но в то же время весьма неблагоразумно раздражал русских. Объявляя притязание на Щучейскую и Поречинскую волости, на Тростцкое и Ржавское городище под предлогом, что обе волости как древняя принадлежность Велижского уезда неправильно остались за Россией, он даже не хотел ожидать удовлетворения от успеха начатой им переписки и послал брата своего, Семена Гонсевского, с отрядом на разорение оспориваемого им округа^5. Шеин не колебался. Отстраняя все намеки о Владиславе и не желая вступать с ним в переговоры, он отверг предложение его о высылке на границу обоюдных полномочных, выставляя причиной своего отказа оскорбление, нанесенное России вторжением брата его в ее пределы. Для отвращения же сих набегов на будущее время он приказал прикрыть обе волости устроенными в приличных местах засеками^6. Хотя таковые действия и отзывы Шеина, казалось, не подавали ни малейшего повода полагать, чтобы воевода сей поколебался в верности царю, но так как он в сношениях своих с польскими панами оказывал пристойность и вежливость, не сообразную с обычаями тогдашнего времени, то Гонсевский возмечтал, что он в душе своей благоприятствует полякам и ожидает только благовидного предлога, чтобы передаться им. Донесения старосты Велижского, на сем ошибочном предположении основанные, укрепляли короля в уверенности, что Смоленск покорится ему без боя. Увлеченный сей лестной надеждой, Сигизмунд не усомнился открыть поход, хотя по непростительном промедлении в приготовлениях к войне наставала уже осень.

Вопреки предостережениям Жолкевского король оставался в предубеждении, что не дойдет до осады, и потому мало помышлял об обеспечении себя всем нужным к успешному произведению оной. Таким образом, в назначаемом в поход тридцатитысячном войске находилось только пять тысяч пехоты^7. Стенобитных орудий было также весьма мало. Общим сборным местом был назначен город Орша, куда король прибыл в конце августа. Но войско собиралось так медленно, что даже к шестому сентября не более двенадцати тысяч человек пришли в Оршу. Несмотря на то, король выступил в сей день из Орши и расположился в Дубровне, а восьмого перешел в Ивановичи, где созвал военный совет для решения вопроса, переходить ли границу с войском, налицо уже находившимся, или ожидать, чтобы все собрались^8. Хотя не только Жолкевский, но даже и первейший из любимцев короля, Ян Потоцкий, воевода Брацлавский, находили неосторожным начинать войну без достаточных сил, однако ж настояние литовского канцлера Льва Сапеги превозмогло их благоразумные представления^9. Так как Сапега не переставал уверять, что нужно одно присутствие короля под Смоленском, чтобы побудить город сей к сдаче, совет признал, что не было причины терять времени в ожидании остальных войск.

В нетерпении своем открыть военные действия канцлер на другой день же вступил в Россию с передовым отрядом каштеляна Пржемыского. Король только одиннадцатого числа переправился через реку Иваку, образующую границу обоих государств, и остановился в Васильеве, а тринадцатого перешел в Красное^10.

Переступая за рубеж, Сигизмунд отправил в Москву Степана Струмиловского с разрывной грамотой^11 и вместе с тем послал в Смоленск универсал^12, в коем уверял граждан, что входит в Россию не как неприятель, а как избавитель, призванный многими россиянами. Вместе с тем он обещал смолянам богатые милости и сохранение их веры и обычаев, если покорятся добровольно, а в противном случае угрожал им конечным разорением^13. Шеин принял универсал, но не хотел отвечать письменно, а отпуская привезшего оный, сказал ему: «Ты много пустого говоришь. Короля нет при войске; он остался в Вильне, идет только Лев Сапега с Жолкевским. Ежели в другой раз приедешь с такими же предложеньями, напоим тебя водою». К сему воевода присовокупил, что все смоляне дали в соборе клятвенное обещание не бить челом королю и его панам и готовиться на смерть за святую веру, за Божии церкви и за царя^14.

Самый отзыв сей, несмотря на строгость выражений, придавал еще более весу советам Сапеги, который, казалось, основательно обнадеживал, что для убеждения Шеина к сдаче города стоило только королю самому показаться под Смоленском. Сигизмунд, продолжая поход свой, ночевал шестнадцатого в Соросне, семнадцатого на реке Ухине, а девятнадцатого в Лубне^15. В тот же день Сапега и Пржемыский подступили под Смоленск и имели первую стычку с тамошними воинами. На другой день король перешел на речку Ясенку, а двадцать первого прибыл под Смоленск и стал лагерем от Оршинской дороги до Днепра, между каменных монастырей Троицкого, Спасского и Богородицкого^16. Двадцать второго гетман Жолкевский подъезжал к крепости и обозревал местность вокруг оной для назначения выгоднейшего направления предполагаемым осадным работам.

Город Смоленск, лежащий на косогорах левого берега Днепра, был обнесен каменной стеной, имевшей в окружности пять верст, в высоту от семи до шести сажень, а в толщину две с половиной сажени. Она оборонялась тридцатью восемью круглыми и четвероугольными башнями, из коих в девяти находились ворота^17. Ограда, построенная прочно, сама по себе представляла довольно значительное препятствие, но доступ к ней не был защищен никаким внешним укреплением, даже рвом. Только по приказанию Шеина устроены были наскоро перед некоторыми воротами для прикрытия их срубы наподобие изб. Под городом находились слободы, а на противоположном берегу Днепра распространялся обширный посад, состоящий из шести тысяч домов, жалея кои смоляне сначала положили было отстаивать посад. Но когда показалось главное королевское войско, то Шеин объявил гражданам, что не полагает возможным защищать вместе и посад, и город. Тогда все в благородном порыве воскликнули: «Жги, жги!» В следующую ночь весь посад сделался жертвой пламени. Часть подгородных слобод была уже сожжена при первом появлении Сапеги и Пржемыского; но осажденные сохранили Пятницкое предместье, лежащее при Днепре по Красненской дороге и прикрытое окопом, имевшим сообщение с крепостью. Шеин, угадывая, что главнейшие усилия неприятеля будут устремлены с сей стороны, по причине удобности сообщений с Польшей, желал занятием сего предместья усилить оборону угрожаемой части ограды и заменить по возможности внешние укрепления, в коих столь нуждалась вверенная ему твердыня. Город был изобильно снабжен съестными припасами и военными снарядами. В пушках также не было недостатка: их считалось около трехсот; но войска было немного. За отряжением Борятинского и Ададурова в помощь князю Скопину ратных людей в Смоленске оставалось не более четырех тысяч^18. Напрасно Шеин, в намерении усилить сие число, требовал даточных из волостей Смоленского уезда. Крестьяне, прельщенные обещанной им от короля вольностью, не хотели сражаться против него и отказались от присылки даточных^19. Граждане, хотя и лишенные всякого постороннего пособия, не менее того решились свято исполнить данную ими присягу обороняться до последней крайности^20.

Шеин, готовясь к отчаянному отпору, принимал все благоразумием указываемые меры для водворения надлежащего устройства в оборонительных действиях. Оставив внутри города в запасе половину своего войска, он другую половину распределил на тридцать восемь отрядов и поручил каждому из них охранение особой башни с прилегающей стеной^21. Таким образом, каждый заранее знал свое место, и в час опасности устранялась суетливость и с ней сопряженное вредное замешательство, а между тем начальники отрядов, подвергнутые личной ответственности, одушевлялись похвальным соревнованием один перед другим.

Обозрев крепость, Жолкевский по приказанию короля созвал военный совет. В особенности желали знать мнение немецких полковников, находящихся при польском войске^22, потому что полагали их более прочих сведущими в осадном деле. Но ничего основательного предложено не было. Правда, многие с пренебрежением отзывались об укреплениях города, говорили, что это не крепость, а зверинец, и хвастливо утверждали, что можно скоро одолеть осажденных, однако ж для достижения сей цели ограничивались указанием на средства малонадежные и неудобоисполнительные. Гетман распустил совет без заключения и только для ободрения войска довольствовался неопределенным обнадежением, что дело кончится успешно без замедления. Но королю наедине он говорил иначе. Он представил ему, что привезенного огнестрельного снаряда недостаточно для разрушения крепкой городской стены, что подкопы и выбивальные ступы суть средства, которые удаются только при оплошности неприятеля, осажденные же, напротив того, с первых действий уже оказываются весьма бдительными и осторожными, что в сих обстоятельствах нет надежды на близкое покорение города и что потому ему, гетману, казалось бы выгоднее, не упорствуя в осаде, обратиться к другим предприятиям. Высокомерный Сигизмунд и слышать не хотел об оставлении намерения взять Смоленск; не уважая благоразумных советов опытного вождя, он приказал действовать при помощи выбивальных ступ.

Исполняя волю его, войско выступило из лагеря в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое сентября. Польская пехота остановилась впереди лагеря против Пятницкого предместья, а между тем пан Вайгер, староста Пуцкий, с немецкой пехотой направился к Копытецким воротам, а мальтийский кавалер Новодворский с венгерской пехотой к Аврамьевским воротам, конница поддерживала пехоту, следуя издали за ней^23. За полтора часа до рассвета литовский маршал Дорогостайский, устроив батареи перед польской пехотой, открыл огонь из полевых пушек по Богословской башне и вместе с тем приказал из мортир метать бомбы во внутренность крепости. Стрельба сия имела предметом обратить внимание осажденных на ту часть ограды, где предполагалось произвести только притворное нападение и таким образом способствовать настоящим действиям отрядов Вейгера и Новодворского, которым поручалось ворваться в город с противоположных двух сторон, выбив ступами назначенные каждому из них ворота. Хотя осажденные, встревоженные действиями Дорогостайского, действительно готовились главными силами своими противостоять ему, однако ж и прочие части ограды не были оставлены без защитников. Отряды, посланные к воротам, встретили значительное сопротивление. Вейгера даже не допустили к Копытецким воротам. Новодворский сначала действовал успешнее, несмотря на встреченные им препятствия. Перед Аврамьевскими воротами находился сруб, оставляющий для прохода к воротам только тесный заулок вдоль ограды, чрез который едва можно было человеку провести лошадь. Новодворский смело вбежал в заулок с людьми, несущими ступы, и, ползая под самым жерлом орудий, поставленных в подошвенных бойницах, достиг ворот, к коим привинтил ступу. Затворы были мгновенно выбиты, но за ними нашлись другие, которые также вынуждены были выбивать другой ступой. Приставлявшие ступы бросились было в город, но, к счастью осажденных, не все участвующие в предприятии Новодворского одушевлены были его примерным мужеством. Королевские трубачи, долженствующие быть при нем, малодушно оставили его, и их нигде отыскать не могли, дабы подать условленный знак стоящему позади войску об успешном действии ступ. Таким образом, конница, находящаяся в некотором расстоянии, не слыша труб и потому предполагая, что предприятие не удалось, не только не тронулась с места, но даже отступила. Венгерская же пехота, придвинутая ближе к воротам, хотя и извещена была о выломлении их, но и она отказалась идти в город, будучи удержана от исполнения своего долга боязливым начальником капитаном Марском. Новодворский, оставленный без надлежащего подкрепления, принужден был отступить. Впрочем, сие неудачное покушение недорого стоило осаждающим. Действие происходило ночью, и за темнотой осажденные стреляли без разбора. Весь урон немецкой и венгерской пехоты состоял из 10 человек убитых и 70 раненых.

В следующую ночь немецкая пехота вознаградила эту неудачу довольно блистательным действием. Учинив нападение за четыре часа до рассвета на окопы Пятницкого предместья, она вытеснила защищавших их смолян и выжгла все предместье, за исключением только семи церквей.

Осаждающие, ободренные сим успехом, высыпали в ночи с двадцать шестого на двадцать седьмое за два часа до рассвета из пепелища завоеванного ими предместья и приступали к Пятницким и Фроловским воротам, но и в том и другом месте были отбиты с уроном.

Двадцать седьмого прибыл под Смоленск атаман Олевченко с несколькими тысячами запорожских казаков^24. Сильное подкрепление сие дало королю возможность совершенно обложить город. Казаки с отряженным к ним гусарским полком пана Вайгера расположились при монастыре Св. Духа, лежащем при левом берегу Днепра на восток от города^25. От полуденной стороны сильная отводная стража, высланная из королевского стана, наблюдала за дорогами, ведущими в Рославль и Ельню, и связывала разъездами своими главное войско с казаками. Правый берег Днепра также не остался без наблюдения. Туда отрядили две тысячи коней под начальством пана Потоцкого, которого сообщение с королем обеспечивалось наведенным мостом под Троицким монастырем.

Стеснив таким образом осажденных, Сигизмунду предстояло еще изыскивать новые средства к покорению города, ибо ничтожность надежд, питаемых на действие выбивальных ступ, уже была доказана на опыте. Оставалось прибегнуть к подкопам и к громлению стен орудиями. При сем случае гетман Жолкевский еще раз представлял королю, что при войске не было пушек достаточного размера для учинения доступного пролома и что на подкопы также полагаться не должно, в особенности потому, что через переметчика известно уже было, что осажденные, для предохранения себя от взрывов, поделали вокруг стен подземные слухи^26. В сих обстоятельствах стоять под Смоленском со всем войском казалось гетману напрасной тратой времени, и потому он предлагал, оставив город в обложении посредством трех отрядов, крепко окопавшихся в приличных местах, двинуться с главными силами под Москву, где можно было надеяться найти важных сообщников, ибо, по полученным сведениям, бояре, державшие сторону Лжедимитрия, весьма доброхотствовали королю. Доводы гетмана поколебали Сигизмунда. Он показывал уже наклонность принять его совет, который ему нравился в особенности потому, что, следуя оному, начатое предприятие против Смоленска не оставлялось совершенно, а только изменялось в исполнении, и, следственно, не оскорблялось самолюбие тщеславного венценосца. Но знаменитый Жолкевский имел в Потоцких и других вельможах, окружавших короля, завистников, беспрестанно силившихся противоречить ему. Их настояния превозмогли, и Сигизмунд, решительно отбросив предложение гетмана, приказал устроить батареи и вести подкопы.

В ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое пан Вайгер поставил туры за речкой Чурилой, близ Днепра^27, и учредил из них батарею для осадных орудий, для охранения коей отрядили шестьсот человек пехоты польской и две хоругви немецкой; впоследствии к ним еще присоединили двести человек венгерской пехоты^28. В ту же ночь пан Дорогостайский, имея при себе семьсот человек пехоты и шесть орудий, устроил шанцы на правом берегу Днепра на пепелище посада.

В следующий день неприятельские орудия открыли огонь. Дорогостайский стрелял внутрь города и причинял большие опустошения, в особенности потому, что городские здания, построенные на скате к Днепру, почти все подвергались беззащитно его ударам. Вайгер же, со своей стороны, направил батарею свою на Богословскую башню, с которой скоро удалось ему сбить верхние бойницы. Но дальнейшего успеха не было. В двух осадных орудиях оказались трещины, так что из них стрелять сделалось невозможным. Между тем осажденные в предосторожность от пролома принялись засыпать землей башню и сделали новый окоп позади оной. Поляки, не надеясь более разрушить башню, почли бесполезным продолжать стрельбу с батареи Вайгера. Прекратив ее действия, они в ночь с тридцатого сентября на первое октября отвезли обратно в лагерь осадные орудия.

Зато осаждающие занялись с новым усердием работами на правом берегу Днепра. В ночь со второго на третье октября Дорогостайский приказал сжечь мост на реке против Фроловских ворот; прервав таким образом сообщение города с правым берегом, он подвел шанцы свои ближе к городу и устроил в них мортирную батарею, из которой следующей ночью метали бомбы в крепость. Полагая осажденных устрашенными действием бомб, канцлер Сапега отправил к ним четвертого числа гайдука с предложением войти в сношение с литовцем Богданом Велижаниным, имеющим к ним поручение от короля. Смоляне отвечали, что охотно выслушают Велижанина. Поляки, по врожденному самонадеянию всегда наклонные предаваться лестным мечтам, нимало не усомнились в готовности осажденных к сдаче. В сем предубеждении из королевского стана послано было повеление Дорогостайскому удержаться от неприятельских действий.

Велижанин пятого числа подъехал к городу, имел свидание со смолянами, коих убеждал к сдаче, повторяя прежние обещания короля о сохранении их веры, прав и обычаев. Смоляне, рассуждая с ним, изъявили благодарность за милостивое к ним расположение Сигизмунда и изъявляли только опасение насчет известного самовольства поляков, от насилия коих и самая власть королевская казалась им недостаточным предохранением. Впрочем, они сказали, что доложат обо всем воеводам и на другой день дадут решительный ответ.

Поляки из самых слов осажденных выводили заключение о наклонности их к покорности и потому нимало не полагали, чтобы обещанный ответ мог быть неудовлетворительным. В сем предубеждении они шестого числа опять отправили Велижанина к стенам крепости. Но ожидания их не исполнились. Смоляне, вышедшие на переговоры, обошлись с Велижаниным приветливо, потчевали его водкой, однако ж объявили, что не нарушат данной ими присяги оставаться верными царю Василию Ивановичу и что прямой долг повелевает им защищаться всеми силами.

Очевидно, что податливость смолян в продолжение переговоров была только военной хитростью, коей они обязаны были полезному для них двухдневному отдохновению. Разгневанный король приказал немедленно пану Вайгеру снова приняться за осадные работы против Богословской башни. В ночь с шестого на седьмое Вайгер подвел шанцы свои ближе к стене и устроил в них батарею в четыре осадные пушки, которые с утра открыли огонь свой по Богословской башне. В следующие дни орудия, как Вайгера, так и Дорогостайского, не умолкали, а между тем Вайгер из шанцев своих выводил к стене подступной ров, который в ночь с десятого на одиннадцатое доведен уже был на расстояние только тридцати шагов от стены.

Но твердость осажденных не ослабевала. Доблестный начальник их, Шеин, сам не избегая ни трудов, ни опасностей, почти не сходил со стен и занимался с одинаковым рвением как военными распоряжениями, так и внутренним управлением города^29. В особенности он бдительно наблюдал, чтобы в оном не родилось ни малейшего помышления о сдаче. Один сотник позволил себе произнести следующие слова: «Однако ж, когда сил недостанет, должны будем сдаться, а лучше бы вовремя». По приказанию Шеина его схватили и запытали^30. Сим примером устрашив слабодушных и злонамеренных, верный воевода старался укреплять всех на пути долга и чести. Одушевленные им смоляне делали частые вылазки и иногда с замечательной отважностью. Так, например, пятнадцатого числа, среди дня, шесть смолян, переплыв в лодке через Днепр, ворвались в передовые шанцы Дорогостайского, схватили развевающуюся хоругвь пана Любомирского, старосты Сандецкого, и унесли ее в город безвредно для себя, хотя при шанцах сих находились на страже семьдесят два гайдука, коим поручено было не допускать осажденных к реке^31. Беспечность стражи, ознаменованная столь для поляков постыдным случаем, навлекла на виновных гнев Сигизмунда. Он приказал их подвергнуть военному суду. Поручик, начальствовавший над стражей, был приговорен к смерти, а гайдуков его положили послать без очереди в головные ряды войска при первом приступе.

Хотя осажденным настоящей помощи ожидать было неоткуда, однако ж их не совсем оставили при одних собственных оборонительных средствах. Князь Скопин, сам имея едва достаточные силы, чтобы противостоять неприятелям, заграждающим ему путь к Москве, не мог без явного безрассудства ослабить себя отряжением части войска своего на выручку смолян, но, желая по возможности облегчить трудность положения их, он послал тридцать детей боярских для возбуждения крестьян соседственных к Смоленску селений против врагов Отечества. Так как, несмотря на королевские обещания щадить мирных жителей, непослушные поляки неистовствовали в деревнях, то обыватели, оставляя дома свои, разбегались по лесам. Из них удалось одному из посланных детей боярских составить шайку в три тысячи человек, которая, из лесов нападая на польских кормщиков, истребляла их и тем затрудняла продовольствие королевского войска.

Неприятельские батареи не переставали действовать, и двадцать шестого удалось Вайгеру проломить верхнюю часть малой четвероугольной башни, соседственной к Богословской. С другой стороны города запорожцы сделали покушение ворваться в ворота врасплох. В ночь с тридцатого на тридцать первое они бросились к ним с топорами в руках. Но осажденные были настороже и, встретив их сильной стрельбой, принудили отказаться от своего предприятия.

Медленное и почти вовсе безуспешное действие осадных работ убедило наконец Сигизмунда, что не так легко ему будет овладеть Россией и что в особенности ему должно стараться об умножении собственных сил своих. Для вызова нового войска из Польши недоставало ни времени, ни денег, но в самой России находились на службе у Лжедимитрия многочисленные польские роты, кои можно было употребить в пользу. Сколь ни своенравна была составляющая их шляхта, но со всем тем казалось неимоверным, чтобы она осмелилась явно ослушаться короля, призывавшего ее под государскую хоругвь свою. Однако ж предвиделось, что дело не обойдется без трудных переговоров с буйными головами беспутной вольницы, и потому король решился послать под Москву людей именитых, пользующихся личным уважением. Огромная свита умножала наружный блеск сего важного посольства, которое составляли Станислав Стадницкий, каштелян Пршемыский, Христофор Збаражский, староста Кременецкий, Януш Скумин Тишкевич, писарь литовский, Станислав Доморацкий, подстолий Львовский, Мартын Казановский, гусарский полковник^32. Каждый из них имел при себе свою роту, да кроме того придали им еще несколько войска, так что всего-навсего находилось при них до восьмисот всадников и тысяча двести восемьдесят человек пехоты с двумя пушками^33.

В гласном наказе, данном послам, вменялось им в обязанность начать объяснением, что вступлению короля в Россию подали повод неоднократное вторжение русских в границы республики, несмотря на перемирное время, нарушение народного права удержанием королевских послов по повелению царя Василия, пролитие крови польской шляхты, возбуждение царем татарских орд к набегам на Червонную Русь и на Подолию, помощь деньгами, даваемая шведскому королю в поисках его на не принадлежащую ему Лифляндию, и, наконец, опасение, чтобы впоследствии польское войско, утомленное продолжительной войной, ослабленное понесенным в боях уроном, не уступило соединенным силам русских и шведов и не навело их в самые недра Литвы и Польши, от чего могла бы возгореться война, которую веками трудно было бы утушить^34. Изложив сии причины королевского похода, послы должны были убеждать поляков, что король поступит с ними, как отец с детьми, если они, уважая его волю и совет, согласятся для блага Отечества постановить договор, для обеих сторон выгодный.

Но к гласному наказу приложено было тайное наставление, коим между прочим предписывалось послам: 1) внушать всем полякам, что пристойнее служить природному государю своему, чем чужеродному пришельцу, и что всякий из них обязан пещись об умножении выгод польской и великого княжества Литовского; 2) отвечать тем из них, которые выставлять бы стали понесенные ими труды, раны и убытки, что скорее получат следующее им вознаграждение, когда совокупными силами польское оружие восторжествует над целой Россией, и что тогда царская казна удовлетворит их всех по мере возможности; 3) объявить, что король без нарушения справедливости не может уделить на сие ничего из казны польской и что те, которые согласятся соединиться с королевским войском, хотя и будут получать обыкновенное жалованье, но только с тех пор, как вступят в службу Сигизмунда; 4) более всего стараться уговорить начальников и старшин, обещая им награждение не только в России, но и в Польше, и даже суля им знатные староства; наконец, 5) обнадежить русских, которые изъявят желание передаться королю, что его величество их примет милостиво, сохранит ненарушимо их веру, обычаи и законы и не только не лишит никого из них ни имения, ни чинов, но даже наградит их новыми поместьями и почестями.

Все сие относилось к прельщению сподвижников самозванца, но, кроме того, послы имели поручение войти в сношение, с одной стороны, с царем, а с другой – с московскими властями. Сигизмунд, полагая, что, может быть, Василий, убежденный в своем бессилии, не откажется для восстановления мира на важные пожертвования в пользу республики, написал ему письмо, в коем вызывал его на переговоры. Послы, по прибытии своем в Тушино, должны были отправить сие письмо в Москву и предложить царю выслать в стан уполномоченных для постановления удовлетворительных для Польши условий. Переговоры сии предполагалось вести тайно, но если бы молва о них разнеслась между поляками, то послам предписывалось не признаваться, что они действуют по приказанию короля, а говорить, что сами решились побуждать Шуйского к прекращению дальнейшего пролития христианской крови, к вознаграждению за обиды, причиненные королевству Польскому и полякам, и к дружелюбному удовлетворению войска, под Москвой стоящего.

Предполагаемые сношения с царем, по крайней мере, клонились только к отторжению некоторых областей от России, но сношениями с московскими властями король целил гораздо далее. Завладение всей Россией ему казалось делом сбыточным. В намерении направить русские умы к сей ужасной развязке он снабдил послов грамотой к патриарху, духовенству и гражданским чинам, в коей обещал избавить их от претерпеваемых ими напастей, если они с должной признательностью примут его помощь и покровительство, и обнадеживал их, что исповедываемая ими вера не потерпит никакого утеснения и сохранится неприкосновенно.

К одному самозванцу от короля не было никакой посылки. Только писали к нему сенаторы, называя его светлейшим князем и прося его радушно принять послов и позволить им оставаться в его лагере, сколько дела их того требовать будут.

Послы, получив все наставления, коими надлежало им руководствоваться в разнообразных действиях своих, выехали из-под Смоленска второго ноября^35. Прежде чем опишем, в каком положении они нашли Тушинский стан, покажем, что происходило между царскими войсками, силившимися открыть себе путь к Москве, и самозванцевыми приверженцами, препятствующими им достигнуть сей цели.

Более двух месяцев князь Скопин оставался в Колязине, нетерпеливо ожидая Делагарди, который наконец соединился с ним двадцать шестого сентября^36. Дабы не подать повода к новым неудовольствиям, князь поспешил послать к шведскому военачальнику мехов для раздачи войску на четырнадцать тысяч девяносто четыре рубля (примерно сорок девять тысяч девятьсот четырнадцать нынешних серебряных). Таким образом, несколько удовлетворив иноземцев и имея уже при себе восемнадцать тысяч русских и две тысячи двести иноземцев, он со всеми силами переправился за Волгу и шестого октября вступил в Переславль.

Впрочем, шведский военачальник привел с собой столь малое число воинов, что прибытие его немного усиливало князя Михайлу Васильевича. Правда, Делагарди обнадеживал, что новый и значительный вспомогательный отряд находится уже на походе из Швеции, но печальное состояние Москвы не дозволило князю ожидать оного в Переславле. Для спасения столицы, а с ней, может быть, и всего государства необходимо было ему поставить себя в возможность в случае нужды подать руку помощи царю, окруженному изменой. Для достижения сей цели он решился немедленно действовать на Александровскую слободу. Направление сие было искусно избрано, ибо занятием слободы князь сближался с Троицким монастырем, открывал сообщение свое, с одной стороны, с Москвой, а с другой – с Шереметевым, и вместе с тем снова отрезал Лисовского от Сапеги. Однако ж Скопин и в сем случае не отступил от принятого им правила не подвергаться случайностям общего боя. Сам оставаясь еще с главными силами в Переславле, он выслал перед собой только отряд под начальством Григория Валуева и Христиерна Сомме^37, которые, скрытно подступив под слободу, нечаянно напали на Тромчевского, потопили до ста поляков в реке Шерне, а прочих разогнали; но сам Сомме был так тяжело ранен, что принужден был для пользования своего ехать в Выборг. Скопин, получив донесение о вытеснении неприятеля из слободы и об укреплении сего места острогом, сам двадцатого октября перешел туда со всем войском.

Став твердой ногой в слободе, князь видел уже открытой перед собой дорогу в Москву, но идти ему туда значило увеличить затруднительность положения столицы. Она более нуждалась в съестных припасах, чем в воинах, коих для обороны своей имела достаточное число; следственно, должно было избегать излишнего умножения потребителей ее запасов. Освобождение ее зависело не от усиления в стенах ее находящегося войска, а от рассеяния неприятельских полков, не допускающих к ней подвозов из окрестных городов^38. Однако ж Скопин не полагал еще себя довольно сильным, чтобы открыто действовать против Сапеги и Тушинского стана, и потому решился ожидать в слободе Шереметева и обещанных подкреплений из Швеции, не теряя, впрочем, из вида доставления нужных пособий утесненных от неприятеля Москве и Троицкому монастырю. В обитель он уже послал Давыда Жеребцова, который с имеющимися при нем девятью сотнями воинов успел тайно пробраться между неприятельских застав и вступить в монастырь в ночь с одиннадцатого на двенадцатое октября. Сие значительное подкрепление, сначала весьма обрадовавшее геройских защитников монастыря, чуть было не обратилось им в пагубу. Жеребцов был высокомерен и властолюбив. Отстранив от начальства воевод и архимандрита, он стал распоряжаться, не слушая советов людей, наученных благоразумию тяжким опытом. До его прихода еще монастырские стрельцы, заметив, что вылазки, произведенные значительными отрядами, были встречаемы всегда превосходными силами и потому редко удавались, стали посылать за дровами и травой вдруг не более как от двух до пяти человек, которые, так сказать, урывом исполняли свое назначение и всегда безвредно возвращались в обитель. Несмотря на то, Жеребцов, по своенравию и заносчивости осуждавший все, что делалось до него, строго запретил частные выходы и объявил, что покажет возможность с настоящими воинами действовать не украдкой, а открытой силой. В самом деле, девятнадцатого числа он сделал вылазку на казацкий стан со всеми приведенными им людьми. Но счастье ему не благоприятствовало. Неприятель отбил его и принудил возвратиться в монастырь со значительным уроном. Он претерпел бы и большее поражение, если бы презираемые им монастырские защитники, вопреки повелениям его, удерживающим их в обители, не высыпали из-за стен на выручку его и не остановили стремления преследующего неприятеля. Чувствительный урон, по крайней мере, усмирил высокомерного вождя и побудил его не пренебрегать более распоряжениями прежних начальников, уже доказавших знание дела чрезвычайным успехом трудной и продолжительной обороны.

Между тем положение столицы со дня на день становилось опаснее. Москвичи, столь долгое время не видя приближения князя Скопина, давно им возвещаемого, уже перестали верить, что он действительно находился на пути, и, шумными толпами наводняя Кремль, грозились обратиться к Тушинскому вору, если царь не найдет средств к понижению цены хлеба, которая опять возвысилась до семи рублей за четверть^39. По счастью, прибытие дворянина Елизара Безобразова, посланного от князя Михайлы Васильевича с донесением к царю о вступлении его в Переславль, несколько утишило народное волнение. Но вскоре новая тревога возмутила столицу. Подгородное село Красное охранялось посланными из Москвы головами с конными сотнями и атаманами с казаками, которые сменялись понедельно. Когда пришла очередь атамана Горохова, то он известил Тушинского вора о готовности своей покориться ему и просил прислать войско для занятия Красного села. Самозванец в ту же ночь отправил туда отряд, который при помощи предательства Горохова беспрепятственно вступил в село. Не участвовавшие в измене конные сотни поспешили отступить к Москве, а казаки выжгли Красное село и пошли в Тушино.

Начальники Тушинского стана замышляли еще важнейшее предприятие. В ночь с десятого на одиннадцатое октября войско их, тайно подведенное со стороны Неглинной к деревянному городу, подожгло оный^40. Выгорело до сорока сажень стены. Подоспевшие царские дружины отбили, однако ж, неприятеля и потушили пожар. Выгорелое место заслонили крепким тыном.

Неприятель, убежденный в невозможности овладеть городом открытой силой, усугубил старания свои не пропускать туда подвозов. Москвитяне могли ожидать оных только из Коломны и от князя Скопина. Князь Петр Урусов с юртовскими татарами перенял слободскую дорогу, а на Коломенской злодействовал хатунский крестьянин Салков, который, набрав многочисленную шайку русских разбойников, дерзко нападал на отправляемые из Коломны обозы, подкрепляемый в своих действиях остававшимся в Серпухове польским полковником Млоцким. Царь, полагая, что Салков не отважится вступить в бой со стройным войском, приказал князю Василию Литвинову-Мосаль-скому поднять из Коломны множество запасов одним подвозом и проводить оный в Москву под прикрытием значительного отряда. Но Мосальский или долго собирался, или шел медленно и дал время Млоцкому соединиться с Салковым и настигнуть его в четырех верстах от Бронниц в Боршеве. Успех оружия остался на стороне поляков и русских злодеев. Разбитый Мосальский потерял множество людей, взятых в плен, и побросал все запасы, часть коих была увезена неприятелем, а остальное сожжено. Млоцкий возвратился в Серпухов, а Салков, ободренный удачей, осмелился приблизиться к столице и стал у Николы на Угреши. Царь выслал на него воеводу Василия Борисовича Сукина с сильным отрядом. Сражение произошло между ними при деревне Алексеевке. Победа осталась опять на стороне Салкова, отбитый Сукин потерпел значительный урон. Салков, поощренный необычайной удачей, распространил опустошения свои на все восточные окрестности Москвы. Царь, видя необходимость избавиться от сего злодея, послал по всем дорогам, где можно было надеяться встретить его, многочисленные отряды, из коих один находился под начальством князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Искусный вождь сей умел отомстить за Мосальского и Сукина. Настигнув Салкова на Владимирской дороге при речке Пехорке, он разбил его наголову и так совершенно рассеял его злодейскую шайку, что при Салкове осталось только тридцать человек, с коими он дерзнул явиться к царю с повинной.

В Тушинском стане поляки находились в сильном волнении не столько еще от приближения князя Скопина, сколько от подступления под Смоленск Сигизмунда, который, говорили они, пришел в Россию единственно, чтобы лишить их заслуженных наград и воспользоваться выгодами, приобретенными кровью их и трудами^41. Сам Рожинский всемерно старался возбуждать своих подчиненных против короля. Будучи гетманом самозванцевых войск, он распоряжался, как хотел, и мало слушался Лжедимитрия, с коим он обращался не как с государем, а как с равным себе товарищем. Тяжело было для его самолюбия отказаться от неограниченного права действовать безотчетно и вместо того подчиниться наряду с прочими частными королевскими воеводами повелениям не только самого короля, но даже коронного гетмана и других главных вождей. Итак, нужно ему было убедить находящуюся при нем шляхту не оставлять самозванца, несмотря на вторжение короля в Россию. Созвав на коло всех жолнеров, он говорил, что безумно было бы им отказываться от выгод, ожидающих их при воцарении Димитрия, и что ни король, ни Речь Посполитая не вправе требовать от них такого пожертвования, в особенности когда они подвигами своими уже столь приблизились к цели своего предприятия. В заключение он предложил им условиться между собой ни под каким предлогом не уклоняться от службы Димитрию; посадив же его на престол, требовать от него награждения не поодиночке, а всем вместе, а если он замедлит выдать обещанную плату, то занять Северскую и Рязанскую области и, пользуясь доходами оных, всем, отнюдь не расходясь, ожидать полного удовлетворения. Все с радостью одобрили предлагаемую меру и тотчас же приступили к подписанию изготовленного Рожинским конфедерационного акта, обязывающего всех и каждого выполнять принятое условие под опасением в противном случае строжайшего наказания.

Рожинский, связав сим постановлением тушинских подчиненных своих, постигал, однако ж, что только единомыслие всех поляков, служащих самозванцу, могло придать надлежащую силу устроенной им конфедерации. В сем убеждении он отправился под Троицу с частью войска своего, дабы согласить Сапегу на подписание конфедерационного акта со всеми находящимися при нем жолнерами^42. Прибыв в стан Сапеги восемнадцатого октября, он всячески старался уговорить его действовать с ним заодно, но Сапега отказывался войти в обязательство, клонящееся к сопротивлению королевской воле, и говорил, что вместо предполагаемого ослушания пристойнее было бы им обратиться к природному государю своему с покорной просьбой о предоставлении им свободы отыскивать заслуженного награждения. В сих прениях протекло бесполезно несколько дней. Сапега не отставал от своего мнения. Стойкость его до такой степени раздражила Рожинского, что он двадцать шестого числа с обнаженной саблей побежал к жилищу своего товарища. Сапега встретил его со спокойным лицом и хладнокровно сказал ему, что не время им заниматься личностями, когда приближение Скопина, опасное для них обоих, обязывает их помогать друг другу, несмотря на разномыслие по другому предмету. В самом деле близкое соседство Скопина немало тревожило Сапегу, и он решился сам осмотреть положение и силу царского войска. Для сего он выступил из-под Троицы двадцать восьмого с четырьмя тысячами человек и на другой день приблизился к слободе. Князь Михайло Васильевич выслал к нему навстречу к селу Коринскому голов с сотнями. Но Сапега опрокинул их и гнал до самых надолб, прикрывавших слободу^43. Тогда Скопин сам вышел из укреплений со всем войском своим. Сапега после жаркого боя принужден был уступить чрезмерно превосходному числу противников и воротился под Троицу. Тут объявил он Рожинскому, что Скопин так усилился, что необходимо полякам действовать против него в совокупности. Но Рожинский, огорченный отказом Сапеги приступить к конфедерации, не хотел помогать ему и тридцатого выехал снова в Тушино с приведенными им людьми^44.

Положение Сапеги, оставленного своим товарищем, становилось затруднительным. Правда, Скопин, поджидая со всех сторон подкреплений, сам еще не трогался из слободы, но не менее того посылаемые им отряды, расставляя острожки на всех путях к северу и к востоку от монастыря, стесняли осаждающих Троицу и в разъездах своих перехватывали Сапегиных кормовщиков^45. В особенности в сей малой войне отличились находившиеся при войске князя Михайла Васильевича четыре тысячи лыжников, набранных в северных областях России и в Норд-Ботнии. Даже конным неприятелям нелегко было избавиться от них. Глубокие снега, с одной стороны, препятствовали бегу лошадей, а с другой – придавали необыкновенную быстроту движениям лыжников, которые опережали и отрезали самых всадников.

Впрочем, скопление сил, составлявшее главную заботу князя Михаила Васильевича, не во всех частях производилось успешно. Так, например, Шереметев совершил свое соединение с ним не без урона. Боярин сей, желая явиться к нему победителем, покусился сперва выгнать Лисовского из Суздаля, куда и направился из Владимира, не сообразив, что под Суздалем ему предстояло проходить через обширные равнины, на коих предводительствуемой им низовой рати, состоявшей по большей части из пехоты, нелегко было устоять против удалой конницы Лисовского^46. Действительно вышедший к нему на встречу Лисовский со всеми силами своими, состоявшими тогда из четырех тысяч всадников, по большей части донских казаков, разбил его так, что он потерял триста человек и едва успел отступить во Владимир. Оставив нужное число воинов во Владимире для охраны города, он с остальным войском своим прибыл в слободу одиннадцатого ноября.

Около того же времени Скопин получил новое подкрепление от царя. Боярам князю Ивану Семеновичу Куракину и князю Борису Михайловичу Лыкову дано было приказание выступить первого ноября из Москвы к слободе с тремя тысячами воинов^47. Так как целью их посылки было, кроме усиления Скопина, прочное обеспечение сообщений столицы со слободой, то они, прибыв в Стромынь, занялись постройкой острога^48. Между Стромынью и Москвой были поставлены также остроги в Мизинове и Измайлове. Отряд тушинских поляков хотел было воспрепятствовать устроению Измайловского острога, но был отбит вышедшим из Москвы князем Дмитрием Ивановичем Шуйским, который при сем случае взял в плен более трехсот товарищей. Куракин и Лыков, обезопасив за собой путь к Москве, выступили из Стромыни шестого ноября и скоро после того прибыли в слободу^49.

Постепенное умножение сил, сосредоточивавшихся под хоругвью Скопина, подавало, наконец, надежду на близкое избавление Троицы и Москвы. Россия с упованием и любовью заботилась о действиях юного героя, по общему мнению, высшим призванием предназначенного спасать Отечество. Но самое влечение к нему всех сердец уже открывало перед ним гибельную бездну.

Пылкий Прокофий Ляпунов не переставал властвовать над рязанцами, очарованными его умом и его отважностью, Под руководством его они еще не изменяли царю. Но верность Ляпунова не имела прочного основания. Он передался Василию под Москвой единственно, чтобы избежать постыдного владычества Болотникова, а Тушинскому вору не покорялся, потому что презирал его. Впрочем, он душевно ненавидел царя и твердо уверен был, что Россия никогда не успокоится под его злополучной державой. В сем убеждении он полагал необходимым для спасения Отечества приступить к назначению нового государя, коему по неоспоримой знаменитости его россияне повиновались бы охотно и единодушно. Таковой знаменитостью отличался один князь Скопин. Ляпунов отправил к нему в слободу посланцев с грамотой, в коей предлагал ему от имени прославляющей его России вступить на престол вместо

Василия, оглашаемого недостойным^50. Князь Михайло Васильевич, с прискорбным изумлением прочитав грамоту, гневно разорвал ее и приказал заключить в тюрьму посланцев. Несчастные, видя перед собой неизбежную казнь, слезно просили помилования, представляя, что они были только невинными орудиями дерзкого Ляпунова, которого в Рязани ослушаться было невозможно. Добрый князь, тронутый их воплем, отпустил их безвредно. Великодушное, но неосторожное снисхождение его имело пагубные последствия. Завистники воспользовались сим случаем, чтобы оклеветать его. Злейшими из них были царские братья, и в особенности князь Дмитрий Иванович; они представили Василию, что если бы предложение Ляпунова не нравилось Скопину, то он, вероятно, строго наказал бы вызывавших его на измену, и что, во всяком случае, простив столь важных преступников, он присвоил себе власть, принадлежащую одному самодержцу. Коварные внушения сии подействовали, и искра злобы заронилась в сердце царя против надежнейшего защитника его престола.

Крамолы сии оказывались вредными в особенности потому, что неминуемо ослабляли нравственную силу Скопина в такое время, когда положение его, несмотря на приобретенные им успехи, было не совсем надежно. Мятеж не только бушевал перед ним, но даже не утихал и в тыле его. Буйные псковитяне не покорялись царю. Напрасно князь Мещерский, по повелению Скопина, выступил из Новгорода с отрядом, составленным из новгородцев и шведов, и первого октября опять явился перед Псковом^51. Покушение сие осталось столь же безуспешным, как и предпринятое тем же воеводой за четыре месяца перед тем. Псковичи не дрогнули, и Мещерский возвратился без успеха в Новгород.

На другом краю государства области мордовская и черемисская также упорствовали в бунте. Тамошние мятежники, ободренные отбытием Шереметева за Оку, покусились даже на овладение врасплох Нижним Новгородом. Они скрытно подступили под сей город восемнадцатого октября, но нижегородцы остерегались, и неприятельское предприятие осталось безуспешным^52. С другой стороны, собравшиеся в Яранке бунтовские шайки, состоящие из волжских казаков, козьмодемьянских, санчурских и яранских стрельцов и луговых черемис, вторглись в Вятскую землю и в числе тысячи четырехсот человек заняли восемнадцатого ноября Котельнич, откуда разослали возмутительные письма по всей Вятской земле^53. Воевода, начальствующий на Вятке, князь Михайло Федорович Ухтомский, поспешил собрать до двенадцати тысяч человек в Орлове с намерением идти на освобождение Котельнича^54. Неприятель, сведав о его приближении, очистил Котельнич и возвратился в Яранск. Князь Ухтомский, несмотря на значительность бывших при нем сил, не преследовал врагов. Довольствуясь оставлением тысячи человек в Котельниче для охранения сего городка, он всех прочих людей своих распустил по домам.

В Тушине Рожинский, неудачно окончивший переговоры свои с Сапегой, не более успеха имел и с запорожцами, служившими самозванцу. Напрасно старался он также и их привлечь к конфедерации! Они, узнав, что король подступил под Смоленск, разочли, что выгоднее им будет воевать под знаменами природного своего государя, и потому отказались от предлагаемого им союза с тушинскими поляками. Из них три тысячи стояли тогда под Вязьмой, но все прочие по повелению Рожинского отправлены были под Белую^55. Подойдя к сему городу, они овладели посадом после жаркого дела, на коем, если верить польским донесениям, пало до трех тысяч белян. Несмотря на столь значительный урон, осажденные крепко засели в городе и не сдавались. Так как городская ограда была деревянная, то нетрудно было бы запорожцам сжечь ее, но они не хотели употребить сего средства, дабы не лишиться ожидаемой ими добычи, и положили идти на приступ при первом удобном случае. Вместе с тем они послали к королю с покорностью и с просьбой поддержать их. Сигизмунд предписал Гонсевскому, старосте Велижскому, идти под Белую им на помощь с находящимися при нем в Велиже пятью сотнями человек конницы^56. Скоро после того и остававшиеся в Вязьме запорожцы вошли в сношение с королем, изъявляя готовность исполнять его повеления^57.

Тушинские поляки, лишенные содействия своих товарищей, не менее того упорствовали в своем намерении не подчиняться безусловно королю и в ознаменование своей непреклонности приговорили отправить посланцев к Сигизмунду для принесения ему жалоб от всего войска. Избранные на сие поручение паны Дудзинский, Мархоцкий, Сладковский, Рожнятовский и Уржецкий прибыли под Смоленск тринадцатого ноября и, на другой день принятые королем, выражались весьма непристойно. Мархоцкий, забыв должное уважение к высокой особе своего государя, осмелился даже сказать: «Вступление вашего королевского величества в Россию не согласуется с отзывом, который ваше королевское величество изволили дать на варшавском сейме депутатам Димитриева войска. Не менее того, если бы кто бы то ни было отважился лишить нас кровью заслуженного жалованья и следующих нам наград (которые мы выработали потом лица, кровью и мечом), то мы в таком случае не будем признавать ни государя за государя, ни брата за брата, ни отечество за отечество»58. Тут дерзкую речь его прервал коронный подканцлер Кржицкий, сказав: «Что за выражения бесчинные и наглые! С таким ли непочтительным высокомерием товарищи ваши поручили вам изъясняться? Такое ли грубое дали вам наставление?» Мархоцкий, нимало не смущаясь, отвечал: «Ни на волос не отступил я от данного мне товарищами наставления». Не продолжая более разговора с посланцами, приняли от них привезенные ими письма от Рожинского и от Зборовского. В письмах сих, писанных совершенно в духе речей Мархоцкого, начальники всего войска упрекали короля в намерении овладеть Северской землей, назначенной им в обеспечение недоимочного жалованья, просили его, не вмешиваясь в дела московские, позволить им одним окончить оные, напоминали, что русская земля, упоенная их кровью и даже за Волгой усеянная их костями, без явной несправедливости не может похищена быть из рук их, и, наконец, грозились для поддержания Димитрия, от коего ожидали заслуженного награждения, не щадить ни живота, ни последнего достояния своего и с врагом Димитрия, кто бы он ни был, поступить как с собственным врагом своим.

Пятнадцатого числа посланцы были призваны к гетману Жолкевскому, которого нашли окруженного сенаторами и старшинами рыцарства. Не отступая от своих требований, они говорили ему: «Всегдашним обычаем было знаменитых поляков, людей, возлелеянных на лоне златой вольности, искать мечом своим в чужих землях нажиться и славы. При побуждении той же вольности мы и товарищи наши возделывали мечом нашим, истинным Марсовым ралом, московские поля и пожинали на них с обилием, клонящимся к чести и пользе как собственно нашей, так и самой республики. Сколь же прискорбно нам теперь видеть, что в таком славном предприятии мы встречаем помешательство не от иностранцев, а от единокровных наших. Обиженные сею неправдою, мы простираем руки к тебе, гетман польских войск, под начальством твоим мы научились побеждать! Представь сенату, что ему, как оберегателю прав и вольностей, предстоит убедить короля оставить нас окончить наше дело и не лишать нас выгод, заслуженных нашей кровью». Слова сии возбудили сильное негодование в старшинах рыцарства. Они не дозволили посланцам продолжать речь и выслали с укоризнами и насмешками. Некоторые из сенаторов предлагали даже жестоко наказать их за непочтение к королю. Но прочие на сие не согласились, дабы не раздражить тушинцев, коих все еще надеялись привлечь в королевскую службу. Положили только сделать строгое замечание посланцам перед их отпуском.

Шестнадцатого числа их снова призвали к королю для выслушания следующей речи подканцлера: «Приятно было бы для его королевского величества, милостивого государя нашего, засвидетельствование верности и подданства войск ваших, если бы засвидетельствование сие согласовалось с речами вашими, но ни его королевское величество, ни все слушавшие посольство ваше не могут скрыть, сколь для них тяжко и удивительно видеть, как люди, называющиеся верными подданными, отваживаются дерзновенными выражениями оскорблять королевское величество. Сие выходит из пределов вольности. Кто не уважает государя своего, представителя отечества, кто беззаконно пренебрегает верховным саном, кто восстает против отечества и законов, тот переступает за границы вольности и напрасно прикрывает доброй личиной преступные действия свои. Его королевское величество слушал ваше посольство с отвращением и даже с гневом, но сии чувства уступили врожденному в нем милосердию, и послы его имеют поручение сообщить вам, что в теперешних обстоятельствах он для блага республики рассудил предпринять. Вы же письменно получите ответ, какой заслуживает ваше посольство. Знайте сами и научите братьев ваших, что король, его милость, ведает и чувствует, что он есть государь и король людей, Богом подчиненных его державе».

Засим Ян Кучборский, коронный писарь, прочитал ответ, отправляемый с посланцами, следующего содержания: «Наш государь желал бы, чтобы ваше войско не отправляло вас до прибытия королевских послов; тогда узнали бы вы, что побудило его королевское величество вступить в Россию и какую пользу от того должна получить республика. Когда же вы имели наклонность увлекаться беспутной буйностью и говорить дерзкие слова, то, по крайней мере, должны бы вспомнить, что если отечественные законы возбраняют королю оскорблять и обижать рыцарство, то еще менее дозволяют рыцарству бесчестить отечество и королевское достоинство. Ссылаетесь на вольность и на примеры, что народ польский мечом своим в чужих землях добывал себе добра и славы! Правда, королевство Польское пользуется знатными вольностями и льготами, еще предками приобретенными, однако вольности сии так законами определены, что дела исправляются не своеволием, сокрушающим державы, и не дерзновением, нарушающим общее спокойствие, а сообразно с государственными учреждениями и постановлениями. Вольности нашего народа дают ему большое преимущество над прочими народами, но справедливость требует от нас, чтобы мы более превосходили других скромностью и, в особенности, страшились бы обращать преимущества сии во вред и стыд отечества. Предки наши покорили богатые и обширные области, но они действовали с соизволения сейма и с одобрения правительства. Ныне же ваше войско пренебрегает соизволением сейма и королевским достоинством. О горе! О стыд! Законы коронные и литовские возбраняют даже самому королю объявлять войну без одобрения созванных государственных чинов, а частные люди, по одному побуждению своих страстей, без соизволения сейма, без согласия короля, собирают знатное войско и нападением своим ожесточают одного из сильнейших врагов республики! Ежели бы (по непостоянству военного счастья) полки ваши были разбиты и уничтожены, то в какую ужасную опасность ввергли бы вы целое королевство! И в какое еще время? Когда швед наступал и когда возгоралась междоусобная война! Да и так Польша и Литва немало претерпели от дерзновенной вашей пылкости. Раздраженный вами Шуйский направил татар на Подолию, казаками оставленную без защиты. Его же деньгами снабженный Сюдермаландский с моря и с суши напал на Лифляндию, и если бы не мужество Карла Ходкевича и его войска, то большой буре подверглись бы мы с той стороны. Если свесите славу, которой вы хвастаетесь, с вредом, причиненным вами республике, то сами рассудить можете, хорошо ли услужили отечеству? На варшавском сейме вы обнадеживали в верности и покорности вашей, почему и дан был вам ответ сообразно с заверениями вашими; но теперь, когда вместо действительного покорства государю, вместо изъявления любви к отечеству слышим от вас только самохвальство, угрозы и сопротивление власти, грешно было бы нам не остановить вас. Легко возбудить опасность, нелегко выйти из оной; часто случается, что, когда мним иметь уже в руках наших фортуну, она беглым полетом удаляется от нас. Не думайте, чтобы неприятель был уже совершенно побежден: силы как собственно его, так и союзников его еще значительны. Пристойно ли торжествовать прежде окончательной победы? На чем основаны ваши самохвальство и ваша кичливость? Известны нам взводимые на королевский совет клеветы и охуления! Но если бы и действительно король, как вы говорите, вступил в Россию с намерением лишить вас плодов ваших трудов и усилий, то вы того заслуживали бы за ваши дерзкие речи. Скоро вы увидите в вашем стане королевских послов, которые уведомят вас о намерениях его величества. Не забывайте сами и товарищам своим напомните, что искать славы, попирая законы, и гоняться за корыстью и добычей, не уважая верховной власти, не есть дело вольного поляка, а только действие бесчинных людей».

Хотя для сохранения достоинства правительства казалось необходимым отвечать так сурово посланцам, однако ж, дабы не поселить в них непримиримой вражды, лично с ними обошлись довольно приветливо. При отпуске их обратно в Тушино они были угощаемы как самим гетманом Жолкевским, так и королевским любимцем Потоцким, воеводой Брацлавским.

Сапегины полки также выслали от себя к королю Виламовского и Сладковского. Но сии посланцы исполнили свое поручение гораздо скромнее тушинских. Они говорили пристойно и вручили Сигизмунду тайное письмо от Сапеги, в коем вождь сей, опираясь на опытность свою в делах русского края, давал советы, клонящиеся к обеспечению успеха войны и к охранению королевской особы.

Во время сих переговоров осада Смоленска не подвигалась вперед. Напрасно Жолкевский устроил еще новую батарею на горе, с которой можно было громить ту часть города, куда перебрались было воеводы, дабы укрыться от действия орудий Дорогостайского^59. Осажденные с твердостью переносили разорение и отвергали часто повторяемые им предложения о сдаче. Поляки, видя непреклонность начальников города, пытались даже взволновать против них чернь. В сем намерении они подослали к стене пана Харлинского, умевшего говорить по-русски, дабы убедить простолюдинов и стрельцов не подвергаться неминуемой гибели и, напротив того, схватить упорствующих воевод и отворить ворота королю, который наградит их боярством и раздаст им дворянские имения. Но сие воззвание к гнусной измене также осталось безуспешным. Народ слушал Харлинского с любопытством, но без увлечения.

Главная забота осажденных состояла в добывании дров и воды. Делаемые ими частые вылазки почти всегда направлялись к Днепру. Наконец, они решились для упрочения сообщения с рекой выкопать ров от Пятницких водяных ворот до берега, что и исполнили, несмотря на усилия поляков воспрепятствовать сей работе.

Под Белой королевское войско не более имело удачи; по повелению Гонсевского запорожцы и поляки ходили на приступ, но были отбиты. Король послал из-под Смоленска в помощь Гонсевскому четыре пятигорские роты и часть татар.

Между тем королевские послы продолжали путь свой к Тушину, куда прибыли четвертого декабря с тремя сотнями восемьюдесятью человек пехоты и четырьмя сотнями копейщиков^60; прочее же с ними отпущенное войско было оставлено ими в Можайске, дабы не оголодить Тушинского стана, где по причине утеснения кормовщиков воинами Скопина начинали терпеть недостаток в продовольствии. Прием послам был сделан пышный: сперва встретил их пан Зборовский с двумя сотнями гусар, а потом и Рожинский, хотя и одержимый болезнью, выехал к ним в санях в сопровождении Станислава Мнишека, старосты Саноцкого. У самого же лагеря приветствовали их от имени Димитрия Иван Плещеев и Федор Уников. Самозванец и Марина не устыдились сами смотреть из окошка на въезд послов, не имевших к ним никакого поручения. Правда, Рожинский много увещевал послов идти сперва на поклон к тому, кто в Тушине признавался за государя, но они отозвались, что до него никакого дела не имеют.

Тушинские начальники, не видя успеха в настоянии своем по сему предмету, решились наконец назначить восьмого числа коло для выслушания послов. Все рыцарство собралось на прилегающей к стану равнине, где приготовили кресла для послов. Старший из них, Стадницкий, объяснил предмет посольства. Витовский, старый и благоразумный полковник, отвечая ему от имени войска, удостоверял, что оно пребудет верным королю, но просил, чтобы послы письменно сообщили данное им наставление. Послы отказались показать королевский наказ; однако ж обещали предложить на бумаге статьи, о коих поручено им было уговориться.

На другой день все в лагере было в разномыслии и смуте. Пан Яниковский и другие приверженцы самозванца подбивали жолнеров требовать такой непомерной платы, какой каждый из них по побуждению самохвальства и алчности полагал себя достойным. Яниковский даже настаивал, чтобы немедленно отпустить послов со словесным ответом. Но большая часть тушинских поляков уже не оказывала прежней дерзости.

Встревоженные действиями Скопина, они страшились еще, с другой стороны, нападения королевского войска, и опасения их подкреплялись разнесшимся слухом, что с послами отпущено до семи тысяч человек, хотя действительно из-под Смоленска прибывшие люди в Тушино и в Можайск не составляли и третьей части сего числа. Как бы то ни было, они, страшась, чтобы требованием лишнего не потерять всего, оказали неожиданную податливость и хотели даже убить Яниковского, упрекая его в самовольном изложении наказа для посланцев из-под Смоленска, которые, руководствуясь оным, бесполезно разгневали короля. Наконец, после продолжительных ссор и смятений, положено было выслать к семнадцатому числу по два товарища с каждой роты для переговоров с послами.

Переговоры сии немало смущали самозванца. Служившие ему поляки признавали его государем только по имени, а на деле вовсе не уважали его. В недавнее еще время Рожинский не усомнился в его присутствии ударить по щеке и бить палкой любимца его Вишневецкого, а самого его ругал в глаза и называл лгуном и мошенником. Он все переносил и сделался предметом общего презрения. В сем уничижении нельзя было ему надеяться, что поляки твердо будут стоять за него, а ближе следовало опасаться, что они для выговорения себе лучших условий выдадут его королю. Во избежание сего он принял намерение уехать из лагеря под предлогом прогулки под Москвой. Но поляки, не желая упустить его из рук своих, воспротивились его выезду, и Вишневецкий даже приказал запереть всех его верховых лошадей; несмотря на то, русские его приверженцы нашли средство вывести его из лагеря в сопровождении четырехсот донских казаков и такого же числа русских всадников, однако ж Рожинский погнался за ним и привел его обратно в лагерь, где учредили над ним строгий присмотр, к великому огорчению русских его клевретов.

Внутренние несогласия между последователями самозванца открывались не в одном лагере, но и вне оного. Паны Вержбицкий и Велегловский, занимавшие первый Дорогобуж, а другой Вязьму с отрядами служивших Лжедимитрию поляков, враждовали с находившимися в Вязьме запорожцами, которые, по примеру братьев своих, стоявших тогда под Белой, хотели совершенно покориться королю. Оба польских начальника не почли себя в состоянии противиться казакам и, очистив вверенные им города, возвратились с отрядами своими в Тушино. Король немедленно приказал занять Дорогобуж.

Казалось, что при столь неблагоприятных для тушинцев событиях начавшиеся в условленный день семнадцатого декабря переговоры с избранными товарищами должны бы иметь скорое и для короля выгодное окончание. Но высокомерие легкомысленных шляхтичей не вполне еще было укрощено. Представители их объявили самые нелепые требования: они хотели, чтобы король заплатил им мнимо заслуженные двадцать миллионов злотых (столько же нынешних серебряных рублей) и споспешествовал к возведению на престол Лжедимитрия, который уступит Польше Смоленск и Северскую землю. Когда же послы им возразили, что в целом полушарии едва ли можно собрать запрашиваемую ими огромную сумму и что в рассуждении Лжедимитрия непристойно королю стоять за известного обманщика, то они, умерив свои требования, ограничились просьбой, чтобы король выдал им немедленно за одну четверть жалованья вперед да за две прошедшие четверти, и соглашались отложить удовлетворение прочих заслуженных ими четвертей до совершенного покорения России, с тем, чтобы долг сей, ими на московской казне числимый, был обеспечен на Северской земле. Послы на сие отвечали, что нет ни малейшей причины королю ни выдавать им ничего вперед, ни платить за такое время, в которое они не ему служили, и что, впрочем, Сигизмунд не оспаривает права их отыскивать себе заслуженного жалованья, но только не от него, а от России, и с тем, чтобы недоимочная плата была расчислена не по произвольно ими самими составленным спискам, но по действительному времени служения каждого и соразмерно с обыкновенной платой, получаемой рыцарством в королевской службе. Товарищи, выслушав сие, отозвались необходимостью для них нового совещания со своими верителями и потому отсрочили продолжение переговоров.

После сего послы, гласно оставаясь в бездействии, не менее того не теряли времени и тайными происками ежедневно умножали число королевских приверженцев. Искусно пользуясь взаимной одного к другому завистью знатнейших из тушинских поляков, они ссорили их между собой и поодиночке привлекали на свою сторону. Так, например, передавшийся им Зборовский был за это вызван на поединок Рожинским, а скоро после того и сам Рожинский, опасаясь быть оставленным всеми, преклонил ухо к королевским предложениям. Под влиянием уже уговоренных начальников и все рыцарство стало оказывать более податливости. Отказавшись от требования выдачи четверти жалованья вперед, оно согласилось на поверку представленных списков и на удовлетворение по оным из московской казны по окончании войны, кроме одной четверти, которую просило выдать немедленно, да еще настаивало об обеспечении участи Лжедимитрия и Марины.

Самозванец с явным беспокойством следил за переговорами, к коим его вовсе не допускали. Наконец, двадцать седьмого декабря он решился спросить Рожинского, в чем состоят предложения, сделанные ему послами^61. Гордый поляк был в нетрезвом виде и отвечал: «Какое тебе дело, зачем послы приехали ко мне? Черт знает, кто ты таков! Довольно мы крови за тебя пролили, а пользы не видим». Слова сии, сопровождаемые не только бранью, но даже угрозами побоев, так устрашили самозванца, что он решился во что бы то ни стало удалиться из стана. В тот же день, когда трубили вечернюю зарю, он, переодевшись в крестьянское платье, отправился в навозных санях в Калугу с шутом своим Петром Кошелевым.

На следующее утро, когда узнали о побеге его, весь стан сильно взволновался. Пахолики и мастеровые первые восстали и разграбили все самозванцево имущество^62. Они даже неоднократно покушались разбить посольские повозки под предлогом, что в них укрывают задержанного царика, но на самом деле в намерении воспользоваться значительными суммами, которыми, полагали, король снабдил послов. Однако ж пришедшее с послами войско отстояло повозки. Между тем жолнеры собрались на бурное коло близ квартиры посла Збаражского. Многие шумели и ссорились. Иные обвиняли Рожинского, что он спьяну прогнал Димитрия; другие относили бегство его к проискам послов. Были даже такие, которые, не веря его удалению, подозревали, что его тайно утопили. Весь день прошел в раздорах и неустройствах^63. Только под вечер Бучинский, с помощью панов Андрея Млоцкого и Яниковского, успел укротить буйных и согласить всех на распущение кола с тем, чтобы собраться снова на другой день за лагерем^64.

В народных смятениях часто стоит только выиграть время. На коло двадцать девятого числа все предстали без запальчивости. Мгновенное раздражение уступало место уже благоразумным размышлениям. Спокойно слушали оправдания Рожинского. Также узнав, что послы, оскорбленные накануне оказанным к ним неуважением, собираются в обратный путь, положили просить их повременить с отъездом своим до третьего дня, в который обещали дать им благоприятный ответ. Послы тем охотнее согласились остаться, что сборы их в дорогу были только хитростью для устрашения бурливых; на самом же деле они хорошо понимали, что им нельзя было покинуть вверенного им дела в то самое время, как развязка оказывалась необходимой; они занимались тогда важными сношениями с русскими тушинцами.

Знатнейшие из сих изменников, пораженные бегством самозванца, расстроившим их собственные замыслы, убеждались в необходимости искать в новом покровительстве обеспечения своей будущей участи. Засим им оставалось или принести повинную царю, или передаться Сигизмунду. Но в Москве они нашли бы только помилование, а не богатые награды, за коими гонялись под хоругвью вора и кои льстились еще получить от короля. В низких душах их чувство своекорыстия превозмогло над естественным омерзением к иноплеменному игу. Послы обещаниями и ласкательствами старались утвердить их в постыдном намерении и в особенности успели склонить на свою сторону гнусного Михайла Глебовича Салтыкова и дьяка Ивана Тарасова Грамотина. Оба, злодеи лукавые и пронырливые, убедили товарищей своих собраться для выслушания послов. На назначенную сходку Салтыков привел думных людей и придворных чиновников, Заруцкий воинов, а царь Касимовский своих служителей. Митрополит Филарет, которого в Тушине, величая патриархом, держали, однако ж, под строгим присмотром, принужден был также явиться на сонмище с находящимся в стане духовенством. Когда все собрались, королевские послы принесли привезенную ими Сигизмундову грамоту к русским последователям самозванца. Старший из послов, Стадницкий, открыл переговоры речью, в коей уверял, что король вступил в Россию отнюдь не для порабощения россиян и не для утеснения их веры, а, напротив того, для прекращения между ними пролития христианской крови и предохранения их от дальнейшего разорения. К сему Стадницкий присовокупил, что их, сиротствующих за неимением законного государя, король готов принять под свою защиту и покровительство. Никто не смел противоречить. Все превозносили неизреченное великодушие короля, с умилением читали его грамоту и, восхищаясь, что она писана по-русски, целовали подпись Сигизмунда. Некоторые только настаивали об ограждении неприкосновенности православной веры. Послы отвечали, что в сем отношении король готов обязаться строжайшим образом^65. Тогда с общего согласия положили не приставать ни к царю Шуйскому, ни к бежавшему вору, а стоять с тушинскими поляками заодно и поддерживать друг друга. Сим кончилось гласное совещание, но келейно главные подстрекатели изменников дали послам клятвенное обещание беспрекословно покориться королю.

Послы успели наконец преклонить и поляков к снисканию королевской милости. Как рыцарство, так и русские тушинцы согласились отправить посланцев к Сигизмунду для ходатайствования о своих нуждах и требованиях.

Только в отношении к царю и к московским жителям послам не удалось исполнить королевского предписания. Царь Василий не только не хотел войти ни в какое сношение с ними, но даже не отвечал на посланные ими в столицу королевские грамоты. Москвичи также не поддавались на делаемые им тайные внушения отложиться от царя и гнушались мыслей ввериться сомнительному покровительству векового врага России.

Король не давал никакого гласного поручения к Марине послам своим, но они, убедившись на месте, что мнимая царица имеет некоторое влияние на тушинское рыцарство, признали полезным войти в сношение с ней и предложили ей от имени короля землю Саноцкую и доходы с экономии Самборской, с тем, чтобы она отказалась от всякого притязания на московский престол^66. Стадницкий, сродник Марины, взялся передать ей сии условия. Он написал ей письмо, в выражениях весьма приветливых, но не давал ей царского титула, а называл ее только ясновельможной. Высокомерная Марина нашла в самом домогательстве от нее отречения новое сознание мнимых прав ее на Россию. Она отвечала Стадницкому, что приятно ей было получить от близкого родственника уверение в его благорасположении, но вместе с тем выговаривала ему, что он не отдает ей должной почести, и своеручно сделала следующую приписку: «Памятуй, ясновельможный, что кого раз Бог освятил блеском венценосцев, тот сего блеска никогда не утрачивает. Солнце, заслоненное темным облаком, не престает быть лучезарным, так и я, лишенная престола клятвопреступными изменниками, не перестаю быть царицею».

Столь же горделиво Марина отвергла предлагаемые ей вознаграждения и насмешливо отозвалась, что она, со своей стороны, готова уступить королю Варшаву, с тем, чтобы он ей уступил Краков. В исступлении безрассудного властолюбия она казалась убежденной в законности прав своих на царский престол; решившись писать к самому Сигизмунду, она не уничижалась перед ним, а как настоящая царица требовала от него, чтобы он не мешал ей отыскивать своего достояния^67.

Послам нечего было долее оставаться в Тушине. Они возвратились под Смоленск и донесли королю, что вслед за ними едут полномочные от русских изменников и от польского рыцарства^68. Отряд, отправленный из-под Смоленска для провожания послов, не возвратился с ними, а был оставлен в Вязьме под начальством пана Казановского.

Между тем самозванец не оставался в бездействии. Убедившись, что ему нельзя уже ожидать никакой помощи от поляков, он здраво рассудил, что единственным еще средством удержать ему некоторую власть в России было передаться совершенно в руки холопьей стороны, слепо угождая ее добрым и злым страстям. В сем намерении прибыв под Калугу, он остановился в подгородном монастыре и послал иноков в город с известием, что он удалился из Тушина, дабы избавиться от погибели, уготовляемой ему поганым королем, злобствующим на него за то, что он отказался уступить Польше Северскую землю с Смоленском; что, если калужане согласятся не нарушать данную ему присягу, он с помощью их и прочих городов, пребывающих ему верными, надеется отомстить и Шуйскому, и коварным ляхам, и что, наконец, твердое его намерение есть в случае нужды положить голову свою за православие и Отечество^69. Сие хитропридуманное воззвание оканчивалось словами, для русского сердца увлекательными: «Не дадим торжествовать ереси; не уступим королю ни кола ни двора».

Калужане всегда выказывали преданность самозванцу, но в сем случае они одушевились новым усердием к тому, кого почитали страдальцем за святую Русь. Они спешили в монастырь с хлебом и солью, проводили с торжеством беглеца в город, ввели его в дом, занимаемый главным воеводой Скотницким, и, желая, чтобы признаваемый ими за государя не оставался в нужде, снабдили его пристойной одеждой, добрыми конями и необходимыми для роскошного стола припасами. Вор, снова облеченный в наружный блеск верховного сана, немедленно занялся набором достаточного ополчения для подержания ложных прав своих. Уже холопы, увлекаемые надеждой безнаказанно свирепствовать под его хоругвью, стекались к нему^70. Также он получил важное подкрепление от главного виновника бедствий Отечества, князя Шаховского, который, оставаясь верным связям, на обоюдном злодействе основанным, привел в

Калугу несколько тысяч казаков, с коими стоял в Царево-Займище^71. Самозванец, не довольствуясь тем, не отчаивался даже опять переманить к себе некоторую часть тушинцев, несмотря на сделанные им провозглашения против поляков. Подосланный от него шляхтич Казимирский привез в Тушино письма к Марине и к другим лицам, в коих он уверял, что отъехал только для охоты и готов возвратиться в стан, если поляки обяжутся новой присягой служить ему и если будут казнены отложившиеся от него русские^72. Уже Казимирский успел тайно раздать некоторые из сих писем, когда узнали о его кознях и призвали на коло. Тут все привезенные им письма, отобранные как от него, так и от тех, которым он вручил их, были сожжены, а Казимирский получил запрещение под смертной казнью происками своими возмущать войско. Однако ж сей пронырливый шляхтич скоро успел подбиться к Рожинскому и был отправлен от него в Калугу с важным поручением. Дело шло о том, чтобы уговорить Скотницкого схватить самозванца при помощи находящихся в Калуге поляков и отправить его в Тушино^73. Но Казимирский был двуязычный изменник. Прибыв в Калугу, он вручил самозванцу письмо Рожинского к Скотницкому. Лжедимитрий, воспламенясь гневом, немедленно приказал утопить в Оке Скотницкого. Такую же казнь претерпел от него и слабодушный окольничий Иван Иванович Годунов^74. Безбожный обманщик хотел ужасом поддерживать владычество свое.

Упорнейшими приверженцами Самозванца были донские казаки, которые под злодейской хоругвью его надеялись свободнее бесчинствовать, чем в рядах некоторой подчиненностью связанного королевского войска. Один из их отрядов, находившийся с Млоцким в Серпухове, выступил оттуда к Калуге. Увещания Млоцкого удержать их при себе на службе королю были тщетны; они отозвались, что присягнули уже Димитрию и не хотят быть клятвопреступниками^75. Млоцкий, оставив в Серпухове свой обоз под прикрытием нескольких челядинцев, пустился за казаками и нагнал их. Но в то самое время, как он сражался с ними, серпуховские жители вырезали его челядинцев и ограбили обоз. Лишенный своего имущества и способов к продовольствию, он удалился в Боровск, оставив казаков свободно продолжать путь свой в Калугу. Но желание отомстить серпуховлянам не угасало в сердце его. Неколько дней спустя он внезапно с восходом солнца явился под Серпуховым. Спешившиеся люди его без труда взяли приступом город и все предали огню, причем погибло множество жителей; уцелели только укрывшиеся в замке. На пепелище Серпухова Млоцкий известился, что обнаженный им Боровск готовится покориться царю Василию и принять посланных из Москвы воинов. Нимало не медля, он направился обратно туда, шел и днем, и ночью и едва успел отстоять Боровск. Его воины и царские вступали в одно время в город с противоположных сторон, но царские люди, узнав о его приходе, уклонились от боя на улицах и искали убежища в прилегающем к городу крепком Пафнутьевском монастыре, куда иноки уже успели впустить шестьсот московских стрельцов.

Среди сих козней и переворотов пылкая Марина не оставалась в бездействии. Когда узнала она, что самозванец утверждается в Калуге, то вознамерилась попытаться снова привлечь тушинцев на его сторону. Отстранив женскую пристойность, она, рыдающая, бледная, с распущенными волосами, бегала из ставки в ставку, никого не упрекала, старалась всех ласкать и разжалобить и представляла, что для собственной пользы своей им не должно было оставлять супруга ее, от коего одного могут ожидать богатых наград^76. Слезы и увещания прелестной женщины произвели сильное впечатление на воинов. Ее слушали с умилением и даже многие изъявляли неудовольствие против вождей, отлучивших их от самозванца. Однако ж польские начальники успели удержать шляхту в повиновении, но казаки, движимые корыстным пристрастием к обманщику, не послушались передавшегося полякам главного вождя своего Заруцкого и отправились в числе трех тысяч из Тушина в Калугу под предводительством верных клевретов самозванца князей Трубецкого и Засекина^77. Заруцкий вооруженной рукой хотел остановить их, но они, сильно оброняясь, стали уже одолевать своего атамана. Тогда Рожинский подоспел на помощь Заруцому и так стремительно ударил на казаков, что большая часть их осталась на месте. Только нескольким сотням удалось уйти, но и те, встреченные на дороге паном Млоцким, потерпели от него новое поражение.

Млоцкий недолго оставался в Боровске. Царь выслал против него еще две тысячи человек, с которыми он вступил в неудачный для себя бой. Отбитый, он удалился и расположил отряд свой в окрестностях Можайска. Сам же отправился под Смоленск и был милостиво принят королем, который пожаловал ему коня и тысячу злотых (столько же нынешних серебряных рублей).

Между тем осадные работы под Смоленском хотя и приняли другой вид, но не сближали осаждающих с желанной целью. Безуспешность пушечной стрельбы побудила их прибегнуть к подкопам, но и тут или по неискусству подкопщиков, или по причине бдительности осажденных в устроении нужных противоподкопов было только напрасное потребление пороха. Хотя подземные работы продолжались несколько недель, но городская стена и башни остались невредимы. Наконец, приближение весны остановило на время все действия, и король приказал даже свезти орудия с шанцев, опасаясь, чтобы их не снесло разлитием воды.

Впрочем, в то время завоевание Смоленска не составляло исключительного предмета забот Сигизмунда. Не менее открытых военных действий занимали его переговоры и тайные происки, клонящиеся к убеждению россиян принять на царство сына его Владислава. Сношениями польских послов с тушинскими изменниками хотя уже проложен был путь к сей цели, но коварные замыслы еще скрывались под общими выражениями о принятии предлагаемого королем покровительства, и ни один из русских злодеев не отваживался первый поднять явно руку на присягу государю инородному и иноверному, опирающемуся на силы народа, искони враждебного России. Но поляки отыскали еще бесстыднейших предателей в ничтожном городе. Воеводы, поставленные самозванцем во Ржеве – Владимирове, князь Лев Шаховской и Гаврило Хрипунов, не отказались подать низкий пример. Они, уговорив бывших при них шестнадцать детей боярских, принудили ржевских жителей целовать крест королевичу Владиславу как будущему государю российскому. Вслед за сим Владислав был также провозглашен и в близлежащем городе Зубцове тамошним самозванцевым воеводой князем Черкасским.

Покорство сих двух городов, хотя и малозначащих, было, однако ж, важным событием. Предатели России переступали за Рубикон. Королю не нужно уже было лицемерить, и сношения его с прибывшими под Смоленск посланцами русских и польских тушинцев приняли вид более положительный. Призвание Владислава самими русскими давало прочную основу его требованиям.

Посольство русских тушинцев состояло из сорока двух особ, кроме двухсот двенадцати человек прислуги. В оном имели место почти все преступные знаменитости изменнического стана. Главное лицо представлял столь бесстыдно во всех случаях посрамлявший боярский сан Михайло Глебович Салтыков. Достойными спутниками его являлись расстригин боярин, низкий палач царя Федора Борисовича князь Василий Михайлович Мосальский-Рубец; такой же цареубийца, некоторое время мечтавший выдавать себя за Димитрия, Михайло Молчанов; неудачный московский бунтовщик Тимофей Грязной; бывший торгаш московской гостиной сотни, условившийся уже с поляками губить свое отечество, Федор Андронов; употребленный расстригой в важнейших государственных делах и, несмотря на то, передавшийся вовсе не похожему на Отрепьева Тушинскому вору думный дьяк Иван Грамотин, и, наконец, долго пользовавшиеся доверенностью второго самозванца опытные военачальники: сын Михайла Салтыкова Иван, князь Юрий Хворостинин, Лев Плещеев и Никита Вельяминов, и безнравственные, но умные дьяки: Иван Чичерин, Степан Соловецкий, Евдоким Витовтов, Федор Апраксин и Василий Юрьев^78.

Послы сии, встреченные в польском стане с великой почестью, были торжественно приняты королем двадцать первого января 1610 года. Старый Салтыков в пространной речи благодарил Сигизмунда от лица русского народа за предлагаемое им покровительство^79. За ним сын его свидетельствовал о готовности патриарха Филарета и всего духовенства принять с должной признательностью христианское попечение короля о восстановлении спокойствия в Московском государстве. Наконец, думный дьяк Грамотин от имени бояр, окольничих, дворян, думных дьяков, стольников, чашников и всякого звания людей объявил, что единогласно желают иметь царем на Москве королевича Владислава, с тем, чтобы король обещал не касаться греческой веры и не только не нарушал древних прав русского народа, но даже даровал новые, дотоле в Московском государстве небывалые вольности. То же повторил старый Салтыков, слезно умоляя короля сохранить ненарушимо все обряды греко-российской церкви. В заключение послы просили немедленно назначить сенаторов для переговоров с ними и уверяли, что имеют полномочие не только от тушинских, но даже и от столичных государственных чинов.

Канцлер литовский Лев Сапега отвечал им в коротких словах, что король милостиво принимает изъявление их преданности и что он охотно обещает не тревожить русских в исправлении их веры, предоставляя, впрочем, обо все подробно условиться на общем совещании с сенаторами.

В тот же день Сигизмунд принял и посланцев от польского войска, служившего самозванцу. Хруслинский от имени тушинцев и Страбовский от имени Сапегина шляхетства приветствовали короля, уверяли его в верноподданнической преданности рыцарства и просили, чтобы он милостиво наградил их сослуживцев по мере их трудов и заслуг. Кроме сих двух панов, в числе посланцев находились Яйковский, Войтковский, Дворжицкий, Павловский и Пепловский. Они поднесли Сигизмунду письменно изложенные требования войска столь непомерные, что трудно было их согласовать с покорными речами посланцев. Коронный подканцлер Крыский в данном им ответе сказал, что король с удовлетворением принимает их подданническое приветствие, а что в рассуждении требований их его величество предоставляет себе дать справедливое решение с совета бывших при нем сенаторов^80.

В следующие дни переговоры деятельно продолжались между сенаторами и изменническими послами, которые возобновили свою просьбу о Владиславе в следующих выражениях: «С тех пор, как пресеклось племя великих князей наших, от Рюрика происходящих, единственным желанием нашим было российскую державу вручить царственному дому польского короля Сигизмунда. В сем ссылаемся на свидетельство здесь предстоящего маститого старца Михайла Салтыкова, коему известны все государственные тайны. Препятствиями к исполнению благого намерения нашего были сперва жестокое тиранство Годунова, потом появление Димитрия и, наконец, злодейства, сопровождаемые пролитием крови поляков, похищение престола Шуйским и успехи Лжедимитрия, к коему мы пристали не по убеждению в правоте его дела, а только из ненависти к Шуйскому. Прибытие короля оживило надежды наши; мы, снесясь тайно с знатнейшими из соотечественников наших, в столице находящихся, которые столь же ненавидели Шуйского, сколько мы презирали обманщика Димитрия, давно бы мы повергли общие моления наши к стопам королевским, если бы тому не противились сами поляки, Димитрию служившие. Теперь же, когда королевские послы вразумили тушинское войско, когда патриарху и всем чинам известно стало королевское к нам благорасположение, мы смело и открыто приходим просить, чтобы король, его милость, позволил нам избрать на престол московский кого-либо из его царственного рода. А как король, его милость, уже царствует над обширными областями, для коих присутствие его необходимо, и как, с другой стороны, невозможно Московскому государству управляться наместником, то да соизволит его величество даровать нам сына своего королевича Владислава. Народ встретит с радостными восклицаниями желаемого монарха; крепости и города отворят ворота государю своему; патриарх и все духовенство провозгласят данного от Бога великого князя. Только да не медлит король! Да поспешит он к столице на помощь стоящему под оной войску, на которое наступает Скопин со значительными силами! Да огласит он себя главой нашего предприятия, для успокоения встревоженных россиян! Ободренные его присутствием, поддерживаемые его силами, мы сами свергнем с престола и умертвим ненавистного нам Шуйского, как жертву, обреченную на гибель. Когда же овладеем Москвой и истребим Шуйского, то, последуя примеру первопрестольного города, покорятся все прочие крепости и целое государство, не исключая и самого Смоленска, на завоевание коего уже употреблено столько усилий».

Сенаторы с живейшим удовольствием слушали речи сии и, полагая обрадовать короля, поспешили довести до сведения его о предположениях, долженствующих, по мнению их, на долгое время обеспечить спокойствие и выгоды обеих соседственных держав. К удивлению их, король принял донесение их с холодностью и отозвался двусмысленно.

Сигизмунд лукавствовал. Внушения, сделанные по приказанию его русским тушинцам о призвании на царский престол королевича, имели только целью ознакомить общее мнение в России с мыслью покориться иноплеменнику. На самом же деле он прочил Россию не сыну, а самому себе. С одной стороны, приобретение необозримых областей льстило его тщеславию, а с другой, по ревности своей к папежству, он опасался, чтобы Владислав, как отдельный государь, не сделался истинно русским и не стал противиться распространению в России иезуитского лжеверия. Впрочем, король понимал, что благоразумие требовало от него не оглашать преждевременно настоящих своих видов, и потому он решился, не отвергая совершенно предложения об избрании Владислава, не принимать, однако ж, на себя никакого положительного обязательства по сему предмету. В таком смысле он приказал дать русским переговорщикам следующий ответ: «Его королевское величество принимает от всей души уверения в благорасположении к нему и к его дому московских чинов и еще раз повторяет, что, хотя, будучи сильно обижен Шуйским, он вступил в Россию вооруженной рукой, но не из мщения и не для завоевания Московского государства, а, напротив того, для успокоения оного и дабы прекратить пролитие христианской крови. Что же касается до пылкого желания государственных чинов посадить на московский престол королевича Владислава, то, если на сие будет соизволение Всевышнего, если народ русский единодушно одобрит сей выбор и если грозные тучи, висящие над государством, рассеются и снова воссияют тихие дни, тогда король, его милость, охотно удовлетворит желанию московского народа. В рассуждении же требования поспешать на Москву его королевское величество ожидает только, чтобы рыцарство, еще совершенно не отказавшееся от службы самозванцу, пришло в должное повиновение и соединилось с королевским войском. Когда (с волей Божией) сие совершится, то первым старанием его королевского величества будет пещись о избавлении и успокоении столь долго и жестоко томившейся столицы».

Если бы послы мятежнического войска были движимы истинной любовью к Отечеству, они заключили бы из темных и неопределенных выражений Сигизмунда, что он лицемерит, и поспешили бы прервать переговоры, не обещающие ничего удовлетворительного для чести и пользы России. Но большая часть из них, уже совершенно закупленная поляками, не гнушалась быть орудиями обмана. Они увлекли за собой и прочих и согласили их, несмотря на увертливость королевского ответа, приступить немедленно к постановлению условий, на коих Владислав должен был принять московскую державу.

Прения о сем предмете продолжались около двух недель. Польские историки с удивлением замечают, что послы мало заботились о правах и вольностях государственных, а настаивали только о неприкосновенности греческой веры и ее обрядов, и о сохранении велелепия церквей и монастырей. Но послы были люди умные, хотя и коварные; они хорошо знали дух своего народа и, искренне желая упрочить над несчастной Россией польское владычество, от коего ожидали величайших для себя выгод, они старались удовлетворить по возможности действительным потребностям своего Отечества. Что касается до гражданских прав, они могли совершенно ввериться полякам, которые, по свойственной им наклонности к чрезмерной свободе, готовы были умножить вольности их даже более, чем для сохранения государственного устройства они могли желать. Но в делах, относящихся до веры, им предстояло бороться с вредным влиянием иезуитов над изуверным Сигизмундом. Так, например, долго они домогались, чтобы король позволил Владиславу принять царский венец по древнему обычаю – от руки патриарха. Убеждаясь в необходимости сего обряда для ослепления русских, они твердили, что без сего начала ни к чему невозможно приступить. Наконец Сигизмунд уступил и четвертого февраля подписал запись, в первой статье которой он соглашался, чтобы патриарх венчал на царство Владислава, но и тут иезуитское пронырство ознаменовалось условной прибавкой, по силе коей сие действие отсрочивалось до совершенного успокоения Московского государства. Прочие статьи сей записи, писанной белорусским наречием и весьма важной, ибо она служила основанием многим последующим договорам Сигизмунда с русскими, относились к охранению российской церкви, учреждению внутреннего устройства и определению отношений России к Польше.

Король обещался за себя и за сына не отводить никого от греческой веры, чтить патриарха и духовенство и оставить за церквами и монастырями принадлежащие им имения. Сигизмунд требовал только, в противность прежним обычаям, допущения иметь в Москве один римский костел для пребывающих там поляков.

Что же касается до внутреннего устройства, будущий царь обязывался оставить бояр и приказных и служивых людей при прежних окладах и почестях; ни у кого самовольно не отнимать поместий и вотчин; никого не наказывать без приговора бояр и думных людей; не отбирать в казну имений у невинных жен и детей преступников и не вводить никаких новых пошлин и поборов без согласия Боярской думы. Судебник и существующие постановления должны также были оставаться в своей силе, и право переменять или добавлять законы предоставлялось только боярам обще с Земской думой. Русским дозволялось по желанию их ездить для науки в иностранные христианские государства. Кроме того, было положено не восстанавливать право перехода для крестьян и не давать свободы холопам. Весьма замечательно, что то и другое признавалось необходимым для обуздания народного буйства и для водворения в государстве желаемого устройства и прочной тишины. Все те, в руки коих по тогдашним переворотам переходила верховная власть, были одинакового мнения по сему предмету; даже и сами тушинские послы, хотя долгое время принадлежавшие к холопьей стороне, убеждены были в сей истине и должны были сознаться перед королем, что без утверждения крепостного права господ и помещиков не было никакого средства управлять Россией.

Наконец, в рассуждении отношений России к Польше постановлялся оборонительный союз между обоими государствами против всякого неприятеля, могущего учинить нападение на одно из них. В особенности предполагалось общими силами охранять пределы обоих государств против набегов крымских татар. Купцам польским в России и русским в Польше предоставлялось свободно торговать и провозить товары свои без всякого возвышения дотоле взимаемой пошлины. Впрочем, король ручался, что никто из русских поневоле в Польшу отсылаем не будет, что все русские пленные, отправленные по случаю войны за польский рубеж, будут возвращены на родину и что никто из поляков не будет назначаем ни на воеводство, ни на какое другое правительственное место как в Москве, так и в прочих городах, кроме пограничных, где до окончания смуты могли оставаться польские начальники^81.

Должно признаться, что если бы намерение Сигизмунда было добросовестно исполнить сии условия, то святая Русь могла бы сохранить свою народность и при воцарении государя иноплеменного. Но король хотел только приманить к себе русских и присвоить их себе, так сказать, украдкой. Для сего он велел объявить послам, что, удовлетворив всем требованиям русских, он взаимно ожидает от них, что они не откажутся повиноваться ему до прибытия Владислава. Король тем более настаивал на сем, что надеялся при удобных обстоятельствах обратить без труда временное владычество свое в постоянное. Изменники-послы не приняли в соображение, что не только время прибытия Владислава не было определено, но что даже Сигизмунд

не давал решительного обещания на отпуск сына своего в Москву. Имея единственно в виду угодить королю, они приняли запись его с радостными слезами и немедленно дали следующую присягу: «Я (имярек) целую святый животворящий крест государю своему царю и великому князю Владиславу Жикгимонтовичу всея России, на том, что мне ему, государю своему, служить и прямить верно и правдиво и во всем добра хотеть, а к Шуйскому и к тому вору, который называется царевичем Димитрием, не приставать и иного никого государя на Московское государство не хотеть, кроме государя нашего царя и великого князя Владислава Жикгимонтовича, а пока Бог нам даст его, государя, на Московское государство, буду служить и прямить и во всем добра хотеть его государскому отцу, нынешнему наияснейшему королю Польскому и великому князю Литовскому, Жикгимонту Ивановичу и проч.». Так нагло представители мятежнического скопища предавали Отечество в руки врага, пренебрегающего даже таить свое коварство. Король, подписавший запись четвертого февраля, уже второго марта окружной грамотой извещал в Польше оставшихся сенаторов, что, имея надежду всю Россию поработить Польше, он уклонился от принятия на себя прямого обязательства споспешествовать возведению Владислава на царский престол^82.

Польские тушинцы оказывались не столь сговорчивыми, как русские товарищи их. Переговоры с ними не только не подвигались вперед, но, напротив, принимали обратное направление. В представленных ими письменных требованиях возобновлялись первоначальные домогательства, уже устраненные в Тушине королевскими послами^83. Они желали, чтобы король уделил Марине несколько городов и волостей из областей, назначенных ей подвенечной записью, а самого Димитрия наградил особенным знатным княжеством; чтобы он подтвердил выданные от самозванца грамоты на сбор жолнеров и не лишал их ни определенного в них жалованья, ни наград, обещанных им Лжедимитрием, в уважение их подвигов и трудов; чтобы плата сия была обеспечена казной и сокровищами московскими, с обращением в оную всех могущих поступить в руки короля таможенных сборов и других государственных доходов, а если бы по случайностям войны сего исполнить было нельзя, то король вознаградил бы их за потерю заслуженной платы и ожидаемого награждения двумя четвертями жалованья, обеспечив выдачу оного имениями и староствами, именуемыми экономическими; чтобы выдать им не в зачет службы одну четверть жалованья, нужную им для снаряжения себя всем необходимым к продолжению похода; чтобы с праздника Рождества 1609 года жалованье им шло наравне с прочими королевскими полками; наконец, чтобы король из собственных своих денег вознаградил самозванцевых начальников за понесенные ими убытки при сборе полков и проводе их к Москве.

Напрасно королевские советники представляли войсковым посланцам о необходимости умерить столь нелепые требования. Посланцы отвечали, что не имеют на сие никакого полномочия; когда же они узнали, что русские послы уже постановили свой договор, то гневно приступили к ним, выговаривая, зачем они отделились от них вопреки данному в стане обещанию стоять всем тушинцам заодно^84. Устрашенные их угрозами, послы взялись ходатайствовать за них у сенаторов. Но просьба их была уважена только в том отношении, что король согласился не раздражать тушинского рыцарства строгим и решительным отказом и приказал канцлеру дать его посланцам следующий ответ: «Его королевское величество при постановлении договора с московским народом не упустит прилично обеспечить участь Марины; что касается до мнимого Димитрия, то хотя он сам по себе не заслуживает ни милости, ни доверия, но из уважения к предстательству рыцарства и ему будет назначено приличное его сану содержание, лишь бы только рыцарство оставалось в пределах умеренности и не предпринимало ничего предосудительного пользам Речи Посполитой и лишь бы сам Димитрий жил смирно, уклоняясь от всяких происков и мечтания о своем воцарении. Природные поляки должны хорошо знать законы своей земли, воспрещающие королю под каким бы то ни было предлогом обременять запрещениями коронные имения и маетности. К тому же какой повод и какое право имеют домогаться от короля стольких миллионов люди, служившие в чужой земле, чужому человеку, без ведома Речи Посполитой, без пользы для нее и в деле, не только не очевидно правом, но даже весьма сомнительном. Король сам не нарушит закона, однако ж не станет противиться тому, что будет признано справедливым государственными чинами на сейме. Что касается до жалованья и наград, то его королевское величество удостоверяет верное рыцарство свое, что когда прекратится безначалие в Московских областях и подати начнут вноситься исправно, то будет каждому заплачено все, что следует по сущей справедливости, а если бы и за покорением и успокоением Московского государства король учинить того не мог, то тогда плодородные и богатые области Северская и Рязанская будут отданы войску для выбрания с них причитающегося ему жалованья сообразно договору, заключенному им с Димитрием. В рассуждении же немедленной выдачи одной четверти жалованья не в зачет: то должно сказать, что приятно было бы королю излить щедроты свои на заслуженных подданных, но он не в состоянии сего сделать по причине скудости казны своей, истощенной многими войнами. Впрочем, его величество обещает сделать войску некоторое вспоможение, частью деньгами, а частью оружием и воинскими снарядами. Вскоре король пошлет к войску с сими дарами Яна Потоцкого, воеводу Брацлавского, который окончательно уговорится с вами об ваших требованиях. Оставьте ваши несправедливые домогательства, ваше нетерпение и вашу недоверчивость. Привлеченные обещаниями человека неизвестного, вы оказывали ему рабскую терпимость; как же вам поступать иначе с королем, государем вашим, который ищет одной славы, благоденствием поляков заслужить себе имя в потомстве, и который, уважая прежние труды ваши, наградит вас за них и не замедлит поставить вас навсегда в безнуждное состояние»85.

Отпущенные с сим ответом, Хруслинский и его товарищи не могли быть довольными. Они знали, что отправившая их шляхта жаждет денег и ни во что сочтет обещания отдаленные и неопределенные.

Русские послы также оставили королевский стан девятнадцатого февраля, получив перед отъездом своим обнадежение, что вслед за ними послан будет воевода Брацлавский с достаточным войском для подания надлежащей помощи тушинцам^86.

Между тем как под Смоленском король устраивал ковы свои на порабощение России, князь Скопин не переставал трудиться о ее избавлении, несмотря на ухищрение клеветников, силившихся очернить его в глазах царя. Для начала наступательных действий русский стратег ожидал только обещанного отряда из Швеции. Надежда его на получение сего подкрепления едва не рушилась от непредвиденного обстоятельства. Указ царский о сдаче Корелы шведам не исполнялся^87. Корельский епископ Сильвестр, движимый рвением к православию и Отечеству, гнушался передачей паствы своей в руки иноверных чужеземцев. Воспламененные его поучениями жители города и уезда заперлись в крепости, не впустили к себе посланных от Скопина чиновников и с твердостью объявили, что не почитают себя обязанными слушаться и самого царя, когда он отчуждает землю их от России. Шведы, подозревая, что корельцы действуют по тайному соглашению с царем, сильно вознегодовали и остановили войска, уже отправленные к Делагарди из Нарвы и из Выборга. Но князь Михайло Васильевич успел уверить Делагарди, что русское правительство вовсе непричастно сопротивлению корельцев, и согласил его постановить новый договор, по коему шведский начальник обязался послать повеление остановленному четырехтысячному отряду немедленно идти к нему на соединение, а Скопин от имени царя обещался выдавать сему новому войску ту же плату, какая постановлена была для вспомогательных воинов в Новгороде на первом совещании князя с Монзом Мартенсоном; кроме того и независимо от подтверждаемой уступки Корелы, Россия по окончании войны должна была вознаградить сполна короля за понесенные им убытки новым пожертвованием некоторой части своих владений^88. Сколь ни тягостны были сии условия, царь поспешил подтвердить договор своим одобрением^89.

Делагарди сдержал свое слово: обещанный шведский отряд направился к Александровской слободе, но, хотя он шел безостановочно, ему предстоял еще долгий путь. Осторожный Скопин не хотел без сего отряда предпринимать ничего решительного, но вместе с тем, не желая терять времени в совершенном безделье, он обратился к частным поискам. В особенности ему казалось полезным очистить тыл свой, вытеснив Лисовского из Суздаля. Исполнение сего предприятия он поручил боярину князю Лыкову и князю Якову Борятинскому, которые со значительным отрядом русских и шведских воинов подступили ночью к Суздалю в намерении овладеть городом врасплох^90. Им удалось уже ворваться в посад, но нелегко было победить отважного Лисовского. Услышав шум, он высыпал со всеми своими людьми на нападающих и отбил их. Темнота ночи способствовала отступлению Лыкова и Борятинкого и спасла их от совершенного поражения.

Неудача сия несколько вознаградилась лучшим успехом другого поиска. Для разведки о настоящих силах неприятеля под Троицей и для обнадежения храбрых иноков в скором избавлении Скопин послал в обитель Григория Валуева с пятью сотнями воинов^91. Валуев беспрепятственно вступил в монастырь в ночь с четвертого на пятое января и на рассвете сделал сильную вылазку в соединении с Жеребцовым и со старыми Троицкими сидельцами. Польские заставы были опрокинуты и втоптаны в неприятельский стан, откуда Сапега вышел со всеми полками своими. Упорный бой завязался на Волкуше горе, у Келарева пруда, на Клементьевском поле и на Красной горе. Русские воеводы, несмотря на превосходство неприятельских сил, не дали себя разбить и возвратились в монастырь с малым уроном в сравнении с понесенным поляками. Валуев, изведав на опыте бессилие осаждающих, не почел нужным долее оставаться в обители и шестого числа выступил обратно по дороге к Александровой слободе.

Между тем печальная дума томила душу Сапеги. Грустно было надменному пану отступить, не взяв монастыря после столь долгого стояния под оным, но он уже не мог иметь ни малейшей надежды на покорение осажденных. Считая поиск Валуева предзнаменованием близкого наступления князя Скопина, он должен был сознаться, что войско его, ослабленное понесенным уроном и изнуренное трудами долговременной осады, не в состоянии было продолжать обложение монастыря и в то же время отбиваться от Скопина. У Сапеги под ружьем оставалось уже не более четырех тысяч поляков. Воинская опытность его указывала ему, что в сих обстоятельствах безумно было бы упорствовать в предприятии, подвергающем его опасностям без всякого вероятия в успехе^92. После несколькодневных колебаний, еще внушаемых ему врожденной в нем кичливостью, благоразумие наконец одержало верх. Двенадцатого января он снял осаду монастыря и отступил в Дмитров^93.

Таким образом совершилось избавление геройской лавры, коей сопротивление останется на вечные времена в летописях наших славным памятников торжества веры и любви к Отечеству. Неустрашимые защитники ее, с примерным самоотвержением переносившие тяжкие бедствия, коим подвергались в течение осады, продолжавшейся год и сто десять дней, не вдруг убедились в спасении своем. Они думали, что Сапега удалился на какой-либо поиск, и опасались еще возвращения его. В сем томительном ожидании они провели целую неделю и только двадцатого января ободрились и послали в Москву старца Макария со святой водой и донесением царю о конечном освобождении святой обители.

Нельзя не удивляться обилию хлебных запасов, заготовленных предусмотрительностью архимандрита Иоасафа. Во все время столь продолжительного облежания никто не нуждался в пропитании. Правда, после отхода Сапеги нашлось в житницах только десять четвертей муки и пятьдесят четвертей сухарей, но оставалось еще значительное количество овса, которым по нужде могли бы довольствоваться и люди в случае дальнейшего продолжения осады.

Сапега отступил вовремя. Ожидаемое князем Скопиным из Швеции подкрепление прибыло в Александрову слободу семнадцатого января в числе трех тысяч человек^94. Князь, видя снова под начальством Делагарди до пяти тысяч иноземцев, не усомнился начать наступательные действия. Сам он с главным войском направился к Троицкому монастырю, а князю Ивану Андреевичу Хованскому приказал следовать с четырьмя тысячами пятьюстами воинами к Ростову, Кашину, Твери и Старице, навстречу новому шведскому отряду, идущему из Выборга под предводительством Эверта Горна, в соединении с коим он должен был тревожить сообщение Тушинского стана с войском Сигизмунда, находящимся под Смоленском^95.

Скопин прибыл в Троицу двадцать восьмого января и ликовал со знаменитым архимандритом и ратоборными иноками, которых из трехсот, бывших налицо при начале осады, оставалось в живых только шесть^96. Так как глубокие снега, затруднявшие сообщения, препятствовали решительному ходу военных действий, то князь Михайло Васильевич принял намерение остановиться в Шапилове, в восьми верстах от лавры, по Дмитровской дороге^97. Но, дабы не отступать от принятого им правила не иначе передвигать главные силы свои, как под покровительством укреплений, заранее занятых, он до перехода в Шапилово приказал поставить там острог. Сапега хотел было воспрепятствовать сей работе и пятого февраля подступил под Шапилово с тысячей человек польской конницы, но, несмотря на увещания его, шляхтичи отказались от нападения и заставили его возвратиться в Дмитров.

По окончании постройки острога Скопин стал в Шапилове и выслал мелкие отряды по разным направлениям для утеснения неприятеля и захвата его кормовщиков. Продовольствие сделалось столь затруднительным для Сапеги в окрестностях Дмитрова, что он принужден был отправить большую часть своих людей за Волгу для отыскания съестных припасов. Когда таким образом все старания Сапеги устремлялись по доставлению войску своему возможности удержаться в Дмитрове, неожиданное прибытие туда Марины умножило его заботы.

Злонравная полька с прискорбием видела, что происки ее хотя и смутили Тушинский стан, но не могли подвигнуть шляхту к явному бунту. В досаде и нетерпении снова играть роль царицы она решила тайно оставить Тушино и ехать к Лжедимитрию. К отъезду сему побуждало ее еще и опасение быть выданной королю. В ночи с тринадцатого на четырнадцатое февраля^98, несмотря на сильный мороз, она, переодетая в гусарское платье, села на коня и в сопровождении только казака Бурбы и двух служанок пустилась в путь с намерением пробраться в Калугу, но сбилась с дороги и шестнадцатого числа прибыла в Дмитров^99. На другой день Сапега получил донесение о приближении царских воевод со значительными силами; встревоженный сим известием, он представил Марине, что ей небезопасно оставаться в Дмитрове, и убедил ее ехать в Калугу. Для охранения ее он отправил с ней пятьдесят казаков и случайно находящихся при нем нескольких немцев^100.

В самом деле, князь Скопин намеревался уже снова действовать наступательно и выслал из Шапилова к Дмитрову боярина князя Куракина с передовым полком, при коем находились Делагардиевы шведы и пешие люди воеводы Валуева^101. Куракин, подступив под Дмитров семнадцатого февраля вечером, немедленно занялся устройством острога в версте от города^102. На другой день происходила неважная сшибка, на которой Сапега убедился, что Куракин привел с собой до двенадцати тысяч воинов; против столь многочисленного войска нелегко было ему удержаться с полутора тысячами человек, оставшихся при нем за отряжением большой части его воинов на отыскание съестных припасов^103. Но, с другой стороны, немедленным отступлением от Дмитрова он подверг бы многочисленных кормовщиков своих опасности быть отрезанными. По необходимости оставаясь в Дмитрове, он хотел, по крайней мере, не иначе принять сражение, как под прикрытием городских укреплений, обороной коих он намеревался ограничить свои действия. Но своевольная шляхта, не вняв благоразумным представлениям, не захотела оставаться в городе под предлогом, что ей не свойственно сражаться из-за окопов, и непременно требовала, чтобы ее вывели в поле, обещая, впрочем, не отдаляться от города и только отстаивать донских казаков, коих табор находился под пушечным выстрелом города. Сапега, не видя возможности удержать воинов своих, принужден был девятнадцатого числа выступить с ними к казачьему табору. Тут встретили они отряд князя Куракина в столь превосходных силах, что, несмотря на свою опрометчивость, не посмели вступить в бой и возвратились в город, но не без урона. Куракин, минуя казачий табор, живо преследовал их до самых ворот Дмитрова, а потом обратился на казаков и овладел их табором, где царское войско получило богатую добычу.

На другой день Куракин хотел штурмовать Дмитров. Гибель Сапеги казалась неминуемой. Но бывшие при Куракине шведы отказались содействовать ему, возвратились к Троице и тем навлекли на себя подозрение, что потворствуют неприятелю^104, хотя кажется вероятнее, что причиной уклонения их от штурма была не измена, а естественное для вспомогательного войска желание избегнуть опасностей кровавого действия, ибо можно было предвидеть, что Сапега будет защищаться отчаянно. Куракин, расстроенный отступлением шведов, отложил нападение.

Несколько дней спустя Сапегины кормовщики возвратились в Дмитров, и потому для польского вождя не было более причины оставаться в сем городе^105. Он поспешил отойти к Иосифову монастырю; но при отступлении он зажег Дмитров и разорвал орудия, которых не мог увезти с собой^106. Лыжники преследовали его и отбили у него на дороге двенадцать пушек^107. Намерение Сапеги было ждать повелений короля, но шляхта его взбунтовалась и послала от себя к самозванцу с предложением снова вступить в его службу, с тем, чтобы он выдал ей тотчас же жалованья за одну треть, по пятьдесят злотых (столько же нынешних серебряных рублей) на человека, чтобы и за будущие заслуженные трети платили чистыми деньгами и, наконец, чтобы он избегал всемерно ссоры с королем^108. Сапега, оставив войско свое в Иосифове, сам отправился к королю под Смоленск для совещания.

Отголосок неудачи поляков и расстройства дел Лжедимитрия раздался даже и в отдаленном от круга действий под Москвой городе Пскове. Около половины февраля два человека, прибывшие туда на лыжах, принесли из Порхова грамоту, в которой извещали псковитян о рассеянии Тушинского стана^109. Хотя известие сие было преждевременное, но, так как оно согласовалось с ожиданиями, возбужденными общим ходом дел, именитые люди не усомнились дать веру писанному к ним и в порыве радости своей возмечтали, что наконец настало для них удобное время свергнуть постыдное иго самозванца, коему они доселе подчинялись единственно в угодность застращавшей их черни. По мановению их дети боярские, гости и монастырские слуги со всеми домашними своими стеклись в Кремль вооруженные и на конях и в Троицком соборе снова провозгласили царя Василия при колокольном звоне. Но простолюдины, еще крепко державшиеся холопьей стороны, не расположены были уступить беспрекословно влиянию больших людей. Первое сопротивление оказалось на Запсковье, где народ взволновался и ударил в набат в церкви Козьмы и Дамиана. Естественным следствием восстания черни против именитых людей было сближение ее со стрельцами, за полгода перед тем изгнанными из города. Именитые люди, со своей стороны, знали, что им не управиться с чернью, если стрельцы будут снова впущены в город, и в предупреждение сего приказали запереть ворота, ведущие к Великой реке, и открыть огонь с Покровской башни по Мирожской стрелецкой слободе. Приняв сии меры предосторожности против стрельцов, они намеревались идти из Кремля на усмирение Запсковья, но запсковляне успели удержать их стремление, поставив малую пушку на Званице против Рыбинских ворот, через которые им надлежало проходить. Между тем пример, данный запсковлянами, нашел последователей и на другом конце города. На Полонищи посадские также возмутились и не дозволили стрелять с Покровской башни по Мирожской слободе. Тогда именитые люди, не надеясь более одолеть возрастающий мятеж, обратились к переговорам. Они обещали посадским жить по-прежнему в подданстве Лжедимитрия, с тем, однако ж, чтобы стрельцов не впущать в город. Но высшие сословия уже утратили безвозвратно доверенность посадских, которые укорительно отвечали: «Нам-де стрельцы не изменники; почто вы их в город не пущаете?» Действия согласовались с речами. Полонищанские посадские взломали замок у Взвозских ворот и впустили стрельцов. Именитые люди, видя свое бессилие и совершенную невозможность удержать власть свою над городом, принуждены уже были мыслить о личной своей безопасности. Воевода князь Александр Засекин и с ним до трехсот детей боярских, гостей и монастырских людей выбежали из города во Власьевские ворота и Великой рекой пробрались на Снятую гору, откуда иные отправились в Новгород, а другие в Печоры. Оставшиеся же в городе именитые люди укрылись в домах своих. Их не беспокоили ни в чем и не тронули имения ни их, даже ушедших в Печоры. Овладевшая городом чернь, желая удалить опасение, что может следовать примеру ненавистного Кудекуши Трепца, явила в случае редкую умеренность. Описали имение только тех, которые отъездом своим в Новгород навлекли на себя в глазах простолюдинов нарекание в измене Димитрию.

Если господство самозванца утверждалось таким образом в Пскове, напротив того, в окрестностях Москвы царская сторона брала решительный перевес; сами поляки уже были в том убеждены. В Можайске начальствовал от имени тушинцев поляк Вильчек. Самозванец, желая овладеть сим городом, заслоняющим столицу со стороны Смоленска, поручил исполнить сие Плещееву, которого отрядил из Калуги с двумя тысячами донских казаков и таким же числом русских^110. Плещеев с русскими остановился в Борисове городке для поддержки в случае нужды казаков, которых можайские жители тайно впустили в посад и укрыли в своих домах в ожидании ночного времени, удобного для поиска на самый город. Однако ж Вильчек был извещен о угрожающей ему опасности и поспешил принять свои меры. Отступивший от Боровска полк Млоцкого находился еще в окрестностях Можайска; за отсутствием Млоцкого им начальствовал пан Бобовский, который по приглашению Вильчека прискакал в посад ночью и ударил на казаков, готовящихся приступить к городу. Не ожидавшие сего нападения казаки побежали из посада, но Вильчек, выступив из города, успел перерезать им дорогу и многих из них побил и попленил. Плещеев, двинувшийся из Борисова на выручку казаков, также потерпел сильное поражение. По показанию поляков, до двух тысяч казаков и русских изменников остались на месте. Казалось, что после такого подвига тушинцам можно было полагаться на Вильчека. Но поляк сей хотел удержать за собой город, только чтобы с пользой для себя торговать им. Не видя никакой самостоятельности в отделившихся от самозванца тушинцах, он искал надежного покровителя и мог найти его только в короле или в царе Василии. Но Сигизмунд принял бы его покорство как долг подданного своему государю и не считал бы себя обязанным к большой благодарности. Напротив того, оказав важную услугу царю, он вправе был ожидать от него награждения и в сем убеждении предложил ему выслать из Москвы войско для принятия от него Можайска. Царь отрядил немедленно Ивана Измайлова со значительными силами. Вильчек, еще лукавствуя, известил о приближении царского войска не только Бобовского, но даже Казановского, стоявшего в Вязьме^111. Казановский поспешил соединиться с Бобовским и вместе с ним пошел на Можайск. Но труд его был напрасен. Он не мог предупредить в Можайске Измайлова, которому Вильчек немедленно сдал город и отправился в Москву, где царь наградил его сотней рублей (триста тридцать три с половиной нынешних серебряных). Казановский возвратился в Вязьму.

Уже все предвещало, что и грозный для Москвы Тушинский стан недолго удержится. Со дня на день умножались там раздоры и бесчинство. Бегство Марины в особенности подало повод к ужасному мятежу. Мнимая царица, уезжая, оставила в своих комнатах собственноручное письмо, в коем, жалуясь на окружающую ее измену, объясняла, что удаляется, дабы избавиться стыда быть выданной королю, и увещевала шляхетское рыцарство не нарушать присяги своей и не забывать, что от нее только могут ожидать наград^112. Приверженцы ее разносили письмо сие по стану и успели взволновать жолнеров. Бурливые своевольцы с обнаженными саблями обступили гетмана и вопили: «Злодей Рожинский! Мало того что нестерпимым высокомерием своим изгнал Димитрия, теперь и жену его принудил к бегству! Где же глава нашего предприятия? Кто будет распоряжать нашими действиями? Что значит наша присяга? Зачем отказываться нам от заслуженного жалованья и обещанных наград? Не признаем тебя за гетмана нашего, а за недостойного перебежчика и за изменника, закупленного королем! Возврати нам царя нашего, и если хотел предать его в жертву неприятельскому мечу, то наши сабли разведаются с тобой самим!» Тщетно Рожинский пытался твердостью удержать бунтующих. Его усилия восстановить порядок гетманской властью своей воспламенили неистовых новой яростью. Пистолетные пули засвистали мимо ушей его; гордый и отважный вождь принужден был скрыться для спасения своей жизни. Необузданная шляхта хотела вместо него избрать гетманом Тишкевича и немедленно идти к самозванцу в Калугу^113. Но другие начальники успели наконец усмирить мятежников заманчивым для их корыстолюбия уверением, что в непродолжительном времени король вышлет обещанные им деньги. В ожидании сего пособия жолнеры снова согласились подчиниться Рожинскому^114.

Избегнув угрожаемой ему опасности, гетман поспешил написать королю, что для удержания в повиновении войска необходимо в самоскорейшем времени удовлетворить оное денежной раздачей. Вместе с тем он уверял Сигизмунда, что обстоятельства благоприятствуют, и, основываясь на показаниях переметчиков и лазутчиков, доносил, что есть надежда привлечь на его сторону и самого героя Скопина и что московские жители ожидают только прибытия короля под столицу, дабы добровольно ему покориться^115.

Но король, основательно не доверявший известиям, получаемым от переметчиков и лазутчиков, не тронулся из-под Смоленска. По крайней мере, тушинцы вправе были надеяться, что по обещанию его скоро отправлен будет к ним Ян Потоцкий, воевода Брацлавский, с войском и деньгами. Однако ж и сие ожидание их не сбылось. Потоцкий, любимец короля, распоряжаясь всем под Смоленском, не хотел удаляться от Сигизмунда, чтобы не подать случая кому другому вкрасться в исключительную доверенность государя и чтобы не потерять наград, ожидающих его при падении Смоленска, которое, по мнению его, не могло замедлиться^116. Движимый сими личными побуждениями, он под разными предлогами откладывал свое выступление к Тушину и, наконец, решился на действие коварное: по его наущению отряжаемое с ним товарищество возмутилось и отказалось выступить в поход^117.

Обстоятельства Рожинского, лишенного всякого пособия со стороны короля, сделались затруднительными. Не только заботило его неповиновение жолнеров, самое военное положение представлялось ненадежным. Со всех сторон угрожала опасность. Перед ним недоступная Москва, где царское войско уже превосходило числом ослабленные полки тушинцев; вправо самозванец усиливался в Калуге и преграждал ему все пути, за Оку и за Угру ведущие; в тылу царский отряд, занимавший Можайск, перерезал Смоленскую дорогу и, следственно, прямое сообщение с королем; наконец, влево от Дмитрова угрожал Скопин, который, не будучи более удерживаем отступившим к Иосифову Сапегой, мог совершенно отрезать ему всякое отступление. Безрассудно было бы долее держаться в Тушине. Одна Волоколамская дорога оставалась еще свободной, и потому он решился отступить по ней к Иосифову монастырю, куда пятого марта отправил пушки свои^118. Таким образом, облегчив свое следование, седьмого числа он сам выступил со всем войском^119. Поляки, отходя, зажгли Тушинский стан. Зарево пожара возвестило столице истребление злодейского гнезда, бывшего для нее страшилищем в течение двух лет и девяти месяцев. Немногие из русских тушинцев, передавшись совершенно Сигизмунду, последовали за Рожинским. Все прочие или принесли повинную царю, или отъехали в Калугу к самозванцу.

Скопин достигал наконец своей цели: отступление Рожинского предоставляло ему возможность идти в Москву, не подвергаясь опасностям решительного боя. Он немедленно отрядил Валуева к Иосифову монастырю для наблюдения за Рожинским, а сам с главным войском устремился к столице, куда вступил двенадцатого марта^120. Восторг москвитян обратил прибытие его в народное торжество. По приказанию царя вельможи спешили встретить юного героя у городских ворот, но обыватели обоего пола и всякого возраста опередили их и необозримыми толпами высыпали за деревянный город на Ярославскую дорогу. При появлении Скопина, когда, по древнему русскому обычаю, поднесли ему хлеб и соль, все пали ниц перед обожаемым стратигом и, со слезами умиления провозглашая его избавителем Отечества, уподобляли юному Давиду, поборающему по злосчастном Сауле. Оскорбительное для Василия сравнение раздражило державного старца, уже негодовавшего на Скопина за безнаказанное отпущение людей, вызывавших его к измене от имени Ляпунова. Но царь почел необходимым таить томившее его недоверие к победоносному сроднику и принял его с почестью, достойной заслуг, им оказанных. Он также обласкал и щедро одарил Делагарди.

Тушинские поляки, раздраженные неудачей своей под Москвой, винили в оной короля, никакой помощью со своей стороны не заменившего опоры, которую доставляло им содействие самозванцевых сподвижников и которой они были лишены по его проискам^121. В досаде они тотчас по прибытии в Иосифов отправили под Смоленск Зборовского, Виламовского и Шуцкого с поручением в резких словах выразить перед Сигизмундом их негодование. В наказе сим новым посланцам, от которого не дозволялось им отступать ни в каком случае, предписывалось говорить, что король вопреки их ожиданиям не обратил милостивого внимания на справедливые их требования; что обещанные подарки скудны и не могут почитаться удовлетворительными для многочисленного войска; что даже у них нет никакого ручательства или обеспечения в получении кровью и потом заслуженного ими жалованья; что королевские послы, выгнав царя Димитрия из Тушинского стана, обманывали их пустыми обещаниями и обнадеживаниями; что, не получив надлежащей награды, им остается обратиться к иным средствам для доставления себе возмездия за понесенные траты и убытки; что данный королем ответ прежним их посланцам подал повод к разгрому Тушинского стана и к омрачению двухлетними трудами приобретенной славы, и, наконец, что весьма естественно жолнерам бунтовать и искать себе другого покровителя, когда король пренебрегает всеми просьбами их и когда, будучи теснимы неприятелем, они от своих ничего не видят, кроме презрения и забвения.

Зборовский с товарищами прибыли под Смоленск двадцать первого марта^122. С ними же приехал царь Касимовский, который изъявил свою покорность Сигизмунду в следующих выражениях: «Я холоп твой, приехал сюда на службу вашего королевского величества и прошу дать мне людей, дабы я мог пролить кровь мою на службе вашего величества». Король принял его с большой почестью и дал ему первое место между сенаторами. Поляки, вероятно, полагали, что знатный татарин должен пользоваться великим уважением у русских, и потому уговорили его послать письмо в Смоленск с увещанием к сдаче. Но сие новое покушение к поколебанию твердости смолян не более имело успеха, как и прежние.

Переговоры с войсковыми посланцами продолжались несколько дней. Наконец их отпустили с ответом, подобным тому, который был дан Хруслинскому. Сенаторы полагали, что было бы противно достоинству короля и республики уступить настояниям дерзкого своевольства.

Посланцы на обратном пути своем не доехали до Иосифова, ибо встретили войско гораздо ближе к Смоленску. Причиной сего отступления была внезапная смерть князя Рожинского. Горделивый вождь, сраженный стыдом и горестью, скончался двадцать девятого марта в Волоколамске на тридцать пятом году от рождения^123, оставив по себе память воина бесстрашного, но распорядителя неудачного. Кончина его расторгла последние узы братства между тушинцами. Хотя главный начальник не всегда находил должное послушание в подчиненных своих, однако ж по некоторому навыку к его предводительству они после мгновенных бурь снова покорялись его власти; но когда не стало его, то не нашлось никого, кто был бы в состоянии обуздать их своевольства. Правда, сначала не было разномыслия насчет необходимости сблизиться с королевским войском, и потому, оставя в Иосифове Руцкого с полутора тысячами человек для обороны монастыря^124, все прочие отошли по направлению к вершинам Днепра и остановились между Зубцовым и Сычевкой при селении Хлепень^125. По удалении их Валуев выгнал из Волоколамска остававшихся там четыреста донских казаков, но к Иосифову он еще не посмел приступить^126.

Зборовский застал товарищей своих уже в Хлепене. Приезд его подал случай к страшному смятению. Шляхта, узнав, что и с ним король не прислал обещанных денег, возмутилась и отказалась от повиновения^127. При водворившемся в стане безначалии всякий действовал по собственному побуждению. Жолнеры, прельщенные обещаниями самозванца, большей частью изъявляли желание возвратиться к нему на службу и густыми толпами потянулись к Калуге под предводительством ротмистров Каминского, Стравинского, Телефуса и Иозефа Будзилы^128. За ними туда же последовал и Сапега со всеми своими людьми. В Хлепене же остались только стыдившиеся совершенно отказаться от повиновения королю полк Андрея Млоцкого, шесть гусарских хоругвей из полка Александра Зборовского, роты: бывшая гетмана Рожинского, Виламовского, Симона Копычинского, Ланскоронского, Вильковского, Русецкого и Мархоцкого и знатная часть роты Бобовского, всего три тысячи человек, не считая некоторого числа казаков^129. Главное начальство над ними принял Зборовский, который убедил их послать к королю с покорностью Ланскоронского и Бобовского. С сими посланцами отправился под Смоленск и атаман Заруцкий, начальствующий над теми из донских казаков, которые оставались еще при Зборовском.

Каминский, Стравинский, Телефус и Будзило продолжали следовать к Калуге, куда, однако ж, вступила только некоторая часть их людей. Прочие на пути присоединились к Сапеге, который остановился на берегах Угры, не доходя Калуги. Вождь сей отделялся от короля только по наружности; на самом же деле он действовал по тайному соглашению с Сигизмундом^130. Приблизившись к Калуге под видом подания помощи самозванцу, он наблюдал за его действиями и вместе с тем достаточно поддерживал его, дабы предохранить его от конечной гибели, которую поляки желали еще отсрочить, ибо начинали уже постигать, что существование его много способствовало к продолжению неустройств в России и, развлекая внимание и силы царя, облегчало действия королевского войска.

Сей же политике Сигизмунда Лжедимитрий обязан был своим спасением во время заговора, составившегося против него в Калуге. Поляки, обещаниями его привлеченные в сей город, вскоре убедились, что самозванец не хочет или не в состоянии удовлетворить их, и в досаде своей решились на дело гнусное^131. По поручению их Яниковский известил Жолкевского, что они готовы умертвить обманщика и покорить Калугу королю, если получат на то соизволение его величества. Им отвечали, чтобы они удержались от исполнения своих намерений. Королевский совет видел в самозванце представителя холопьей стороны, которую для обессиления царя выгодно было полякам до времени поддерживать из-под руки.

Сии тайные побуждения не препятствовали, однако ж, полякам силой оружия отбирать Северские города, подвластные самозванцу. Вновь вышедшие из Запорожья семь тысяч казаков следовали двумя отрядами к Смоленску на помощь королевскому войску^132. Но Сигизмунд рассчитывал, что от них нельзя ожидать пользы в осадных работах и что по свойственной им наклонности к грабежу и своевольству они стали бы понапрасну опустошать окрестные места и тем затруднили бы продовольствие стана, и предписал им обратиться на Северскую землю. Для направления же их действия он послал в начальники первому отряду пана Богушевича, а второму пана Запорского. Королевское повеление настигло первый отряд в Чечерске. Запорожцы, желая оказать свое усердие, четвертого марта переправились через Сожь и, в одни сутки проскакав ста тридцать верст, пятого марта явились неожиданно перед Стародубом. Хотя жители достаточно снабжены были всем нужным к обороне, однако ж, по причине нечаянности нападения, они беспрепятственно допустили неприятеля занять посад. Зато весьма упорно защищали острог, устроенный под самым замком. Казаки в улицах посада много потерпели от пушек, втащенных стародубцами на церкви и колокольни, в остроге находившиеся, и от стрельбы с рубленых тарас, которые осажденные по мере надобности передвигали на санях с места на место. Впрочем, несмотря на сии оборонительные средства, стародубцы, не видя возможности удержаться в остроге, сами зажгли оный и укрылись в замке. Запорожцы, не желая терять людей на новом приступе, предложили осажденным сдать замок на уговор, но получили отказ в самых оскорбительных выражениях. В ожесточении они приступили к замку с четырех сторон и встретили отчаянное сопротивление, которое не иначе могли преодолеть, как подложив огонь к стене. Пожар охватил весь замок. И тут стародубцы не сдавались; они бросали в пламя все, что имели, и в ожесточении сами кидались в него. Однако ж запорожцам удалось, выломав ворота, спасти от губительного действия огня одну большую и пятнадцать полковых пушек и несколько русских людей, из коих знатнейших, а в том числе и главного воеводу князя Андрея Хованского, послали к королю.

Запорожцы отряда Запорского также не оставались в бездействии. Пятнадцатого марта они скрытно подошли к Почепу и, соскочив с лошадей, пошли на приступ к замку, приставляя лестницы и подкладывая огонь к стенам. Осажденные оборонялись упорно с утра до вечера, но наконец усилившийся пожар принудил их сдаться. Замок сделался жертвой пламени, но город остался невредимым. По некоторым известиям, при сем случае погибло до четырех тысяч почепцев. Урон запорожцев состоял из трехсот убитых и раненых.

Богушевский и старший из запорожских полковников, Ганченко, простояв две недели в Стародубе, двинулись девятнадцатого марта к Новгороду-Северскому, несмотря на весеннюю распутицу, и подошли к сему городу двадцать первого числа. Тамошний воевода, самозванцев боярин князь Федор Петрович Борятинский, и все жители, устрашенные злой участью Стародуба, вступили в переговоры, и когда получили от Богушевского удостоверение, что все они с женами, детьми и имуществом останутся невредимы, то немедленно присягнули королевичу Владиславу^133. Запорожцы нашли в городе двадцать четыре пушки и сто фальконетов.

Чернигов уже находился в руках поляков. Пан Горностай, подкоморий Киевский, овладел сим городом при помощи собранных им в пограничных местах Польского государства разных людей. Трудно было бы Горностаю удержать в порядке нестройную сволочь свою, которая так беспощадно разграбила Чернигов, что многие из жителей, покинув дома свои, искали убежищ в украинных городах.

Поляки и запорожцы везде неистовствовали вопреки неоднократным повелениям Сигизмунда, чтобы с русскими обходиться ласково и сколь возможно дружелюбнее. Тысяча пахоликов и столько же запорожцев, выбежав на поиск из королевского стана, взяли приступом Мосальск. Замок и город были разграблены и сожжены, а жители вырезаны.

Важнее всех сих завоеваний было для короля покорение Белой, которую Гонсевский голодом вынудил сдаться на уговор третьего апреля, после почти шестимесячного облежания. Осажденные целовали крест королевичу Владиславу, а Гонсевский дал присягу в том, что будет охранять их от всяких насилий и оскорблений. Но запорожцы, составляющие знатнейшую часть войска Гонсевского, не полагали себя обязанными исполнять обещаний польского вождя. Они своевольничали, бесчинствовали и требовали с обывателей необычайную сумму денег. Когда же Гонсевский хотел обуздать их, то они грозились напасть на него самого и на бывших при нем поляков. Посланный к ним с увещаниями от короля пан Доморацкий едва успел их усовестить и усмирить.

Впрочем, покорение северских городов и даже Белой не вознаграждало Сигизмунда за утрату питаемых им надежд на содействие тушинского войска и на близкое падение Смоленска. Несмотря на обыкновенную его самонадеянность, он с беспокойством ожидал весенних действий Скопина. Уже оказывалось на деле, что разгром Тушинского стана выгоден был не столько для короля, сколько для царя, который, не будучи более озабочен опасностью, грозящей самой Москве, мог безбоязненно направить главные силы свои на выручку Смоленска. Сигизмунда еще тревожил слух о подступлении от стороны Новгорода нового шведского и царского войска. Если не удалось покорить Смоленск, оставленный при одних собственных силах, то естественно ли было мечтать о лучшем успехе осады, когда осажденным готовилась сильная помощь? В сих обстоятельствах совет, составленный из находящихся при короле сенаторов, признал благоразумным стараться миролюбиво окончить дело, уже оказывавшееся трудным^134. Король не противился сему заключению, и девятнадцатого апреля коморник его, пан Слизень, отправлен был с грамотами к царю и к московским боярам, в коих предлагалось открыть переговоры для предупреждения дальнейшего кровопролития. Но Слизень доехал только до Царево-Займища. Царские воеводы, начальствовавшие в Можайске, отказались пропустить его к Москве и известили его, что царь, справедливо оскорбленный вероломным вторжением короля в Россию, решительно не хочет ни принимать послов, ни входить ни в какие с ним сношения, пока король не выйдет из московских пределов. Твердость сего отзыва показывает, что Василий понимал достоинство монарха российского и что честь венца Мономахова не омрачилась на челе злосчастного, но крепкодушного старца.

Известия, полученные в королевском стане о приближении к Москве от Новгорода царской и иноземной рати, скоро подтвердились. Князь Хованский, еще в январе месяце отряженный, как выше сказано, Скопиным навстречу ожидаемому из Выборга Горну, очистил на пути своем Ростов и Кашин. Между тем и Горн выступил в поход и двенадцатого февраля перешел за русский рубеж с четырьмя тысячами человек, из коих, однако ж, оставил полторы тысячи в Ижорской земле для охранения финляндской границы и для наблюдения за городами Ямом и Ивангородом, сильно занятыми самозванцевыми приверженцами^135. С остальными же двумя тысячами пятьюстами англичанами и французами он медленно двигался к Новгороду, а оттуда пошел через Старую Руссу и Осташков на Старицу, где совершил соединение свое с князем Хованским. Русский и шведский начальники, имея в совокупности до семи тысяч воинов, пошли на Ржев. Хотя по первому слуху о приближении их засевшие в сем городе запорожцы и выслали двухтысячный отряд по Старицкой дороге, но передовая стража сия занялась более пьянством, чем наблюдением^136. Пользуясь ее беспечностью, Хованский и Горн обошли ее, явились неожиданно перед Ржевом и истребили всех запорожцев, которых застали на левом берегу Волги; казаки же, находившиеся на правом берегу реки, успели сжечь посад и укрыться в замке. Продолжая действовать с тем же успехом, Хованский и Горн двадцать четвертого апреля беспрепятственно заняли Зубцов^137.

Так как от Зубцова до Хлепеня считается не более двадцати пяти верст, то Зборовский не отважился оставаться в столь близком расстоянии от неприятеля, числом весьма его превосходящего. Сам Зборовский отвел поляков в селение Липцы, лежащее на дороге от Зубцова в Царево-Займище, а казаки Заруцкого отошли по направлению к Вязьме и расположились в Шуйском.

Другому польскому вождю, Лисовскому, также предлежало помышлять о своем спасении. Смелый наездник сей всю зиму держался в Суздале и безнаказанно опустошал окрестности^138. Конечное отступление Сапеги и тушинцев лишало его всякой опоры посреди враждебной земли. Но, хотя отовсюду отрезанный, он не терял духа и при начале весны решился вооруженной рукой пробиться до польской границы. Выступив из Суздаля в сопровождении казацкого атамана Просовецкого, он переправился за Волгу и мимоходом приступил к Колязину монастырю^139. Тамошний воевода Давыд Жеребцов защищался храбро, но безуспешно. Неприятель овладел монастырем и зверски воспользовался правом победы. Обитель была разграблена и сожжена, а все находившиеся в ней люди, не исключая ни Жеребцова, ни монахов, были преданы смерти. После разбойнического подвига сего Лисовский пошел далее проселочными дорогами и достиг Великих Лук, куда вступил беспрепятственно^140.

Между тем в Москве князь Михайло Васильевич ревностно распоряжался приготовлениями к походу против Сигизмунда. Он хотел избавлением Смоленска заслужить новую признательность Отечества, уже прославлявшего его за освобождение столицы. Но в неисповедимых советах Всевышнего не ему суждено было довершить спасение России. Еще не исполнилась мера казни, предопределенной гневом Божиим над несчастным Отечеством нашим.

Московские жители не переставали честить юного героя торжественными изъявлениями народной к нему любви и признательности. Все взоры устремлялись на того, которого считали единственной опорой государства. Вопреки обычной ему скромности так превозносили Скопина, что сам венценосный Василий казался второстепенным лицом в своей столице. При столь всеобщем влечении сердец к князю Михайлу Васильевичу, вероятно, многие припоминали, что престол, упразднившийся смертью царя Федора Ивановича, должен бы принадлежать ему, как представителю по первородству прав ветви Рюрикова дома, самоближайшей к царскому корню. Все это несказанно тревожило царя Василия и других завистников Скопина, из коих злейшим являлся царский брат князь Дмитрий Шуйский, который, мечтая о наследовании престола после бездетного Василия^141, видел в победоносном сроднике своем опасного соперника. Безнравственные люди не всегда умеют лицемерить: неприязненное расположение князя Дмитрия к Скопину огласилось и даже дошло до ушей Делагарди. Шведский военачальник предупреждал друга и сотрудника своего о ковах, замышляемых против него, и советовал ему для безопасности своей поспешить выступлением из Москвы^142. Но чистой душе Скопина нелегко было подозревать в злодействе ближних родственников. Несмотря на предостережения, он не переменял обращения с ними и с благородной доверчивостью предавался в руки своих ненавистников. Будучи двадцать третьего апреля на крестинном пиру у князя Ивана Михайловича Воротынского, он не отказался выпить меду из чаши, поднесенной ему княгиней Екатериной Шуйский, супругой князя Дмитрия, и тотчас же крепко заболел^143. Едва успели его живого отнести к нему в дом. Кровь рекой лилась у него из носа, и в ночь он скончался.

Москва дрогнула при ужасной вести. Народ в исступлении горести хлынул к дому князя Дмитрия Шуйского, общей молвой обвиняемого в отравлении обожаемого стратега. Царь на спасение брата принужден был выслать дружину свою, которая и отстояла дом^144. Неутешным москвитянам, удержанным силой от совершения мести, по мнению их, праведной, оставалось только оплакивать преждевременную кончину незабвенного героя.

Но действительно ли Скопин отравлен? Доказательств преступления не было, да и быть не могло, ибо естественно, что никто не осмеливался приступить к исследованию горестного происшествия, навлекавшего подозрения на лица, столь приближенные к царю. С другой стороны, должно ли слепо верить молве народной, всегда готовой приписывать насилию скоропостижную кончину знаменитых мужей. Из современных писателей только немец Бер и Псковский летописец прямо обвиняют в отравлении Скопина первый – самого царя, а последний – княгиню Екатерину, супругу князя Дмитрия Шуйского. Но Бер, враг Василию и недоброжелатель русским, во всем сочинении своем являет беспутную наклонность чернить царя и злословить наших соотечественников, и потому естественно ему было выдавать за неоспоримую истину пустые слухи, когда они согласовались с его предубеждениями. Псковская летопись, писанная в замечательном духе ненависти ко всем высшим сословиям России и к поддерживаемому ими царю, также не должна была усомниться дать веру клевете, представляющей в столь гнусном виде Васильеву ближайшую сродницу. Нельзя не заметить также, что сила сих двух свидетельств, уже самих по себе сомнительных, еще ослабляется важным показанием Жолкевского. Сей истинно государственный муж, имевший в то время столь тесные и столь доверенные связи с именитейшими людьми в России, решительно отвергает толки об отравлении Скопина и приписывает смерть его болезни.

Царь, по крайней мере, по наружности, разделял общую скорбь и в ознаменование отличного уважения к памяти незабвенного героя приказал похоронить его в приделе Архангельского храма, где покоится прах самодержцев российских. Но если действительно Василий сам не чужд был коварного замысла на погубление Скопина, то суд Божий не замедлил совершиться над преступным венценосцем. Опуская в землю гроб доблестного защитника своего, царь погребал не его одного, но и самый престол свой.

Глава 6 (1610)

Безвременная кончина героя Скопина была бедственной для России в особенности потому, что прервала воинские его подвиги прежде, чем он мог довершить избавление Отечества. Правда, Москва уже была освобождена, однако ж для совершенного успокоения государства нужно еще было искоренить представителя холопьей стороны, засевшего в Калуге, самозванца, и принудить короля Польского не только снять осаду Смоленска, но даже вовсе очистить пределы российские. И то, и другое нелегко было исполнить. Лжедимитрий сильно опирался на преданность к нему черни почти в целой России, кроме северных Заволжских областей. Сигизмунд, со своей стороны, предводительствовал войском хотя и не весьма многочисленным, но коему доброе обучение и воинский навык давали важное преимущество над нестройными полками царскими. В сих обстоятельствах для достижения трудной двоякой цели требовалось дружное стечение под хоругвь царскую всех благомыслящих россиян. Но такого единомыслия можно ли было ожидать, когда самая смерть князя Михайла Васильевича открывала путь к новым неминуемым раздорам.

Не одна Москва оплакивала несчастный жребий любимого вождя. Горесть народная имела сильный отголосок и в прочих городах, подвластных царю. В гибели Скопина видели предвестие гибели Отечества, и все проклинали имя царского брата; его подозревали в убийстве стратега, облеченного общей доверенностью, которую Скопин уже славно оправдал самым делом. Впрочем, чувства сии, по большей части удерживаемые страхом царского гнева, таились в глубине скорбных сердец. В одной Рязани народ не скрывал своего озлобления. Там все еще господствовал крепкодушный Ляпунов. Несмотря на преступное его воззвание Скопина к измене, царь не смел карать его посреди рязанцев, очарованных его умом и твердостью. Но Ляпунов постигал, что казнь его только отсрочивалась и что ему не избежать ее, если Василий утвердится на престоле. Желание обезопасить себя придавало новую силу питаемой им ненависти к царю, коего в душей своей, впрочем, истинно преданной Отечеству, он полагал вовсе не способным управлять волнуемым государством. Итак, все помышления его клонились к низвержению Василия, и он только искал благовидного предлога к явному против него восстанию. Толки народные о смерти Скопина предоставляли ему удобный случай для исполнения своего намерения. Не довольствуясь обвинением царского брата, он огласил самого царя отравителем мужественного избавителя столицы, призывал рязанцев к мести, и голос его взволновал преданные ему сердца. Вся земля Рязанская, гнушаясь преступным венценосцем, отложилась от него. Один только Зарайск пребывал верным. Там бодрствовал знаменитый Пожарский. Напрасно Ляпунов посылал к нему племянника своего Федора Григорьевича Ляпунова для увещания действовать с ним заодно на отмщение за Скопина^145. Пожарский не поколебался и просил помощи у царя. Василий спешил послать к нему воеводу Глебова с отрядом воинов и стрельцов. Впрочем, Ляпунов ничего не предпринимал против Зарайска. Враг Василия, но еще более враг злодеев России поляков, он не хотел междоусобным кровопролитием ослабить ряды пылавших справедливой ненавистью к иноземцам; напротив того, искренно желал обратить к единомыслию всех русских и тем положить непреодолимую препону коварным замыслам короля Сигизмунда. В сем намерении он даже решился войти в сношения с самозванцем. Но скоро убедившись, что Лжедимитрием уже совершенно овладела холопья сторона, торжество коей было бы разрушением всякого государственного устройства в России, он прекратил посылки в Калугу и обратился с происками своими в столицу. Там не переставал крамольничать князь Василий Васильевич Голицын. Пылкий, но чистосердечный Ляпунов не мог истинно уважать вельможу, столь много посрамившего высокий сан свой, однако ж сблизился с ним в надежде при его помощи осуществить свои мечтания. Он знал, что, несмотря на злонравие Голицына, знатность, богатство и родственные связи с первейшими людьми в государстве привлекали к нему многочисленных приверженцев. К тому же соединяла их общая ненависть к царю. Посредством тайных пересылок они уговорились между собой. Голицын обещал при первом удобном случае убедить московских жителей низвергнуть Василия, а Ляпунов обязался содействовать к избранию в цари самого Голицына. По его мнению, государь, правильно избранный, каков бы он ни был, мог еще водворить единомыслие между русскими, утомленными раздором.

Пока сплетались козни сии, царь важной ошибкой усугубил трудность своего положения. Смерть Скопина оставляла праздным главное начальство над царским войском. Нелегко было заместить вождя знаменитого, редкими качествами снискавшего любовь и доверие войска как русского, так и иноземного. Однако ж между русскими воеводами были люди, уже многими подвигами доказавшие свою воинскую доблесть на поле ратном. В главе их стоял боярин князь Иван Семенович Куракин, победитель Лисовского на Медвежьем Броду и спаситель царского войска, разбитого самозванцем под Каменной по робости князя Василия Васильевича Голицына и по неискусству главного предводителя князя Дмитрия Ивановича Шуйского. В действиях против Сапеги под Дмитровом Куракин также оказал себя счастливым исполнителем предначертаний князя Скопина. Казалось, заслуги сии давали ему право на главное начальство. Но выбор царя пал на другого. Ослепленный братской нежностью, пренебрегая общим мнением, он не усомнился передать славное наследие Скопина тому, в ком народ видел его убийцу. Москвитяне с ужасом и омерзением узнали, что главное предводительство над царским войском вверялось князю Дмитрию Ивановичу Шуйскому; выбор несчастный, не оправдываемый даже никакими воинскими достоинствами нового вождя. Могли ли не вспоминать, что царский брат неразумными и малодушными распоряжениями своими сгубил уже первое войско, противопоставленное Тушинскому вору, и первый открыл ему путь под Москву!

Между тем отдельные военные действия продолжались с переменным счастьем. Царский воевода князь Василий Федорович Литвинов-Мосальский подступил было под город Шацк, державший сторону Лжедимитрия. Но шацкий воевода князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский разбил Мосальского и принудил его отступить. Царь для подкрепления Мосальского послал стрелецкий отряд под начальством головы Ивана Мажарова, но сей не достиг своего назначения. Ляпунов, сведав о его походе, послал войско перенять ему путь. Встретив неожиданное препятствие, Мажаров покорился Ляпунову и пошел в Переславль-Рязанский.

На границах шведских Лжедимитриева сторона держалась также удачно. Весной генерал Врангель вышел из Нарвы и обложил Ивангород с двенадцатью тысячами шведов и наемных фламандцев, швейцарцев и англичан^146. Врангель надеялся скоро овладеть городом, весьма нуждающимся в хлебных запасах. Но осажденные твердо стояли за самозванца. По просьбе псковитян Лисовский и Просовецкий двинулись от Великих Лук к Ивангороду, дабы тревожить осаждающих и затруднять их продовольствие.

Под Смоленском осадные работы, остановленные весенним разлитием вод, еще не возобновлялись. Осаждающие и осажденные оставались как бы в бездействии. Только польские пахолики продолжали разорять окрестности. Одна из их шаек, посланная в числе тысячи восьмисот человек^147 за съестными припасами, доходила до Брянска и на возвратном пути подступила под Рославль^148. Жители города оборонялись и отбили первый приступ, но пахолики под предводительством товарищей Стрыеньского и Надольского возобновили покушения свои с лучшим успехом. Пока одни из них вырубали ворота, другие подкладывали огонь к острогу и с разных сторон ворвались в посад, разграбили его и выжгли. Знатнейшие из рославльцев заперлись в замке и объявили, что готовы сдаться, но только королевскому войску, а не пахоликам, буйства и неустройства коих страшились. Король, располагающий смоленскими пригородами как своей собственностью, отдал Рославль в староство князю Порыцкому, который и поспешил отправить роту для занятия замка.

Поляк Руцкий все еще занимал Иосифов монастырь, так сказать, в тылу Горна и князя Хованского, стоявших в Зубове; Валуев, наблюдавший за монастырем, не считал себя достаточно сильным, имея в своем распоряжении только две тысячи человек, не решался идти на приступ и требовал подкрепления. Горн послал к нему Делавиля с тысячей французов, которые, соединившись с отрядом Валуева, подступили под Иосифов второго мая^149. Делавиль, оставив в засаде половину своего войска и всех русских, сам с пятью сотнями французов подошел скрытно к воротам деревянного города, выбил их ступой и ворвался в посад. Но Руцкий высыпал из монастыря и стал крепко теснить нападающих, к которым поспешили на помощь оставленные позади французы и русские. На улицах посада завязался жаркий бой. Поляки остались победителями, а Валуев и Делавиль, претерпев довольно значительный урон, отступили за семь верст от Иосифова. Однако ж удача сия не ослепила поляков. Они чувствовали, что им, так сказать, забытым посреди неприязненного края, нелегко будет удержаться против новых покушений царских воевод. Они послали к Зборовскому просить помощи, а между тем, для сосредоточения собственных оборонительных средств, сожгли посад в намерении ограничиться защитой каменной монастырской ограды.

Зборовский, извещенный об опасности, угрожающей Иосифову, вошел в сношение с Казановским. Оба вождя уговорились соединиться девятого мая под Царевым-Займищем и вместе идти к Иосифову, но участь защитников обители была уже решена прежде прибытия их.

Дух своеволия и разномыслия не оставлял закоснелых тушинцев, укрывавшихся за стенами монастырскими. Одни желали оставаться там в ожидании требованной помощи; другие изъявляли намерение пробиться сквозь неприятеля. После жарких прений мнение последних превозмогло. Очистив монастырь, достаточно снабженный орудиями и запасами, все шумной толпой выступили в поле и расположились лагерем. Тут опять возникли новые раздоры: одни хотели идти в Калугу к самозванцу, другие в Смоленск к королю. Поляки, занятые междоусобием, не приняли даже обыкновенных мер предосторожности, дабы обезопасить свой лагерь: никто не хотел выехать на стражу. Делавиль, извещенный через перебежчика о столь непростительной небрежности, поспешил ею воспользоваться. Взяв с собой двести французов и пятьсот конных русских, он ночью сильно ударил на беспечных неприятелей и так разгромил их, что из всего отряда Руцкого спаслось не более трехсот человек, успевших достигнуть Царева-Займища^150. После сего подвига Делавиль и Валуев беспрепятственно заняли Иосифов^151. При сем случае возвращен из плена митрополит Филарет и отправлен в Москву^152.

Делавиль, оставив Валуева в Иосифове, возвратился к Горну, который в сопровождении князя Хованского выступил к Белой в надежде покорить сей город при помощи тайных сношений с некоторыми из тамошних обывателей^153. На пути войско царское везде встречало самые дружеские расположения в сельских жителях, оскорбленных неистовствами поляков и казаков. Крестьяне охотно доставляли продовольствие и даже обещались собрать деньги на жалованье иноземцам. Со всем тем предприятие не удалось. Оборона Белой поручена была завоевателю ее Гонсевскому. Несмотря на то что при нем было только несколько сотен поляков и тысяча казаков, он встретил Горна и Хованского под стенами города. Двадцать шестого мая завязался упорный бой, прекращенный только темнотой ночи. На следующий день шестнадцать французов перешли к Гонсевскому и уведомили его, что некоторые из белян уговорились с царскими воеводами поджечь стену во время предположенного приступа. Гонсевский приказал схватить всех оговоренных. Горн и Хованский, не ведая еще о расстройстве замысла своего, двадцать восьмого числа пошли на приступ. Нападающие с нетерпением, но вотще ждали пожара. Стена не дымилась, и они, убедившись наконец, что нечего им полагаться на содействие белян, отступили, потеряв более ста человек. Сия неудача и полученное Горном и Хованским известие, что казаки Казановского в тылу отбили их обоз, побудили сих вождей обратиться в следующую ночь назад к Зубцову^154. Они отступили вовремя, ибо уже им угрожала новая опасность со стороны Смоленска^155.

Известия, получаемые в королевском стане, согласовались в том, что на выручку Смоленска собиралось уже в Можайске царское войско, которое, при содействии отряда князя Хованского и Горна, легко могло подавить польские отряды, оберегавшие Смоленскую дорогу. Отряды сии расположены были следующим образом: полковник

Казановский с восемьюстами человек стоял в Вязьме, имея перед собой в Цареве-Займище Дуниковского с семью сотнями человек; в Шуйском находился Зборовский с тремя тысячами тушинских поляков и с казаками Заруцкого^156. Всего-навсего было, может быть, не более шести тысяч человек, но и от тех нельзя было ожидать дружного действия, как потому, что над ними не было общего начальника, так и по обычному своевольству тушинцев. Король почел необходимым хоть несколько усилить сии войска и приказал коронному гетману Жолкевскому отправиться для соединения с ними, взяв с собой девятьсот восемьдесят конных поляков и тысячу пехоты. Сигизмунд полагал, что самые тушинцы устыдятся не слушаться вождя знаменитого, каковым был Жолкевский, как по званию своему, так и по личному достоинству^157. Гетман несколько колебался принять предлагаемое ему поручение; предводительствовать горстью людей было несовместно с его званием и к тому же казалось невероятным столь малым числом войска успеть удержать стремившегося к Смоленску сильного неприятеля; однако ж, с другой стороны, он наконец рассудил, что, подвергаясь опасностям неравного боя, он мог иметь более случая с пользой и славой оказать заслугу своему Отечеству, чем оставаясь под Смоленском безмолвным свидетелем им вовсе не одобряемой осады^158. Пока Жолкевский, решаясь на предприятие трудное, собирался в поход, получено донесение от Гонсевского о подступлении Горна и Хованского под Белую. Король, опасаясь, чтобы город сей, по причине малолюдства своих защитников, не попал во власть неприятеля, усилил гетмана еще пятью сотнями польских всадников и предписал ему немедленно идти не на Вязьму, как прежде предполагалось, а прямо к Белой, на помощь Гонсевскому.

Двадцать восьмого мая вечером гетман выступил из-под Смоленска по данному направлению, но, на пути известившись об отступлении Горна и Хованского из-под Белой, отослал обратно приданных ему пятьсот всадников, а с остальными продолжал следовать к Белой, куда и прибыл четвертого июня^159. После двухдневного в сем городе отдохновения он снова выступил седьмого числа по дороге к Шуйскому, где по посланному от него предписанию Казановский и Дуниковский должны были соединиться со Зборовским.

Доставленные полякам известия о сборе царского войска под Можайском были основательны. Уже около половины мая находился там боярин князь Андрей Васильевич Голицын с несколькими полками^160. Скоро после того и сам князь Дмитрий Иванович Шуйский отправился туда же со всеми собранными в столице царскими воинами^161; но Делагарди со своими иноземцами не пошел с ним, остановившись на половине дороги от Можайска в Москву в ожидании обещанных царем денег на жалованье войску^162. К несчастью, истощенная царская казна не в состоянии была удовлетворить его. Василий обратился к Троицко-Сергиеву монастырю, как к обычному своему прибежищу во всех государственных бедствиях. Однако ж в сем случае архимандрит Иоасаф не нашел возможным согласиться на новые пожертвования^163. По приказанию его келарь Авраамий Палицын представил царю, что иноки достаточно уже доказали свою готовность неизменно служить Отечеству, проливая кровь свою и расточая житницы свои; что деньгами также они выдали уже в течение последних шести лет шестьдесят пять тысяч шестьсот пятьдесят пять рублей (двести восемнадцать тысяч восемьсот пятьдесят нынешних серебряных), из коих пятнадцать тысяч четыреста даны заимообразно царю Борису на ратных людей против расстриги, тридцать тысяч взяты насильно Отрепьевым, а последние двадцать тысяч двести пятьдесят пять доставлены разновременно самому Василию, и что оскудевшая наконец казна их едва достаточна была для восстановления разоренных во время осады обители башен, стен и других монастырских строений. Царь слушал келаря с умилением, скорбел, прослезился, но, не менее того теснимый крайностью, приказал посланному в лавру дьяку Семену Самсонову взять не только все в наличности находившиеся там деньги, но даже золотые сосуды и богатейшие из серебряных. Сия насильственная мера, по духу времени почитаемая святотатством, только что подала повод к новому ропоту на Василия, а в сущности далеко не покрывала необходимых издержек.

Князь Шуйский, прибыв в Можайск, занялся сосредоточением всех поблизости находившихся отрядов. Василий Иванович Бутурлин, стоявший в Погорелом Городище с отрядом, бывшим под предводительством Валуева, поспешил соединиться с главным вождем царского войска, но иноземцы медлили^164. Делагарди не трогался с места, требуя своему войску заслуженного жалованья. С другой стороны, Горн озабочен был важными неустройствами, возникшими между его воинами.

Жолкевский, приступая к действиям, где при весьма слабых средствах ему предстояло бороться с многочисленным неприятелем, старался хотя бы несколько обессилить его посредством тайных происков. В сем намерении он уговорил одного из передавшихся под Белой французов доставить к своим соотечественникам Горнова отряда письмо, коим убеждал их не помогать русским^165. Француз принес письмо в стан Горнов и скоро нашел сообщников даже между офицерами^166. Двое из них по имени Пинар и Кольвиль стали мутить воинов, напоминая, что им не выдают сполна условленного жалованья, и разглашая, что их ведут в чужую, отдаленную землю на верную погибель^167. Первым следствием сих наущений был побег восьмидесяти англичан, в одну ночь отправившихся к полякам. Уже колебалось и все войско. Однако ж на сей раз Горну удалось, хотя и с трудом, утишить ропот. По его повелению француз, принесший гетманово письмо, был повешен. Но плевел разврата был уже посеян между Горновыми воинами, которые как бы нехотя следовали за начальником своим к Можайску, куда он направился вместе с князем Хованским.

Впрочем, князь Шуйский и без иноземцев имел уже при себе в Можайске довольно значительное войско. Желая действия свои устроить по примеру славного предшественника своего Скопина, он выслал вперед князя Федора Андреевича Елецкого и Григория Леонтьевича Валуева с восемью тысячами человек пехоты и конницы для устройства острога при Цареве-Займище, уже очищенном Дуниковским, который, вследствие распоряжений гетмана, отступил к Шуйскому. Елецкий и Валуев, достигнув своего назначения, немедленно занялись постройкой острога^168.

Между тем Жолкевский продолжал путь свой и двенадцатого июня прибыл в Шуйское. Тут стояли уже Зборовский, Казановский и Дуниковский, в стане, огражденном рогатками по причине близости царского отряда, занимавшего Царево-Займище. Гетман нашел еще в Шуйском два полка вольных казаков, которые по приглашению его пришли служить под его начальством. Полковниками полков сих, в коих в обоих вместе считалось более трех тысяч всякого сброда людей, были Пясковский и Ивашин.

На другой день гетман намеревался со всем войском идти к Цареву-Займищу^169. Но тушинцы Зборовского объявили, что не тронутся с места, потому что в ответ на последнюю их посылку к королю им было обещано сто тысяч злотых (столько же нынешних серебряных рублей), которых, однако ж, им не прислали. Гетман хотел было ехать сам уговаривать их, но они, чтобы не увлечься личным к нему уважением, вопреки пользе и намерениям своим, уговорились не собираться в коло, пока он не выедет из Шуйского. Тогда Жолкевский решился послать к ним Гербурта, старосту Тлумацкого, который увещевал их не портить упорством своим дела, полезного для всей Польши, и уверял, что денег еще не прислано им только по случаю неверности путей, подверженных частым разбоям шаек, образовавшихся в крае, где господствовало неустройство. Тушинцы отвечали, что их давно уже тешат пустыми обещаниями, что без денег они не намерены служить королю и, наконец, что, если до девятого июля условленные сто тысяч злотых не будут им присланы, то они обратятся к другим мерам для получения себе заслуженной награды. Впрочем, они велели сказать гетману, что из искренней преданности к его особе не откажутся помогать ему, если бы потребовала того настоящая его безопасность^170.

Жолкевский, не желая раздражать их новой настойчивостью, прекратил сношения с ними и с остальным войском, не исключая и казаков, двинулся вперед и, пройдя семь верст, приказал разбивать лагерь, а сам с тысячей всадников отправился к Цареву-Зай-мищу для осмотра положения царского отряда^171.

Царево-Займище лежит на левом берегу речки Сежи, образующей под самым селением пруд, который, однако ж, был спущен. Плотина пруда была так широка, что по ней в ряд могли идти сто лошадей. Она перерезалась спуском, на коем устроен был мост. По бокам плотины, ниже коей протекала по болоту речка, были глубокие промоины. По топям правого берега тянулся густой кустарник, образующий как бы стену, примыкавшую к плотине. Царские воеводы расположились на правом берегу насупротив плотины, на расстоянии малого пушечного выстрела. Стан их, тщательно укрепленный не только валом и рвом, но даже и деревянными башнями, примыкал справа к болоту, а слева и с тыла к обширному лесу^172. Только спереди расстилалась луговая равнина, простирающаяся до речки и до растущего по берегам ее кустарника. Из воевод знатнейший, князь Елецкий, был главным начальником лишь по имени; всем заправлял и распоряжался способнейший – Валуев.

При приближении неприятеля Валуев приказал зажечь Царево-Займище, а сам с тремя тысячами конницы и пехоты вышел из окопов навстречу гетману^173. С обеих сторон передовые сошлись на плотине. Произошла маловажная сшибка. Если бы царские воины ударили дружно, то по несоразмерности сил дело приняло бы худой оборот для Жолкевского, который за пренебрежение к своему неприятелю получил бы должное наказание. Но Валуев, извещенный через русского перебежчика, что тут находился сам гетман, не мог вообразить, чтобы опытный и искусный вождь сей вдруг оказался опрометчивым и с горстью людей отважился столь близко подступить к сильному отряду без надлежащего подкрепления, и потому, опасаясь засады, он уклонился от боя и поспешил возвратиться в окопы. Гетман, пользуясь сим, отступил безвредно в стан свой, находившийся еще позади в четырнадцати верстах.

На следующий день, четырнадцатого июня, гетман двинулся к Цареву-Займищу со всем бывшим при нем войском. Подойдя к селению, он с польской конницей остановился на высотах левого берега речки. Пехота же спустилась к плотине и расположилась при входе на оную на пепелище селения; казаки поместились ниже селения при болоте. В сем положении гетман намеревался ожидать ночи, дабы, пользуясь темнотой, перейти безопасно через плотину, на которой мост над спуском был разобран по приказанию Валуева. Но неожиданное обстоятельство побудило его предпринять сию переправу еще днем.

Казалось, что Валуев держал всех своих людей в окопах. Вне оных показывались только около ста всадников, да и те разъезжали под самыми окопами. По-видимому, плотина оставалась без защитников. Однако ж гетману, тщательно осмотревшему местность, показалось невероятным, чтобы противник его вовсе отказался воспользоваться ею для оспоривания переправы. В особенности он подозревал, что кроется засада в густом кустарнике, прилегающем к оконечности плотины, и потому, для большей предосторожности, он накрепко запретил своим выходить или выезжать на плотину. Опасения его были основательны. В самом деле, Валуев засадил несколько сотен стрельцов как в кустарнике, так и в промоинах, находившихся по бокам плотины, в надежде, что неприятели по примеру предыдущего дня беспечно вскочат на плотину и подадут случай засевшим стрельцам нанести им значительный урон. Но так как поляки, удерживаемые предусмотрительностью гетмана, не показывались на плотине, то стрельцы, соскучившись, стали из промоин перебегать друг к другу и тем дали стоящим на страже полякам возможность их заметить. Тогда гетман признал необходимым немедленно очистить проход. По его приказанию пехота стала в ружье и начала стройно наступать по плотине. Между тем несколько сотен спешившихся казаков спустились в прорванный пруд и тихо потянулись вдоль прикрывающей их плотины, не быв примечены стрельцами, внимание коих было устремлено исключительно на выходившую на плотину польскую пехоту. Казаки, поравнявшись со стрельцами, из-под плотины выскочили на нее и стремительно ударили на стрельцов, которые, пораженные внезапным нападением со стороны, откуда они не ожидали неприятеля, стремглав побежали в кустарник. Польская пехота перебралась через спуск, несмотря на разломанный мост, и живо преследовала бежавших через кустарник до самой равнины, находившейся перед станом царского войска. Валуев на выручку стрельцов немедленно вывел из окопов три тысячи человек конницы и пехоты. Бой начал принимать другой оборот. Польской пехоте, поражаемой ружейным огнем с башен стана и теснимой превосходными силам, трудно было держаться без содействия своей конницы, которой за разрушением моста невозможно было переправиться через спуск. Но стараниями гетмана мост был поспешно исправлен, и тотчас же тысяча польских всадников переправились по нему и вступили в дело. Валуева воины, в свою очередь, дали тыл; некоторые из них возвратились в окопы, другие же помчались мимо окопов и скрылись в лесу. Впрочем, с обеих сторон урон был незначителен. Гетман, оставив отряд за плотиной на правом берегу речки для сохранения за собой переправы, сам возвратился в свой лагерь.

На другой день Жолкевский со всем войском переправился за речку, обошел окопы и расположился в тылу оных, в лесу на Можайской дороге. Здесь получил он важное подкрепление. Зборовского тушинцы, услышав, что он уже сражается с царским войском, устыдились своего бездействия, когда их братья были в опасности, и поспешили соединиться с ними^174. Гетман, созвав их в коло, сам приехал благодарить за усердие. Они приняли его молчаливо, без обыкновенных восклицаний, и отозвались, что готовы служить королю, только требовали, чтобы он непременно обязался обещанные деньги доставить им в течение недели. Гетман отвечал, что деньги будут присланы неукоснительно, но что по военным обстоятельствам никакого срока определить нельзя. Впрочем, он написал королю, чтобы поспешал с высылкой сих денег, дабы не подать тушинцам повода к новому неповиновению.

С присоединением Зборовского у Жолкевского находилось в сборе до одиннадцати тысяч человек, следственно, он уже был сильнее Елецкого и Валуева. Некоторые из поляков советовали гетману воспользоваться сим превосходством, чтобы немедленно напасть на стан царских воевод, но искусный вождь не одобрил сего предположения^175. Он рассудил, что русские тогдашнего времени, противники слабые в открытом поле, в укреплениях защищались как львы; что окопы их были устроены весьма хорошо и что выбивать их оттуда было делом трудным и даже опасным. Решившись действовать осторожнее, Жолкевский принял в соображение полученные от пленных известия, что в русском стане нуждались в продовольствии и что других съестных припасов не было, кроме того, что оставалось от привезенного каждым в ранцах и саквах. Стоило только воспрепятствовать подвозам доходить до русского отряда, чтобы в непродолжительном времени принудить его к сдаче. Гетман сделал сообразные сему распоряжения. От стана своего он вывел по лесу, прилегающему к левой оконечности русских окопов, ряд острожков, прикрытых рвом. В каждом острожке помещались до ста человек. Не только пехота и казаки, но даже к коннице принадлежащие пахолики были употреблены на сию службу. Укрепления сии перерезали все дороги, по коим русские могли ожидать подвозов, а одно из них препятствовало им даже ходить за водой.

В сем стесненном положении Валуев бодрствовал. По его приказанию каждый день по несколько раз делались вылазки, но удачи не было. В стычках сих русские, постоянно отгоняемые неприятельской стрельбой из острожков, потеряли до пятисот человек. Опасность для них увеличивалась со дня на день. Воины теряли дух, и многие из них начинали уже совещаться с русскими изменниками, находящимися при гетмане. Валуев всю надежду полагал лишь на князя Шуйского. Беспрестанно посылаемые им гонцы ночью лесами пробирались до Можайска.

Встревоженный Шуйский стал снаряжаться в поход и вместе с тем убедительно просил Делагарди поспешить соединиться с ним^176. Шведский военачальник, получив с другой стороны удостоверения от царя и московских бояр, что в Можайске уже готово жалованье для войска, пошел к сему городу, но, прибыв туда, не нашел ни денег, ни Шуйского. Князь Дмитрий Иванович, крайне озабоченный печальными известиями, получаемыми от Валуева, уже двинулся на его выручку. Так как Валуев мог ожидать подвозов только от Можайска, Боровска и Серпухова, то острожки гетмановы около его окопов простирались единственно от Можайской дороги к югу, почему князю Шуйскому удобнее было войти в сношение с Валуевым с севера^177. По сей причине князь, имея в виду приблизиться к нему с сей стороны, не пошел по большой дороге из Можайска в Царево-Займище, но свернул с нее вправо и проселком направился на Клушино. С дороги он еще писал к Делагарди, обещая немедленную присылку денег и умоляя его не уклоняться более от соучастия в действиях, предпринятых для избавления Валуева. Делагарди, опасаясь ответственности за могущую произойти от дальнейшего его упорства погибель для Валуева, согласился удовлетворить требованию Шуйского. Он выступил из Можайска двадцать первого июня и пошел навстречу Горну, шедшему от Зубцова^178. Оба шведских вождя сошлись в деревне Маслове в двадцати пяти верстах от Можайска по направлению к Погорелому Городищу. В тот же день Делагарди получил наконец обещанные деньги. Но самое обстоятельство сие, удовлетворявшее желаниям иноземцев, едва не подвигло их к явному бунту. Роты требовали платы на полное число людей, в них положенное, а Делагарди отпускал только на наличных воинов. Кроме того, двадцать первого числа он раздал деньги одному Горнову отряду, своим же людям объявил, что на правильную раздачу жалованья у него недоставало времени, что по важности военных обстоятельств он долее походом медлить не может и что потому должно отсрочить раздачу сию до времени освобождения Валуева. Ропот сделался всеобщим, и когда двадцать третьего поутру Делагарди приказал войску выступить из стана, то кинкгольмская конница явно отказалась от послушания. Однако ж твердость Делагарди обуздала мятеж. Он приказал казнить главного зачинщика и таковым примером строгости укротил прочих. Все войско двинулось усиленным переходом и на закате солнца достигло Клушина, куда в тот же день прибыл и князь Шуйский. Оба полководца, совершив свое соединение, остановились для ночлега, миновав Клушино, при выходе из леса на довольно обширной поляне. Шуйский, имевший при себе тридцать тысяч русских и одиннадцать полевых орудий, расположился при лесе позади малой деревни; Делагарди со своими восемью тысячами иноземцев стал несколько правее при речке^179. Русский стан был огражден рогатками, а иноземцы прикрылись своими повозками. Поляна, находившаяся впереди обоих станов, перерезалась двумя деревушками и, сверх того, насупротив стана иноземцев высокими плетнями. По вдохновению военной опытности своей Делагарди советовал Шуйскому укрепить передовую часть своего стана и выслать разъезды для наблюдения за движением неприятеля. Но все сие осталось неисполненным. Утомленное переходом войско искало только отдохновения. Все меры предосторожности ограничились укреплением деревни, лежавшей в голове стана Шуйского. Беспечность вождей происходила от пренебрежения к неприятелю, коего не сомневались подавить чрезвычайным превосходством сил своих. Делагарди даже уверен был скоро иметь в руках своих самого Жолкевского. Ужиная у князя Шуйского, он сказал: «Когда я был взят в плен в Волмаре, гетман подарил мне рысью шубу, а теперь у меня готова соболья, чтобы отдарить его». Скоро хвастливость сия строго была наказана.

Жолкевский, уведомленный о выступлении князя Шуйского из Можайска, бдительно следил за всеми оборотами его и беспрестанно посылал разъезды для разведывания. Одному из сих разъездов, под начальством ротмистра Неведоровского, удалось схватить несколько боярских детей, отделившихся от шуйского войска для добывания живности. По показанию сих пленных, представленных гетману двадцать третьего поутру, Шуйский в тот же день должен был расположиться на ночлег под Клушиным. Сие известие подтвердили еще в то же утро перебежавшие из отряда Горна в польский стан пятеро французов и шотландцев. От Клушина до Царева-Займища считается не более тридцати верст: дело, очевидно, клонилось к роковой развязке.

Важность обстоятельств побудила гетмана немедленно созвать всех полковников и ротмистров на военный совет для разрешения вопроса: ожидать ли на месте подступления Шуйского или, оставив часть войска против Елецкого и Валуева, с остальными идти навстречу главному царскому войску? Мнения разделились: некоторые находили слишком опасным раздроблять уже и без того слабое войско и потому полагали ожидать в совокупности нападения Шуйского; другие возражали, что если Шуйскому дозволить подступить, то, может быть, он, воздерживаясь от нападения, станет по примеру Скопина теснить поляков острожками и, перехватывая их кормовщиков, препятствовать им снабжаться съестными припасами. Для избежания таких вредных последствий они советовали идти навстречу Шуйскому, оставив значительные силы для удержания Елецкого и Валуева. Весьма замечательно, что, несмотря на очевидную опасность положения поляков, при столь непомерном превосходстве сил неприятельских, никто не предложил искать спасения в своевременном отступлении, хотя многие из рыцарства, устрашенные отважной решимостью гетмана, думали, что ему, огорченному холодностью короля, постыла жизнь и что он, обрекая себя на верную погибель, туда же увлекает и все войско. Но в присутствии Жолкевского никто не дерзнул объявить мнения, которое бы имело хоть малейшую тень малодушия: столь глубоко впечатлено было во всех сердцах уважение к знаменитому полководцу, являвшему необычайное бесстрашие при всей преклонности лет своих.

Гетман распустил совет, объявив, что предоставляет себе на дальнейшее размышление, которого держаться из двух предложенных образов действий. Однако ж он приказал на всякий случай быть всем готовыми к походу, запасшись двухдневным продовольствием. Нерешимость гетмана была только притворная. Он не хотел преждевременно оглашать своего намерения из опасения, чтобы кто-либо из находившихся в его стане русских не перебежал к своим соотечественникам и не предостерег Шуйского или Валуева. На самом же деле он уже твердо решился идти навстречу Шуйскому: несмотря на несоразмерность сил, он не отчаивался в успехе. Надежды его основывались на внезапности предпринимаемого им нападения и на шаткости иноземцев, под рукой уже вызываемых им к измене.

В тот же день в шесть часов вечера гетман разослал по всем полковникам, коих намеревался взять с собой, повеление выступать в поход через час, как можно тише, без трубления и без барабанного боя. Дабы скрыть движение сие от Валуева, не тронули ни одного человека из стоявших в виду русского стана. Гетман поручил ротмистру Бобовскому главное начальство над войском, таким образом оставляемым на месте и которого число простиралось до девятисот человек польской пехоты, семисот польских всадников и четырех тысяч казаков. Сам Жолкевский выступил в семь часов вечера с четырьмя тысячами семьюстами польскими всадниками, четырьмя сотнями казаков, двумя сотнями польской пехоты и двумя полевыми орудиями. Всего-навсего было при нем пять тысяч триста человек, с коими он смело шел на поражение тридцати восьми тысяч царского войска. Так Александр ополчался на Дария.

Намерение гетмана было врасплох напасть на спящих воинов Шуйского и Делагарди. Но исполнить сие было трудно как по причине дурной узкой дороги, пролегающей через лес, так и по краткости ночи в сие время года. Правда, сам гетман с головным отделением своей конницы подошел к царскому войску до рассвета, но главные силы его еще не выбрались из теснины, где останавливали следование их завязшие два орудия. От сего замедления гетман потерял час драгоценного времени, коим царские воеводы воспользовались, чтобы наспех изготовиться к бою, для них вовсе неожиданному. Жолкевский, со своей стороны, во время вынужденного бездействия осмотрел местность. Найдя, что поляна, где предлежало сражение, заграждена плетнями и двумя деревушками, он для большей свободы действий своей конницы приказал разломать по возможности плетни и вместе с тем зажечь деревушки из опасения, чтобы Шуйский, располагавший многочисленной пехотой, не занял оных стрельцами, которые могли бы много вредить полякам во время их наступления.

Наконец вся польская конница вышла из леса; гетман немедленно выстроил ее в боевой порядок и вступил в дело, не дожидаясь пехоты с орудиями. На правом крыле против русских стал полк Зборовского, подкрепляемый полками Казановского и Людвига Вайгера, а на левом против иноземцев полк Струся, также подкрепленный гетманским полком. Остальные роты были оставлены в запасе, в колоннах. Пясковский с четырьмя сотнями вольных казаков стал в кустарнике на оконечности левого крыла.

Царские воеводы принимали также свои меры для отпора. Так как со стороны русского стана поле было чистое, то князь Шуйский выслал вперед свою конницу, а сзади ее, по опушке леса, расположил пехоту. Делагарди учинил противное. Впереди его находились плетни, которые не все еще были разобраны поляками. За ними он засадил свою пехоту, подкрепляя ее позади стоявшей конницей. Как русское, так и иноземное войско становились в ружье с торопливостью, неизбежной при неожиданных действиях. Воинов приводило в колебание отважное появление неприятеля, который, по их мнению, должен был лишь искать средств против опасности, ему самому угрожавшей.

Около трех часов утра (двадцать четвертого июня) гетман приказал трубам и барабанам подать знак к нападению. Польская конница понеслась вперед. Со стороны русских сопротивление было ничтожно. Царская конница не устояла в открытом поле против стремительного натиска Зборовского. Она обратила тыл, а по примеру ее побежала и поддерживавшая ее русская пехота. Часть опрокинутого войска искала убежища в русском стане, а другая рассыпалась по лесу. Впрочем, Зборовский был удержан от преследования бегущих князем Шуйским, который с пятью тысячами человек засел в укрепленной деревне, впереди его стана находившейся. Зборовского всадники не смели спешиться для нападения на укрепления, когда участь сражения еще не была решена на левом их крыле.

Там поляки встретили более сопротивления. Плетни, занятые иноземной пехотой, представляли важное препятствие для их действий. Хотя плетни были не совсем сплошные, но ни в один из бывших в них узких промежутков не могли пройти в ряд более десяти лошадей. Однако ж храбрая польская конница пыталась несколько раз прорваться сквозь сии промежутки; но все усилия ее были тщетны. Проходившие роты, не получая за теснотой места своевременного подкрепления, всякий раз были отражаемы иноземной конницей, действовавшей в совокупности. Сей невыгодный для поляков бой продолжался уже более трех часов со значительным для них уроном, ибо сражавшиеся роты много терпели от стрельбы шведской пехоты, за плетнем стоявшей, как во время наступления их, так и при обратном проходе через промежутки плетня. Наконец подоспела и польская пехота с орудиями. Хотя она состояла только из двухсот человек, но гетман имел большое доверие к сим воинам, мужество коих испытано уже было во многих битвах, и потому поручил им отогнать иноземную пехоту от плетней. Сия горсть храбрых блистательно исполнила свое дело при содействии двух орудий. Иноземная пехота, уже несколько расстроенная от пушечных выстрелов, сделала, однако же, залп по наступающим, но, увидев, что, несмотря на ее стрельбу, поляки продолжали смело подходить к ней, она, не дождавшись их, побежала от плетня к близ находившемуся лесу. Когда таким образом очистился проход через плетень, несколько конных польских рот высыпали на поле, где стояла иноземная конница, и вступили с ней в бой, который еще продолжался несколько времени без решительного перевеса ни в ту, ни в другую сторону. Хотя гетман не переставал посылать подкрепления сражающимся, так что в запасе у него осталась только одна рота Казановского, однако полякам уже трудно было держаться как по причине их малолюдства, так и потому, что гусары их по большей части переломали свои копья. Иноземцы, заметив их изнеможение, выслали для окончательного поражения их свежий конный отряд, подкрепляемый другим подобным. По несчастью, отряды сии, вместо того чтобы сильным натиском опрокинуть неприятеля, вздумали достигнуть сей цели одной стрельбой. Первый отряд, подскочив на достаточное расстояние, дал залп и стал поворачивать назад, чтобы зарядить ружья и очистить место второму отряду, для того же приближавшемуся, поляки, воспользовавшись сим мгновением, стремительно ударили с палашами в руках на отходивших и опрокинули их на второй отряд, который также смешался и обратил тыл. Столь неожиданный оборот дела так устрашил Делагарди и Горна, что они побежали с большей частью конницы своей через свой лагерь в лес. Поляки, преследуя их, помчались через стан, не оставив никого для охранения его. Таковой оплошностью иноземцы воспользовались. Пехота их и примкнувшая к ней часть французской конницы составляли еще до трех тысяч человек не совсем расстроенного войска. Отряд сей снова занял стан свой. Между тем и русские беглецы стали также оправляться. Боярин князь Андрей Васильевич Голицын и окольничий князь Данило Иванович Мезецкий успели уговорить многих из них объездом воротиться к укрепленной деревне, занимаемой князем Шуйским.

Итак, гетман, согнав царское войско с поля битвы, не успел еще довершить победы; для достижения сей цели ему необходимо было выбивать противников своих из их станов. Трудно было ему отважиться на сие с войском усталым и претерпевшим уже урон значительный при его малолюдстве. Однако ж он приказал некоторым ротам приблизиться к стану иноземцев, не столько для нападения, на которое он еще не решался, сколько для устрашения иноземцев и привлечения их к измене. Мера сия имела необычайный успех. Французы, уже прежними тайными происками приготовленные к предательству, стали переходить по два или по три человека вдруг. Перебежчики уверяли Жолкевского, что и прочие соотечественники их были наклонны последовать их примеру. В самом деле, все находившееся в стане иноземное войско было в сильном волнении. Бегство главных вождей, Делагарди и Горна, порождало опасное безначалие, коим воспользовались мутители, чтобы уговорить воинов не сражаться более за злосчастного царя. Один из частных начальников, подполковник Линке, не устыдился принять участие в сем предательстве и послал Жолкевскому предложение вступить в переговоры. Обрадованный гетман немедленно послал к нему родственника своего Адама Жолкевского, которому нетрудно было склонить Линке к написанию условия, по коему иноземцы обязывались не служить в России против польского короля, а гетман обещал им личную безопасность и сохранение всего имущества. Вместе с тем позволялось всем желающим вступить в польскую службу, а тем, которые на сие не изъявили бы согласия, предоставлялся свободный путь до шведской границы. Договор сей был утвержден не только присягой подполковника Линке, но и знатнейших капитанов, увлеченных его примером и общим желанием необузданных воинов.

Между тем Делагарди и Горн, более не преследуемые, возвратились в стан, и Делагарди, желая омыть стыд мгновенного малодушия, всячески старался удержать воинов от замышляемой измены и уничтожить действие договора, заключенного с Линке. Все усилия его, однако, остались безуспешными. Сила его начальнической власти уже безвозвратно утратилась. Никто его не слушался. В особенности неистовствовали французы и немцы. Они требовали, чтобы Делагарди сам приступил к договору, и, получив отказ, бросились грабить собственный его обоз.

Князь Шуйский, остававшийся до тех пор в укрепленной деревне перед своим станом с намерением возобновить битву при содействии иноземцев, видя, что они решительно изменяют, не отважился без их помощи противиться полякам и побежал к Можайску, разбросав за собой серебряные кубки и чаши, богатые одежды, собольи меха и другие драгоценные вещи, дабы сей приманкой отвлечь неприятелей от преследования. В самом деле, весьма немногие из поляков пустились за ним в погоню. Прочие занялись собиранием добычи. Сверх сих сокровищ достались в руки победителей и все орудия и воинские припасы, при русском войске находившиеся.

Гетман, отделавшись от русских, занялся покорением Делагарди. Он послал к нему пана Борковского с требованием исполнить постановленные условия. Делагарди, в самом уничижении своем сохраняя некоторое достоинство, отказался признать Линков договор, но согласился сам вступить в личные сношения с гетманом. Свидание их происходило между обоими войсками. Делагарди объявил, что готов принять те же условия, на которые согласился Линке, но с тем, чтобы иноземцам, не желавшим вступить в польскую службу, дозволено было идти к шведской границе с распущенными знаменами и в полном вооружении и чтобы не возбранялось им требовать от царя остальную часть заслуженного ими жалованья. Гетман не воспротивился сему маловажному распространению прежних условий, и оба полководца разъехались миролюбиво.

Успешно окончив сие важное дело, гетман, нимало не мешкая, направился обратно к Цареву-Займищу. Он опасался, чтобы Валуев не уведомился о его отсутствии и не воспользовался бы оным для нападения на Бобовского.

Делагарди, со своей стороны, по возвращении в стан свой уведомился, что девятнадцать рот конницы и двенадцать пехоты, не дождавшись, чем кончится его свидание с гетманом, самовольно уже перешли к полякам. Для удержания в порядке прочих он приказал немедленно изготовляться к походу. Воины, несколько удовлетворенные захваченными в счет уплаты жалованья своего пятью тысячами четыреста пятьюдесятью рублями (восемнадцать тысяч сто шестьдесят семь примерно нынешних серебряных) деньгами и на семь тысяч рублей (примерно на двадцать три тысячи триста тридцать три нынешних серебряных) мехами и сукнами, начинали строиться в путевой порядок. Но Линке, опасаясь быть наказанным, если бы восстановилась начальническая власть Делагарди, удалился в свою ставку с некоторыми из сообщников своих, а между тем другие из них стали подстрекать к неповиновению англичан, немцев и французов. Преступные сии внушения имели полный успех. Французы первые вышли из рядов, а за ними стали бесчинствовать и другие. Бунт сделался всеобщим. Отложив всякое чинопочитание, воины явно ругали Делагарди и Горна и бросились грабить остальную войсковую казну. Главные вожди, выведенные из терпения, приказали по бунтовщикам выстрелить из орудий. Но крайняя мера сия едва не обратилась им самим на пагубу. Она могла бы быть употреблена с пользой для укрощения в первую минуту возмущения, но когда мятеж сделался уже всеобщим, то она только что воспламенила бунтовщиков новой яростью против главных вождей, которые, опасаясь за собственную жизнь свою, нашли необходимым покориться воле своих необузданных подчиненных в надежде, что им удастся исподволь восстановить свою власть. Но они ошиблись и в сем расчете. Правда, мятежники, не встречая более понуждения от начальства, утихли; однако ж, оставаясь при прежнем неповиновении, они стеклись к ставке Линке, который уговаривал их передаться полякам. Напрасно Делагарди посылал к ним с увещанием не оставлять службы шведского короля. Они не послушались и с распущенными знаменами выступили к Цареву-Займищу вслед за Жолкевским.

Не участвовавших в сей постыдной измене оставалось только при Делагарди и Горне четыреста шведов и финнов, с коими несчастные вожди спешили отступить к Погорелому Городищу, где находился больной Делавиль и при нем два эскадрона французской конницы. Но и в Погорелом шведские генералы не нашли успокоения. На другой день их прибытия туда французы подняли новый мятеж, требуя уплаты жалованья. Так как удовлетворить их не было уже средств, то они разграбили остальное имущество, в лагере находившееся, и отказались от дальнейшей службы. Делагарди, Горн и Делавиль с горстью людей, еще пребывших верными, отступили через Торжок к шведским границам.

Клушинская победа стоила гетману только двести двадцать человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. По польским известиям пало на месте сражения до тысячи двухсот иноземцев и несколько тысяч русских^180, но исчисление сие, кажется, преувеличено. В руки победителей достались весь русский пушечный снаряд, состоявший из одиннадцати орудий, несколько десятков их хоругвей, между коими и большое знамя главного вождя Шуйского, его карета, сабля, шишак и булава и множество богатой утвари и мехов. В числе пленных находился начальник Передового полка Василий Иванович Бутурлин. Сам князь Дмитрий Шуйский едва спасся от подобной же участи. В бегстве своем он увязил коня в болоте и долго пеший скитался по лесу.

Впрочем, пагубные для России последствия Клушинского разгрома состояли не только в уроне, понесенном в сражении, сколько в рассеянии всего царского войска. Князь Дмитрий Шуйский возвратился в Москву только с весьма малым числом воинов; прочие, совершенно упавшие духом, разбрелись по своим городам и поместьям, предавая беззащитных царя и столицу на произвол злосчастнейшего жребия.

Жолкевский, со своей стороны, возвратился в прежний стан свой под Царевым-Займищем двадцать пятого числа рано поутру^181. Он так удачно успел скрыть свои действия, что Елецкий и Валуев не только не знали о его отбытии, но даже не верили его победе, хотя гетман приказал показать им взятые хоругви и пленных^182. В самом деле, извинительно было Валуеву сомневаться, что в столь короткое время гетман мог совершить свой поход и рассеять сильное войско Шуйского. Принимая выставляемые им трофеи за придуманную неприятелем воинскую хитрость, он отверг требование гетмана о сдаче острога и сам двадцать шестого числа сделал сильную вылазку. Но поляки отбили его и принудили с уроном возвратиться в свои окопы. В тот же день прибыли в гетманский стан передавшиеся полякам иноземцы. Сие подтверждение объявляемой гетманом победы поколебало недоверчивость Валуева и побудило его вступить в переговоры. Многие из поляков, ободренные успехом, советовали Жолкевскому, не соглашаясь ни на какие условия, идти на приступ к русским окопам. Но гетман предвидел, что по известной упорности русских при защите укреплений выбить их из оных силой было делом ненадежным, и, во всяком случае, неминуем урон весьма тягостный для поляков по их малолюдству. Он также расчел, что посредством тесного обложения, хотя можно было бы голодом вынудить Валуева к безусловной сдаче, но что сего нельзя исполнить без потери времени, для него драгоценного, чтобы вполне пожать плоды одержанной им победы. По сей причине он склонился на предложение Валуева и послал к нему сродника своего, Адама Жолкевского, и Ивана Михайловича Салтыкова, сына старого предателя. Впрочем, переговоры длились еще несколько дней. Валуев не был еще совершенно убежден в истине рассказов о Клушинском разгроме. Соединение иноземцев с поляками неоспоримо было невыгодным происшествием для царя, но оно могло быть следствием отдельной измены, и также естественно ему было полагать, что показываемые ему русские пленные были взяты в деле с каким-либо отрядом, а не в бою с главным царским войском. Для отвращения дальнейших его сомнений гетман решился позволить ему послать в Клушино вестовщиков, донесение коих удостоверило наконец русских воевод в действительности совершенного рассеяния царского войска. Валуев, сраженный горестью, отчаялся в спасении Отечества. Видя, что царю не осталось более никакой возможности удержаться на престоле и что обнаженная Москва должна была неминуемо подпасть под власть поляков, он возмечтал, что в сих плачевных обстоятельствах единственное средство отстоять русскую самостоятельность было добровольно покориться Владиславу, предварительно обязав его не делать никакого изменения в гражданском быту России и свято сохранять неприкосновенность ее пределов. На сем основании Валуев объявил готовность свою приступить к постановлению договора. Жолкевский утвердил присягой сочиненную запись, которой в кратких речах подтверждались все условия договора четырнадцатого февраля, заключенного с Салтыковым под Смоленском, с важной прибавкой, состоявшей в том, что король обязывался после покорения Смоленска возвратить России самый город сей^183. Полагая, что тем обеспечил целость государства, Валуев двадцать девятого июня присягнул Владиславу^184. Его примеру последовали князь Елецкий и все войско. Из последнего около пяти тысяч человек с воеводами присоединились к гетману; прочие разбрелись^185.

Необычайный успех польского оружия произвел такое оцепенение в умах русских, что покорность окрестных городов предупреждала гетманские требования о сдаче. Таким образом спешили поддаться полякам Можайск, Борисов, Боровск, Иосифов монастырь, Погорелое Городище и Ржев.

Двенадцатого июля Жолкевский прибыл в Можайск с войском, значительно усиленным. Кроме шести тысяч двухсот поляков, при нем находилось более четырех тысяч казаков, до десяти тысяч русских, присягнувших Владиславу, и три тысячи иноземцев^186. Прочие иноземцы, не согласившиеся вступить в королевскую службу, были им отосланы под Смоленск для отправки через Польшу в свое отечество^187. Впрочем, гетман не спешил к Москве; надеясь скорее покорить столицу тайными происками, чем открытой силой, он желал выиграть время, необходимое для развития устраиваемых им ков. Однако ж медленностью его едва не воспользовался самозванец, чтобы предупредить его в занятии первопрестольного града.

При первом известии о Клушинском разгроме Лжедимитрий принял деятельнейшие меры к учинению сильного поиска на Москву. Не вполне доверяя собранной при нем в Калуге русской сволочи, он искал надежнейшей опоры в прежде служивших ему поляках. Тушинцы, отделившиеся от Зборовского, расположены были на берегах Угры, в недальнем расстоянии от Калуги. Хотя вождь их Сапега и успел втайне уверить короля в своей преданности, но, независимо от того, что ему нелегко было направлять на желаемый путь буйных своих подчиненных, он сам, по врожденному честолюбию, мог прельститься мыслью быть главным орудием воцарения мнимого Димитрия. Самозванец вошел с ним в сношения и убедил действовать с ним заодно. Оставалось уговорить жолнеров. Лжедимитрий раздал ему по сорока одному злотому (столько же нынешних серебряных рублей) на каждого всадника. Алчная к деньгам шляхта с восторгом обещалась служить по-прежнему Тушинскому вору. Все Сапегино войско состояло из тысячи шестисот гусар, двух тысяч восьмисот пятигорцев и тысячи казаков и разделялось на четыре полка, коими начальствовали: Хрузлинский, Тишкевич, Будзило и сам Сапега^188.

Лжедимитрий и Сапега оставили берега Угры тридцатого июня и направились через Медынь к городу Боровску, который осаждали князь Михайло Волконский, Яков Змеев и Афанасий Челищев с отрядом царских войск, усиленным до десяти тысяч человек вооруженными крестьянами из окольных деревень^189. При приближении неприятеля царские воеводы сняли осаду и засели в Пафнутьеве монастыре в трех верстах от Боровска. Но все их люди не могли поместиться в обители и расположились большей частью около оной, под прикрытием рогаток. Самозванец подступил под монастырь пятого июля. Нетрудно было полякам разогнать крестьян, стоявших за рогатками^190. Засим неприятель бросился к монастырской ограде; самые гусары, спешившись, приняли участие в нападении^191. Змеев и Челищев, устрашенные приготовлениями к приступу, почли бесполезным дальнейшее сопротивление и приказали отворить ворота, в надежде покорностью укротить свирепство нападающих^192. Но малодушие сие одним им послужило к спасению. Неприятели, ворвавшись в монастырь, беспощадно предавали все мечу и разорению. Главный воевода, князь Волконский, непричастный робкому действию своих товарищей, хотел благородным подвигом смыть пятно, ими положенное на начальствовавших в монастыре. Многие люди, избегая лютости поляков, бросились в церковь. Князь Волконский увещевал их не предаваться беззащитно на заклание; собой подавая пример, он стал в дверях и долго отбивал неприятеля, силящегося проникнуть в церковь. Наконец, он пал, изнемогши от ран; поляки, мало уважая его геройство, довершили его убиение и с ним вместе предали смерти почти всех защитников церкви. Кровопролитие было столь велико, что трупов сочтено до четырех тысяч. Из пятидесяти иноков осталось в живых только десять^193.

Самозванец по разорении монастыря поворотил на Серпухов. Ему предшествовала страшная весть о плачевном жребии обители св. Пафнутия; под влиянием распространившегося ужаса серпуховские воеводы сдали город беспрепятственно, хотя и имели при себе отряд царского войска^194. Из Серпухова Лжедимитрий снова обратился к Москве. На пути ему предстояло сражаться с неожиданным неприятелем.

Царь Василий Иванович, готовясь на решительную борьбу с королем Польским, искал помощи в сопредельных землях не от одних шведов. Он требовал ее и от крымских татар. Увлеченные подарками, царевич Араслан, князь Сулешов и мурзы Батербий и Кантемир согласились идти к Москве для усиления Василия и действительно с пятнадцатью тысячами татар явились в Серпуховском уезде^195. Царь немедленно выслал из столицы к ним на подкрепление войско под начальством бояр князя Воротынского и князя Лыкова и окольничего Измайлова. Воеводы сии убеждали царевича соединенными силами переправиться за Оку и напасть на самозванца, но Сулешов сам не пошел на неприятеля, а переправил за Оку только мурз с отрядом, состоявшим от трех до четырех тысяч татар, которые врасплох ударили на самозванцев стан, расположенный по берегу речки Нары, и сначала произвели в нем большое смятение^196. Но поляки первые опамятовались, и, когда они сели на коней, татары побежали и, переправившись вплавь через Оку, возвратились к главному своему войску. Тогда князь Сулешов, искавший более добычи, чем воинской славы, объявил царским воеводам, что, нуждаясь в продовольствии, он не может продолжать действий своих, и, несмотря на убеждения их, пошел обратно в Крым, гоня за собой толпы беззащитных крестьян, уводимых им в плен^197. Князь Лыков и Измайлов, возвращаясь в Москву, едва успели спасти находившиеся при них пушки. Таким образом, призвание татар не принесло царю никакой пользы, а только что усугубило против него озлобление жителей заречной украйны, приписывавших ему разорительные опустошения, коим они подверглись по случаю прохода сих мнимых союзников.

Народное негодование много способствовало проискам споспешников самозванца на возмущение в пользу Лжедимитрия городов, при Оке лежащих. Измена проявилась и в постоянном пребывшим дотоле верном городе Коломне. Находившийся там сотенный голова Михайло Бобынин первый нарушил долг свой и отъехал к самозванцу. Вслед за ним коломничи возмутились и принудили начальствующих бояр князя Михайла Самсоновича Туренина и князя Федора Тимофеевича Долгорукова присягнуть Лжедимитрию. Не довольствуясь сим, коломничи отправили от себя посланцев в Каширу и Зарайск для увещания жителей сих городов последовать их примеру. При общей наклонности простолюдинов к самозванцу нетрудно было убедить их. Напрасно каширский воевода боярин князь Григорий Петрович Ромодановский силился удержать в повиновении вверенный ему город. Каширяне едва не убили его, и он для собственного спасения решился наконец сам целовать крест Лжедимитрию.

В Зарайске чернь также взволновалась в пользу самозванца; но там начальствовал неустрашимый Пожарский. Укрепляемый увещаниями Никольского протоирея Дмитрия, он с твердостью отказался покориться народному буйству. Впрочем, усматривая, что большая часть жителей уже обратилась к измене, он с немногими людьми, оставшимися верными, заключился в каменном городе, где находились все животы и запасы обывателей. Бунтовщики, оставшись в остроге без продовольствия и страшась потерять свое имущество, вошли в переговоры. С обеих сторон условились присягнуть в том, чтобы повиноваться Василию, если он останется царем, а в противном случае покориться тому, кто будет избран всем Московским государством. Утушив мятеж в своем городе, Пожарский не только укрепился в оном, но даже делал удачные поиски на окрестные, измене преданные, места. Наконец, он успел даже и самую Коломну обратить по-прежнему к повиновению царю.

В мордовской земле царское оружие также имело некоторый успех. Стоявший на границах оной окольничий князь Василий Федорович Мосальский, усиленный вышедшим из Нижнего Новгорода стольником князем Алексеем Михайловичем Львовым-Ярославским, взял Арзамас^198. Начальствовавший там окольничий самозванца Федор Киреев был убит. Нагорная черемиса, татары, мордва и другие многочисленные в сей стране приверженцы Лжедимитрия собрались под начальством Григория Кашкарова и крепостного человека князя Голицына Прокофия Кушникова и пошли под Арзамас, в намерении возвратить сей город под власть самозванца. Мосальский и Львов встретили их в трех верстах от города на речке Анше, разбили совершенно и гнали до села Кобылина. Взятые в сем деле изменнические стрельцы были казнены. Но успех сей был бесплоден. Угрожавшая столице опасность побудила царя отозвать Мосальского, который и отступил в Муром, а Львов возвратился в Нижний. За ними последовала большая часть арзамасских дворян, детей боярских и священников с семействами. Арзамас, оставленный на произвол мятежников, снова обратился к подданству самозванцу.

Между тем Лжедимитрий, беспрепятственно продолжая путь свой к столице, расположился пятнадцатого июля у села Коломенского, а Марину отправил в монастырь Николы на Угреши.

Ужас и смятение распространились в столице, уже отчаивавшейся в своем спасении. Правда, при царе находилось еще до тридцати тысяч человек войска, с коими, казалось, можно бы защищаться против Лжедимитрия и против Жолкевского и отстояться, как отстаивались от тушинцев; но едва ли должно было ожидать благородных усилий от воинов, весьма упадших духом после Клушинского разгрома и Боровского побиения. К тому же в самих москвитянах не было единства воли. Во всех сословиях замечалось волнение и шаткость. Чернь, среди своего ослепления сохранившая священную привязанность к русской народности, более всего страшилась господства поляков и являла наклонность призванием самозванца укрепиться против Жолкевского. Напротив того, многие из детей боярских и других среднего состояния людей, уловленные происками и обещаниями гетмана, склонялись к мысли вручить русскую державу Владиславу. Наконец, и в самом высшем сословии не все оставались верными царю Василию. Некоторые из вельмож желали его низвержения в тайной надежде заместить его на престоле. В особенности сего домогался князь Василий Васильевич Голицын, который для достижения своей цели вошел в тесные сношения с Ляпуновыми и другими ненавистниками царя. Все сии семена раздора направляли умы к важному государственному перевороту. Во всяком случае, гибель Василия была неизбежна; мраком неизвестности оставалось покрытым только то, в чью пользу она совершится. Обширное поприще открывалось козням противоположных сторон.

Гетман не переставал под рукой умножать в Москве число желающих воцарения Владислава. В столице находилось довольное число помещиков смоленских и брянских, оставивших свои имения по случаю вторжения польских войск в их уезды. Жолкевский послал к ним списки с записей, заключенных с Салтыковым и Валуевым, увещевая их принять сии условия. Помещики сии, видя в самозванце представителя ненавистной им холопьей стороны, более всего страшились его торжества и во избежание постыдного его ига изъявили готовность принять предложение гетмана, но с некоторыми оговорками, внушенными им искренней преданностью к вере и народности русской. Они требовали постановления дополнительных статей, коими бы королевич обязался восприять православную веру и не держать польских людей в русских городах и в особенности в столице. Гетман отвечал, что дело о перемене веры, как прямо духовное, должно быть предоставлено попечению патриарха и духовенства, а что о прочем бояре, посоветовавшись со всей землей, могут открыть переговоры с королем^199.

Между тем приверженцы князя Голицына, со своей стороны, подсылали в стан самозванцев склонять воевод его к миролюбивой сделке. Следствием сих сношений было тайное соглашение, по коему москвитяне обязались свергнуть с престола царя Василия, а последователи Лжедимитрия отстать от него с тем, чтобы общим советом избрать нового государя^200.

Москвитяне первые принялись за дело. Главным подстрекателем их восстания был Прокофий Ляпунов. Руководимый закоснелой ненавистью к царю и желая предупредить исполнение замыслов поляков, он прислал из Рязани Алексея Пешкова к князю Василию Васильевичу Голицыну и к брату своему Захару Ляпунову для увещания их действовать без дальнейшего отлагательства^201. Следуя сему совету, Захарий Ляпунов, Федор Хомутов и Иван Никитьевич Салтыков с большой толпой подговоренных ими дворян семнадцатого июля явились во дворец, и Ляпунов со свойственной ему дерзостью сказал царю: «Долго ли за тебя проливаться христианской крови? Земля наша опустошается, и за все правление твое ничего доброго не сделалось. Сжалься над гибелью нашею и сложи венец. Мы сами промыслим о себе». Василий в важных случаях превратной жизни своей никогда не изменял твердости душевной. Воспламененный справедливым гневом, он разругал Ляпунова срамными словами и, сказав ему: «Как ты смеешь так изъясняться, когда и бояре мне сего не говорят», бросился было на него с ножом. Но Ляпунов, муж нрава грубого, роста великого и телосложения крепкого, остановил разъяренного старца и завопил: «Не трогай меня! Как приму в свои руки, то всего изомну». Дерзкие слова сии устыдили самых сообщников его. По настоянию Хомутова и Салтыкова заговорщики оставили дворец и пошли на лобное место, куда послали звать патриарха и бояр. Народ также стекался, и толпы его уже не помещались на площади около лобного места. Для большего простора заговорщики перевели сходку в поле за Серпуховскую заставу и насильно увели за собой патриарха и бояр^202. Тут они представили всему миру, что от неразумия царя Василия гибнет народ православный и проливается кровь христианская, что ненависть к нему украинских жителей есть главная причина междоусобий, раздирающих Отечество, и что только одно свержение его с престола может умирить государство и водворить между русскими желаемое единомыслие. Лишь патриарх заступался горячо за несчастного венценосца, напоминал данную ему присягу и опровергал несправедливое понятие о его неразумии. Немногие из бояр слабо поддерживали Гермогена, но и те, видя, что народ преклоняется к наветам заговорщиков, сами пристали к их мнению. Огорченный святитель, теряя надежду осилить буйных лаятелей, по крайней мере, не хотел быть свидетелем торжества крамолы. Он оставил сборище и возвратился в город. По отъезде его единогласно положено было свергнуть с престола Василия и до избрания нового государя поручить правление Думе боярской, не допуская в нее обоих князей Шуйских; вместе с тем все целовали крест в том, чтобы не причинять никакого личного вреда ни царю, ни супруге, ни братьям его. Известить Василия о печальном приговоре взялся свояк его, боярин князь Иван Михайлович Воротынский. Сопровождаемый главными заговорщиками, Воротынский предстал пред царем и объявил ему, что русская земля видит в нем главную препону к утушению терзающих ее раздоров и потому бьет челом ему, чтобы он отказался от державы, в руке его Богом не благословенной. Василий, беззащитно оставленный всеми, не исключая и сродников, не посрамил себя постыдной уступчивостью и не дал на себя никакой записи, могущей придать призрак законности его свержению. Одно насилие превозмогло его твердость. Его и царицу вывезли из дворца и отправили на старый его боярский двор. К нему и к братьям его князьям Дмитрию и Ивану приставили стражу; опечатали их сундуки и кладовые.

Сим позорным действием прекратилось царствование царя Шуйского, ознаменованное величайшими из бедствий, каким только Россия подвергалась со времен татарского нашествия. Но несправедливо бы на него одного возлагать вину сих зол. Четырехлетнее правление его было ничто иное, как беспрерывная борьба против начал, разрушающих общественное благоустройство, которые хотя и развились при нем, но коих зародыш засеян был еще при Годунове. Может быть, никакая человеческая премудрость не в состоянии была усладить горькой чаши, оставленной Борисом в наследие своим преемникам! По крайней мере, Василий, хотя и в преклонных летах, явился кормчим бодрым и бесстрашным среди ужасных бурь, непрестанно воздымаемых разожженными страстями. Благородные его усилия могли только отдалить, но не предупредить крушение, и, наконец, сраженный разъярившимися волнами мятежа, он пал, но не бесславно, и, выходя из царских чертогов, имел более права, чем Франциск I в Павии, сказать: «Все погибло, кроме чести!» Впрочем, он и тут еще не погибал для истории. Развенчанному старцу суждено еще было занять несколько прекрасных страниц в летописях Русского царства.

Москвитяне, совершив свой постыдный подвиг, в особенности в угождение к тушинцам, коих надеялись тем отвратить от самозванца и привлечь к единомыслию на защиту столицы от поляков, скоро убедились в тщете своих ожиданий. Высланные ими восемнадцатого числа на поле к Данилову монастырю переговорщики объявили приверженцам Лжедимитрия, что Москва сдержала свое слово и свела с престола Василия и что им предстоит также исполнить данное обещание и выдать головой самозванца^203. Но начальники тушинцев уговаривались с москвитянами неискренно; их намерение было низвержением царя возбудить только новые казни в столице и тем открыть себе путь к овладению оной. Обрадованные успехом своей злодейской хитрости, они насмешками отвечали переговорщикам, что москвитяне похвально поступили, низложив похитителя престола, но что они, со своей стороны, готовы умереть за законного своего государя.

Вероломство тушинцев печально поразило столицу. Бесполезное преступление тяготило совесть многих, посягнувших на злое дело единственно из убеждения, что оно необходимо для спасения гибнущего Отечества. Верный патриарх, пользуясь смущением обманутых москвитян, стал было убеждать их возвратить державу Василию. Но и те, которые действительно раскаивались в нарушении присяги, данной Василию, колебались признать его снова своим государем, страшась заслуженной от него мести за прежнюю свою дерзость. Между тем и сам Василий не оставался совершенно в бездействии; хотя и находился под присмотром, однако ж успел войти в тайные сношения с некоторыми из преданнейших к его дому людей и через них старался подкупить стрельцов, коих в Москве находилось до восьми тысяч. Весть о сих происках встревожила главных зачинщиков народного восстания. Они решились прибегнуть к новому насилию, чтобы отстранить всякую возможность возвратить престол низверженному царю. Тратить время им казалось опасным, и для того девятнадцатого июля Захарий Ляпунов, князь Петр Засекин, князь Василий Тюфякин, Михайло Аксенов, князь Федор Мерин Волконский и несколько других заговорщиков, взяв с собой священников и дьяконов из Чудова монастыря, отправились в дом Шуйского и объявили бывшему царю, что для успокоения умов ему должно постричься. Василий решительно отверг сделанное ему предложение, укорял москвитян в несправедливой злобе и говорил, что от него приняли достойную месть только обманщик расстрига и мятежные сподвижники разорителей Отечества, а что их, москвитян, ни в чем никогда не обижал^204. Речи сии не тронули заговорщиков; по приказанию их священники приступили к священнодействию. Василий еще противился и, вместо требованных от него обещальных ответов, не переставал громогласно провозглашать, что не имеет желания вступить в монашество. Отречение от мира говорил за него князь Тюфякин^205, а Ляпунов с товарищами крепко держали его во время пострижения. По совершении обряда мнимого инока отвезли в крытых санях в Чудов монастырь. Святотатственное дело неизреченно огорчило достойного патриарха. Он не переставал именовать Василия царем, а князя Тюфякина проклинал и признавал за нечестивого инока. В одно время постригли и царицу, также поневоле, в Вознесенском монастыре.

Боярская дума, принявшая по просьбе москвитян бразды временного правления до избрания нового царя, находилась под председательством князя Мстиславского, который, казалось, сообщил ей все свое слабодушие. Она не решалась ни опорочивать действий Ляпунова и сообщников его, ни явно сознаться в единомыслии с ними. В окружных грамотах, повсеместно от нее разосланных для приведения к присяге в послушании временному правлению и для вызова выборных людей на Земскую думу^206, коей предлежало назначить нового царя, низвержению Василия придавался некоторый вид добровольного отречения. Замечательно также, что в крестоприводной записи, приложенной к окружным грамотам, в обязанность поставлялось до последней капли крови сражаться с изменниками и Лжедимитрию отнюдь не покоряться, но вовсе не упоминалось о сопротивлении приверженцам Владислава. Очевидно, что происки Жолкевского не совсем были безуспешны и что уже в Москве число желающих воцарения королевича было столь значительно, что бояре не смели противоречить им явно^207.

Гетман скоро известился о происшествиях московских и двадцатого числа выступил из Можайска, направляясь через Звенигород к столице^208. Знаменитый муж сей отличался столько же душевными качествами, сколько доблестью военной и мудростью государственной. Сильно тронутый несчастным жребием царя Василия, он написал москвитянам, чтоб они воздержались от всякого насилия князьям Шуйским и не забывали услуг, оказанных России славным их родом^209. Вместе с тем гетман другим письмом извещал бояр, что идет к ним на помощь против самозванца и будет стараться исполнить волю короля, поручившего ему положить конец напрасному кровопролитию и восстановить спокойствие в России^210. Бояре поспешили отвечать, что они сами управятся с Лжедимитрием и что они не желают, чтобы гетман приближался к Москве. Но Жолкевский не уважил их настояний, продолжал путь свой и двадцать четвертого стал лагерем в семи верстах от Москвы, на лугах Хорошевских.

Самозванец, полагая, что появление гетмана в столь близком расстоянии от столицы неминуемо должно развлечь внимание москвитян, вздумал воспользоваться сим обстоятельством для учинения поиска на город^211. Наступая по Серпуховской дороге, он зажег слободы и деревни, близ города лежащие. Москвитяне высыпали из предместий ему навстречу. Лжедимитрий, против ожидания своего найдя их готовыми к бою, не отважился на решительное нападение. Дело ограничилось сшибкой, окончившейся не без урона для обеих сторон.

Во время сего сражения князь Мстиславский прислал к гетману сына боярского Федора Телушкина с поручением спросить его, как друг или как недруг пришел он, и в первом случае требовать содействия его против самозванца и домогаться, чтобы он удержал Сапегу от неприязненных действий^212. Гетман, продолжая уверять в миролюбивых намерениях своих, обещал писать Сапеге, а в рассуждении просимой помощи против Лжедимитрия отозвался, что будет действовать против него, когда москвитяне согласятся признать царем Владислава.

Находившиеся при самозванце поляки также пожелали сблизиться с гетманом и в тот же день прислали к нему Яниковского с несколькими товарищами. Яниковский объявил, что вместе с ними отправлен от Сапегина войска в посольство к королю, и просил свободного пропуска до Смоленска. Цель сего посольства была убедить короля не противиться воцарению Лжедимитрия, который, по совету служащих ему поляков, изъявлял готовность, так сказать, откупиться от Польши и вследствие того написал Сапеге, что принимает на себя обязанность тотчас по вступлении своем на престол московский выдать королю триста тысяч злотых (столько же нынешних серебряных рублей) да в течение десяти лет платить ежегодно по триста тысяч злотых в казну Речи Посполитой и по сто тысяч злотых королевичу Владиславу. В том же письме самозванец также обнадеживал, правда, в довольно темных выражениях, что притязания поляков на Северскую землю будут им уважены^213. Сколь ни приманчивы были для польского короля, всегда нуждавшегося в деньгах, такие предложения, однако ж Жолкевский не полагал, чтобы Сигизмунд решился довольствоваться ими, когда целая Россия готовилась ему в добычу. К тому же сам самозванец не представлял никакого ручательства в действительном исполнении своих обещаний. Впрочем, гетман не почел себя вправе остановить послов, отправляемых к его государю. Он не только позволил им продолжать путь свой, но даже дал им приставов для беспрепятственного проезда. Но в рассуждении собственных действий своих он соглашался войти в сношение с одним Сапегой, а с Лжедимитрием не хотел иметь никакого дела и отказался от даров, коими самозванец намеревался было снискать его благорасположение.

Двадцать пятого июля князь Мстиславский прислал гетману от имени Думы боярской письмо с некоторыми предложениями. Жолкевский не дал письменного ответа и отозвался, что перепиской дело бесполезно затянется и что потому он требует изустных переговоров, на коих в один съезд можно будет решить более вопросов, чем через десятки писем. Тогда бояре послали к нему сына боярского Богдана Глебова, с изъявлением согласия на переговоры и с просьбой назначить для оных время и место. Они домогались также, чтобы в число переговорщиков включен был со стороны поляков пан Доморацкий, подстолий Львовский, который живал в Москве, был знаком им лично и сам исповедовал православную греческую веру. Гетман не только охотно согласился на такое назначение, но даже, желая всемерно успокоить русских в отношении к предметам веры, избрал в товарищи к Доморацкому пана Балабана, также греческого закона, и к сим двум полякам придал еще трех природных русских, а именно Ивана Михайловича Салтыкова, князя Юрия Хворостинина и Григория Валуева. Съезду положено быть на другой день, в седьмом часу утра, на большой Смоленской дороге, против Девичьего монастыря.

В назначенное время гетманские переговорщики прибыли на съезд, где их встретили присланные от бояр князь Иван Федорович Троекуров, Федор Колычев, Иван Глебов и дьяк Андрей Иванов. При первых объяснениях возникло непреодолимое затруднение. Московские полномочные уверяли, что столица готова признать своим государем Владислава, но с тем, чтобы королевич принял греческую веру. Доморацкий, не обманывая ложными обещаниями своих единоверцев, представил им, что нельзя ожидать такой податливости от юноши, воспитанного под влиянием иезуитов, и что для успешного окончания дела благого он советует им не настаивать о статье вовсе неудобоисполнительной. Увещания его не подействовали на москвитян, которые никак не соглашались отступить от своего требования. Разъехались дружелюбно, но ни о чем не уговорившись.

В следующие дни сношения и переговоры продолжались, но не деятельно. С обеих сторон желали продлить дело. Гетман, вопреки сначала выказываемому им желанию ускорить переговоры, изыскивал средства выиграть время для получения обстоятельных наставлений от короля, которых еще не имел, хотя и требовал их от Сигизмунда тотчас же после Клушинской битвы, видимо, открывавшей для него путь к столице. Москвитяне также тем неохотнее отстраняли возникающие препятствия, что на возведение на престол Владислава далеко еще не было общего согласия всех сословий. Напротив того, как в городе, так и в самой Думе боярской было разномыслие по важному вопросу: кому вручить царскую державу? Все умы находились в волнении. Прежнее предположение о созвании Земской думы для избрания нового царя всем государством, очевидно, делалось неудобоисполнительным, ибо нельзя было предполагать, чтобы гетман и Лжедимитрий спокойно остались под стенами столицы в ожидании выборных из городов. В сих обстоятельствах предстояло одной Москве решить жребий царства. Приверженцам разных искателей престола открывалось обширное поприще к проискам и подговорам. Чернь, подстрекаемая клевретами самозванца, явно доброхотствовала обманщику. За Владислава стояли многие из передавшихся гетману чиновных и служивых людей. Напротив того, духовенство, отвергая королевича из опасения, чтобы по влиянию поляков не пострадало православие, желало видеть на престоле природного русского и увлекалось в пользу князя Василия Васильевича Голицына, пронырством своим снискавшего его доброжелательство. Но глава духовенства, патриарх, хотя и разделявший мнение сего важного сословия и не видевший в избрании Владислава надежного ручательства в сохранении чистоты веры, находил, однако ж, неприличным вручить державу Голицыну, навеки запятнавшему себя не только малодушием на поле брани и частыми изменами, но даже ужасным цареубийством, совершенным им над несчастным Феодором Борисовичем. Мысль о возведении на престол злодея, обагрившегося кровью законного государя своего, справедливо ужасала святителя, и в отвращение столь поносного для целого государства выбора он предлагал в цари четырнадцатилетнего юношу, Михаила Федоровича Романова, сына митрополита Филарета, как ближайшего сродника царя Федора Ивановича по матери сего последнего государя из древнего московского царственного дома. Боярская дума колебалась между сими разными мнениями, кои все, кроме призвания самозванца, имели в ней сильных представителей. Не иначе как по долгом прении и разногласии превозмогли наконец старания приверженцев Владислава, и Боярская дума, приступая к огорчительному для русской народности решению вручить державу не только иноземцу, но еще и сыну враждебного России государя, в особенности подчинялась влиянию председательствовавшего в ней князя Мстиславского, который объявил, что, будучи первым вельможей в государстве, сам не домогается престола, но и не может сделаться подданным кого бы то ни было из соотечественников своих, во всяком случае, уступающему ему в знатности. Впрочем, для приведения в исполнение приговора бояр нужно было еще согласие помещиков и других служивых людей, собранных в Москве; но и они, движимые важнейшими побуждениями, преклонились к совету Мстиславского. В самом деле, при несчастных обстоятельствах, в коих находилась столица, первою потребностью для нее было примирение, по крайней мере, с одним из двух теснивших ее врагов. Достигнуть сей цели возможно было не иначе, как призванием или Владислава, или Лжедимитрия. Всякий другой выбор оставлял бы Москву при собственных истощенных ее силах. Но покориться самозванцу значило бы утвердить торжество холопьей стороны, следствием чего могло быть ниспровержение всех государственных и общественных учреждений в России. Итак, одно призвание Владислава подавало еще надежду отвратить бедствия, угрожавшие Отечеству, и Москва покорилась печальной необходимости!

Однако ж и москвитяне не иначе хотели Владислава, как обязав его условиями, обеспечивающими неприкосновенность православия и самобытность государства. Для постановления договора на сих основаниях Мстиславский предложил гетману войти в прямые с ним сношения. Жолкевский, который между тем перешел с Хорошевских лугов к Сетуни, опасаясь, чтобы дальнейшим отлагательством не остудить благорасположения москвитян к королевичу, согласился на свидание с председателем Боярской думы^214. С обеих сторон дали заложников и второго августа съехались в равном числе людей против Девичьего монастыря, на том же месте, где за неделю перед тем происходило свидание князя Троекурова с Доморацким. С гетманом находились некоторые из полковников и ротмистров, а князя Мстиславского сопровождали бояре князь Василий Васильевич Голицын и Федор Иванович Шереметев, окольничий князь Данило Иванович Мезецкий и думные дьяки Василий Телепнев и Томило Луговский^215. Подъехав с обеих сторон к намету, раскинутому по приказанию Мстиславского, сперва взаимно поклонились, сидя на конях, потом, спешившись, приветствовали друг друга и заняли места, приготовленные под наметом. Тогда бояре торжественно объявили от имени всей России, что готовы принять Владислава в цари, с тем, однако ж, чтобы гетман утвердил присягой статьи, помещенные в привезенном ими огромном столбце, который и прочтен дьяком Телепневым. Гетман, не получивший еще, несмотря на все свои настояния, никакого наставления от короля, весьма затруднялся дать решительный отзыв на предлагаемые условия. К счастью его, сами русские поставлены были в необходимость отложить дальнейшие рассуждения. Среди совещания вестники беспрестанно прибегали к князю Мстиславскому с донесением, что самозванец подступает к Москве. Бояре спешили возвратиться в город для принятия мер к поданию помощи сражающимся.

Частые сшибки происходили между войсками Лжедимитрия и москвитянами. На одной из них, тридцать первого июля, Сапега был ранен из самопала^216. Лжедимитрий, хотя лишенный временно содействия храброго вождя, не менее того решился сделать второго августа поиск на столицу с намерением сжечь ее предместья. Сам он двинулся левым берегом Москвы-реки с русскими людьми своими и с двумя полками польских копейщиков; другие польские полки в то же время подступали прямо от Коломенского по правому берегу реки. Сильное сражение завязалось близ застав московских на всем протяжении от Серпуховской дороги до Владимирской^217. Москвитяне отбили неприятеля при содействии Ивана Михайловича Салтыкова, по позволению гетмана приспевшего к ним на помощь с русскими людьми, находившимися при королевском войске. Однако ж тушинцы успели обратить в пепел многие подгородные места и между прочими Красное Село, Данилов монастырь и Кожевную слободу.

Протекло еще несколько дней, а гетман все не получал ожидаемых им от короля наставлений. Между тем бояре, страшившиеся, чтобы чернь, увлеченная прельщениями и угрозами самозванца, не впустила его в город, сильно настаивали об устранении дальнейшей медленности и в ручательство искренности своих благорасположений к Владиславу освободили всех в Москве находившихся пленных поляков. Прозорливый гетман видел всю трудность своего положения. Он знал, что Потоцкие и другие завистники его славы, при особе Сигизмунда находившиеся, не преминут обвинять его в выходе из границ данной ему власти, если он без полномочия короля приступит к окончанию столь важного дела. Но, с другой стороны, он опасался новыми отлагательствами навлечь негодование москвитян и возбудить в столице невыгодный для Владислава переворот^218. К тому же и самое находившееся при нем королевское войско, давно не получавшее следуемого ему жалованья, отказывалось от дальнейшей службы и объявляло намерение возвратиться в Польшу. При таком настроении собственных его воинов гетману оставалось только или постановить окончательный договор с москвитянами, или стараться открытой силой овладеть столицей. Но если полякам, несмотря на их малочисленность, удалось рассеять сильную царскую рать под Клушиным, то невероятно было, чтобы с таким же успехом они могли совершить нападение на город. Опыт уже достаточно показывал, что русские того времени, худо сражавшиеся в открытом поле, храбро и упорно защищались в укреплениях. Приняв все сие в соображение, гетман решился окончить дело миролюбиво; но дабы отвратить, сколь возможно, могущую на него пасть ответственность, он при новом свидании с Мстиславским и с его товарищами объявил, что при постановляемом договоре может принять только статьи, сообразные с теми, на кои король уже изъявил свое согласие в записи, данной боярину Салтыкову под Смоленском, а что новые условия, требованные ими, должны быть предоставлены разрешению самого Сигизмунда. Таковой отзыв огорчил бояр, в особенности потому что в числе новых условий заключалось и то, чтобы королевич, прежде прибытия своего в Москву, и именно в Можайске, перекрестился в греческую веру. Однако ж, теснимые бедственными обстоятельствами, они наконец покорились горестной необходимости и согласились поручить ходатайство о сем важном предмете посольству, которое предполагалось отправить к королю тотчас по заключении договора. В замену таковой уступчивости гетман также изъявил готовность допустить некоторые перемены и прибавления к записи, данной Салтыкову. Таким образом, по настоянию бояр, имевших сильное отвращение ко всему чужеземному и потому не желавших открытия свободных сообщения с Европой, было исключено из нового договора помещенное в прежней записи дозволение русским ездить для науки в чужие края и русским купцам через Польшу перевозить товары в другие государства. Прибавлено же к договору сверх статей записи, чтобы приезжим иноземцам не давать преимущества по местничеству над московскими княжескими родами; чтобы никому не мстить за убитых поляков и русских во время умерщвления расстриги; чтобы гетману действовать заодно с боярами против Лжедимитрия и по уничтожении злодея отвести польское войско в Можайск, не впуская оного в столицу; чтобы Марину отправить в Польшу с запрещением ей называться царицей и, наконец, чтобы все русские города, занятые поляками, были по прежним рубежам возвращены России. Нельзя не удивляться, как согласился Жолкевский взять на свою ответственность прибавку последней столь важной статьи. Вероятно, русские решительно отозвались, что без оной никакой договор заключен быть не может. По крайней мере, хитрому гетману удалось несколько ослабить силу столь тяжкого для Сигизмундова честолюбия обязательства сделанной им оговоркой, что вознаграждение Польши за понесенные ею убытки должно быть определено по взаимному соглашению короля с русскими послами^219.

Уговорившись во всем, назначили семнадцатого числа августа для подписания обоюдных записей и для учинения присяги в точном по ним исполнении.

Но и тут гетман еще колебался. Он опасался, чтобы завистники не стали упрекать его в заключении договора, не довольно выгодного для Польши, не имея на то достаточного полномочия от короля. В отвращение сего он склонялся к тому, чтобы объявить боярам, что, по зрелому размышлению, он не почитает себя вправе подписать условленных статей. Но в сем случае ему должно было бы готовиться к продолжению военных действий и, следовательно, быть уверенным, что войско его останется на службе, хотя, за неимением денег, он не мог удовлетворить его жалованьем за текущую четверть года, оканчивающуюся двадцать первого сентября. Итак, прежде всего нужно было выведать настоящее расположение рыцарства. Гетман не хотел для сего созывать коло, дабы не оглашать перед москвитянами совещаний своих с войском. Он только призвал к себе шестнадцатого августа всех полковников и ротмистров, известил их о положении дел и требовал, чтобы они представили ему письменно, какие отзывы получать от своих рот. Ротмистры пригласили товарищей своих, каждый к своей ставке, и изъяснили им, что гетман желает знать, можно ли ему полагаться на их службу даже и в таком случае, когда они не получат в срок заслуженного ими жалованья. Отзывы были от всех одинаковы. Все объявили, что отнюдь не останутся в поле, если не получат жалованья. При сем знатнейшие из начальников советовали гетману не вовлекать Польшу в войну продолжительную и, следственно, по ограниченности ее денежных способов тягостную, когда представлялся случай заключить мир честный и полезный.

Жолкевский, убежденный в недоброходстве войска, увидел необходимость ускорить развязку и не стал более помышлять о перемене условленных статей.

В назначенный день, семнадцатого августа, гетман с польским войском и князь Мстиславский с товарищами своими и с несколькими полками московскими съехались на половине дороги от польского стана до столицы. Два великолепных намета были разбиты с поднятыми полями^220. Под каждым из них находился богато убранный налой. Оба войска стройно стали одно против другого, оставляя наметы между собой. В окрестностях по равнине и пригоркам толпилось множество москвитян. Духовенство крестным ходом шло из города. Величественное зрелище тронуло самих поляков. По прибытии духовенства на место кресты и Евангелия были положены на налои. Тогда гетман приблизился к одному из них и, положив руку на Евангелие, присягнул именем Владислава в точном и ненарушимом соблюдении заключенного договора. За ним же присягнули и все подписавшие с ним вместе запись польские полковники и ротмистры. Когда совершился сей обряд, два архимандрита, выступя из среды духовенства и обращаясь к боярам и всем москвитянам, призывали всех, по благословению патриарха Гермогена, к целованию креста королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, благополучно избранному царю и великому князю Московскому и всея России. Громкий клик «многая лета царю Владиславу!» раздался в народе и заглушен был только звуком бубнов и литавр и пушечными выстрелами, возвестившими столице о совершении торжества, для России едва ли не унизительного. Первый из русских приступил к налою князь Мстиславский; за ним последовали князь Василий Васильевич Голицын, Федор Иванович Шереметев и князь Данило Иванович Мезецкий. Потом присягнули и все прочие духовные и светские особы, тут присутствовавшие, число коих простиралось до десяти тысяч.

По окончании присяги гетман послал в Москву Ивана Михайловича Салтыкова и Григория Валуева, которые в Кремле, на крыльце между передней и большой палатой, читали всему народу заключенную запись. Казалось, что все одобряли содержавшиеся в ней условия^221.

На другой день начали москвитяне присягать в Успенском соборе, в присутствии патриарха. Тут же явились Михайло Глебович Салтыков, князь Василий Мосальский и прочие передавшиеся полякам тушинцы^222. Сии первые виновники избрания Владислава искали примирения с православной церковью и просили благословения у святителя. Гермоген отвечал, что готов принять их как чад духовных, если они пришли к Пречистой без лести и если умышленное ими воцарение Владислава не поведет к нарушению православия; но что в противном случае он предаст их проклятию всего Вселенского собора. Старый Салтыков прослезился и клятвенно уверял, что Владислав не будет противником истинной веры. Тогда патриарх допустил их к кресту. Но когда в числе прочих подошел и злодей Михайло Молчанов, то Гермоген в порыве великодушного гнева приказал позорно выгнать его из храма. Присяга в соборе продолжалась несколько недель, по причине многолюдства жителей столицы, коих считали тогда более трехсот тысяч^223. В другие русские города были разосланы гонцы с окружной грамотой от бояр, возвещавших о избрании Владислава и предписывавших приводить к кресту всех людей на том же, на чем присягали москвитяне^224.

В ознаменование возобновившихся дружеских сношений между поляками и москвитянами Жолкевский пригласил девятнадцатого числа на обед к себе в стан бояр и именитейших москвитян, а четыре дня спустя князь Мстиславский и бояре угощали также в Москве гетмана и знатнейших поляков. С обеих сторон дарили друг друга, но корыстолюбивые поляки не были довольны полученными дарами, находя их бедными и не соответствовавшими своим ожиданиям.

Среди сих пиршеств великие заботы смущали глубокую думу Жолкевского. Король наконец прервал столь тягостное для гетмана молчание свое, которое, впрочем, должно отнести не к одной врожденной в Сигизмунде нерешительности, но также и к тяжкой болезни, коей он был тогда одержим. Едва протекло два дня после торжественного утверждения договора, как Жолкевский получил от него письмо, привезенное московским торговцем гостиной сотни Федором Андроновым, который душой и телом передался полякам^225. В письме сем король требовал, чтобы Русское царство упрочено было за ним самим, а не за сыном его Владиславом. Несколько дней спустя прибыл в Москву Гонсевский, староста Велижский, отправленный тринадцатого августа из-под Смоленска с пространным наставлением, сочиненным в том же духе, как и письмо, привезенное Андроновым. Гетман изумился. Он мог ожидать, что король захочет воспользоваться обстоятельствами для отторжения от России некоторых из порубежных городов, но ему и на мысль не приходило, чтобы Сигизмунд возмечтал поработить себе все государство. Немного размышлять нужно было великому мужу, чтобы убедиться в совершенной невозможности исполнить королевские предначертания. Гонсевский, хорошо знавший Россию, был одинакового с гетманом мнения. Наверное, русские не поддались бы добровольно Сигизмунду; следственно, предстояло бы завоевывать Россию, но при малочисленности польского войска можно ли было ожидать успеха в столь огромном предприятии? Даже если бы и удалось полякам занять Москву и мгновенно покорить обширные области, простирающиеся от пределов псковских до Сибири и до Астрахани, то и тут представились бы непреоборимые препятствия к удержанию в повиновении, на неизмеримом пространстве, народа многочисленного и по естественному убеждению в своем величии питавшего непреодолимое отвращение к чужеземному игу. Неминуемо возгорелась бы вековая борьба, в коей Польша истощила бы свои ограниченные средства прежде, чем могла достигнуть своей цели. По всем сим причинам гетман, с совета Гонсевского, решился, вопреки королевской воле, не только оставаться в пределах столь недавно заключенного договора, но даже сохранить втайне полученные им предписания, дабы не подать москвитянам повода злобствовать на короля и подозревать его в вероломных замыслах.

Для успокоения Москвы оставалось еще отдалить от нее самозванца. Известие об избрании Владислава сначала поразило Лжедимитрия, который, страшась, чтобы Сапегины поляки не выдали его гетману, восемнадцатого числа уехал из стана своего в Угрешский монастырь, где находилась Марина, однако на другой день он возвратился в стан, полагаясь на уверения Сапеги, что войско его не имеет никакого помышления об измене. Вскоре получаемые им сведения из Москвы и замосковных городов не только ободрили его, но даже породили в нем новые надежды на успех. Избрание Владислава сильно опечаливало русских. Многие безмолвно покорялись горестному событию, по их мнению, необходимому для сохранения общественного порядка в государстве; но другие в воцарении самозванца находили более ручательства для народности русской, а ее они предпочитали всем общественным учреждениям. Такое расположение умов более всего обнаружилось в городах Суздале, Владимире, Юрьеве, Галиче и Ростове, откуда и были тайные посылки к обманщику с изъявлением готовности передаться ему. В самой столице не только чернь оказывала отвращение к Владиславу; некоторые из чиновных людей разделяли сие чувство, и хотя поневоле и присягнули королевичу, но скоро после того отъехали к самозванцу^226. Известнейшие из сих перебежчиков были Михайло Богучаров и Федор Чулков.

Все сие до такой степени увеличивало самонадеянность самозванца и доверенность к нему сапежинцев, что покушения Жолкевского или склонить его к добровольной уступке мнимых прав своих, или отвести от службы ему бывших при нем поляков остались безуспешными. Напрасно гетман писал Сапеге, что непристойно природным полякам воевать против Москвы, присягнувшей уже королевичу, что по долгу своему им предстояло уговорить Лжедимитрия покориться королю и ехать в Польшу, где Сигизмунд наградит его, по собственному его выбору, или Самбором, или Гродной, и, наконец, что в случае несговорчивости его прямой их обязанностью будет выдать его или, по крайней мере, оставить его службу, несовместную с их преданностью к своему Отечеству, которую он полагал еще не совсем угасшей в их сердцах^227. Сам Сапега охотно бы желал споспешествовать намерениям гетмана, но он пользовался весьма ограниченной властью над предводительствуемой им своевольной шляхтой, которая объявила, что не отступит от Москвы и всячески стараться будет возвести Лжедимитрия на престол московский.

Гетман, разгневанный столь дерзким отзывом, решился силой принудить к повиновению бурливых своих соотечественников. Снесясь предварительно с боярами, он ночью с двадцать пятого на двадцать шестое тихо и налегке выступил из стана, где оставил все обозы, и на рассвете явился в боевом порядке в виду Сапегина лагеря. Бояре также, со своей стороны, оставив в Москве нужное число войска для обуздания черни, вывели в поле пятнадцать тысяч человек, которые под предводительством князя Мстиславского соединились с гетманом. Мстиславский подъехал к Жолкевскому, приветствовал его как правителя государства и объявил, что готов исполнять его приказания.

Сапежинцы, не ожидавшие нападения, крайне встревожились. Москвитяне, заметив их смятение и неустройство, просили у гетмана позволения немедленно напасть на них. Но гетман хотел застращать, а не погубить своих единокровных. Он удержал стремление москвитян в ожидании ответа на краткое письмо, посланное им к Сапеге, с приглашением на свидание. Прежде получения ответа приехал от сапежинцев Побединский с пятью ротмистрами униженно просить, чтобы не наступали на них; гетман обнадежил их, что без крайней необходимости не допустит кровопролития между братьями. Вскоре после того прибыл и Сапега. Свидание его с гетманом происходило на конях. Сняв колпак, он сказал, что хотел было собрать общее коло для совокупления двух польских войск и для убеждения самозванца приступить к договору с королем, но что подступление гетмана помешало ему исполнить свое намерение. Таковое предисловие обещало сговорчивость. В самом деле, не приготовленные к битве сапежинцы рады были принять прежнее предложение гетмана. Сапега взялся убедить самозванца довольствоваться, по усмотрению своему, Самбором или Гродной взамен отречения его от царского престола и обещался отстать от него со всем польским войском, если он откажется принять сие предложение. Оба польских вождя ударили по рукам в залог верности сего на словах заключенного договора^228. Гетман возвратился в свой лагерь, а Мстиславский в Москву.

Лжедимитрия тогда не было в стане; он находился у Марины в Угрешском монастыре. Сапега послал к нему Быховца и Побединского, все усилия коих склонить его к согласию остались, впрочем, тщетными^229. Самозванец не без достоинства отвечал, что скорее будет служить у холопа из куска хлеба, чем унизит себя принятием королевского дара. Надменная Марина много содействовала к удержанию мужа своего от покорности. Она, не переставая выказывать себя настоящей царицей всея России, с гневом повторила ею сказанные слова в Тушине: «Если король уступит царю Краков, то царь отдаст ему Варшаву»230.

Гетман, извещенный в тот же день об упорстве самозванца, немедленно изготовился к внезапному на него нападению со стороны, откуда он не мог его ожидать, то есть по левому берегу Москвы-реки. Для исполнения сего предприятия ему предстояло или обойти около северной части города, или пройти через самый город; он избрал последний путь как кратчайший и как представлявший более удобств скрыть движение. К тому же ему казалось небесполезным ознакомить москвитян с присутствием польских воинов среди столицы. Бояре, кои уже во всем искали угождать ему, согласились пропустить его через город. Двадцать седьмого, в час пополуночи, гетман выступил из лагеря, переправился через Москву-реку на Дорогомиловском мосту и направился не только через Деревянный и Белый город, но даже и через Кремль, к Коломенской заставе, где в поле ожидало его тридцатитысячное московское войско. Бояре вывели оное из города прежде прохода поляков в ознаменование особенного доверия своего к гетману, который нашел при всех внутренних укреплениях лишь малочисленную стражу. Жолкевский, со своей стороны, для отвращения всякого беспорядка не позволил своим людям слезать с лошадей во все время прохода через город.

Оба войска, соединившись при Коломенской заставе, двинулись к Угрешскому монастырю в надежде захватить там самозванца. Но злодей уже был предварен о подступлении гетмана москвитянином, ушедшим из столицы. Сам он, Марина и находившиеся при ней женщины вскочили на коней и поспешно отправились через Серпухов в Калугу в сопровождении нескольких сотен донских казаков, предводительствуемых Заруцким. Казацкий атаман сей, после разгрома Тушинского стана передавшийся Сигизмунду и сопровождавший гетмана от Царева-Займища до Москвы, по прибытии к столице снова отъехал к Лжедимитрию из негодования на Жолкевского, не удовлетворившего честолюбивому его желанию получить главное начальство над русским войском, соединившимся с королевским, и вместо него вверившим сие начальство Ивану Михайловичу Салтыкову^231.

Когда гетман узнал об удалении самозванца, сей имел уже шесть часов переду. Нельзя было надеяться настигнуть его, поэтому под вечер соединенное войско возвратилось в столицу^232. Москвитяне остались в городе, а Жолкевский со своими полками вышел на Звенигородскую дорогу и стал лагерем в селении Карамышеве, в семи верстах от Москвы^233.

Первым следствием бегства самозванца было рассеяние собранного им под Москвой войска. Знатнейшие из русских его приверженцев, бояре князь Михайло Самсонович Туренин и князь Федор Тимофеевич Долгорукий да князь Алексей Сицкий, Александр

Нагой, Григорий Сунбулов, Федор Плещеев, князь Федор Засекин и дьяк Петр Третьяков приехали к Жолкевскому с объявлением о готовности всех прочих присягнуть Владиславу, но просили его ходатайства о сохранении им боярства и других чинов, жалованных им Лжедимитрием^234. Гетман принял их ласково и всемерно старался уговорить бояр, чтобы они приняли приехавших братски и признали носимые ими звания. Он с некоторой предусмотрительностью полагал, что такое снисхождение будет служить приманкой для других приверженцев самозванца, начальствующих во многих еще ему подвластных городах, и, вероятно, много ускорит покорение сих мест. Но бояре с твердостью отвергли сие предложение, в особенности несообразное с духом местничества, ибо самозванец возводил в бояре даже таких людей, которые по роду своему вовсе недостойны были сей почести. К тому же сохранение чинов, злодейской службой полученных, казалось им опасным поощрением к измене и разврату. Должно признаться, что трудно было бы им решиться признать равными себе бессовестных разорителей Отечества. Правда, что по смерти Отрепьева никто не утратил жалованных им чинов. Но сей пример не мог быть применен к настоящему случаю. Управление Отрепьева, всей Россией признанного за истинного царя, имело, по крайней мере, некоторый вид законности и порядка. Напротив, власть, присваиваемая Тушинским вором, могла только уподобиться распоряжениям разбойнического атамана. Итак, московские сановники не без основания ограничились объявлением прощения последователям самозванца и возвращением им чинов, коими они пользовались до отъезда своего к Лжедимитрию. Но тушинцы, как то предвидел гетман, остались недовольными, и многие из них опять отправились в Калугу. Туда же поехал с согласия самого гетмана и царь Касимовский, увлеченный отеческой нежностью к сыну, находившемуся при самозванце^235.

Сапегины поляки положили между собой оставаться в Коломенском до девятнадцатого сентября в ожидании королевского ответа на посольство, отправленное ими под Смоленск^236. Донские казаки, служившие самозванцу, присягнули Владиславу шестого сентября. Из прочих русских Коломенского стана иные явились с повинной в Москву, другие разбрелись по разным сторонам, а некоторые возвратились к ложному царю своему в Калугу.

Глубокомысленный гетман, удалив от Москвы опаснейшего из искателей царского престола, хотел иметь в руках своих и других соперников Владислава, присутствие коих в столице могло поколебать сомнительную верность москвитян к королевичу, призванному ими очевидно не по убеждению, а по необходимости. Царь Василий, князь Василий Васильевич Голицын и Михайло Федорович Романов были предметом его основательных подозрений. Происками своими он успел склонить бояр к отправке бывшего царя в Иосифов монастырь вопреки настояниям патриарха, который страшился оставить несчастного Василия в обители, занятой поляками, откуда ничто не могло им препятствовать отправить его в Польшу на вечный позор России^237. В отвращение сего он предполагал удалить Василия в Соловецкий монастырь. Немногие из бояр пристали к мнению патриарха. В большей части из них, увлекаемых угодливостью гетману во всех случаях, не касавшихся их родовых преимуществ, благоразумная предусмотрительность святителя, к стыду их, не нашла отголоска. Царицу послали в Суздаль в Покровский монастырь, а царских братьев, князей Димитрия и Ивана Шуйских, выдали Жолкевскому с тем, чтобы король не оказывал им никакой милости и содержал бы их как пленников: условие, свидетельствующее о неумолимой ненависти москвитян к сим князьям, преследуемым общим мнением за приписываемое им участие в смерти героя Скопина^238.

Чтобы удалить князя Голицына, Жолкевский предложил ему принять первое место между светскими людьми, назначаемыми в посольство к королю под Смоленск. Он представлял ему, что сим откроет себе путь к особенному перед прочими боярами благоволению нового государя^239. Голицын не смел отказаться не столько по царедворческим расчетам, сколько из опасения возбудить подозрения поляков. Михаила Федоровича Романова по малолетству невозможно было включить в посольство. По крайней мере, гетман хотел иметь во власти своей важный, по его мнению, залог бездействия приверженцев сего юноши. По его убеждению, бояре назначили духовным главой посольства отца Михаила Романова, митрополита Филарета.

К довершению мер предосторожности, предпринятых гетманом для удержания столицы в повиновении, он почел полезным уменьшить число русских ратных людей, в Москве находившихся^240. Под предлогом необходимости обезопасить Новгород от шведов и покорить буйный Псков он предложил боярам послать войско по направлению к сим городам. Все уже исполнялось по его желанию со стороны бояр, слепо доверявших ему или постыдно раболепствовавших. Иван Михайлович Салтыков с восемнадцатью тысячами человек, между коими было много стрельцов, выступил из Москвы седьмого сентября по дороге на Бежецк^241.

Отправляемое к королю посольство снаряжалось пышно и величаво. Настоящими послами были митрополит Филарет, боярин князь Василий Васильевич Голицын, окольничий князь Данило Иванович Мезецкий, думный дворянин Василий Борисович Сукин, думный дьяк Томила Луговской и дьяк Сыдавной Васильев^242. Но к ним присоединили выборных от всех сословий, а именно: Новоспасского архимандрита Ефимия, Троицкого келаря Авраамия Палицына, Угрешского игумена Иону, Вознесенского протоиерея Кирилла, стольников Ивана Головина и Бориса Пушкина, дворян князя Якова Борятинского и Бориса Глебова, стряпчего Леонтия Пивова, жильцов Ивана Коробьина и Семена Иванова, стрелецкого голову Ивана Козлова, гостей Ивана Кошурина и Григория Твердикова и при них шесть из лучших торговых людей, восемь стрельцов из приказов, четырех московских жилецких людей с сотен и слобод, семь подьячих и сорок шесть дворян из городов, между коими находился Захар Ляпунов^243. Выборные сии посылались от лица всей земли испросить у короля отпуска сына его на царство. Свита была многочисленная. При одном митрополите находилось восемь священников, один ризничий, один духовник и сто тридцать митрополитских детей боярских и служебников; кроме того, считалось в прислуге при послах двести одиннадцать да при выборных двести сорок семь человек. Наконец, для охраны послов и в почесть им сопровождала их дружина из четырехсот пятидесяти шести дворян, детей боярских и стрельцов. Таким образом, всего-навсего отправлялись тысяча сто сорок шесть человек.

Боярская дума снабдила послов подробным наказом. В дополнение к договору, постановленному гетманом, они должны были домогаться: во-первых, чтобы королевич перекрестился в православную веру прежде прибытия своего в Москву; во-вторых, чтобы он не ссылался с папой по делам о вере; в-третьих, чтобы русских, которые стали бы переходить в латинскую веру, казнить смертью, а имение их брать в казну; в-четвертых, чтобы немного поляков, и именно не более пятисот, сопровождали Владислава в Россию; в-пятых, чтобы титул нового царя писался по-прежнему; в-шестых, чтобы Владислав избрал себе в супруги особу православного исповедания; в-седьмых, чтобы полякам, которые приедут с Владиславом, давать поместья во внутренних областях России, а не в порубежных с Польшей городах; в-восьмых, чтобы король отступил от Смоленска; в-девятых, чтобы Сигизмунд отпустил немедленно Владислава в Москву; в-десятых, чтобы он вывел все польские войска из пределов российских; наконец, в-одиннадцатых, чтобы русские послы допущены были на сейм, дабы в их присутствии Речь Посполитая утвердила постановленные договоры. В случае непреодолимого упорства со стороны поляков послам дозволялось допускать изменения лишь в следующих статьях: по первой по крайности они должны были довольствоваться обещанием, что Владислав по прибытии своем в Москву исполнит то, что о перекрещении его будет положено с общего совета духовенства православного и латинского, по пятой согласиться, чтобы о перемене титула Владислав советовался с патриархом, Собором и Боярской думой, и по шестой постановить, чтобы Владиславу не вступать в супружество без согласия всей Русской земли. Кроме того, предписывалось послам стараться отводить поляков от их требований насчет вознаграждения за военные убытки, на допущение римского костела в Москве, на оставление польских чиновников в порубежных русских городах до совершенного успокоения государства и на проверку границ по разуму прежних мирных постановлений. В случае же настояний поляков по сим предметам послам вменялось в обязанность отвечать, что они не имеют на то полномочия и что по точному смыслу учиненного с гетманом договора решение сих вопросов отнесено к сношениям, долженствующим открыться между королем и в Москве уже водворившимся его сыном. Наконец, возбранялось послам входить в богословские прения о вере^244.

Посольство отправилось из Москвы одиннадцатого сентября^245. Перед выездом послы просили благословения патриарха, который умолял их стоять твердо за православие и не смущаться никакой мирской прелестью^246. Митрополит Филарет, тронутый его увещаниями, произнес торжественный обет не щадить живота своего за истинную веру. Патриарх послал с ним грамоту к королю, в коей убедительно просил Сигизмунда не противиться принятию Владиславом греческой веры^247. Гетман дал послам в приставы для препровождения их до Смоленского стана Гербурта, старосту Тломацкого^248.

Пока сии важные дела и перевороты происходили в Москве, Сигизмунд продолжал терять время и людей под Смоленском. По открытии весны осадные работы не скоро возобновились. Король ожидал осадных орудий из Риги и до пятнадцати тысяч казаков из Белой и с Украйны. Три пушки, доставленные водой по Двине и Каспле, были выгружены в сорока верстах от Смоленска и девятнадцатого мая привезены в лагерь^249. Но передовые полки запорожцев прибыли не прежде июня. По получении известия о их приближении осаждающие снова принялись за дело. В ночь с десятого на одиннадцатое июня они поставили девять туров напротив четвероугольной башни, разбитой еще в прошлом октябре месяце. Осажденные стреляли, но без большого урона для работников. В ночи с тринадцатогого на четырнадцатое польская пехота получила приказание ставить туры на равнине в шестидесяти шагах от стены, между Копытинскими воротами и разбитой башней, а немцам велено копать рвы для безопасного сообщения прежних шанцев с новыми турами. Дабы отвлечь внимание смолян, запорожцы с большим криком подступали к восточной части города, но осажденные не дались в обман и, заметив главную работу, направили на оную сильный ружейный и пушечный огонь. До семидесяти поляков было убито и ранено. Краткость ночи не дозволила засыпать землей всех поставленных туров, которые, впрочем, по ошибке инженеров учреждались не в шестидесяти, как предполагались, а в ста пятидесяти шагах от стены. В следующие три ночи продолжали засыпать поставленные туры и ставить новые. Таким образом устроились новые шанцы, кои двадцатого и двадцать первого были снабжены орудиями.

Так как не все еще ожидаемые запорожцы прибыли, а король без сего подкрепления не хотел приступать к решительным действиям, то с устроенных батарей стрельбы не производилось более трех недель.

Наконец, одиннадцатого июля полковник Кульбака привел последний отряд запорожцев, и затем снова приступили к работам. Инженер Апельман повел подступной ров к четвероугольной башне, находившейся влево от Копытинских ворот. Осажденные шестнадцатого числа подкопом взорвали часть сего рва, но Апельман исправил повреждение и на другой день дошел до подошвы башни, которую нашел снизу сложенной из тесаного камня и потому не мог пробить ее.

Ян Потоцкий, воевода Брацлавский, имевший главное начальство над осаждающим войском, весьма завидовал блестящему подвигу Жолкевского под Клушиным и страстно желал покорением Смоленска затмить славу ненавистного ему гетмана. Ничто не препятствовало ему действовать по своему усмотрению, ибо в сие самое время король сильно занемог и не принимал никакого участия в делавшихся распоряжениях. Сие обстоятельство послужило новым побуждением Потоцкому принять решительные меры, коих успех относился бы лишь к чести одного его.

Плачевное состояние, в коем находились осажденные, казалось, оправдывало надежды польского вождя. От тесноты помещения жителей в частях города, не подверженных неприятельской стрельбе, открылась заразительная цинга, причинившая большую смертность. Число способных к бою людей ежедневно уменьшалось, так что едва доставало оных для охраны обширной ограды города. Однако ж твердость духа смолян не уменьшалась, и они отнюдь не помышляли о сдаче.

Восемнадцатого числа рано поутру Потоцкий послал Шеину письмо, в коем требовал сдачи города и давал только три часа срока на размышление. Но неустрашимый Шеин отказался даже принять письмо. Тогда Потоцкий приказал открыть огонь из пушек в четвероугольную башню, к которой Апельман проводил ров. Стрельба сия производилась столь успешно, что под вечер сделан был довольно большой пролом. Потоцкий приказал изготовляться к приступу.

В ночь войска, снабженные лестницами, выбивными ступами и другими орудиями, стали в ружье. Девятнадцатого на рассвете староста Пуцкий с сотней немцев и пан Горецкий со стольким же числом венгерцев направились к пролому башни. За ними должны были следовать тысяча запорожцев. Другие запорожцы имели поручение делать в разных местах притворные нападения, выказывая намерение приставлять лестницы к стенам. Но приступ не удался. Смоляне ночью забили бревнами пролом. Правда, польские ядра скоро выломили сию заделку, но повалившиеся бревна так загромоздили башню внутри, что немцы и венгерцы, несмотря на храброе свое подступление, не могли в оной засесть. Они для очищения себе прохода принуждены были зажечь бревна, но прежде, чем успели сим способом проложить себе путь, отступление их уже сделалось неизбежным. Долженствующие поддерживать их казаки оробели и не пошли за ними. При малочисленности нападающих невозможно было им удержаться без подкрепления, и потому они спешили возвратиться в шанцы, что, впрочем, исполнили не без урона.

Потоцкий не отказался, однако ж, от своего предприятия. По его приказанию пушечный огонь был направлен на стену близ пробитой башни; под вечер уже оказался пролом шириной в две сажени. На следующую ночь к сему пролому провели подступной ров. Сильная стрельба продолжалась двадцатого для расширения пролома. Потоцкий, найдя оный достаточно доступным, повел войско опять на приступ. Двадцать первого поутру двести немцев и столько же венгерцев снова отправились к пробитой башне. За ними следовавшим казакам предписано было приступать к пробитому в стене пролому. Для подкрепления нападающих шли гусарские роты и со всего войска вызванные охотники. Но, по неосмотрительности Потоцкого, не были еще уничтожены боковые обороны осажденных. Орудия, невредимо оставшиеся на круглых башнях, соседственных с пробитой четвероугольной, перекрестным огнем столь сильно поражали наступающих, что ни казаки, ни поддерживавшие их поляки не могли удержаться перед стенами и укрылись в шанцах. Только немцы и венгерцы мужественно исполнили данное им поручение и опять ворвались было в башню, но, оставленные прочими, и они, в свою очередь, принуждены были отступить.

Несмотря на вторичную неудачу, стоившую осажденным уже несколько сотен человек, Потоцкий не унывал. Наученный опытом, он приказал сбить бойницы двух круглых башен. Стрельба сия, начавшаяся двадцать второго, продолжалась три дня. Между тем инженер Апельман повел подкоп на отыскание подкопов осажденных, но не довольно углубился, чем и подал смолянам способ взорвать его ход двадцать четвертого числа. При сем случае погибло со стороны осаждающих три венгерца и пятнадцать русских работников.

Осажденные принимали деятельнейшие меры к усилению угрожаемой части ограды. За стеной находился старый вал вышиной в две сажени, коим город оборонялся прежде сооружения царем Феодором Ивановичем каменных укреплений. Шеин приказал от одной круглой башни до другой исправить сей вал и устроить на нем насыпанные землей деревянные срубы, между коими были поставлены пушки, заряженные картечью для действия на неприятеля, могущего ворваться через проломы стены и четвероугольной башни.

Вечером двадцать четвертого польские батареи открыли в обеих круглых башнях довольно значительные проломы, которые, впрочем, осажденные немедленно крепко заколотили деревом. Но Потоцкий, полагая, что нетрудно будет выбить заделку, стал готовиться к новому приступу. На следующий день он отрядил к проломам несколько сотен немцев и венгерцев и тысячу казаков, в подкрепление коим сам повел большое число из рыцарства вызвавшихся охотников. Перед началом приступа поляки пытались еще уговорить осажденных к сдаче. Лев Сапега, канцлер Литовский, и Крицкий, подканцлер коронный, подъезжали к стенам, вызывая на переговоры смоленских воевод, но Шеин не иначе соглашался приступить к оным, как с предварительным условием, чтобы прекратилась стрельба по городу и чтобы стоявшее уже под ружьем польское войско возвратилось в свой лагерь. Поляки на сие не соглашались; к тому же находившаяся в охотниках пылкая шляхта, уже соскучившаяся продолжительной осадой, хотела кончить дело одним разом и начинала бунтовать, требуя приступа. Потоцкий, не удерживая более их стремления, приказал изготовленному войску двинуться к стенам. Но в сие самое время, вовсе неожиданно, малая туча разразилась проливным дождем, воспрепятствовавшим действию орудий. Через два часа дождь перестал, однако ж земля сделалась столь скользкой, что поляки почли неудобным нападать и распустили войско.

Между тем под Смоленском получено было донесение Жолкевского о сношениях его с московскими боярами по предмету избрания Владислава. Все предвещало близкий успех сих переговоров. Известие сие воспламенило новым жаром Потоцкого, питавшего зависть к гетману. Он решился во что бы то ни стало сорвать Смоленск. Желая, однако ж, увериться в готовности войска к чрезвычайным усилиям, он девятого августа, созвав всех ротмистров на коло, представил им, что королевскому войску стыдно отстать в подвигах от сослуживцев гетмана и что только взятием Смоленска открытой силой они могут соперничать с ними в славе. Кроме некоторых ротмистров дворцовых хоругвей, представлявших малонадежность предприятия, все прочие письменно обязались вести роты свои на приступ.

На другой день войско выступило из лагеря, но, когда пришло приказание спешиться, чтоб идти в шанцы и оттуда на приступ, товарищи одиннадцати рот взбунтовались и отказались слезать с лошадей под предлогом, что без предварительного их согласия нельзя употреблять их на службу, для конницы необязательную. Увещания ротмистров и посланных к ним Потоцким Дорогостайского, маршала Литовского, Скумина, писаря Литовского, и Горского, подсудка Каменецкого, остались безуспешными. Тогда сам Потоцкий принужден был ездить с сенаторами из роты в роту и королевским именем убедительнейше умолять непослушных не посрамить чести польского оружия. Наконец, своенравие упорствующей шляхты уступило место уважению к объявляемой королевской воле. Все спешились и пошли к шанцам. Но, так как удобное к нападению время уже истекло, и осажденные, имея несколько часов перед собой собранное войско, могли изготовиться к сильному отпору, приступ был отложен до следующего дня. Однако ж, дабы иметь все войско под рукой, польские роты не были отпущены в лагерь, а оставлены на ночлег в шанцах. Ночью назначаемые к нападению отряды были снабжены лестницами, кулями, набитыми мхом, и другими к облегчению их действий нужными орудиями.

Одиннадцатого числа, до рассвета, осаждающие высыпали из шанцев и с большим остервенением приступили к стенам. С обеих сторон сражались мужественно. Не только немецкая и венгерская пехота действовала с обычной ей храбростью, но даже сами запорожцы, под предводительством атамана своего Каленика, дошли до четырехугольной башни и дерзко силились ворваться в оную. Смоляне защищались отчаянно, осыпали нападающих картечью, пулями, каменьем и ослепляющим песком. Немцы, венгерцы и казаки, утомленные тщетными усилиями, наконец отступили. Не более посчастливилось и полякам. Напрасно Струс, староста Хмельницкий, приступал с гусарами к ограде в другом месте, где нашел перед стеной глубокий и широкий ров. Гусары двукратно пытались перебраться через сие вовсе для них неожиданное препятствие, но ширина рва остановила их стремление, и они также принуждены были отказаться от своего предприятия.

Отбитый приступ сей причинил полякам более урона, чем оба прежние. По собственному их показанию они потеряли сто семьдесят два человека убитыми и шестьсот сорок пять ранеными. Упадший духом Потоцкий не успел возобновить предприятия, столько раз оказавшегося неудачным. Однако ж осадные орудия оставлены были в новых шанцах, хотя по отдаленности их от королевского лагеря и по малочисленности наряжаемого к ним прикрытия они подвергались опасности попасть в руки осажденных. Но, к счастью поляков, Шеин не позволял себе делать никаких вылазок, сберегая воинов своих, коих и без того уже страшно истребляла усилившаяся язва.

Первое известие о присяге москвитян Владиславу дошло под Смоленск двадцать второго числа, но обстоятельное донесение гетмана о важном сем событии получено было только двадцать шестого^250. Вместе с гонцом Жолкевского приехали три русских чиновника, отправленные в Смоленск с грамотами и со словесным приказанием князя Мстиславского Шеину следовать примеру столицы. Двадцать восьмого им позволили приехать в Смоленск, откуда одного из них Шеин послал на другой день к королю для испрошения позволения отправить в лагерь посланников для переговоров. Сигизмунд охотно принял предложение сие, и тридцать первого шесть посланников от всех сословий смоленских явились перед ним с просьбой, чтобы он приказал прекратить стрельбу и отвел бы от города свои войска. Ответ на сие требование был отложен до следующего дня, в который посланники были призваны к коронному подкоморию, где находились все сенаторы. Канцлер Литовский Сапега объявил им, что Смоленск, древнее достояние Польши, должен покориться самому королю, но что его величество обещает смолянам сохранение их веры и неприкосновенность их имущества.

Отзыв сей опечалил, но не поколебал смолян. Они с общего совета твердо положили ни в каком случае не отлагаться от России. Вследствие новых ссылок Шеин седьмого сентября выехал в поле для свидания с канцлером Сапегой. Напрасно с обеих сторон старались убедить друг друга. Сапега не хотел довольствоваться покорностью смолян Владиславу, а Шеин не соглашался отделяться от России и признать владычество Польши. Наконец, остановились на том, чтобы отложить переговоры до приезда московских послов. Однако ж несколько дней спустя уговорились еще о немедленном размене пленных.

Пока происходили сии переговоры, шайка запорожцев, соскучившихся бездействием своим под Смоленском, выбежала из лагеря и быстро направилась на украинские города, еще повиновавшиеся самозванцу. Она первого сентября явилась уже перед Козельском, где по случаю нечаянного нападения не встретила важного сопротивления^251. После двухчасового сражения запорожцы овладели городом, обратили его в пепел и побили до семи тысяч человек. На обратном пути они взяли и разграбили Мещевск, а шестнадцатого сентября возвратились под Смоленск, отягченные богатой добычей^252.

Там осадные действия возобновились, но не открыто, а подземной работой. Потоцкий полагал всю надежду свою на выбежавшего из города русского подкопщика, которому известны были все слухи осажденных. Поляки поручили ему ведение подкопов, но сначала успех мало соответствовал их ожиданиям. Смоляне бдительно стереглись в своих слухах и часто взрывали подземные работы неприятеля. Двадцать третьего сентября им удалось даже взорвать некоторую часть шанцев.

На северо-западных границах России оказался новый неприятель. Шведы из неверных союзников обратились в явных врагов. Делагарди с остатками войска, пораженного под Клушиным, отступая от Торжка мимо Новгорода, разделился надвое. Делавиля с отрядом послал он к Ладоге для поиска на сей город, а сам с прочими воинами направился к устью Невы в намерении соединиться с Врангелем, который уже около трех месяцев безуспешно осаждал Ивангород^253. Но Лисовский с четырьмя тысячами своих наездников смело перерезал сообщение между обоими шведскими полководцами; Делагарди не отважился открыть себе путь вооруженной рукой и обратился к Кореле. Покорение города сего, удержанного Россией благородным упорством своих жителей вопреки повелениям царя Василия Ивановича, сделалось предметом особых исканий шведов. Делагарди осадил его при помощи подкреплений, полученных им из Финляндии.

Ладога сдалась Делавилю пятнадцатого августа. Ивангород, напротив того, продолжал обороняться упорно. Вследствие продолжительного обложения городские запасы истощились. Жители терпели голод, ели кожи, но оставались верными своему лжецарю. Впрочем, долговременное стояние утруждало и осаждающих. Приближение весеннего ненастья в особенности тревожило склонных к неповиновению иноземцев. Шестого сентября французы и ирландцы, под предводительством своего начальника Режиса, взбунтовались и выступили из лагеря в намерении засесть в Невском городке, но, настигнутые посланными за ними в погоню шведами, потерпели сильное поражение. Многие из них были взяты, другие бежали в Ревель, а две тысячи ирландцев перешли к русским в Ивангород.

Верность шведов казалась доказанной на опыте, но если на нее полагались вожди, то недолго оставались в заблуждении. Сами шведы заразились духом своевольства тех, коих недавно карали. Сильный ропот и частые побеги распространились между ними. В сих обстоятельствах начальники были принуждены снять осаду и отойти в Нарву.

Сему событию, однако ж, предшествовало разбитие Лисовского под Ямами шведским отрядом, предводительствуемым Горном. Лисовский отступил в Гдов, откуда вместе с Просовецким направился к Пскову. Но оба начальники сии уже были в разномыслии. Избрание Владислава поселяло в них плевел раздора. Лисовский, как поляк, не находил возможным уклоняться от покорности королевичу^254. Напротив того, Просовецкий не хотел отставать от самозванца. Распри их доходили до кровопролития. Наконец, они разошлись. Лисовский с тремя или четырьмя тысячами всякого сброда людей пошел в Остров, а Просовецкий с четырнадцатью тысячами донских казаков остановился в двадцати верстах от Пскова^255.

Лжедимитрий снова укрепился в Калуге. Напрасно Жолкевский еще раз вызывал его к покорности через посланного к нему в Калугу главного наперсника его Валявского^256. Ни он, ни Марина и слышать не хотели об отречении от мнимых прав своих. Впрочем, самонадеянность самозванца несколько оправдывалась положением его дел. Почти во всей России чернь ему благоприятствовала. Из Москвы многие, недовольные избранием Владислава, выезжали к нему^257. Города украинские и северские, не занятые поляками, не отставали от него. Мордовская земля также оставалась ему верной. Для большего ее охранения он послал пана Кернозицкого с отрядом. Но Кернозицкий был разбит под Шацком выступившим на него из Мурома окольничим князем Мосальским^258. Впрочем, князь Мосальский, совершив подвиг сей, возвратился в Муром, считая себя бессильным предпринять покорение мордовской земли.

Под Москвой Жолкевский продолжал принимать все возможные меры к упрочению владычества поляков. Его беспокоило еще соседство сапежинцев, коих сомнительная покорность и обычное самовольство не представляли достаточного ручательства в сохранении ими должного порядка, в особенности после неудовольствия, возбужденного в них отказом гетмана на сделанное ими недельное требование сравнять службу их со службой королевского войска^259. Они домогались еще быть впущенными в столицу, но на сие гетман мог согласиться тем менее, что, напротив того, он старался удалить их вовсе от Москвы. В сем намерении он внушал им, что трудно будет им прокормиться зимой под столицей. Тогда они объявили желание идти в Рязанскую землю. Гетман, который хотел сберечь сию обильную страну для продовольствия собственного своего войска, решительно отозвался, что не пустит туда сапежинцев, хотя бы для удержания их пришлось употреблять силу оружия. Наконец, после долгих переговоров он склонил их удовольствоваться обещанием его ходатайствовать у Сигизмунда, чтобы в плате они были уравнены с тушинцами Зборовского, уже служившими королю, взамен чего они обязались отправиться в Северскую землю для отнятия ее от самозванца. Успешному окончанию сего дела содействовали не столько увещания Жолкевского, сколько розданные им деньги. В сапежинцах склонность к грабежу равнялась расточительности. Похищенные ими русские сокровища не сберегались в их руках. Они находились в такой бедности, что даже не имели средств достаточно призреть своих больных и раненых. Гетман приказал выдать им из царской казны десять тысяч злотых (столько же нынешних серебряных рублей). Кроме того, многие из частных начальников, пользовавшихся доверием своих подчиненных, тайно получили от него несколько сотен злотых. Он не щадил пожертвований, чтобы без дальнейших хлопот избавиться от беспокойных соотечественников своих. Сапежинцы выступили четырнадцатого сентября и медленно направились через Боровск и Медынь к Мосальску и Мещевску^260.

По силе заключенного с москвитянами договора гетману следовало бы отойти к Можайску. Но зыбкость оснований, на коих опирался престол Владислава в Москве, не укрылась от его проницательности. При ненадежном расположении умов москвитян ему казалось опасным удаляться, напротив того, он стал искать предлога угнездиться в самой Москве. Оказавшиеся в черни некоторые смуты, клонившиеся к признанию самозванца, способствовали предприятию Жолкевского^261. Боярин Михайло Глебович Салтыков и другие закупленные поляками предатели Отечества начали внушать испуганным боярам, что одно присутствие поляков может избавить их от избиения, коему подвергало их готовящееся в столице торжество холопьей стороны. Увлеченные страхом, они сами стали просить гетмана расположить войско свое в Москве^262. Обрадованный Жолкевский послал шестнадцатого сентября Гонсевского и Струса расписать квартиры в городе, что едва не произвело явного бунта. Народ, созванный монахом, ударившим в набат, стал толпиться в улицах с намерением воспротивиться входу поляков в город. Бояре, во избежание кровопролития, послали просить гетмана занятие Москвы отложить до удобнейшего времени.

Неприязненное расположение москвитян смутило самого гетмана. Отпустив запорожцев за несколько времени перед тем обратно в Украйну, он имел при себе только иноземцев, отставших от Делагарди, и до шести тысяч поляков. С сим малочисленным войском ему казалось ненадежным поселиться посреди многолюдного города, в коем недоброжелатели поляков очевидно превышали числом их приверженцев. Останавливаясь на средней мере, соображенной с двоякой целью не раздражать напрасно московской черни и обезопасить польское войско от внезапного народного восстания, он предложил боярам позволить ему занять четырьмя тысячами тремя сотнями человек Девичий монастырь и близлежащие подгородные слободы. Хотя предложение сие не очень нравилось боярам, находившим более обеспечения для себя в помещении поляков в самом городе, однако ж они изъявили согласие; но патриарх сильно воспротивился^263. Он возражал, что неприлично оставить монахинь в монастыре, ни высылать их оттуда. Вообще ему казалось опасным и противным достоинству Российского государства самую столицу подвергать своекорыстному покровительству поляков, в особенности когда прямые намерения Сигизмунда еще достаточно не объяснились. Многие дворяне и служивые люди, призванные святителем, разделяли его благоразумную недоверчивость к полякам и уговорились с ним требовать, чтобы Жолкевский, во исполнение принятого им обязательства, шел немедленно в Калугу на искоренение самозванца. Но князь Мстиславский и прочие бояре сильно восставали против сего, представляя, что без помощи поляков трудно будет удержать в повиновении московскую чернь, возмущаемую приверженцами Лжедимитрия. Иван Никитич Романов даже сказал патриарху, что если гетман отойдет от Москвы, то им всем боярам придется следовать за ним для спасения голов своих, что затем, вероятно, столица подпадет под власть Калужского вора и что Отечество признает его, святителя, виновником всего зла и разорения, от того произойти могущих. Сколь ни тверд был Гермоген, но поколебался и не отважился принять на себя важную ответственность, коей подвергали его главнейшие сановники государства. В довершение убеждения патриарха ему сообщили строгий устав, начертанный гетманом для предупреждения бесчиний и для наказания неистовств, к коим польские жолнеры имели обычную наклонность. Успокоенный насчет безопасности москвитян, патриарх не противился более сильному желанию бояр впустить поляков в самый город. Гетман, со своей стороны, также в угодность боярам, отказался от намерения своего ограничиться занятием Девичьего монастыря и пригородных слобод.

Опасались еще московской черни, уже грозно изъявившей свою готовность не допускать в недра столицы закоренелых врагов России. С общего совета положили воспользоваться ночным временем, чтобы скрытно ввести назначаемых в Москву восемьсот пеших иноземцев и триста поляков.

В ночь с двадцатого на двадцать первое сентября войско сие вступило в город тихо и как бы украдкой. Гетман и Гонсевский с пехотой расположились в Кремле, где сам Жолкевский занял бывший дом Бориса Годунова. Полк Зборовского поместился в Китае, в соседстве с Кремлем на Посольском дворе и по близлежащим домам, а полк Казановского в Белом городе против Кремлевских ворот на дворах князей Дмитрия и Ивана Шуйских. Из предосторожности каждый полк стоял в совокупности и не в дальнем расстоянии один от другого.

Пробудившиеся от сна москвитяне изумились, увидев себя преданными во власть ненавистных ляхов. Чернь, покоряясь необходимости, безмолвствовала; но в сердцах кипело живое чувство негодования на бояр и омерзения к чужеземному игу.

Из остального своего войска гетман ввел четыре роты полка Гонсевского в Девичий монастырь, а свой полк и полк Струса отправил в Можайск, Борисов и Верею для охраны сообщений своих с королем. К сим двумя полкам бояре присовокупили русский отряд под начальством князя Воротынского.

С гетманом под Москвой находились две тысячи пятьсот делагардиевых иноземцев. На службу их можно было полагаться только в таком случае, когда бы им исправно платилось жалованье, но Жолкевский весьма нуждался в деньгах и потому решил оставить при себе только восемьсот человек пехоты, которых с собой ввел в Кремль, и сто пятьдесят человек конницы. Всех же прочих отпустил обратно в их землю, удовлетворив их за прослуженную четверть года из царской казны, на что бояре тем охотнее согласились, что им весьма приятно было удаление сих немцев, много докучавших им своим своевольством, когда находились на царской службе.

Жолкевский прилагал тщательное старание о сохранении общего спокойствия, удерживая в должном порядке буйных своих подчиненных. Для отвращения всякого пристрастия разбор распрей, кои могли возникнуть, был предоставлен судьям, избранным в равном числе из русских и поляков. Продовольствие поляков даже не касалось москвитян: сия тягость была возложена на замосковные города и волости, которые были расписаны по разным польским ротам; каждая из них должна была получать содержание от приписанного к ней участка.

Личные качества гетмана много содействовали к водворению желаемого им устройства. Умом, ловкостью и приветливостью он обвораживал всех. Не одни бояре любили его; самый главный противник поляков, патриарх, уловленный почтительным его обхождением и глубоким уважением, оказываемым им к православной вере, сблизился с ним и казался его другом. Он даже умел привлечь к себе и грубых стрельцов. За отряжением некоторых из них с Иваном Салтыковым под Новгород их оставалось в столице еще несколько тысяч. Дабы вполне господствовать в городе, Жолкевскому весьма нужно было иметь в руках своих сих воинов строптивых, необузданных, но хорошо вооруженных и которые числом превосходили поляков. Для снискания их доброжелательства он не щадил ни подарков, ни угощений и довел их до того, что они охотно приняли себе в главные начальники поляка Гонсевского, боярами облеченного в сие важное звание по особенному настоянию гетмана. Для упрочения владычества Владислава Жолкевский не упустил ничего, что могло зависеть от человеческой предусмотрительности.

Москва, захваченная без боя, без кровопролития, одними хитрыми изворотами гетмана, казалась спокойной. Но звук польского оружия по городским улицам ежечасно напоминал жителям о невольничестве столицы, оскорбительном для народной чести. Чернь в особенности обижалась господством иноземцев. Однако ж негодование ее еще таилось до удобного времени. Все зависело от решения короля. Но слабоумие и заносчивость сего государя предвещали, что он скорее неблаговидными поступками своими раздражит москвитян, чем утушит в них наклонность к восстанию благоразумными распоряжениями, сообразными с глубокомысленными предначертаниями гетмана. Провидение, оберегающее народность русскую на славу времен грядущих, отвратило сердце Сигизмунда от мудрых советов великого мужа, коим по справедливости гордилась тогда Польша^264.

Приложения к части I

№ I

УКАЗ

О пятилетней давности на отыскание беглых крестьян

Лета 7106, ноемвриа в 21 день, царь и великий князь Феодор Иоаннович всея Русии указал, и по его государеву указу бояре приговорили: которые крестьяне из-за бояр и из-за детей боярских и приказных людей, из поместей и отчин из патриарховых, митрополичих и владычних и монастырских отчин выбежали до нынешнего 106 года за 5 лет, и на тех беглых крестьян в их побеге, и на тех помещиков и отчинников, за кем они живут, от тех, из-за кого они выбежали, суд давати и сыскивати накрепко, а по суду тех беглых крестьян с женами и детьми и со всеми их животы отвозить назад, где кто жил. А которые крестьяне выбежали до сего указа лет за 6, и за 7, и за 10 и больше, а те помещики, или отчинники, из-за кого они выбежали, на тех своих беглых крестьян в их побеге и на тех, за кем они живут по нынешний 106 год лет за 6 и более царю и великому князю Феодору Иоанновичу не били челом, и государь царь и великий князь на тех беглых крестьян в их побеги на тех, за кем живут, указал суда не давати, и назад их, кто где жил, не возити, а давати суд и сыск в беглых крестьянах, которые от нынешняго году бежали за 5 лет. А которыя дела в беглых крестьянах засужены, а до нынешняго государева царева указа не вершены, и те дела вершити по суду и по сыску и по сему уложению.

№ II

УКАЗ

О холопах крепостных и кабальных

Лета 7105, февраля в 5 день, государь царь и великий князь Феодор Иванович всея Руси приговорил со всеми бояры о холопех, о полных и докладных и кабальных людех, которые люди на Москве и по городам служат в холопстве у бояр, и у князей, и у дворян, и у приказных людей, и у детей боярских и у всяких служилых людей, и по полным и по крепчим, и по докладным, и по всяким крепостям, и по кабалам по старым и по новым записным, и от кого которые полные и кабальные холопи побежали, и бояре имена своих холопей, и на них крепости прислати, а князем и дворяном, и приказным людем, и детям боярским, и всяким служилым людем, и гостем, и всяким торговым людем своих холопей имена и на них крепости принести в Холопей приказ, да тех холопей имена, которые государей своих служат, и которые холопи от них побежали, и на них крепости старыя и полныя, и купчия и докладныя и всякия крепости и кабалы записывати в Холопье приказе в книги; а тем всяким холопьим крепостным людским книгам бытии за дьячьею рукою большою для укрепления; а пошлин с старых кабал и от всяких крепостей не имати; а приговорил государь и всеми бояры московскими государства всяким людем холопьи имена и на них крепости всякия записывати с нынешняго уложения, безсрочно; а ближних городов дворяном и детем боярским, и всяким служивым людем имена холопьи, и на них крепости всякия писати в год; а которые князи и дворяне и всякие служивые люди на государевых на дальных службах, в Астрахани, и на Терках, и на Суншех и в сибирских городех, и тем князем и дворяном и всяким служивым людем в именах холопьих, и в крепостях дати сроку на три года; и которые люди служат в холопстве у бояр и у князей и у дворян и у приказных людей, и у всяких людей по полным и по купчим и по рядным полные люди, и те люди и жены их и дети в холопстве тем своим государем и их детем по прежнему государеву уложению Судебнику; а у кого на холопа, или на рабу была полная и докладная, или у кого по рядным и по докладным, или по духовным грамотам и по иным старинным крепостям холопи служили, а те будет у них полныя и докладныя и рядныя и даныя и всякия старинныя крепости, в московской пожар в прошлом во 79 году, и после того в иные пожары погорели или буде иным каким обычаем те у них крепости утерялися, и в том у них даваны явки сыщут, а те крепости на тех людей нет, и тем людем на тех своих крепостных и на всяких старинных людей по прежнему государеву приговору 101 году марта имати в службе новыя крепости; а которых всяких крепостных холопей государь их, отходя света, от себя велел отпустить, и отпускныя им даны: и те холопи по тем отпускным впредь свободны, и женам и детем их впредь до тех холопей дела нет; а которые люди до государева уложения в прошлых годех до лета 7094 года июня до 1 числа били челом в службу бояром, и дворяном, и приказным людем, и детем боярским и всяким служивым людем, и всяким торговым людем, и кабалы служилыя на себя давали на Москве с докладу Холопья суда и во всех городех с ведома приказных людей, и в записных в московских в кабальных книгах, и в городех те служивыя кабалы записываны до нынешняго уложения 95 году февраля по 1 число, и которые люди вперед лета 7105 году февраля с перваго числа били челом, и впредь учнут бить челом в службу всяким людем, с докладу Холопья суда и во всех городех с ведома приказных людей, и в московских в записанных в кабальных книгах, и в городех у приказных людей те служивыя кабалы будут записаны и те все люди и жены и дети у тех служивых людей в кабалы писаны, в службу государем своим по тем служивым кабалам, по старым и по новым бытии в холопстве как и докладным, а от государей своих им не отходити, и денег по тем служивым кабалам у тех холопей не имати, а челобитья их в том не слушати, по старым кабалам, а выдавати их тем государем по тем кабалам до их смерти; а котораго запись новую кабального человека, котораго кабала старая и новая по новому уложению записана в книги, и в том кабальном холопстве кого родится сын, или дочь, и тех дети тем своим государем в холопи против докладных людей, и по государей своих смерти как и отцы их; а женам после мужей своих, и детей после отцов своих до тех кабальных записных людей, и до их детей, которые дети в кабалах писаны, и которые дети в кабальном холопстве родятся, дела нет, и денег по тем отцовским кабалам на тех кабальных холопех женам и детем не указывати; а которая служивая кабала на холопа и на рабу у котораго государя старее, или будет те оба государя живут в одном месте, возмет на негож кто ведая новую кабалу, будет украдом тое кабалу и в книги запишет, и тех людей и жены и дети по старым служивым кабалам отдавати прежним их государем, а по новой кабале денег не имати; а которой государь поимав, приведет к Холопью суду своего кабальнаго человека или рабу, а кабала будет Холопья суда в записных книгах записана, и того холопа и рабу по записной кабале отдавати в холопство тому его государю, а в сносе дати суд; а которые кабальные люди учнут на себя полныя и докладныя давати, и тех кабальных людей отсылати, статьями и с кабалами к постельничему, и наместнику трети московския; а которые кабальные люди став скажут, что они служили преж сего по кабалам, а ныне на себя полныя и докладныя, да постоя, тут же скажут, что полныя на себя не дают и тех кабальных людей присылати в Холопей приказ, и записав в книги, отдавать тех кабальных людей по-прежнему в холопи по их кабалам, по которым повинятся старым их государем; а о вольных людей государь приговорил со всеми своими бояры: которые люди на Москве и по городом служат у кого добровольно, и тех вольных людей ставити в Холопье приказе с теми людьми, кто у кого служит добровольно, да тех вольных людей распрашивати, сколь давно кто у кого служит, и кабалу на себя даст ли, и которые люди вольные послужили у кого недель 5, 6, а кабал на себя давати не хотят, и тех людей отпущати на волю; а кто скажет, послужил у кого добровольно с полгода, или больше, а кабалы на себя дати не хочет, а сыщут то, что тот добровольно холоп у того человека с полгода, и на тех вольных холопей служивыя кабалы давати, и челобитья их в том не слушати по тому, что тот человек того добровольнаго холопа кормил и одевал и обувал; а которой государь того добровольнаго человека приимет, однолично, того никому мимо того государя никак не приимати; а кто того добровольнаго холопа мимо нынешнее новое государево уложение приимет, тех добровольных холопей сыскав, отдавать со всем старым им государем, у кого кто жил добровольно, а в сносе давать суд и управу по государеву указу.

№ III

ГРАМОТА УТВЕРЖДЕННАЯ

Об избрании царем Бориса Феодоровича Годунова

Великого Господа Бога Отца, страшнаго и всесильнаго и вся содержащаго, пребывающаго во свете неприступнем, в превелицей и в превысочайшей, и велелепней и святей славе величествия Своего, седящаго на престоле херувимстем, с превечным и единородным своим Сыном, Господем нашим Исус Христом, и с божественным и животворящим Своим Духом, Им же вся освящаются, единосущныя и нераздельный Троица, равнобожественныя, и равночестныя, и равносопрестольныя, и равносильный, и равносоветныя, и равнодейственныя, и равносущныя, и соприсносущныя, и собезначальный, и единоначальныя, и трисоставныя, и нераздельным, в триех составех единаго Божества, Царя царствующим и Господа господствующим, непредоленнаго и всякия силы крепчайшаго, Им же царие царствуют и велицыи величаются: сего в Троицы приснославимаго Бога нашего, недоумеваемыми и недоведомыми судьбами и неизречеиным премудрым промыслом, всяко создание от небытия в бытие создавается, и от несущих в существо приводится, и от рода в род летами и считаются, от негоже приемще, земля наша Руская своими государи обладаема быти. Их же великих государей, царей Росийских корень изведе от превысочайшаго цесарского престола, и прекрасноцветущаго и пресветлаго корени Августа кесаря, обладавшаго вселенною. Первый князь великий Рюрик содержаша скифетр великого Росийского государьства в Великом Новегороде. По нем дерзосердый в храбрьских ополчениях сын его князь великий Игорь послушны себе учинил царствующаго града Константинополя греческих царей, на них же и дань взимаше, и из Великого Новагорода в преславный град Киев преселися. По Игоре содержаше Росийское государство в Киеве сын его князь великий Святослав, исполнен храбрьского подвига, и по Дунаю восемьдесят градов обладаше. Сие трие Росийские государи бывша до крещения, понеже Руская земля пребываше во тме неверия и омрачена прелестию кумирослужения. По Святославе возсия пресветлая звезда, великий государь сын князь великий Владимир Святославичь, тму неверия просвети и прелесть кумирослужения отгна и всю Рускую землю просвети святым крещением, иже равноапостолен наречеся и, расширения ради своих государств, самодержавны имянован бысть, ныне же от всех покланяем и прославляем. По великом государе по Владимере, самодержства восприим скифетр Росийского государства сын его князь великий храбрый Ярослав Владимеровичь, иже Болеслава короля победи и греков послушных сотвори. По нем на Росийском государстве седе сын его, князь великий Всеволод Ярославичь, иже над половцы и над печенеги преславную победу показа и государство свое крепце соблюде. По Всеволоде приим скифетр, во обдержание Росийского государства, сын его князь великий Владимер Всеволодовичь, и своим храбрьским подвигом Фракию Царяграда поплени, и превысочайшую честь царьский венец и диядиму от греческого царя Костантина Мономаха восприим, сего ради и Мономах наречеся, от него же вси Росийские великие государи царьствия венцем венчахуся. По великом государе Владимере Мономахе приим скифетр Росийского царьствия сын его князь великий Юрьи Владимерович Долгорукой, и благочестием просия и все християнство в покое и в тишине соблюде. По нем седе на Росийском государстве в Володимере сын его князь великий Всеволод Юрьевичь, рачитель благочестию, крепкий поборник за святыя церкви и о святой православной християнстей вере. По Всеволоде содержаше скифетр Росийского государства сын его князь великий Ярослав Всеволодовичь, его же соблюде Бог от Батыя в Великом Новегороде и с детми, и по пленении безбожнаго Батыя, святую и непорочную христианскую веру распространи и святыя церкви паки обнови. По нем великого Росийского государьства восприим скифетр сын его, храбрый князь великий Александр Ярославичь иже над германы показа преславную победу на Неве; и на крестьянскую веру безбожнаго Беркая царя лвояростный гнев в Орде укроти и по смерти даром чудесы от Бога прославлен. По великом государе Александре Невском, сын его князь великий Даниил Александрович от Владимера преселися на Москву, и царьствия скифетр на ней утверди и превысочайший престол царьствия в ней устрой, иже суть и до ныне Богом хранимо и соблюдаемо. По нем восприим скифетр царствующего града Москвы сын его, князь великий Иван Даниловичь, всякими добродетельми и благочестием украшен и неимущим неоскудную руку всегда простираше, желаше бо вместо пресветлых палат восприяти вечное блаженство небеснаго царьствия. По великом князе Иване Даниловиче седе на Росийском государстве сын его князь великий Иван же Иванович, и от безбожных ординских царей веру крестьянскую крепце соблюдаше и все православие в покое и тишине устрои. По нем восприим скифетр царствия сын его князь великий Дмитрий Иванович, достохвальный в храбрьском подвизе и преславный в победе имянованный Донской, иже победи безбожнаго Мамая на Дону и всю Рускую землю в тихости и немятежи устрои. По великом государе Дмитрие Ивановиче Донском восприим в содержание хоругви великого Росийского государства сын его князь великий Василей Дмитриевичь, и добродетельнаго ради его жития прослави его Бог, а Рускую землю все православие помилова от нахожения безбожнаго Темираксака, пришествием чудотворнаго образа Пречистыя Своея Матери, его же богогласный Лука написа. По нем седе на Москве сын его князь великий Василей Васильевич, и Росийскую землю от иновернех крепще соблюдаше, и за истинную крестьянскую веру, и за святыя церкви и за все православие, от безбожных агарян в плен ят бысть, и паки на свое государство возврашен бысть. По великом князи Василие восприим скифетр великого Росийского государства великий государь сын его, князь великий Иван Васильевич, и своим премудрым разумом и осмотрением свое великое государство распространи, Росийского государства древние многие городы, которые после Батыева пленения к Польскому королевству отошли, паки к себе привлече, и отчину свою Великий Новгород крепко и недвижно устрой и самодержец имя нова и бысть. По великом государе Иване хоругви великого Росийского государьства восприят сын его князь великий Василий Иванович, и бодроопасным своим обдержательством всю Рускую землю в покое и в тишине от иноверных содержаше, и прародителей своих отчину, великое княжество Смоленское, от Польского королевства отторже и к себе привлече и послушны сотворь. А по великом государи Василье Ивановиче приим скифетр великого Росийского государства сын его, храбрый великий государь царь и великий князь Иван Васильевич, всея Русии самодержец, благочестию рачитель, и по крестьянской вере крепкий поборник, и в своих государственных чинех и в поведениях премудр, и высочайшую честь и вышехвальную славу царствия венец на главу свою восприят, его же взыска от древних лет от прародителя своего великого государя от Владимера Мономаха, и от премудраго его разума и от храбрьского подвига вси окрестные государства имени его трепетали, зане знаменит бе и храбр и в победах страшен, и мусульманские государства: царьство Казанское и царьство Астороханское под свою высокую руку покори и в плену держимых крестьян тмочисленных свободи, но и паче же от потрясения меча германьскии родове устрашишася. По великом государе цари и великом князе Иване Васильевиче всея Русии самодержце, от его царьского прекрасноцветущаго корени пресветлая и преславная ветвь процвете, сын его государь наш, благоверный великий государь, царь и великий князь Федор Иванович, всея Русии самодержец, восприим скифетр Росийского царьствия, и своим царьским бодроопасным осмотрением во всем своем в великом Росийском царстве благочестие крепце соблюдаше, и все православное крестьянство в покое и в тишине и благодейственном житие тихо и немятежно устрой, и во всех его царьских великих государьствах Российского царьствия радостная и светлая и веселия везде исполнена бяше; царьствующий же град Москва тогда возвеличися и преумножися, и всеми благими на вселенней цветяше, превыше всех великих государьств; и славно бысть имя великого государя царя и великого князя Феодора Ивановича, всея Русии самодержца, во всей вселенней честь и слава величествия его возвыся и прославися, и все великие государи крестьянские и мусульманские ему великому государю любочестные дары приношаху, по его царьского величествия достоянию, и в дружбе и в любви с его царьским величеством быти желаху; а которые его царьского величества окрестные недруги и непослушники, те все у его превысочайшия царьския степени величества послушны и в рабском послуженье учинилися; и великого его Росийского царствия отторженные грады от его великого государьства многими леты, паки во своя возврати, и ради добродетельнаго его жития и милостиваго царского нрава в своих государствах ко всем человеком неоскудныя реки милосердия изливаше, по своему царьскому милосердому обычаю, и во всем бысть земный ангел и небесный пресветлаго рая деятель. И грех ради наших всего православнаго християнства Росийского царствия, Господь Бог, праведным Своим судом, превысочайшаго и преславнаго корени Августа кесаря Римского прекрасноцветущую и пресветлую ветвь в наследие великого Росийского царствия не произведе: едину бо веть царьского своего изращения, от своея богозаконныя супруги благоверный и христолюбивыя великия государыни царицы и великия княгини Ирины Федоровны, всея Русии, имеяше дщерь благоверную царевну и великую княжну Феодосью, и сия Вседержителя Господа Бога святым Его праведным судом, преже преставления его царьского величества, в будущий некончаемый век небеснаго царствия отыде, царьствова же великий государь царь и великий князь Федор Иванович, всея Русии самодержец, на своих великих государьствах Росийского царьствия, 14 лет. А после себя великий государь наш царь и великий князь Федор Иванович, всея Русии самодержец, на всех своих великих государьствах скифетродержавия Росийского царствия, ocтавль свою благоверную великую государыню нашу царицу и великую княгиню Ирину Федоровну всея Русии, а душу свою праведную приказал отцу своему и богомолцу святейшему Иеву патриарху Московскому и всея Русии, и шурину своему царьскому, а великия государыни нашея брату, государю Борису Федоровичу. И благоверная великая государыни наша царица и великая княгиня Ирина Федоровна всея Русии, по преставлении великого государя нашего царя и великого князя Феодора Ивановича всея Русии самодержца, на великих своих государьствах Росийского царьствия не изволила быти, а изволила по своему обещанию и к Богу по великой вере и душевному желанию оставити превысочайшую честь и славу и высоту великого Росийского государьства и восприяти иночески ангельский образ, будущих ради благ превечнаго царствия воздаяние. Первопрестольнейший же святейший Иев патриарх Московски и всея Русии, с митрополиты, и архиепископы, и епископы, архимариты и игумены и со всем вселенским собором, и боляре, и дворяне, и приказные люди, и христолюбивое воинство, и гости, и все православные крестьяне царьствующаго града Москвы и всея Руския земли, с женами и с детьми и с сущими младенцы, с великим воплем и неутешным плачем, великую государыню царицу и великую княгиню Ирину Федоровну всея Русии молили, милости просили и били челом, чтоб государыня по своему царьскому милосердому обычаю положила на милость, их бы сирых до конца не оставила, была на государстве в содержании скифетра великих государств Росийского царствия, а правити велела брату своему царьскому шурину государю Борису Федоровичу: а блаженныя памяти при великом князе Феодоре Ивановиче, всея Русии самодержце, по его царьскому приказу, правил он же государь Борис Федорович. И многажды о том святейший Иев патриарх, со всем вселенским собором, и боляре, и дворяне, и приказные и служилые люди, и гости, и всех чинов всенародное множество били челом и молили и просили со слезами безпрестанно по вся дни в день и в нощь, чтоб великая государыня царица и великая княгиня Ирина Федоровна всея Русии положила на милость, великие свои государства все праведное християнство не оставила сирых. И великая государыни царица и великая княгини Ирина Федоровна всея Русии отцу своему и богомолцу святейшему Иеву патриарху Московскому и всему вселенскому собору, и бояром, и дворяном, и приказным и служивым людем, и гостем, и всех чинов всяким людем и всему православному християнству отказала, что ей великой государыня, по своей к Богу вере и по душевному желанию, обещание свое исполнити и восприяти иночески ангельский образ, а в содержание скифетра на своих великих государьствах быти не изволила; и после преставления блаженные памяти великого государя царя и великого князя Федора Ивановича, всея Русии самодержца в 9 день, оставя превысочайшую царьскую честь и славу и высоту, изыде от своих царьских пресветлых полат и вниде в пречестную и великую обитель Пречистыя Богородицы честнаго и славнаго Ея Одегитрия Новаго девича монастыря, тихое и безмолвное иноческое житие изволила прияти, земное царьство пременив, а благолепным пременением единаго Христа возлюби и восприем пресветлый ангельский образ, наследия ради будущих вечных благ небеснаго царьствия. Великий же первопрестолник святейший Иев патриарх, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты и игумены, и весь вселенский собор, и бояре, и дворяне, и приказные и служилые люди, и гости, и все православные крестьяня со всем народом всея земля Росийского государьства, прошения своего от великия государыни не получиша, со многою скорбию и с сетованием и слезным рыданием отойдоша. И потом святейший Иев патриарх, с митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты и с игумены, со всем вселенским собором, и с боляры, и с дворяны, и с приказными и служивыми людми, и с гостми, и все православное християнство, приидоша в Новой девичь монастырь со многим плачем и рыданием мнозем, благословения и милости прошаху у благоверные великие государыни царицы и великие княгини, иноки Александры Федоровны всея Русии, глаголюще: «О благоверная, милосердая царица! Ты вместо земнаго царьствия блаженную жизнь избрала еси, красоту ж и светлость превысокого царьского величества мимотекущее житие возненавидь, небеснаго ради царьствия безсмертнаго Христа от всея души возлюбила еси, в след того невозвратно пойде приим ангельский святолепный образ, а нас оставила еси сирых, безгосударны и безпомощны, неутешно плачущих и вопиющих по вся дни и в нощи, и великое ваше отечество Росийское государьство небрегомо и беззаступно, а Государя нам благовернаго царя в свое место не благословила. И ныне, о боголюбивая государыни благоверная царица, инока Александра Федоровна, всея Русии! призри на нас нищих своих богомольцов, и на своих раб на царьский сигклит, и на толикое

многочеловеческое христианское множество; услыши всенародный вопль и рыдание, утеши плачь неутешный людий своих; воздвигни паки на царьство ваше и отечество ваше возвеличи, хрестьянский же род возвыси; понеже бо ныни, грех ради наших, царьство ваше вдовствует и отечество ваше сиротствует, пресветлый же превысокий царьский престол плачет седящаго на себе царя царьствующаго не имый, земля же вся малая с великими и с сущими младенцы толицем безчисленным плачем вопиет: милосердуй о нас, царице благоприятная, не остави нас погибающих, не дай всех крестьян в расхищение, дондеже не увидят многих стран невернии языцы, яко царствие ваше безгосударно и возрадуются враги вашего царьствия. Тем же пощади, пощади, пощади, благоверная царице, благослови и даждь Богом избраннаго царя на царство, всем нам благонадежнаго государя всему Росийскому царьству самодержца, а брата своего государя нашего Бориса Федоровича: а блаженныя памяти при великом государе царе и великом князе Федоре Ивановиче, всея Русии самодержце, великие ваши государьства Росийского царьства он же великий государь наш Борис Федорович правил и содержал милосердым своим премудрым правительством, по вашему царьскому приказу». Тако же святейший Иев патриарх Московский и всея Русии, и весь вселенский собор, митрополиты и архиепископы, и епископы и архимариты и игумены, и царьский сигклит, боляре и дворяне, и приказные и служивые люди, и гости, и все православное крестьянство Росийского царьства, многажда били челом и со слезами милости просили у государя Бориса Федоровича, глаголюще: «Великий государь Борис Федорович! Тебе единаго предъизбра Бог и соблюде до нынешняго времени, и остави истиннаго правителя Росийскому государьству, христианского поборника, святым Божиим церквам теплаго заступника, царьского корени по сочтанию законнаго брака благорасленый цвет, государев шурин и ближней приятель: тем благосерден буди о нас, приими моление своих богомольцов и царьского сигклита и всея земля, толикого многаго христианского премножества вопль безвременный и рыдание и плачь неутешный: буди нам, милосердый государь, царем и великим князем и самодержцем всея Русии, по Божией воле восприими скифетр православия Росийского царствия; не дай истинные православные веры в попрание и святых Божиих церквей во осквернение и всех православных християн в расхищение». Великий же государь Борис Федорович, таковое к себе непреложное моление святейшаго Иева патриарха, и всего вселенского собора и всего народного множества слышав, непреклонен бысть к молению их, отрицашеся со многими слезами и рыданием, глагола: «Не мните себе того, еже хотети мне царьствовати, но ни в разум мой прииде о том, да и мысли моей на то не будет. Как мне помыслити на таковую высоту царьствия и на престол такого великого государя моего пресветлаго царя? Ныне бы нам промышляти, как устроити праведная и безпорочная душа пресветлаго государя моего царя и великого князя Федора Ивановича, всея Русии самодержца, а о государстве и о земских делах радети и промышляти и правити бы государьство тебе государю моему отцу, святейшему Иеву патриарху Московскому и всея Русии, и с тобою бояром; а будет моя работа пригодится, и аз за святыя Божия церкви и государьства Московского за одну пядь земли, и за все православное християнство и за ссущих младенец, рад кровь свою излияти и голову свою положити». Святейший же Иев патриарх, моляше государя Бориса Федоровича, глаголя: «Милосердый государь Борис Федорович! Не буди противен вышняго Бога промыслу, повинися святой воле

Его, никто же бо праведен бывает, вопреки глаголя судбам Божиим. И прежний убо цари предъизбрании Богом царьствоваху, и сих убо благочестивый корень и по-ся-места ведеся, даже до благочестиваго государя нашего великого государя царя и великого князя Федора Ивановича, всея Русии самодержца, на нем же и совершися и конец прия; в него же место сию царьскую честь на тебя возлагает и на твои государевы дети, яко по свойству сродственному царьсково семени богоизбранный цвет: его же бо Бог предъизбра, того и возлюби, и его же пронарече, сего и оправда, его же оправда, того и прослави. Яко же рече божественный апостол: его же бо хощу, рече Бог, тово и помилую, и его же ущедрю, того и ущедрю: Мой бо есть дар, ему же хощу предам его. Яко же пророк рече: жребий убо Божий царьское величество: на него же возложит Бог, на том и совершится. Яко же рече святый Деонисей Ареопагит: превысокою, рече, дражайшею честию предпочтил есть Бог человеческий род, еже рече предпочтением царьским: его же бо дарованием сим одарить Бог восхощет, на сем уже во чреве матери честь сию возложит и из младенства на сие предустроит. Тем же тебе убо превеликий государь Борис Федорович, не по человеческому единомышлению, ниже по человеческому угодию предъизбираем, но по праведному суду Божию: последуем христианских царей древним преданием, яко искони мнози християнстии цари, недоведомыми судбами Божиими, и не хотяше скифетроцарствия придержаще царствоваху, Богу на се наставляющу народ единогласие имети, о нем же Бог во ум положит им, яко же пишет: глас народа глас Божий. Приводит же к сему и свидетельство от древних божественных Писаний, еже глаголет о велицем царе Давиде: сей убо царствия рогом помазан бысть, царь силен и славен во Израили предъизбран Богом и толик преславен бысть, яко именем его весь Израиль хваляшеся, и в толикую высоту достиже, яко Христу прародитель бысть и богоотец наречеся; тако ж Иосиф Прекрасный от праведнаго семени Авраамля произыде, еще и неволею влеком, но судьбами Божиими царствова во Египте, и нехотящим египтяном. И сия убо от начала в древних до Христа по плоти с небесе сошествия. По Христове же на землю пришествии, во благодати православием сияющих наипаче обретаются по степенем в римских и греческих крестьянских преданиях. От них же первый, православием сияя яко солнце равноапостолом Констянтин, сын великого Консты кесаря Римского, иже прежебывшаго тирона, еже есть воин при Диоклитиане и Максимьяне царема Римскима; сей убо великий первый крестьянский царь Констянтин, во царех первый к Богу правоверием просия яко солнце, тщание же и изыскание о кресте Христове толика показа, яко же инии кто же, и обрете его, много же и святых мощей произыска и собра, идолския же требы до конца разори и много ина исправления по Бозе показа, и с небесе свидетельствован знамением креста Господня, отнюду же победу взем враги побеждаше, и многи языцы во Христа веровати приведе; и сего ради от Бога не земным токмо царьствием, но и небесным одарован бысть, и во крестьянских царех первый и в лик апостольский учинен. Потом вторый царь, благочестия поборник, нечестия обличитель, Феодосий великий, не телесным точию видом, но и славою предмногою высок, иже от Гратьяна царя в порфиру царьскую одеян быв и венцем царствия венчан, от сигклита предъизбран; при нем же вторый святый Вселенский собор бысть. Подобен же сему великому Феодосию царю и Маркиян, великий царь благочестием и верою, храбрьством же и мудростию изящен зело, преже в чину воинственном бысть, потом Феодосием царем малым на царьство возведен, по извещению Ивана Богослова; при сем бысть четвертый святый Вселенский собор. Подобен же сим царема Феодосию и Маркияну, Иустин малый и Тивирий: царьствующу убо сему Иустину малому в Цареграде, супружницу имея зело милостиву, подобну своему нраву, яко же и сам милостив есть, именем Софию, не б же има сына ни дщери; у него же бе советник Тиверий, благоверен зело, красен видом, лицем светел, милостив и долготерпелив, в воинстве храбр велми; красоты же ради его и храбрости, царь Иустин возлюби его прием во усыновление; и первие украшает его кесарским венцем, потом же собрав патриарха и сигклит свой и весь народ, и поучив доволно скифетроцарствия самодержавствия венцем венча его, еще жив сый в житии сем; Иустин же царь, венчав Тивирия на царьство, успе сном вечным; по умертвии же Иустинове, благочестивый царь Тивирие, богодатную свою матерь царицу Софью жену Иустинову, зело почте и яко матерь себе имея, под областию же его сущим недугующим и стражущим и нищим отверз сокровища своя, старым бысть вожь, печальным утеха во всех бедах помощник, и толико яко всем людем прехвально вопити о нем: втораго, рече, Августа Римского кесаря дал нам Бог днесь. Бе же у него две дщери, едину даде за Маврикия: той, убо, Маврикий в воинстве храбр зело, его же сочтания ради дщере своея, Тивирий царь, в кесарский сан устрой; помалеже, по преставлении своем, и царьство свое вручи ему. Любезно же чтущии божественная Писания, многих во царех обрящут скифетроцарствия имущих, в порфиру государьственную облачащихся, добре правящих царственная по Бозе, благочестно и праведно, понеже бо Господь достойная приемлет, недостойных же вон измещет: мнози, убо, звани, мало же избранных. Рече бо Господь: не всяк глаголяй Ми: Господи! Господи! внидет в царьство небесное, но творя волю Отца Моего, Иже есть на небесех. Его же бо суд обыдет Божий, будет ему; мнози бо и нехотящии приидоша в не же звани быша от Бога: не вы бо действующе сия, но творяй в вас Дух Святый. Яко же пишет: всяко добро бываемо, кроме Бога не сотворяется, ниже сотворитися может; яко же рече Господь: без Мене не можете сотворити ничесоже». По сем же убо святейшему Иеву патриарху от божественных Писаний свидетельствовавши государю же Борису Федоровичу отнюд к молению непреклонно пребывшу, и по вся дни многижда святейши Иев патриарх наедине с государем Борисом Федоровичем особь моляше со слезами и прещаше ему государю, дабы не ослушался повеления Божия и утолил бы плачь и рыдание и вопль многонародный, и восприял бы скифетродержавия Росийского царьствия; государь же Борис Федорович никакоже повинуяся глаголемым, но всячески слезным рыданием отрицашеся. И паки святейши Иев патриарх с митрополиты, и с архиепископы, и с епископы, и с архимариты, и с бояры, и весь царьский сигклит, по многи дни моляху государя Бориса Федоровича со слезами, не презрети слез их моления и всенароднаго множества плача и рыдания. Государь же Борис Федорович никакоже преклонися к их молению. Дворяне же, и приказные люди, и дети боярские, и служивые люди, и гости и торговые люди, и все православное християнство, с женами и с детми и с сущими младенцы, безотступно со многим слезным рыданием у государя Бориса Федоровича милости прошаху, чтоб надо всем православным християнством милость показал, не дал их в расхищение, был им милосердым государем царем и великим князем всея Русии самодержцем, по тому же, как их всех православных християн своим милосердым правительством содержал, при великом государи царе и великом князе Федоре Ивановиче всея Русии; и святейшему Иеву патриарху и всему вселенскому собору, безпрестани неотходно в день и в нощь со слезами вопияху, чтобы святейший Иев патриарх и весь вселенский собор молили государя Бориса Федоровича и милости просили, чтобы их не оставил сирых и не дал бы их в расхищение. Государь же Борис Федорович не преклонися никакоже к молению их. Святейши же Иев патриарх Московски и всея Русии, о сем положи на Бога упование и на Пречистую Богородицу и на великих чудотворцов, дондеже исполнится Четыредесятница блаженные памяти благовернаго царя и великого князя Федора Ивановича, всея Русии самодержца, и до времени как съедутся со всея земли Росийского государьства митрополиты, и архиепископы, и епископы, и весь освященный собор, еже на велицех соборех бывают, и съедутся государьские дети розных великих государьств, которые под царьскою высокою рукою были, служили великому государю царю и великому князю Федору Ивановичу всея Русии, и весь царьский сигклит всяких чинов, и царьства Московского служивые и всякие люди; и посла по митрополитов, и по архиепископов, и епископов, и по архимаритов, и по игуменов, и по бояр, и по воевод, и по дворян, и по приказных, и по служивых, и по всяких людей; и всего Росийского государьства митрополитом же, и архиепископом, и епископом, и всему освященному собору, и бояром, и дворяном, и приказным и служивым людям, и гостям, и всем православным крестьяном всего Росийского государьства, которые на Москве, приказал, чтобы все единодушно молили Господа Бога и Пречистую Его Матерь и всех святых, чтобы Господь Бог устроил всему православному крестьянству полезная, яко же весть святая Его воля, и помыслили б все обще кому у них государем быти. Минувше Четыредесятнице по великом государе царе и великом князе Федоре Ивановиче всея Русии самодержце, и всем вкупе сошедшимся в царствующий град Москву, митрополитом, и архиепископом, и епископом и всему освященному собору, и боляром, и дворяном, и всяким чиновным людям, и христолюбивому воинству, и гостем, и всенародному множеству, февраля в 17 день, в пяток на мясопустной неделе, святейший Иев патриарх Московский и всея Русии, велел у себя быти на соборе о Святем Дусе сыновом своим, пресвященным митрополитом, и архиепископом, и епископом, и архимаритом и игуменом, и всему освященному собору вселенскому и боляром, и дворяном, и приказным и служилым людям, всему христолюбивому воинству, и гостем, и всем православным крестьяном всех городов Росийского государьства. И говорил им на соборе: что по преставлении блаженныя памяти, святаго, и праведнаго, и милостиваго, и храбраго, и счасливаго, великого государя царя и великого князя Федора Ивановича, всея Русии самодержца, били челом и со слезами молили благоверную государыню царицу и великую княгиню Ирину Федоровну всея Русии, чтобы она государыня милость показала, скифетроцарствия содержала, а нас бы нищих и сирых не оставила; и великая государыни, аки крепкий адамант душею, не изволила престол свой содержати, а изволила прияти святый иноческий ангельский образ; и мы били челом ей государыни, чтоб она государыня показала нам нищим богомолцом своим и всему православному християнству милость, благословила в свое место на царьство нам государя брата своего, государя нашего Бориса Федоровича; и государыня царица и великая княгиня инока Александра Федоровна всея Русии, за умножение грехов наших, милости не показала ж, брата своего государя нашего Бориса Федоровича на царьство не благословила; а государю Борису Федоровичу тако ж били челом, и молили и просили слезным рыданием по многие дни безотступно, чтобы нам был милосердым государем; и государь Борис Федорович не пожаловал, о государьстве отказал; и аз Иев патриарх и со мною весь освященный вселенский собор, да и вы, бояре, и дворяне, и приказные и служилые люди, и гости, и всех чинов и всякие люди всея земли, о том о великом деле положили на Божию волю и отсрочили до Четыредесятницы; и ныне, по правилам святых апостол и святых отец, по великом государе царе и великом князе Федоре Ивановиче, всея Русии самодержце, Четыредесятница совершилася, а святая его царьская праведная душа в вечное блаженство небеснаго царьства со всеми святыми вселися: и вы бы, преосвященные митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты и игумены, и весь освященный собор, и боляре и дворяне, и приказные люди, и гости, и дети боярские, и всех чинов всякие люди царьствующаго града Москвы и всея Росийския земля, все православные крестьяня, о том о великом деле нам и всему освященному собору мысль свою объявили и совет дали: кому на великом преславном государьстве государем быти? А у меня Иева патриарха, и у митрополитов, и у архиепископов, и у епископов, и у архимаритов, и у игуменов, и у всего освященнаго вселенского собора, и у бояр, и у дворян, и у приказных и у служилых у всяких людей, и у гостей, и у всех православных крестьян, которые были на Москве, мысль и совет всех единодушно, что нам мимо государя Бориса Федоровича иного государя никого не искати и не хотети. Слышавше же сия митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты и игумены, и весь освященный собор, и боляре, и дворяне, и приказные и служивые люди, и гости, и все православные крестьяне, которые приехали из дальних городов в царьствующий град Москву, велегласно аки единеми уста глаголаху: наш совет и желание то ж единомысленно с тобою, отцем нашим великим господином, Иевом патриархом Московским и всея Русии, и со всем освященным собором, и с бояры, и с дворяны, и со всеми православными крестьяны, еже неотложно бити челом государю Борису Федоровичу, а опричь государя Бориса Федоровича на государьство никого же не искати. И сие во свидетельство приводяще: «По Божию ж изволению и по своему милосердию, великий государь царь и великий князь Иван Васильевич, всея Русии самодержец, сочтал за сына своего за великого государя нашего царя и великого князя Федора Ивановича, всея Русии самодержца, великую государыню нашу царицу и великую княгиню Ирину Федоровну всея Русии, благозаконным браком, а взял ее государыню в свои царьския полаты не в совершенном возрасти седми лет, и была питома в его царьских полатах до сочетания брака; а государь наш Борис Федорович при его царьских пресветлых очех был всегда безотступно по тому же не в совершенном возрасте, и от премудраго его царьского разума царственным чином и достоянию навык. И по преставлении великого государя царевича Ивана Ивановича, великий государь царь великий князь Иван Васильевич всея Русии, государю нашему Борису Федоровичу говорил: что Божиими судьбами, а по его греху, царевича Ивана не стало, и он в своей кручине не чает себе долгого живота: и я полагаю сына своего царевича Федора и Богом дарованную дщерь свою царицу Ирину на Бога, и на Пречистую Богородицу, и на великих чудотворцов, и на тебя Бориса, и ты б об их здоровье радел и ими промышлял: какова мне Богом дарованная дщерь царица Ирина, таков мне и ты, Борис, в нашей милости как еси сын. Да и последнее на государе нашем Борисе Федоровиче свое царьское милосердие, по своей царьской милости, учинил мимо прежние обычаи: егда же восхотевшу Богу во он век безконечный преставити от жития сего государя царя и великого князя Ивана Васильевича, всея Русии самодержца, тогда повеле приити к себе духовнику своему архимариту Феодосью, хотя ему исповедати последнее исповедание и пречистых Христовых таин от него комкатися; и в то время был государь Борис Федорович предстоя у его царьского одра; тогдаж великий государь царь и великий князь Иван Васильевич, всея Русии самодержец, представляя во свидетельство духовника своего архимарита Феодосья, слез очи свои наполнив, глагола государю нашему Борису Федоровичу: тебе приказываю сына своего Федора и Богом дарованную дщерь свою Ирину; ты же соблюди их от всяких зол: аще ли не соблюдеши, их воздаси о них ответ пред Богом; на тебе взыщет Бог душа их. И егда же, по Божией милости и по благословению отца своего, великий государь наш царь и великий князь Федор Иванович, всея Русии самодержец, Богом венчан бысть и восприя державу скифетро Росийского царства: тогда государь Борис Федорович, помня приказ великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии, их государьское здоровье хранил аки зеницу ока, и попечение об них велие имел, и великие их государьства отовсюду оберегал с великим радением и со опасением и попечением многим, и своим премудрым разумом и бодроопасным содержательством учинил их царьскому имени во всем великую честь и похвалу, а великим их государьствам много пространствие и расширение, во всем прибыли, во веки в превечную славу и похвалу учинил, и превысокого их царьского степени величества окрестных прегордых непокорных царей, их царьским приказом, а своим храбрьским и премудрым промыслом и раденьем ко всему православному християнству, благопослушны и повинователны сотворил, и победил прегордо хвалящагося царя Крымского, и непослушника короля Свейского под государеву царьскую высокую десницу привел, и городы, которые были за Свейским королевством, поимал; а к нему к царьскому шурину к государю к Борису Федоровичу, о любви, и о дружбе, и о мирном постановлении, и о покое, и о тишине, цесарь хрестьянский, и салтан Турский и шах Персидской, и короли изо многих государству послов своих присылали со многою честию; и все великие государьства Росийского царьствия тихи и не мятежны устроил, и воинственой чин в призрении, и во многой милости, и в строении учинен, а все православное християнство в покое и в тишине, а бедныя вдовы и сироты в милостивом в покровении и в крепком заступлении, и всем повинным пощада и неоскудныя реки милосердия изливались, и вся Руская земля во облечении учинена, и святая наша и непорочная христианская вера сияет во вселенней выше всех, яко же под небесем пресветлое солнце; и славно бысть благовернаго великого государя нашего царя и великого князя Федора Ивановича, всея Русии самодержца, и его благоверные царицы и великие княгини Ирины Федоровны всея Русии, их царьского величества имя, от моря и до моря и от рек до конец вселенныя. А как Крымской Казыгирей царь приходил на Рускую землю, со многим воинством хваляшеся, хотя православную и непорочную христианскую веру разорити, а святыя церкви во осквернение предати и святыню в попрание положити, и православное християнство с их женами и с детьми и с сущими младенцы Росийского царьствия без милости нещадно мечу предати хотел: и по Божьей милости, а по великого государя царя и великого князя Федора Ивановича всея Русии самодержца по повелению, его царьского величества шурина государя Бориса Федоровича от его премудрого разума и храбрьского подвига, Крымской царь побежен и преодолен и премногое его воинство побьено бысть и с великим срамом во своя возвратися; и сицеваго ради подвига и знаменитаго храбрьства государь Борис Федорович сподоблен бысть от великого государя царя и великого князя Федора Ивановича, всея Русии самодержца, от его царьских рук на выю свою возложения чепи от злата аравийска, и царьские багряницы его царьских плечь, и судна златаго, зовомый Мамай, прародителя своего великого государя Дмитрия Ивановича Донского, которые взял у безбожнаго Мамая, как его победил». Бояре же, и дворяне, и приказные, и всех чинов всякие люди всея Руския земля, и гости, и все православное християнство, со многими слезами и с великим воплем святейшему Иеву патриарху Московскому и всея Русии били челом, чтобы святейший Иев патриарх, со всем освященным собором, великую государыню царицу и великую княгиню иноку Александру Федоровну всея Русии, и ее брата государя нашего Бориса Федоровича, молили и милости просили со слезами, чтобы великая государыня пожаловала благословила брата своего, а нашего государя Бориса Федоровича, на свои великие государьства Росийского царьствия государем, а государь бы Борис Федорович, для слез и всемирнаго плача всея Руския земля, положил на милость, на тех великих государьствах Росийского царствия был государем царем и великим князем, всея Русии самодержцем. И святейший Иев патриарх Московский и всея Русии, слышав их челобитье и слезное рыдание, толикого множества народа всея земли крепкий совет и единомышление, реки слез от очию испусти, глаголя: «Благословен Бог, совет благ давшему во всенародное се множество и единомыслием утвердившему». И о сем положи упование на Бога и на Пречистую Богородицу и на великих чудотворцов, глаголя: яко же Господеви годе, тако и будет. Тако же святейший Иев патриарх, с митрополиты, и с архипископы, и епископы, и с архимариты, и с игумены, и с бояры, и с дворяны, и с приказными, и с служивыми людми, и с гостьми, и со всем православными крестьянством, советует, чтобы в субботу мясопустную, февраля в 18 день, на первом часу дни, всему освященному собору и всем боляром и дворяном и всех чинов всяким людям царьствующаго града Москвы и всея Руския земля, быти в великую соборную апостольскую церковь Пречистыя Богородицы, и молити всесильнаго Бога и Пречистую Его Матерь и великих чудотворцов Петра и Алексея и Иону и всех великих чудотворцов руских и всех святых, чтобы милосердый Бог, по Своей неизреченной милости, устроил полезная всему православному християнству и желание сердца их исполнил; и во уреченный день исправив молебная во святей велицей апостольстей церкви, с женами и с детми и с сущими младенцы всенароднаго множества в Новой девичь монастырь итти, и с Божиею помощию всем единогласно, с великим воплем и неутешным плачем, милости просити у великие государыни царицы и великие княгини иноки Александры Федоровны всея Русии, и у брата ее у государя у Бориса Федоровича; и будет государыня царица положить на милость, нас пожалует, благословит брата своего, а государя нашего, Бориса Федоровича, на государьство всея великия Росия, и государь Борис Федорович нас пожалует, будет на государьстве: и нам богомолцом их, и с нами всему освященному вселенскому собору, во святей велицей соборней апостольстей церкви совершити молебная пения, а вам бояром, и дворяном, и приказным людям, и детем боярским, и гостем, и всех чинов всяким людем царьствующаго града Москвы и всея Руския земли; и будет ваш совет с нами единомыслен, и аз вас благословляю, со всем вселенским собором. И бояре, и дворяне, и приказные и служивые люди, и всех чинов всякие люди, и все православное крестьянство всея Руские земли, выслушав патриарши речи, единогласно со слезами и с воплем все патриарш и всего вселенского собора совет похвалили и били челом, чтобы они неотложною мыслию и крепким советом утвердили; а их бояр и дворян, и приказных и служивых людей, и всего православнаго християнства всея Руския земли, совет и хотение то же: кто похочет мимо государя нашего Бориса Федоровича, и сына его государя нашего Федора Борисовича и тех детей, которых ему государю впредь Бог даст, иного государя искати и хотети, или какое лихо кто похочет учинити и умышляти на государя Бориса Федоровича, и на государыню нашу Марью Григорьевну, и на их детей на Федора Борисовича и на Ксенью Борисовну, и на тех детей, которых ему государю впредь Бог даст: и нам бояром, и окольничим, и дворяном, и приказным людем, и дьяком, и гостем, и детем боярским, и всяким людем, известити на того изменника святейшему Иеву патриарху, и митрополитом, и архиепископом, и епископом и всему освященному вселенскому собору, и стояти на того государева изменника всею землею обще заедин; а мне Иеву патриарху, и митрополитом и архиепископом и епископом и всему вселенскому собору, того изменника проклятию предати и отлучити от церкви Божии, и предати градскому суду. Слышав же крепкий совет и хотение всея земля, святейший Иев патриарх Московский и всея Русии, со всем вселенским собором, воздав славу и благодарение Господу Богу и Пречистой Его Матере, и глагола благодарственной стих Богородице: Достойно есть; и призвав Бога в помощь и Пречистую Его Матерь и великих чудотворцов и всех святых, благословил их, что им с ним со святейшим Иевом патриархом Московским и всея Русии, и со всем освященным собором, быти единомышлено на том на всем, как они приговорили; и совещавшеся вси вкупе и нарекоша день итти в Новой в девичь монастырь в понедельник Сырныя недели, и бити челом государыне царице и великой княгине иноке Александре и государю Борису Федоровичу всем единодушно; и в субботу мясопустную, и в неделю и в понедельник сырные недели, по три дни певше молебная во святей велицей соборней апостольстей церкви Пречистыя Богородицы честнаго и славнаго Ея Успения, моливше Господа Бога и Пречистую Его Матерь и великих чудотворцов Петра и Алексея и Иону и всех святых, о всех яже на ползу строимых всему православному крестьянству, чтоб подаровал нам Господь Бог, по прошению нашему, благочестиваго государя царя и великого князя Бориса Федоровича всея Русии, всему Росийскому государьству самодержца. И в той же понедельник февраля в 20 день, святейший Иев патриарх Московский и всея Русии, со всем освященным собором, и со всеми боляры и со всенародным множеством, идоша в пречестную обитель Пречистыя Богородицы честнаго и славнаго Ея Одегитрия в Новой девичь монастырь, и государыне царице и великой княгине иноке Александре Федоровне всея Русии, и государю Борису Федоровичу, со слезами били челом и много молихом; и грех ради наших, государыни благоверная царица и великая княгини инока Александра Федоровна, всея Русии, на милость не положила, брата своего государя нашего Бориса Федоровича на государьство не пожаловала; а государь Борис Федорович милости не показал же, а говорил святейшему Иеву патриарху: «Как тебе государю и отцу своему и всему вселенскому собору, и бояром и дворяном и всему православному крестьянству, говорил преже сего, и ныне то же говорю: не мните себе того, что мне помыслить на такого великого государя пресветлаго и праведнаго царя превысочайшую царьскую степень на высоту царьствия его». И много о том со многими слезами моляше патриарха, а говорил, что ему о том и в разум не придет. Первопрестольнейши же святейши Иев патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты и архиепископы, и епископы, и архимариты и игумены, и весь вселенский собор, и бояре, и дворяне, и приказные и служивые люди, и все православное християнство, о сем в недоумении мнозе бысть и во мнозей скорби и в плачи неутешимом, отойдоша со многою скорбию от великия лавры в царьствующий град Москву. И паки святейшии Иев патриарх Московский и всея Русии созывает к себе о Святем Дусе сыновей своих пресвященных митрополитов, и архиепископов, и епископов, и архимаритов и игуменов, и весь освященный вселенский собор, и бояр, и дворян, и приказных и служивых людей, и гостей, и всех православных крестьян, с ними же благ совет советует, чтоб божественное празнество соборне сотворити Пресвятей Пречистей и Пренепорочней Владычице нашея Богородицы и Приснодеве Марии честнаго и славнаго Ея Одегитрия, в царьствующем граде Москве во святей велицей соборней апостолстей церкви, иде же многочудесные мощи Петра и Ионы и прочих пресвященных митрополитов Московских и всея Русии, и по всем святым церквам и по честным монастырем; такоже повеле праздновати и в честнем монастыри пречистыя преславныя Владычица нашея Богородице и Приснодевы Мария честнаго и славнаго Ея Одегитрия, идеже изволи жити великая государыни благоверная царица и великая княгини инока Александра в Новом девичье монастыре, вечерня и всенощное пети; и сотворше во святых церквах всепразнественая, вземше честные и животворящие кресты и великие чудотворные образы, Пречистыя Богородицы Владимерские чудотворную икону, юже богогласный Лука написа, и чудотворную икону Пречистые Богородицы Донские, иже над безбожным Мамаем победу показа, и чудотворцова Петрова писма Пречистые Богородицы образ, и от прародителей государьских чудотворный образ Одегитрия Пречистые Богородицы, еже есть в Вознесенском девичье монастыре, и иные многие чудотворные образы, итти в Новой девичь монастырь на утрия во вторник сырныя недели февраля в 21 день, со всем освященным собором, и с боляры и с царьскими сигклиты, и со всенародным безчисленным множеством всея земля великого Росийского государьства, с женами и с детми и с сущими младенцы, молити всемилостиваго в Троицы славимаго Бога и Пречистую Его Матерь и великих чудотворцов, о вселенском устроении и о благостоянии святых Божиих церквей и утвержении святыя православный нашея христианские веры, и дабы Господь Бог умилосердился на нас, послал дуновение Святаго Духа в сердца великия государыни нашея царицы и великия княгини иноки Александры Федоровны всея Русии, и брата ея государя нашего Бориса Федоровича, умягчил бы ниву сердцу их, чтоб они великие государи слез моления нашего не презрили; и молебная пения и Божественную литургию совершивше, молити и бити челом великой государыне благоверной и христолюбивой царице и великой княгине иноке Александре Федоровне всея Русии, и брату ея государю нашему Борису Федоровичу, чтобы государыни благоверная царица на милость положила, на царство брата своего государя нашего Бориса Федоровича, а государь бы Борис Федорович милость показал, был нам благонадежный великий государь царь и великий князь, всея Русии самодержец: егда како услышит милосердый Бог, и Пречистая его Мати Пренепорочная Владычица и Приснодева Мария преславная Богородица умилосердився призрит на смирение наше, и молитв наших не презрит и толикого всенароднаго безчисленнаго множества безвременных слез и вопля безпрестаннаго, и известит им милосердый Бог о нас, яко же весть святая Его воля. К сему же святейший Иев патриарх в духовне особе тайне совет совещевает со всеми сыновы своими, с митрополиты и с архиепископы и епископы, и с архимариты и игумены, и со всем освященным собором, и меж собою крепко утвердиша себе на том: будет великая государыни царица и великая княгиня инока Александра Федоровна всея Русии, положить на милость и нас пожалует, для пришествия честных крестов и многих чудотворных святых икон, брата своего государя нашего Бориса Федоровича на великие государства Росийского царьствия благословит, а государь наш Борис Федорович на милость будет положит, всему Росийскому государьству будет царем и великим князем всея Русии самодержцем: и аз богомолец их смиренный Иев патриарх Московский и всея Русии, с вами сыновы своими со всем освященным собором, по данней нам благодати от Пресвятаго и Животворящего Духа, прося у Бога милости, государя Бориса Федоровича прощаем и разрешаем, что он государь под клятвою со слезами говорил, что у него у государя нашего у Бориса Федоровича желанья и хотенья на государьство нет, а нам должная о его государеве здоровье Бога молити. А будет великая государыни царица и великая княгиня инока Александра Федоровна всея Русии положит на милость и нас пожалует, брата своего государя нашего Бориса Федоровича на великие государьства Росийского царьствия благословит, а государь будет Борис Федорович на милость не положит и о государьстве откажет по прежнему: и аз богомолец их, по данней нам благодати от Пресвятаго и Животворящаго Духа, по совету с вами сыновы своими с митрополиты и с архиепископы и с епископы и с архимариты и игумены, и со всем освященным собором, государя Бориса Федоровича запретим и от церкви Божии и Святых Таин Пречистаго Тела и Крови Христа Бога нашего отлучим, и благословение с него сымем, а что учинится святыня в попрание, а крестьянство в разорении, а многочеловечный Богом собранный народ всего народнаго множества с их женами и с детми и с сущими младенцы в безгосударьное время небрегоми погибнуть, и межусобная брань воздвигнется и неповинныя крестьянский крови от того прольются, и того всего взыщет Бог, в день страшнаго и праведнаго суда, на нем на государе нашем Борисе Федоровиче. А будет великая государыни наша благоверная царица и великая княгиня инока Александра Федоровна всея Русии и брат ее государь наш Борис Федорович на милость не положат, а нас не пожалуют и о государьстве конечно откажут, и быти на государьстве государь Борис Федорович не восхощет; и аз богомолец их, и со мною о Святем Дусе все вы сынове мои митрополиты и архиепископы и епископы, саны святителские с себя соймем и понагеи сложим и облечемся во мнишеская, тамо в монастыре и честныя кресты и чудотворные образы оставим, и для их ослушания престанут во святых церквах божественныя службы и святых таин литургисания, пения же хвалы и благодарственное славословие, и того Господь Бог взыщет на них, на великой государыне и на брате ее на государе нашем на Борисе Федоровиче. И сия, убо, вкупе много советовахом и утвердившеся и глаголаху вси единогласно: инако преложити невозможно, разве сего яко же глагола ты, святый владыко и отец наш Иев патриарх Московски и всея Русии. И февраля в 21 день, во вторник сырныя недели, по прежнему своему соборному уложению и по приговору всее земли, святейши Иев патриарх Московски и всея Русии, о Святем Дусе с сыновы своими с митрополиты, и с архиепископы, и с епископы, и архимариты и игумены, и со всем освященным собором, молебная всепразднество светло сотворше Пречистей и Пренепорочней и Преблагословенней Владычице нашей Богородицы и Приснодевы Марии честнаго и славнаго Ея Одегитрия, с честными кресты и с чудотворными образы Пречистые Богородицы Владимерские, и Пречистые образ Донские, и живописанный образ пречистые Богородицы великого святителя Петра, да чудотворный образ Пречистыя Богородицы Одегитрия, еже есть в Вознесенском девиче монастыре, и великих чудотворцов Петра и Алексея и Ионы, и иные многие чудотворные образы, еже в царьствующем граде Москве, и призвавше в помощь в Троице славимаго всемилостиваго Господа Бога Вседержителя и Пречистую Богоматерь и великих чудотворцев и всех святых, идоша со тщанием в Новой девичь монастырь, иде же изволи жити, по приятии ангельского образа, великая государыня наша благоверная и христолюбивая царица и великая княгини Александра Федоровна всея Русии, в пречестную и великую обитель Пречистые Богородицы честнаго и славнаго ея Одегитрия, и идуще пояху безпрестанно молебная пения. Егда же великий святейши Иев патриарх, вкупе о Святем Дусе и сынове его митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты и игумены, и весь освященный собор, и служивые люди, и гости, и все православные крестьяня, и с сущими младенцы и всенародное множество, приидоша с честными и животворящими кресты и с чудотворными образы к великой лавре девича монастыря: тогда в той честной обители быша звоны великие для пришествия честных и чудотворных икон, и воздвигшеся изыде иже в той честной обители пребывающе Пречистыя Богородицы чудотворный образ честнаго и славнаго Ея Одегитрия Смоленския, во след же того чудотворнаго образа Пречистыя Богородица Смоленския прииде великий Государь Борис Федорович. И егда прииде к чудотворному образу Пречистыя Пренепорочныя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии Владимерския: тогда слез многих исполнився, гласом великим возопив, глаголя: «О милосердая Царице Пречистая Богородице, Мати Христа Бога нашего! Почто толик подвиг сотворила еси, и чудотворный свой образ воздвиже с честными кресты и со иными множествы чудотворных образов? Тем, Пречистая Богородица, помолися о мне и помилуй мя». И сия вопия и глаголя, со многим рыданием и плачем паде на землю пред чудотворным образом Пречистыя Богородицы Владимерския, и лежа слезами землю мочаше на мног час. Возставшу же государю Борису Федоровичу, со многим плачем и рыданием, и пришед знаменався припаде к подножию того чудотворнаго образа, слезы точа от очию яко же реки, припадает же прилагался и к прочим честных икон чудотворным образом, со слезами многими. Тако же пришед к отцу своему к первоначальствующему Иеву патриарху Московскому и всея Русии, со слезами глагола ему: «О святейший отец и государь мой Иев патриарх! по что чудные чудотворные иконы Пречистые Богородицы и честные кресты воздвигл еси и толик многотрудный подвиг сотворил еси?» Великий же святейший Иев патриарх Московски и всея Русии, благословя государя Бориса Федоровича животворящим крестом, с великими слезами глагола ему: «Не буди одержим печалию, Богом возлюбленный сыну, но утеши сердце свое упованием Божиим и Пречистые Богородицы милостию и великих чудотворцов. Еже глаголеши, яко толик подвиг аз воздвигох; повем же ти, сыну, истину глаголя: не аз сей подвиг сотворих, яко же глаголеши, но Пречистая Богородица с превечным Своим Младенцом, Господем нашим Исус Христом, и с великими чудотворцы, возлюби тебе, и воздвигшеся и изволи притти и святую волю Сына Своего Бога нашего исполнити на тебе государе нашем. Тем же, сыну, устыдися пришествия Ея, послушай, якоже Бог изволи и Пречистая Богородица и великие чудотворцы, и не буди противен воли Божией, повинися святой воли Его, и сим ослушанием не наведи на себя праведнаго гнева Его». Великий же государь Борис Федорович, слышав пастырево увещание, от очию реки слез пролияше, паки благословение прият. И потом святейший Иев патриарх с честными кресты и с чудотворными образы пойде во святую церковь Пресвятые Богородицы; а государь Борис Федорович пойде к сестре своей благоверной царице и великой княгине иноке Александре Федоровне всея Русии; а бояре и дворяне и приказные и служилые люди, и гости, и все православные крестьяня всего Росийского государства, с женами и с детми и с сущими младенцы взыдоша на монастырь, а которые не вмещахуся в монастырь, те все около монастыря стоящи, со многим слезным рыданьем и воплем моляху государя Бориса Федоровича. Святейши же Иев патриарх, во святей божественней церкви Пречистые Богородицы честнаго и славнаго Ея Одегитрия, Божественную литоргию соборне совершивше, со всеми сыновы своими с митрополиты, и с архиепископы, и епископы, и все архимариты и игумены, и со всем освященным собором, во всех священных одеждах, в чем служаху Божественную литургию, идоша в келью к великой государыне благоверной царице и великой княгине иноке Александре Федоровне всея Русии, носяще с собою честный и животворящий крест и чудотворные образы; с ними же вкупе и бояре и весь царьский сигклит. А дворяне, и приказные люди, и гости, и христолюбивое воинство, и все православные крестьяня и всенародное множество Росийского государьства стояху у кельи и по всему монастырю; а елицы не вмещахуся в монастырь, и те все вне монастыря стояще, вей купно падше главы своя повергше на землю, с великим плачем и рыданием мнозем велегласно вопияху на мног час: «О благочестивая царица и великая княгиня инока Александра Федоровна всея Русии! милосердуй о нас, царица, пощади, пощади, благоверная и христолюбивая государыня, благослови и даждь благовенчаннаго царя на царьство всем нам благонадежнаго государя всему Российскому государьству самодержца, брата своего государя нашего Бориса Федоровича!» Тако ж и брату ея государю нашему Борису Федоровичу били челом и молили со многим слезным рыданием и воплем многим прилежно, чтоб он государь пожаловал своих богомольцов, и боляр, и христолюбивое воинство и все православное християнство, скифетроцарьствия царьским венцем венчан был, царьствующему ж граду Москве и всему Росийскому государьству самодержец, а нам государь благонадежный. И великая государыни благоверная и христолюбивая царица и великая княгиня инока Александра Федоровна всея Русии, и брат ея государь наш Борис Федорович, к молению нашему никако же быша преклонны и не восхотеша нас пожаловати. Первопрестольнейши же Иев патриарх, со всем вселенским собором, и бояре и весь царьский сигклит били челом великой государыне царице и великой княгине иноке Александре Федоровне всея Русии, и брату ея государю нашему Борису Федоровичу, со слезами на мног час; падше пред царьскими ногами ея; а всенародное безчисленное множество вси православные крестьяня, у кельи, с великим плачем от души единогласно глаголюще: «Милосердая царица благородная и христолюбивая! не презри пришедших в честную сию обитель Пречистые Богородицы Владимерские и Донские, и чудотворца Петра живописаннаго пречистые образа, и Одегитрия Пречистые Богородицы чудотворные Вознесенские и всех чудотворных образов, и угодников Ея великих чудотворцов Петра и Алексея и Ионы и всех святых благоугодивших, и для заклания святаго Агнеца Божия, излиявшего за весь мир кровь Свою: положите на милость, не оставте нас сирых и безгосударных». Великая же благоверная и христолюбивая царица и великая княгиня инока Александра Федоровна всея Русии, слышав сия таковая прошения и моления, на мног час в недоумении быв и умилися душею, слез многих исполнися, глаголя: «О отец наш святейши Иев патриарх Московски и всея Русии, и весь вселенский собор, и боляре! Изволением Божиим, и грех ради моих и всего православнаго крестьянства, великого государя моего света праведнаго и благочестиваго и милосердаго, пресветлаго царя, праведная его и безпорочная душа отойде в вечное блаженство; а ныне на таковую высоту царьствия и на престол такого великого государя просите у нас брата нашего Бориса: и у меня на то мысли никак нет, а у брата нашего у Бориса потому же никак мысли и хотения на то нет же, Свидетель и сердце наша зрит Бог. А будет на то святая Его воля будет, яко же годе Господеви, тако и буди: воле бо Его никто же может противиться; а без Вышняго и Всемогущаго Господа Бога Промысла и святой Его воли, вместо скорби и сетования, утешение ко исполнению вашего прошения и моления совершити невозможно». Святейши же Иев патриарх, и с ним весь вселенский собор и боляре, многое моление и челобитье, с неутешным плачем, к великому государю Борису Федоровичу простираху; а окрест кельи и по всему монастырю и за монастырем, все православное крестьянство всея Русския земля с женами и с детми, великий плач и рыдательный глас и вопль мног испущаху, от горести сердца и от многого сетования жены сущих своих младенец на землю с слезным рыданием пометаху, вси единогласно яко единеми усты вопияху, у великого государя у Бориса Федоровича милости просяще, чтоб великий государь Борис Федорович положил на милость и не оставил их сирых, для пришествия честных и животворящих крестов и святых чудотворных икон был на великих государьствах Росийского царьствия царем и великим князем, всея Русии самодержцем. Великий же государь Борис Федорович святейшему Иеву патриарху говори: «О государь мой отец святейший Иев патриарх! престани ты, и с тобою весь вселенский собор, и бояре, престаните от таковаго начинания: возлагаете на меня такое великое бремя, царьски превысочайший престол. Ими ми веру: видев толикий ваш многотрудный подвиг, скорблю душею и болезную сердцем; а прошение ваше совершитися не может. Как мне на великий престол царьствия государя моего, света праведнаго и милостиваго и пресветлаго царя сести? А где будет моя работа всему православному крестьянству пригодится, и аз, за святыя Божия церкви, и государьства Московского за едину пядь земли, и за все православное крестьянство, и за сущих младенцов рад кровь свою излияти и голову свою положити и с тобою государем моим святейшим Иевом патриархом и с бояры о земских делех радети и промышляти учну». И о государьстве со многим слезным рыданием отказал. Святейши же Иев патриарх, и весь вселенский собор великую государыню царицу и великую княгиню иноку Александру Федоровну всея Русии молили со многими слезами, а бояре били челом с неутешным плачем, а все православное крестьянство всея Руские земли, с великим воплем и слезным рыданием и со многим стенаньем, с женами и с детми и с сущими младенцы, милости просили, чтоб великая государыни положила на милость и их бедных пожаловала и не оставила сирых, дала б брата своего государя нашего Бориса Федоровича на великое Росийское государьство; и вси яко единеми усты вопияху: «Сия ли угодно вам, тебе великой государыне царице и великой княгине иноке Александре Федоровне всея Русии, и брату твоему государю нашему Борису Федоровичу, что нас бедных не пощадити и сирых оставити? И услышав о том окрестные государи порадуются, что мы сиры и безгосударны, чтоб святая наша и непорочная крестьянская вера в попрание не была, а мы все православные крестьяне от окрестных государей в расхищеньи не были». И толик плачь и вопль и рыдание испущаху, яко и воздуху наполнится вопля и рыдания от неутешнаго плача от стонания. Великая же государыни царица и великая княгиня инока Александра Федоровна всея Русии, видяще святейшаго Иева патриарха и всего вселенского собора не отложное моление, и боярское челобитье, и всенароднаго множества всего православнаго крестьянства много плача и рыдания и стенания, царьское сердце на милость преложи и слезные источники со многим духовным умилением испущая, глаголаше: «Велий еси Ты, Господи, и чудна дела Твоя! Кто бо разуме разум Твой Владыко, или кто когда советник Тебе бысть? Но яко же хощеши, тако и твориши, и воли бо Твоей никто же может противитися: твориши бо елико хощеши». И глагола святейшему Иеву патриарху и всему вселенскому собору и бояром: «Для ради Всемилостиваго в Троицы славимаго Бога нашего и Пречистые Пренепорочные Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Мария, крепкие крестьянские нашие надежи и заступницы, и великих чудотворцов Петра и Алексея и Ионы Московских и всея Русии, и для чудотворных образов воздвигнутия и заклания ради святаго Агнеца Божия спасения ради нашего, и тебя отца нашего Иева патриарха и митрополитов и архиепископов и епископов и всего освященнаго вселенского собора толикого подвига, и боляр наших и дворян и всея земля всего православнаго крестьянства и их жен и детей и сосущих младенцов и их многаго вопля и рыдательнаго гласа и неутешнаго стенания, Богу Вседержителю и пречистой Его матере и великим чудотворцом Петру и Алексею и Ионе и всем святым, просиявшим в Русии, и тебе первопрестольнику отцу нашему и богомолцу святейшему Иеву патриарху и всему вселенскому собору, и вам бояром нашим и всему православному крестьянству, даю вам своего единокровнаго брата света очию моего единородна суща: да будет вам государем царем и великим князем всея Русии самодержцем, в содержание скифетра нашего царьствующаго града Москвы и всех наших великих государьств великого Росийского царьствия». Великий же государь Борис Федорович, из глубины сердца воздохнув, с слезным рыданием глаголаше: «Сия ли угодно Твоему человеколюбию, Владыко, и тебе моей великой государыне, иже такое великое бремя на меня возложила еси, неудобь мною носиму быти, и на толикий превысочайший царьский престол предавши меня, о нем же мысли моей не было и на разум мой не взыде? Всевидящий сердца человеческая зритель Бог сведетель на меня, да и ты моя великая государыни, что в мысли моей о том нет и на разум мой не взыде: аз всегда при тебе хощу быти, и святое пресветлое равноангельское лице твое зрети». Великая же государыни царица и великая княгиня инока Александра Федоровна всея Русии, во мнозем душевном умилении и тихости, брата своего великого государя нашего Бориса Федоровича, со утешением увещеваше, глаголя: «Еже противу Всемогущаго Бога воли кто может стояти или не повинуяся вопреки глагола? всемогущен бо есть и всесилен, творит бо елико хощет: и ты бы, братец мой, безо всякого прекословия повинулся воли Божии, был всему православному крестьянству государем». Великий же государь Борис Федорович, со многим слезным рыданием отрицался, не хотяше быти на государьстве. Благоверная же великая государыни глаголаше брату своему великому государю нашему Борису Федоровичу: слыши, братец мой единокровный! Божие бо есть дело, а не человеческо; Вышняго промысл, а не человеческой разум: аще бо на то будет воля Божия, буди так и сие сотвори». Великий же государь Борис Федорович, по многоувещателным и премудрым умилным словесем сестры своея великие государыни, аще и не хотяше на царьствие, повинулся воли Божии со многим слезным рыданием и воплем глаголя: «Господи Боже мой, милостивый и прещедрый и человеколюбивый, Царь царьствующим и Господь господьствующим! аще угодно сия Твоему человеколюбие, Владыко, буди святая Твоя воля: Твой бо есмь раб, спаси мя по милости Твоей и соблюди по множеству щедрот Твоих: на Тя бо уповах, спаси мя». И потом глагола ко отцу своему святейшему Иеву патриарху, и всему вселенскому собору, и боляром: «Аще будет на то воля Божия, буди так». Святейший же Иев патриарх, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты и игумены, и весь вселенский собор, и бояре, слышавше милосердый царьский глаголь, на землю падше радостными слезами благодарственная Всемилостивому Богу возсылаху: слава и благодарение всещедрому и человеколюбивому Богу, не презревшу моления и слез наш их и пославшу святой Дух в сердце великой государыне царице и великой княгине иноке Александре Федоровне всея Русии, и государю Борису Федоровичу: сердца бо их в руце Божии. И благословил святейши Иев патриарх Богом избраннаго государя царя и великого князя Бориса Федоровича всея Русии, и государыню царицу и великую княгиню Марью, честным и животворящим крестом, и знаменовал чудотворным образом Пречистые Богородицы честнаго Ея Одегитрия, юже написа великий святитель Петр. Потом святейший Иев патриарх Московски и всея Русии, вышед от государыни царицы и великие княгини иноки Александры Федоровны всея Русии, возвещает дворяном и приказным и служивым людем, и всему православному крестьянству, всесилнаго Господа Бога милость, что по Его святой воли великая государыни царица и великая княгиня инока Александра Федоровна всея Русии, и брат ея Богом избранный государь наш царь и великий князь Борис Федорович всея Русии самодержец, на милость положили, пожаловал хочет быти на великом Росийском государьстве царем и великим князем, всея Русии самодержцем. Дворяне же, и приказные и служилые люди, и гости, и все православное крестьянство, слышав от святейшаго Иева патриарха всесилнаго Господа Бога милость, и государыни царицы и великие княгини иноки Александры Федоровны всея Русии, и Богом избраннаго великого государя царя и великого князя Бориса Федоровича всея Русии, милосердие и жалованье, многие радости духовные исполньшеся, руце на небо воздев, вси единогласно яко едиными усты славу и благодарение Богу возопиша, глаголя: слава, слава единому всемогущему и вся содержащему в Троицы славимому Богу нашему, что не презрел моления нашего и не оставил нас сирых, по Своей святой милости и по нашему молению и прошению дал нам великого государя царя правде и милость. Богом дарованный же и христолюбивый великий государь царь и великий князь Борис Федорович, всея Русии самодержец, иде во святую божественную церковь пречистые Богородицы честнаго и славнаго Ея Одегистрия, с ним же отец его первопрестолнейши Иев патриарх Московский и всея Русии, с митрополиты и архиепископы и епископы, и со всем освященным собором, и с бояры и дворяны, и с христолюбивым воинством, и с гостми, и со всем православным крестьянством, вшед во святую церковь и в той божественной церкви радостная молебная пения совершив. И великий господин святейший Иев патриарх Московский и всея Русии, со всеми сыновы своими с митрополиты, и с архиепископы, и епископы, и со всем освященным собором, по благодати данней от Пресвятаго и Животворящаго Духа, у чудотворных образов, на государьство Владимерское, и Московское, и Новгороцкое, и Казанское, и Асторохонское и на все великие государьства Росийского царьства, честным и животворящим крестом благословил великого государя Богом дарованнаго царя и великого князя Бориса Федоровича, всея Русии самодержца; и совершив молебная, святейши Иев патриарх Московски и всея Русии, с митрополиты, и с архиепискоииы, и епископы, и с архимариты, и игумены, и со всем вселенским собором, и бояре и дворяне, и приказные и служилые люди, и гости, и всякие люди и все православное христианство, воздаюше славу и благодарение всесилному Господу Богу и Пречистой Его Матери и всем святым, и идохом от монастыря радостны в преименитый град Москву, и в домы своя разыдошася с великою радостию, благодаряше Бога, и февраля в 26 день, в неделю сыропустную, великий государь и Богом превозлюбленный, и Богом предпочтенный, и Богом избранный ото всего народа крестьянского, благочестивый великий государь царь и великий князь Борис Федорович, всея Русии самодержец, прииде в Богом дарованный престол царьствующий град Москву. Святейши же Иев патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены, со всем освященным собором, и все православное християнство, всретоша благочестиваго великого государя царя и великого князя Бориса Федоровича, всея Русии самодержца, с животворящими кресты и с чудотворными образы. Благочестивый же великий государь царь и великий князь Борис Федорович, всея Русии самодержец, с честными кресты и с чудотворными образы, и со отцем своим и богомолцом святейшим Иевом патриархом Московским и всея Русии, и со всем освященным собором, и с бояры и со всем царьским сигклитом, и со множеством народа, вниде во святую великую апостольскую церковь, иде же чудотворный образ Пречистые Богородицы Владимерские, иже преславную победу сотвори и злочестиваго царя Темираксака победи, иде же целебоносные мощи великих святителей Петра и Алексея и Ионы и прочих преосвященных митрополит всея Русии. Тогда святейший Иев патриарх, со всем освященным собором, сотворяет молебная божественная пения; и сотворив молебная пения и молитвы Господу Богу и Пречистой Его Богоматери, о его Богом избраннаго великого государя царя и великого князя Бориса Федоровича всея Русии самодержца, и о его благоверной и христолюбивой царице и великой княгине Марье, и о их царьских детех, о благоверном царевиче князе Феодоре Борисовиче и о благоверной царевне и великой княжне Ксенье Борисовне, и о их царьском многолетном здравии и о державе; и соверша благословил Богом избраннаго государя царя и великого князя Бориса Федоровича, всея Русии самодержца, честным и животворящим крестом; и по благословению многолетие пели государю, Богом избранному и Богом возлюбленному и Богом предпочтенному, царю и великому князю

Борису Федоровичу, всея Русии самодержцу, и его благоверной и христолюбивой царице и великой княгини Марье, и их благородным чадом, благоверному царевичу князю Федору Борисовичу и благоверной царевне и великой княжне Ксенье Борисовне; и как многолетие государю царю и государыне и благородным чадам их пропели, и отец их и богомолец пресвятейший Иев патриарх Московский и всея Русии, о Святем Дусе с сыновы своими, с митрополиты, и архиепископы, и епископы, и с архимариты и игумены, и со всем освященным вселенским собором, государю благочестивому царю и великому князю Борису Федоровичу, всея Русии самодержцу, и с его государевою благоверною и христолюбивою царицею и великою княгинею Марьею, и с их благородными чады, со благоверным царевичем князем Федором Борисовичем и со благоверною царевною и великою княжною Ксеньею Борисовною, радостно здравствовали на их великих государствах скифетродержения Росийского царьствия; тако же им великим государем здравствовали их царские боляре и дворяне и весь царьский сигклит, и христолюбивое воинство, и все православное крестьянство с великою радостию. Посем же святейши Иев патриарх Московский и всея Русии, славу и благодарение Богу возсылая глаголя: «Благословен Бог, иже в Троицы от ангел и от человек приснославимый яко по Своей святой воле и предстательством Пречистыя Своея Матери преславныя Богородицы, нашея крестьянский надежи и заступницы, и молением небесных сил и великих святитель Петра и Алексея и Ионы и всех святых, не презре моления нашего, плачь и рыдание наше услыша и на радость печаль нашу преложи, и дарова нам такова благонадежнаго милосердаго государя царя, правде и милости, соблюдати святыя Божия церкви и крестьянскую святую и непорочную веру и все православное християнство, его же со слезами по вся дни и нощи и много время просихом». И посем, митрополиты и архиепископы и епископы, и весь освященный собор, и боляре и весь царский сигклит, и христолюбивое воинство, и гости, и все православное християнство, велие Богу благодарение возсылаху, излиявшему на весь род крестьянский неизреченное Свое милосердие и совершившему сие великое и преславное дело, еже, по прошению всего православнаго крестьянства, избрав и давше сего великого государя, благочестиваго и христолюбиваго милостиваго и храбраго, царя и великого князя Бориса Федоровича, всея Русии самодержца. Великий же апостольский сопрестолник святейший Иев патриарх Московский и всея Русии с митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены, и со всем освященным вселенским собором Божественную литургию литургисавше соборне во святей велицей апостольстей церкви Пречистые Богородицы честнаго и славнаго Ея Успения; благочестивый же Богом дарованный великий государь царь и великий князь Борис Федорович, всея Русии самодержец, в той апостольстей велицей соборней церкви Божественную литургию слушал. По совершении же Божественный литургии идяше во святую божественную великую соборную церковь собор святаго архистратига Михаила и прочих небесных сил безплотных, иде же лежат прежеодшедшие от жития сего к Богу великие государи, благовернии цари и великие князи; и тамо пришед благочестивый государь царь и великий князь Борис Федорович, всея Русии самодержец, знаменается у чудотворных икон и потом же приходить к гробу великого государя царя и великого князя Федора Ивановича, всея Русии самодержца, и ко отцу его великому государю царю и великому князю Ивану Васильевичу, всея Русии, и к царевичу князю Ивану Ивановичу, и ко всем великим государем царем Росийским; к ним же любезно припадает, глаголя со слезами: «О великие государи! аще и телом от своих великих государств отошли есте, но духом всегда пребываете неотступно и, пред Богом предстояще, молитву творите: помолитеся и о мне и помозите ми». Оттуду же благоверный государь царь и великий князь Борис Федорович, всея Русии самодержец, идяше во святую великую божественную соборную церковь преславныя и преблагословенныя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Мария честнаго и славнаго Ея Благовещения, где же царьской приход бывает к божественному пению; и тамо такожде к божественным образом любезно припадая, милости прося. Совершив же молебная во святых церквах, иде во свои царская полаты; потом же поеде к сестре своей к великой государыне царице и великой княгине иноке Александре Федоровне всея Русии, в Новой девичь монастырь; и оттуда возвратися, и иде в дом Пречистые Богородицы и великих чудотворцов Петра и Алексея и Ионы, к отцу своему святейшему Иеву патриарху Московскому и всея Русии; его же встречает отец его Иев патриарх Московский и всея Русии, со всем освященным собором, яко же подобает царскому величеству; благочестивый же государь царь и великий князь Борис Федорович, всея Русии самодержец, со отцем своим наедине беседовав не мало время, прощение и благословение от него получи; тако ж и сам благочестивый государь царь и великий князь Борис Федорович, всея Русии самодержец, отцу своему прощение подает; и призывает к себе благочестивый государь богомолцов своих, митрополитов, и архиепископов, и епископов, и архимаритов, и игуменов и честных монастырей соборных старцов, и весь священный собор; и митрополиты, и архиепископы и епископы благословиша его и прошение подаша ему, и архимариты, и игумены, и честные старцы тако же прощение подаша ему, и от него прощение купно вси получиша; получив же благословение и прощение к подвигу к посному, тщашеся на духовный подвиг святую четыредесятницу совершити; и потом поеде к сестре своей великой государыне царице и великой княгине иноке Александре Федоровне всея Русии, в Новой девичь монастырь. Посем паки в четверток вторыя недели святаго Великого поста, марта в 9 день, святейши Иев патриарх Московский и всея Русии призывает о Святем Дусе сыновей своих митрополитов, и архиепископов, и епископов, и архимаритов, и игуменов, и весь освященный собор, и бояр и дворян и весь царский сигклит, и глаголет сыновом своим митрополитом, и архиепископом и епископом, и всему освященному собору: «Времени зовущу, подобает нам молити в Троицы славимаго недоведомаго и недомыслимаго Бога, и Пречистую Богородицу и великих чудотворцов и всех святых, чтобы по неизреченней Своей милости Господь Бог совершил главу венцем царьствия государя нашего, Богом возлюбленнаго и Богом почтеннаго и Богом избраннаго ото всего народа крестьянского, благочестиваго великого государя царя и великого князя Бориса Федоровича, всея Русии самодержца, и сподобил бы его облещися в порфиру царскую, и его благоверную царицу и великую княгиню Марью, и благородные их чада, благовернаго царевича князя Федора Борисовича и благоверную царевну великую княжну Ксенью Борисовну, и долготу лет даровал им и покорил бы под нозе их всякого врага и супостата, и царство их благоденствено и благонадежно и вечно в роды и роды устроил, тихо и мирно и безмятежно и всякия благодати преисполнено; и уставити бы нам светлое празнество празновати преславного чудеси Пречистыя Владычица нашея Богородица и Приснодевы Мария честнаго и славнаго Ея Одегитрия, в день во он же на нас неизреченное свое милосердие показа Господь Бог избраннаго благочестиваго царя государя и великого князя Бориса Федоровича, всея Росии самодержца, и хоженье с честными кресты и с чудотворными образы всему освященному собору и всем православным крестьяном, в пречестную обитель Пречистые Богородицы честнаго и славнаго Ея Одегитрия в Новой девичь монастырь, по вся годы непременно творити». Митрополиты же, и архиепископы, и епископы, архимариты, и игумены, и соборные старцы, и весь освященный собор, слышав таковый премудрый глагол святейшаго Иева патриарха Московского и всея Русии, глаголаше со слезами и обещавшесь за государя, Богом избраннаго и Богом возлюбленнаго и Богом почтеннаго, царя и великого князя Бориса Федоровича, всея Русии самодержца, и за его благоверную царицу и великую княгиню Марью, и за их благородных чад, благовернаго царевича князя Федора Борисовича и благоверную царевну и великую княжну Ксенью Борисовну, о их царском чадородии и которых им государем впредь Богь дасть детей царству их наследников, вседушно елико сила Бога молити безпрестанно день и нощь, и празднество святые Богородицы преславнаго чудеси праздновати и хожение со кресты в царьствующем граде Москве по вся годы в той день творити. По сем первопрестолнейши Иов патриарх Московский и всея Русии всем бояром и дворяном и приказным и служивым людем и гостем глагола: «Били есмя челом соборне и молили со слезами, по многие дни, великую государыню и христолюбивую царицу и великую княгиню иноку Александру Федоровну всея Росии и Богом избранному государю царю и великому князу Борису Федоровичу, всея Росии самодержцу; тако же и вы купно с нами единодушно били челом и молили их со слезами; и великая государыня благоверная царица и великая княгиня инока Александра Федорова всея Росии, моления и слез наших не презре, пожаловала нас благословила брата своего государя нашего Бориса Федоровича на царство всея великия Росии; а государь наш, Богом избранный, царь и великий князь Борис Федорович, всея Росии самодержец, сестры своея государыни нашея послушал и моления и слез наших не презрел, нас пожаловал, седе на государстве Владимерском и Московском и всея Великия Русии: и вас, боляр и весь царский сигклит, и дворян, и приказных людей, и гостей, и все христолюбивое воинство, благословляю со всем освященным собором на том, что вам великому государю нашему, Богом избранному и Богом возлюбленному, царю и великому князю Борису Федоровичу, всея Росии самодержцу, и его благоверной царице и великой княгине Марье, и их благородным чадом, благородному царевичу князю Федору Борисовичу и благоверной царевне и великой княжне Ксенье Борисовне, и тем детем, которых им государем впредь Бог даст, служити верою и правдою, а зла никоторыми делы на них государей наших не думати и не изменити ни в чем, как ести им государем нашим души свои дали у Пречистые Богородицы чудотворнаго Ея образа и у целебоносных гробов великих чудотворцов Петра и Ионы, животворящей крест целовали». Бояре же и дворяне и весь царский сигклит, и приказные люди и гости, и все православные крестьяня велегласно вси святейшему Иову патриарху и всему вселенскому собору, яко единеми усты, вопияху глаголюще: «Целовали есмя святый животворящий крест и обет дали, и ныне обет даем Господу Богу и Пречистей Богородице и небесным силам и великим чудотворцом Петру и Алексею и Ионе и всем святым тебя, великого государя святейшаго Иева патриарха Московского и всея Русии, и весь освященный вселенский собор во свидетелство представляем, что за великого государя, Богом почтеннаго и Богом избраннаго и Богом возлюбленнаго, царя и великого князя Бориса Федоровича, всея Русии самодержца, и за его благоверную царицу и великую княгиню Марью, и за их царских детей, за благовернаго царевича князя Федора Борисовича и за благоверную царевну и великую княжну Ксенью Борисовну, и которых им государем детей впредь Бог даст, души свои и головы положити и служити государем нашим верою и правдою всем душами своими и головами, иного государя, мимо государей своих, государя царя и великого князя Бориса Федоровича, всея Росии самодержца, и сына его государя нашего благовернаго царевича князя Федора Борисовича всея Русии, не искати и не хотети: а кто похочет, мимо государя царя и великого князя Бориса Федоровича, всея Русии самодержца, и сына его государя нашего царевича князя Федора Борисовича всея Руси, и тех детей, которых им государем впредь Бог даст, иного государя искати и хотети, или какое лихо кто похочет учинить: и нам, бояром и околничим и дворяном и приказным людем, и гостем и детем боярским и всяким людем на того изменника известить тебе святейшему Иеву патриарху и митрополитом и архиепископом и епископом и всему освященному вселенскому собору, стоять на того изменника всею землею за один на всем на том, что в целовалных записех писано: целовали есмя честный и животворящий крест, у иконы Пречистые Богородицы Владимерские и у святых целебоносных мощей Петра и Ионы, что им государем без измены служити сердцем и правдою, душею добра им хотети во всем, а лиха не хотети никако же; также нам великого государя нашего царя и великого князя Бориса Федоровича всея Русии, всему сигклиту, бояром, и околничим, и князем, и воеводам, и дворяном и приказным людем, не по отечеству и не по своему достоинству свыше своего отечества и службы, мимо царского повеления, чести о себе никако не хотети и не искати, и быти в государских делех, по его государеву крестному целованью, без прекословия, и по сей утверженной грамоте, во всяких государевых делех и во всяких чиновных людех несупротивну быти; и вам государевым богомолцом, тебе святейшему Иеву патриарху Московскому и всея Русии, и митрополитом и архиепископом и епископом, со всем освященным вселенским собором на такого преслушника, кто учнет супротивлятися царской власти и повелению, положити на такого клятву и неблагословение ваше святителское, по сей утверженной грамоте; а нам государевым царевым и великого князя Бориса Федоровича всея Русии, бояром всем, и околничим, и воеводам, и дворяном, и приказным и служивым людем, того беречи и на того стояти всем заодин: как кому государь царь и великий князь Борис Федорович всея Русии на своей государеве службе и у всякого дела где кому быти велит, так тому и быти; так же нам бояром, и приказным людем и дьяком, меж собою того смотрети накрепко, чтобы к государю царю и великому князю Борису Федоровичу, всея Русии самодержцу, в розрядных и в земских делех кручины не приносити никоторыми делы, никоторою хитростью, по прежней целовалной записи, на чем есмя государю своему царю и великому князю Борису Федоровичу, всея Русии и его благоверной царице и великой княгине Марье, и их дитем государем своим, царевичу князю Феодору Борисовичу и царевне и великой княжне Ксенье, и тем детем, которых им государем впредь Бог даст, души свои давали и животворящий крест целовали, по сей утверженной грамоте, крепко держати неподвижно». Великий же пресвятейший Иев патриарх Московский и всея Русии, со всем вселенским освященным собором, слыша от них сия, паки глаголет к ним: «Елма убо о сем толик обет пред Богом полагаете и обещаетеся; что вам толиким и таковым государем нашим, к благочестивому царю государю и великому князю Борису Федоровичу всея Русии, и его благоверной и христолюбивой царице и великой княгини Марье, и их царским детем, государю царевичу князю Федору Борисовичу и государыне царевне и великой княжне Ксенье Борисовне, и тем детем, которых им государем впредь Бог даст, единодушно быти: тем же подобает нам и грамоту утверженную написавше утвердитися, и вся яже глаголемая и действуемая в настоящее время в ней написавше, нам государевым богомолцом руки свои приложити и печати свои привесити, а вам царьского величества бояром, и околничим, и князем, и воеводам, и дворяном, и всяким приказным людем и дьяком, и гостем, руки свои приложити на болшое утвержение и единомышление, да будет впредь крепко и неподвижно и стоятелно во веки, как в сей утверженной грамота написано будет и на чем по болшой записи, преже сего, крест животворящий целовали». Сия же слышав от святейшаго Иева патриарха, митрополиты и архиепископы и епископы, и весь вселенский собор, бояре и дворяне, и приказные люди и дьяки, и гости и христолюбивое воинство, и все православное крестьянство, вси единогласно глаголаху: «Благословен глагол твой от Бога, святитель первопрестолнейши Иев патриарх отец наш великий, пастуше душам нашим! Святаго Духа преисполнени вси глаголи уст твоих, владыко! Подобает тако быти, яко же глаголеши». Слышав же сия святейши Иев патриарх приговор о утверженной грамоте, всего освященнаго собора и государевых боляр и весь царский сигклит и христолюбивое воинство, повеле списати сию утверженную грамоту, и да незабвенно будет писано в ней в роды и роды; ея же по мале времени написавше, принесоша к святейшему Иеву патриарху; святейший же Иев патриарх повеле прочести сию утверженную грамоту на вселенском соборе, и выслушав, на болшее во веки укрепление, о Святем Дусе со всеми сыновы своими с митрополиты и с архиепископы и епископы, руки свои приложили и печати свои привесили; а бояре, и околничие, и дворяне, и дьяки думные руки ж свои приложили на том, как в сей утверженной грамоте написано, с совету всего освященнаго вселенского собора и боляр и дворян и всех чинов всяких людей царьствующаго града Москвы и всея Руския земли, всему инако не быти, а быти так во всем по тому, как в сей утверженной грамоте писано, по приговору и по уложению святейшаго Иева патриарха Московского и всея Русии, и всего освященнаго собора, и боляр и дворян и весь царский сигклит, и всего Росийского государства с православными крестьяны; аще же кто убо и не хощет послушати сего соборнаго уложения, его же Бог благоизволи, и начнет глаголати и молву в людех чинити: таковый, аще от священных чину и боляр от царских сигклит и воинственных, или ин кто от простых людей и в каком чину ни буди, по священным правилом святых апостол и вселенских седми соборов святых отец и поместных, и по соборному уложению нашего смирения первопрестолника Иова патриарха Московского и всея Русии и всего освященнаго собора, чину своего извержен будет и от церкви отлучен и Святых Христовых Таин приобщения, яко раскольник церкви Божия и всего православнаго християнства мятежник и разоритель закону Божию, а по царским законом месть восприимет, и нашего смирения и всего освященнаго собора не буди на нем благословения отныне и до века, понеже не восхоте благословения и соборнаго уложения послушания, тем и удалися от него и облечеся в клятву: аще бо и дерзо рещи, таковый да будет проклят в сий век и в будущий. Егда же написавше совершихом сию утверженную грамоту, и совершивше святителскими руками укреплене и печатми своими утвердивше, вкупе и болярскими руками и честных монастырей архимаритов и игуменов и соборных старцов и всего освященнаго собора, непреложнаго ради и непременнаго утвержения: тогда великий святитель Иев патриарх Московский и всея Русии, совет полагает о Святем Дусе со всеми сыновы своими с митрополиты и архиепископы и епископы, и со всеми боляры, с архимариты и игумены и соборными старцы и со всем освященным собором, и с дворяны и с приказными людми, яко да вкупе духовный совет сотворше соборне, изберут место и повидят вкупе, в нем же аще сохранно утвердивше положити сию утверженную грамоту, да будет твердо и неразрушимо в предъидущие лета в роды и роды и во веки, и не прейдет ни едина черта или ота едина от написанных в ней ничесоже. И тако вси купно совещавшеся твердым согласием Святаго Духа, положиша ю в хранила царские к докончалным и утверженным грамотам. А на соборе были с первопрестолнейшим пресвятейшим Иевом патриархом Московским и всея Русии о Святем Дусе сынове его: Варлам митрополит Великого Новагорода и Великих Лук, Гермоген митрополит Казанский и Астараханский, Варлам митрополит Ростовский и Ярославский, Геласея митрополит Сарский и Подонский, Иона архиепископ Вологоцкий и Великопермский, Галактион архиепйскоп Суздалский и Туровский, Феодосей архиепископ Смоленский и Брянский, Варлам архиепископ Резанский и Муромский, Захарей архиепископ Тверский и Кашинский, Арсеней архиепископ Арханьилский, Генадей епископ Псковский и Изборский, Иосиф епископ Коломенский и Коширский, Селивестр епископ Корелский и Орешский; архимариты и игумены: Троицкой Сергиева монастыря архимарит Кирил, из Володимеря Рожественого монастыря архимарит Елсазар, Спаса Нового монастыря архимарит Закхей, Чюдовской архимарит Пафнотей, из Великого Новагорода Юрьева монастыря архимарит Иоаким, Симановской архимарит Иона, Свияжской архимарит Сергей, Ондрониковской архимарит Васьян, Казанской архимарит Арсеней, из Нижнего Новагорода Печерской архимарит Трифон, из Великого Новагорода Хутынской игумен Аркадей, Кириловской игумен Корнилей, из Переславля Залесского Горицкой архимарит Феодосей, из Можайска Лужецкой архимарит Селивестр, из Ростова Богоявленской архимарит Феодосей, Богоявленской что на Москве за ветошным рядом игумен Иев, из Ярославля Спаской архимарит Феофил, из Боровска Пафнотьевской игумен Иоасаф, Иосифова монастыря игумен Галасея, из Суждаля Спаской архимарит Левкей, из Великого Новагорода Антоньевской игумен Трифон, изо Пскова Печерской игумен Иаким, Соловецкой игумен Исидор, из Смоленска Борисоглебской архимарит Феодосей, с Резани Спаской архимарит Иона, Тихвинской игумен Иосиф, с Вологды Спаской Каменского монастыря архимарит Иона, изо Твери Отроча монастыря архимарит Феодосей, с Волока Возмицкой архимарит Васьян, из Переславля Залеского Даниловской архимарит Иона, Ферапонтова монастыря игумен Иона, Борисоглебского монастыря с устья игумен Петр, с Резани Солотчинской архимарит Андреян, с Вологды Прилуцкой игумен Гурей, из Дорогобужа Живоначалные Троицы Болдина монастыря игумен Фегност, из Великого Новагорода Вежицкой игумен Филарет, из Великого Новагорода Духовской игумен Фегнаст, из Звенигорода Сторожевского монастыря игумен Боголеп, с Вологды Павловской игумен

Иоиль, с Вологды Глушицкой игумен Андреян, из Кашина Колязина монастыря игумен Левкей, с Вологды Корнильевской игумен Иосиф, из Переславля Залеского Никицкой игумен Никон, из Можайска Колоцкой игумен Никандр, с Угреши Николской игумен Тихон, с Дины Сийского монастыря игумен Иона; соборные старцы: Троецкой Сергиева монастыря старец Варсонофей Якимов, келарь старец Акакей, казначей старец Илья, старец Мисайло Безнин, Троецкого подворья строитель Еустафей Головкин, архидьякон старец Алимпей, патриарш казначей старец Арсеней, старец Серапион Марков, Ипацкого монастыря строитель Гурей Ступишин, Чюдова монастыря келарь старец Феодосей Креницын, казначей старец Иосиф, старец Васьян Торжнев, старец Герман Щербатой, Кирилова монастыря старец Леанид, Кириловского подворья строитель старец Елеуфрей Братцов, старец Иосиф Монастырев, из Боровска Пахнотьева монастыря келарь старец Геласея, казначей старец Иона Наумов, Иосифова монастыря старец Моисей Неплюев, старец Тихон Ржевской, старец Левкея, Спаской из Ярославля строитель старец Мисайло, Соловецкого монастыря старец Васьян; бояре: князь Федор Иванович Мстиславской, князь Василей Иванович Шуйский, конюшей боярин Дмитрей Иванович Годунов, князь Федор Михайлович Трубецкой, боярин и дворецкой Степан Васильевич Годунов, боярин Иван Васильевич Годунов, князь Дмитрей Иванович Шуйский, Богдан Юрьевич Сабуров, князь Никита да князь Тимофей Романовичи Трубецкие, Федор Никитич Романов, князь Михайло Петрович Катырев-Ростов-ской, Александров Никитич Романов, князь Иван Михайлович Глинской, князь Олександр Иванович Шуйский, князь Борис Камбулатович Черкаской, князь Василей Карданукович Черкаской; околничие: Яков Михайлович Годунов, Семен Никитич Годунов, князь Ондрей Иванович Хворостинин, Михайло Никитич Романов, Дмитрей Иванович Вельяминов, Матвей Михайлович Годунов, Степан Степанович Годунов, кравчей Иван Иванович Годунов, Михайло Глебович Салтыков, Фома Офонасьевич Бутурлин, Ондрей Петрович Клешнин, Семен Федорович Сабуров, князь Василей Дмитреевич Хилков, Михайло Михайлович Салтыков, Богдан Яковлевич Белской, у государыни царицы и великие княгини Марьи у ествы князь Ондрей Иванович Гундуров, казначей Игнатей Петрович Татищев; печатник и посолской дияк Василей Яковлич Щолкалов; дворяне думные: князь Петр Иванович Буйносов-Ростовской, Остафей Михайлович Пушкин, постелничей Истома Осипович Безобразов, стряпчей с ключем Кузма Безобразов, на земском дворе боярин Григорей Борисов сын Василчиков, соколничей Иван Олексеев сын Жеребцов, яселничей Михайло Игнатьев сын Татищев; дьяки думные: Елизарей Вылузгин, Сапун Аврамов, Иван Олексеев сын Нармацкой, Офонасей Иванов сын Власьев; столники: князь Юрьи княжь Никитин Трубецкой, Иван Никитин сын Годунов, князь Иван княжь Никитин сын Одоевской, Иван Никитин сын Романов, князь Ондрей княжь Ондреев сын Телятевской, Василей Никитин сын Романов, Петр Федоров сын Басманов, князь Иван княжь Михайлов сын Катырев-Ростовской, Иван Михайлов сын Годунов, Олексей Яскин сын Годунов, князь Иван княжь Семенов Куракин, Алексей Романов сын Плещеев, князь Иван да князь Никита княжь Ондреевы дети Хованские, Богдан Семенов сын Сабуров, Замятня Иванов сын Сабуров, князь Федор княжь Иванов сын Лыков, князь Иван княжь Иванов сын Курлетев, князь Иван княжь Борисов сын Черкаской, Михайло Борисов сын Шеин, князь Иван княжь Дмитреев сын Хворостинин, князь Ондрей княжь Васильеве сын Сицкой, князь Давидо княжь Иванов сын Мезецкой, князь Юрьи княжь Петров сын Ушатой, Петр Дмитреев сын Вельяминов, князь Роман княжь Федоров сын Троекуров, князь Борис княжь Михайлов сын Лыков, князь Юрьи княжь Данилов сын Приимков, Петр Григорьев сын Сабуров, Григорей Семенов сын Сабуров, князь Иван меншой княжь Ондреев сын Хованской, князь Иван княжь Петров сын Буйносов, князь Ондрей княжь Ондреев сын Хованской, князь Ондрей княжь Данилов сын Сицкой, князь Василей княжь Петров сын Тростенской, князь Олексей княжь Юрьев сын Сицкого, Семен Дмитреев сын Вельяминов, князь Иван княжь Федоров сын Хованской, Федор Савинов Сын Плещеев, князь Борис княжь Ондреев сын Хилков, князь Микита княжь Михайлов сын Мезецкой, князь Иван княжь Васильев сын Хилков, Сила да Борис Михайловы дети Вельяминова, Федор Тулупов сын Вельяминов; дияки по приказом: Ондрей Арцыбашев, Григорей Клобуков, Иван Вахромеев, Семен Косткин, Ондрей Татьянин, Иван Невлов, Петр Неилов, Истома Веской, Смирной Васильев, Государыни Царицы и великие Княгини Марьи дьяк Тимоеей Чириков; дворяне: Степан Александрове сын Волоской, князь Иван да князь Ондрей княжь Васильевы дети Голицына, Петр Васильев сын Годунов, князь Иван меншой княжь Никитин сын Одоевской, Василей Петров сын Морозов, Верига Петров сын Сабуров, князь Семен да князь Михайло княжь Ондреевы дети Куракины, князь Ондрей княжь Дмитреев сын Хилков, князь Борис княжь Петров сын Татев, Федор Иванов сын Шереметев, Михайло Богданов сын Сабуров, Иван Федоров сын Басманов, князь Иван княжь Петров сын Ромодановской, князь Иван да князь Федор да князь Семен княжь Ондреевы дети Татева, князь Василей княжь Михайлов сын Лыков, князь Роман княжь Васильев сын Охлябинин, князь Михайло княжь Федоров сын Гвоздев, князь Данило княжь Борисов сын Приимков, Елизарей да Тимофей Ивановы дети Сабурова, князь Василей княжь Петров сын Туренин, Михайло да Юрьи Михайловы дети Вельяминова, Иван да Микита Михайловы дети Пушкина, Иван да Никифор Васильевы дети Траханиотова, князь Александр княжь Федоров сын Жирово-Засекин, Василей Яковлев сын Волынской, Леонтей Иванов сын Аксаков, Максим Кирьянов сын Сабуров, князь Федор да князь Дмитрей княжь Васильевы дети Ноздроватаго, князь Михайло княжь Васильев сын Ноздроватой, Иван Степанов Злобин, Василей Яковлев сын Кузмин, князь Александр княжь Васильев сын Репнин, князь Григорей княжь Иванов сын Долгорукой, князь Михайло княжь Григорьев сын Темкин, князь Володимер да князь Федор да князь Григорей княжь Тимофеевы дети Долгоруково, князь Петр княжь Иванов сын Борятинского, князь Ондрей княжь Васильев сын Хилков, князь Петр да князь Лаврентей княжь Борисовы дети Засекина, князь Володимер княжь Васильев сын Солнцов-Масалской, Богдан Иванов сын Полев, Олексей Фомин сын Третьяков, Иван Осипов сын Полев, князь Лука княжь Осипов сын Щербатаго, Ондрей Яковлев сын Измайлов, князь Иван княжь Ондреев сын Солнцов-Засекин, князь Володимер княжь Дмитреев сын Шестунов, Иван Григорьев сын Волынской, князь Петр да князь Мирон княжь Михайловы дети Шаховские, князь Федор княжь Ондреев сын Звенигороцкой, Василей Борисов сын Сукин, Ондрей Васильев сын Замыцкой, князь Иван да князь Семен княжь Григорьевы дети Звенигороцкого, Тихон Иванов сын Траханиотов, Семен да Василей Романовы дети Олферьева, Володимер Иванов сын Вельяминов, Третьяк Григорьев сын Вельяминов, князь Володимер княжь Иванов сын Клобуков-

Масалской, князь Иван княжь Данилов сын Клобуков Мосалской, князь Федор княжь Семенов сын Друцкой, Семен Федоров сын Блудов, князь Михайло да князь Иван княжь Ондреевы дети Щербатого, Григорей Игнатьев сын Вельяминов, князь Иван княжь Данилов сын Мосалской, князь Ондрей княжь Романов сын Волконской, Василей Офонасьев сын Вельяминов, князь Василей Михайлов сын Тюфякин, Степан Осипов сын Безобразов, Яков Иванов сын Старков, Тимофей Васильев сын Грязной, Данило Меншого сын Истленьев, Григорей Офонасьев сын Нащокин, князь Борис да князь Семен княжь Семеновы дети Белоглазова Лыкова, Матвей Васильев сын Бутурлин, князь Василей да князь Олексей княжь Григорьевы дети Долгорукого; у жильцов: Ондрей Васильев сын Безобразов, князь Федор да князь Яков да князь Иван да князь Михайло княж Петровы дети Борятинского, Иван Микитин сын Салтыков, князь Иван княжь Лвов сын Масалской, Иван Шестого сын Бибиков, Олексей Остафьев сын Пушин, Федор Иванов сын Козмин, Михайло Федоров сын Аксаков, Михайло Самсонов сын Дмитреев, Петр Григорьев сын Совин; стряпчие с платьем: Яков Васильев сын Зюзин, Гаврило Григорьев сын Вельяминов, Юрьи Григорьев сын Пилемов, Григорей Ондреев сын Плещеев, Бахтеяр Образцов сын Клешнин, Григорей да Юрьи Игнатьевы дети Татищева, Михайло да Иван Остафьевы дети Пушкина, Офонасей Иванов сын Пушкин, Петр Васильев сын Щепина-Волынской, Иван Васильев сын Щелкалов, Федор Васильев сын Щепина-Волынской, Василей да Михайло Игнатьевы дети Вельяминова, князь Микита княжь Петров сын Борятинской, Василей Савинов сын Плещеев, Ондрей Богданов сын Полев, князь Дмитрей княжь Михайлов сын Пожарской; из городов выбор: князь Иван княжь Юрьев сын Морткин, Семен Иванов сын Чемоданов, князь Иван княжь Михайлов сын Борятинской, Ондрей Игнатьев сын Вельяминов, Микифор Семенов сын Вельяминов, Иван Ондреев сын Татищев, Кирило Семенов сын Вельяминов, Ортемей Васильев сын Измайлов, Игнатей Ондреев сын Измайлов, Григорей Микитин сын Ржевской, Калинник да Олексей Ивановы дети Зюзина, Яков Ондреев сын Охотин-Плещеев, Леонтей да Ивашко Михайловы дети Пушкина, Иван да Степан Микифоровы дети Чепчугова, князь Григорей княжь Леонтьев сын Болговской; головы стрелецкие: Посник Огарев, Смирной Маматов, Леонтей Лодыжинской, Ратман Дуров, Темир Засецкой; из городов же выбор: Ондрей Михайлов сын Окинфов, Костянтин Тимофеев сын Замыцкой, Наум Михайлов сын Плещеев, Долмат Иванов сын Милюков, Алексей Ондреев сын Писемской, Судок Ондреев Мясной, Володимер Игнатьев сын Вешняков, Тимофей да Федор Петровы дети Совина, Иван Федоров сын Хрулев Наумов, Семен Борисов сын Погожево, Семен Офонасьев Отяев, Юрьи Григорьев сын Ловчиков, Юрьи Григорьев сын Тутолмин, Борис Микифоров сын Давыдов, Семен Васильев сын Чередов; бараши: Офонасей Александров сын Жеребятичев, Верига Федоров сын Давыдов; ключники дворцовые: погребной ключник Иван Омельянской, кормоваго дворца Кузма Урпенев, Пантелей Усов, князь Василей княжь Юрьев сын Мезецкой, Замятия Ондреев сын Безстужев, Юрьи Яковлев сын Стромилов, Леонтей Иванов сын Застолбской, Тимофей Меншого сын Змиев, Семен Иванов сын Жеребцов, Федор Яковлев сын Шишмарев, Кирило Федоров сын Шишмарев, Дмитрей Юрьев сын Пушечников, Матвей Юрьев сын Пушечников; жилцы: князь Иван княжь Микитин сын Приимков-Ростовской, князь Борис княжь Микитин сын Приимков Ростовской, князь Иван княжь Володимеров сын

Колцов-Мосалской, Иван Елесеев сын Плещеев, Лазарь Семенов сын Безобразов, Федор Семенов сын Вельяминов, князь Василей княжь Ахамащуков сын Черкаской, Михайло Семенов сын Вельяминов, Мирон Ондреев сын Вельяминов, Иван Юрьев сын Мелединской, князь Федор княжь Федоров сын Мещерской, Дмитрей Семенов сын Погожево, Григорей Иванов сын Зубов, Тимофей Микифоров сын Безобразов, Иван Иванов сын Волынской, Яков Яковлев сын Вельяминов, Степан Степанов сын Истленьев, Сергий Иванов сын Мятлев, Федор Иванов сын Погожево, Василей Иванов сын Волынской, Беляница Мирославов сын Зюзин, Игнатей Дружинин сын Петелин, Степан Ондреев сын Татьянин, князь Лука княжь Матвеев сын Лвов, князь Иван княжь Иванов сын Козловской, князь Петр княжь Ондреев сын Козловской, Малюта Семенов сын Тургенев, Иван Иванов сын Милюков, Федор Иванов сын Милюков, Обросим Иванов сын Лодыженской, Леонтей Леонтьев сын Лодыженской, Михайло Микитин сын Пушкин, Василей Ондреев сын Измайлов, Тимофей Васильев сын Измайлов, Микита Васильев сын Измайлов, Петр Иванов сын Внуков, Иван Костянтинов сын Наумов, Василей Петров сын Наумов, Федор Ратманов сын Дуров, Степан Меншого сын Волынской, Леонтей Иванов сын Мятлев, Иван Ондреев сын Сербин; дияки по приказом: Иван Карпов, Игнатей Софонов, Василей Нелюбовь, Дорофей Бохин, Богдан Власьев, Нечай Федоров, Второй Поздеев, Иван Тимофеев, Семейка Сумороков, Истома Карташев, Шемет Иванов, Нечай Перфирьев, Михайло Унковской, Иван Ефанов, Тимофей Осипов, Степан Твердиков, у государыни царицы и великие княгини Марьи Григорьевны всея Русии дияк Иван Федоров; гости: Иван Михайлов сын Чюркин, Петр Васильев сын Мякотин, Григорей Иванов сын Твердиков, Офонасей Иванов сын Июдин, Иван Юрьев, Меншой Семенов сын Булгаков, Богдан Семенов сын Булгаков, Степан Иванов сын Котов, Олексий Костянтинов сын Патрушин, Бажен Иванов, Иван Фалелеев, Богдан Трофимов сын Порыкин, Иван Семенов сын Кошурин, Василей Дмитреев сын Чюлков, Федор Созонов сын Скробовицкого, Кирило Созонов сын Скробовицкой, Сотник Игнатьев, Василей Коптев, Юрьи Болотников, Тимофей Выходец, Третьяк Фаворов; гостиные сотни староста Селивестр Онаньин; суконные сотни староста Третьяк Герасимов сын Косаткин; черных сотен соцкие: Дмитровские сотни соцкой Иван Онаньин сын Коробанов, Покровские сотни соцкой Митя Семенов сын Оконкин, Ординские сотни сотник Степан Григорьев сын Морсочник, Ростовские сотни соцкой Филип Патракеев сын Красилник, Ржевские сотни сотник Нечай Васильев сын Рыбкин, Новгороцкие сотни соцкой Петр Федоров сын Масленик, Стретенские сотни соцкой Кузма Васильев Сухой, Устюжские полусотни соцкой Федор Ларионов сын Рыбник, прибылые полусотни соцкой Первой Дорофеев сын Пищалник, Кожевницкой полусотни соцкой Григорей Гаврилов сын Кожевник, четверти митропольи сотни соцкой Васка Офонасьев сын Житников, Арбацкой четверти сотни соцкой Осип Семенов сын Ноздрин, Черторьские четверти сотни соцкой Федор Иванов сын Подпружник. А уложена бысть и написана сия утверженная грамота, за руками и за печатми великого государя нашего царя и великого князя Бориса Федоровича, всея Русии самодержца, и сына его государя нашего Федора Борисовича всея Русии, в царьствующем граде Москве, в первое лето царьства их, от создания миру лета 7106, индикта 11, месяца августа в 1 день.

А назади у обеих утверженных грамот, что у государя царя и великого князя Бориса Федоровича всея Русии самодержца в его царьской казне, и что в патриархов ризнице, руки приложили:

«Великий господин Иев патриарх руку приложил.

Варлама митрополита Новгороцкого.

Гермогена митрополита Казанского.

Варлама митрополита Ростовского.

Геласеи митрополита Сарского.

Ионы архиепископа Вологоцкого.

Галактиона архиепископа Суждальского.

Феодосья архиепископа Смоленского.

Варлама архиепископа Резанского.

Захарья архиепископа Тверьского.

Арсения архиепископа Геласонского.

Генадья епископа Псковского.

Иосифа епископа Коломенского.

Селивестра епископа Корелского».

Великого ж господина Иева патриарха и митрополичьи и архиепископли и епископли, у тое утверженные грамоты 14 печатей: патриархова печать золотая, а митрополичьи 4 печати, да архиепископа Вологоцкого, и тех 5 печатей, серебряны позолочены, а 8 печатей архиепископли и епископли серебряный печати непозолочены. А у меншие грамоты, что у патриарха в ризнице, у тое грамоты патриархова печать и митрополичьи печати воск красной, архиепископли и епископли печати чорныя.

Да у утверженных же грамот руки:

«Троецкого Сергеева монастыря архимарита Кирила.

Из Володимеря Рожественского монастыря архимарита Елеазара.

Спаского Новаго монастыря архимарита Закхея.

Чюдовского архимарита Пафнотья;

Из Великого Новагорода Юрьева монастыря архимарита Иоакима.

Симанова монастыря архимарита Ионы.

Из Свияжска Богородичина монастыря архимарита Сергия.

Ондронникова монастыря архимарита Васьяна.

Из Казани Спаского монастыря архимарита Арсенья.

Из Нижняго Печерского монастыря архимарита Трифона.

Спаса Хутыни монастыря игумена Аркадья.

Вместо Кириловского игумена Корнилья Кириловского соборнаго старца Леонида Ширшова.

Из Переславля Горицкого архимарита Феодосья.

С Костромы Ипацкого архимарита Иоакима.

Из Можайска Лужецкого монастыря архимарита Селивестра.

Из Ростова Богоявленского монастыря архимарита Феодосья.

Спаского монастыря из Ярославля архимарита Феофана.

Богоявленского монастыря из-за торгу игумена Иева.

Из Боровска Пахнотьева монастыря игумена Иасафа.

Иосифова монастыря игумена Галасеи.

Из Суждаля Спаса Еуфимьева монастыря архимарита Левкеи.

Вместо Антоньевского игумена Трифона из Великого Новагорода Вежицкой игумен Закхей.

Вместо Печерского игумена изо Пскова Иакима Генадья епископа Псковского. Из Смоленска Борисоглебского монастыря архимарита Деонисья.

С Резани Спаского монастыря архимарита Ионы.

Изо Твери Отроча монастыря архимарита Феодосья.

Вместо Тихвинского игумена Иосифа из Великого Новагорода Вяжицкой игумен Закхея.

Из Переславля Даниловского монастыря архимарита Ионы.

Из Ростова Борисоглебского монастыря с устья игумена Петра.

С Резани Солочинского монастыря архимарита Андреяна.

Из Великого Новагорода Вяжицкого монастыря игумена Закхея.

Волока Ламского Возмицкого архимарита Васьяна.

Из Великого Новагорода Духова монастыря игумена Фегнаста.

Сторожевского монастыря игумена Боголепа.

С Вологды Прилуцкого монастыря игумена Гурья.

Павлова монастыря игумена Иоиля.

Вместо Болдинского игумена Феоктиста того ж Болдина монастыря старца Герасима.

Колязина монастыря старца Левкеи.

С Вологды Корнильева монастыря игумена Иосифа.

Из Переславля Залеского Никицкого игумена Никона.

Колоцкого игумена Никандра.

Селижарова монастыря игумена Марка.

Угрешского монастыря игумена Тихона.

Николы Чудотворца Песношского монастыря игумена.

Соборные старцы:

Троецкого Сергеева монастыря старца Варсонофья Якимова.

Казначея старца Ильи.

Старца Акакия.

Старца Мисаила Безнина.

Старца Еустафья Головкина.

Чюдова монастыря келаря старца Феодосья.

Ипацкого монастыря строителя старца Гурья.

Патриархова архидьякона Алимпия.

Иосифова монастыря старца Моисея Неплюева.

Из Дмитрова Медведевы пустыни игумена Арсенья.

Патриархова казначея старца Арсенья.

Старицкого архимарита Кирилова монастыря старца Леонида Ширшова.

Старца Иосифа.

Чюдова монастыря старца Васьяна Ржевского.

Кириловского подворья строителя старца Елеуферья Братцова.

Соловецкого старца Васьяна Наполского.

Из Переславля Залесского Борисоглебского монастыря строителя Гермогена. Пафнотьева монастыря келаря старца Галасеи.

Казначея старца Ионы Наумова.

Патриарша чашника старца Еуфимья Лазарева.

Спаской строитель из Ярославля старца Мисаила.

Чюдова монастыря старца Германа Щербатово.

Протопопы:

Богородицкого протопопа Еуфимья.

Благовещенского протопопа Семиона.

Арханьилского протопопа Дмитрия.

Спаского протопопа с дворца Пантелеймона.

Стретенского протопопа Григорья.

Вознесенского протопопа Семиона.

Николского протопопа Гостунского Степана.

Рожественского протопопа Прохора, что под колоколы бывшего.

Покровского протопопа Дмитрея, и в сына своего протопопово Гаврилово место. Черниговского протопопа Ивана.

Пречистые Донские игумена Гурья.

Даниловского игумена Дионисья.

Николы Старого игумена Варлама.

Стретенского игумена Маркела.

С Костромы Богоявленского монастыря игумена Исаия.

Из Казани Илантова монастыря игумена Антонья.

Из Нижнего Амбросьева монастыря Дудина игумена Еуфимья.

Из Вязмы Федоровского монастыря вместо игумена Георгия – Болдинского монастыря старца Герасима.

Бояре:

Князь Федор Иванович Мстиславской.

Князя Василья Ивановича Шуйского.

Конюшего Дмитрея Ивановича Годунова.

Во княжь Федорово место Михайловича Трубецкого, брата его князя Никиты Романовича Трубецкого.

Дворецкого Степана Васильевича Годунова.

Ивана Васильевича Годунова.

Князя Дмитрея Ивановича Шуйского.

Богдана Юрьевича Сабурова.

Князя Никиты Романовича Трубецкого.

Князя Тимофея Романовича Трубецкого.

Федора Никитича Романова.

Киязя Михаила Петровича Катырева.

Александра Никитича Романова.

Князя Александра Ивановича Шуйского.

Князя Бориса Канбулатовича Черкаского.

В бояриново место князя Ивана Ивановича Голицына – брата его князя Ондрея Ивановича Голицына.

Князь Федор Иванович Ноготков.

В брата своего боярина князя Ондрея Васильевича Трубецкого место – князя Никиты Романовича Трубецкого.

Князя Ивана Ивановича Шуйского.

Князя Федора Ивановича Хворостинина.

Князя Ондрея Петровича Куракина.

В бояриново князя Василья Кардануковича Черкаского место – околничего Дмитрея Ивановича Вельяминова.

Околничие: в околничево место Якова Михайловича Годунова – околничего Дмитрея Ивановича Вельяминова.

Семена Никитича Годунова.

Михаила Никитича Романова.

Дмитрея Ивановича Вельяминова.

Околничего Матвея Михайловича Годунова.

Околничего Семена Федоровича Сабурова.

Степан Степанович Годунов.

Кравчей Иван Иванович Годунов.

Михайло Глебович Салтыков.

Фомы Офонасьевича Бутурлина.

Ондрея Петровича Клешнина.

Семена Федоровича Сабурова.

В отца своего место околничего князя Василья Дмитреевича Хилкова – сына его князя Ондрея.

Михаила Михайловича Салтыкова.

Богдана Яковлевича Белского.

Государыни царицы и великие княгини Марьи Григорьевны дворецкого князя Ондрея Ивановича Гундурова.

Казначея Игнатия Петровича Татищева.

Печатника и посолского дияка Василья Яковлича Щолкалова.

Думного дворянина Остафья Михайловича Пушкина.

Постелничево наместничево трети московские Истомы Осиповича Безобразова. Стряпчево с ключем Кузмы Безобразова.

Земского двора боярина Григорья Борисовича Василчикова.

В соколничево в отца своего место Ивана Олексеева сына Жеребцова, сына его Семена.

Яселничево Михаила Игнатьева сына Татищева.

Думного дьяка Елизарья Данилова сына Вылузгина.

Думного дьяка Сапуна Аврамова.

Думного дьяка Ивана Олексеева сына Нармацкого.

Думного дьяка Офонасья Власьева.

Столники:

Князя Юрья княжь Никитина сына Трубецкого.

Ивана Микитина сына Годунова.

В столниково место брата своего князя Ивана княжь Микитина сына Одоевского – брат его князь Иван.

Столника Ивана Никитича Романова.

Столника князя Ондрея княжь Никитина сына Телятевского.

В столниково место брата своего Василья Никитина Романова брата его Ивана. Петра Федорова сына Басманова.

Князя Ивана Михайлова сына Катырева-Ростовского.

В столниково место Ивана Михайлова сына Годунова столника Силы Михайлова сына Вельяминова.

В столниково место Алексея Иванова сына Годунова, Силы Михайлова сына Вельяминова.

Столника князя Иванова сына Куракина.

Олексея Романова сына Плещеева.

В столниково место брата своего князя Ивана княжь Ондреева сына Хованского – князь Никиты Ондреева сына Хованского.

Замятни Яковлева сына Сабурова.

Князя Федора княжь Иванова сына Лыкова.

Князя Ивана княжь Иванова сына Курлетева.

Князя Ивана княжь Борисова сына.

Михаила Борисова сына Шеина.

Князя Ивана княжь Дмитреева сына Хворостинина.

В столниково дяди своего место князя Ондрея княжь Васильева сына Сицкого – князя Олексея Сицкого.

Князя Данила княжь Иванова сына Мезецкого.

Князя Юрья княжь Петрова сына Ушатого.

Петра Дмитреева сына Вельяминова.

Столника князь Бориса княжь Михайлова сына Лыкова.

Князя Юрья княжь Данилова сына Приимкова.

Петра Григорьева сына Сабурова.

В столниково княжь Иваново место княжь Ондреева сына Хованского – брата его князя Ивана княжь Федорова сына Хованского.

Князя Ивана княжь Петрова сына Буйносова-Ростовского.

Князя Ондрея княжь Ондреева сына Хованского.

Князя Ондрея княжь Данилова сына Сицкого.

Князь Василья княжь Петрова сына Ростовского.

Князя Олексея княжь Юрьева сына Сицкого.

Семена Дмитреева сына Вельяминова.

Князя Ивана княжь Федорова сына Хованского.

Федора Савинова сына Плещеева.

В столниково место Ивана Дмитреева сына Полева – Федора Плещеева.

Князя Бориса княжь Ондреева сына Хилкова.

Князя Микиты княжь Михайлова сына Мезецкого.

Князя Ивана княжь Васильева сына Хилкова.

Силы да Бориса Михайловых детей Вельяминова.

Федора Тулупова сына Вельяминова.

Дияки по приказом:

Дияка Ондрея Арцыбашева.

Дияка Григорья Клобукова.

Дияка Ивана Вахромеева.

Дияка Ондрея Татьянина.

Государыни царицы и великие княгини Марьи Григорьевны дияка Тимофея Чирикова.

Дияка Петра Неелова.

Дияка Истомы Евского.

Дияка Семена Косткина.

Дияка Ивана Неелова.

Дворяне:

Степана Олександрова сына Волоского.

Князя Ивана княжь Васильева сына Голицына.

Князя Ондрея княжь Васильева сына Голицына.

Вместо Петра Васильева сына Годунова – Елизарья Сабурова.

В Дмитреево место Иванова сына Волоского – князя Михайла Мезецкого. Василья Петрова сына Морозова.

В Веригино место Сабурова – Михаила Сабурова.

Боярина князя Ондрея Петровича Куракина, и в детей своих место княжь Семеново да княжь Михайлове.

В отца своего место князя Ондрея княжь Дмитреева сына Хилкова – сына его князя Бориса.

Князя Бориса княжь Петрова сына Татева.

Федора Иванова сына Шереметева.

Михаила Богданова сына Сабурова.

Ивана Федорова сына Басманова.

Князя Ивана княжь Петрова сына Ромодановского.

Князя Василья Буйносова-Ростовского.

Князя Ивана княжь Тимофеева сына Татева.

Князя Федора Татева.

Князя Семена княжь Ондреева сына Татева.

Князя Василья княжь Михайлова сына Лобанова.

Во княже Романове место Охлябинина – князя Данила.

Во княже Михайлове место – князя Данила.

Елизарья Сабурова.

Тимофея Сабурова.

Во Жданово место Сабурова – Тимофея Сабурова.

Богдана Степанова сына Сабурова.

Князя Василья Петрова Туренина.

Михаила Вельяминова.

Ильи Вельяминова.

Ивана Михайлова сына Пушкина, и в брата своего Никитино место.

Ивана Траханиотова.

Никифора Траханиотова.

Василья Яковлева сына Волынского.

Сына его Федора.

Леонтья Аксакова.

В Максимово место Сабурова, Тимофея Сабурова.

Князя Василья Туренина, и в детей своих место во княже Федорово да во княжь Дмитреево.

Во княжь Михайлове место Ноздреватого – князя Семена Звенигороцкого.

В Иваново место Злобина, Тихона Траханиотова.

Василья Яковлева сына Кузмина.

Во княжь Олександрово место Репнина – князя Володимера Долгорукого.

В отца своего князя Григорьево место Долгорукого – сына его князя Олексея. Князя Володимера Долгорукого, и в брата своего во княже Федорово место княжь Григорьева сына.

Во княжь Михайлово место Темкина – князя Ондрея Хилкова.

Князя Петра Борятинского.

Князя Ивана княжь Васильева сына Хилкова.

Во княжь Петрово место да во княж Лаврентьеве Засекиных – Богдана Полева. Во княжь Володимерово место Мосалского – князя Луки Щербатого.

Богдана Полева.

Алексея Фомина Третьяка.

Ивана Полева.

Князя Луки Щербатого.

Ондрея Измайлова.

Во княжь Иваново место Солнцова-Засекина – князя Никиты Засекина.

Ивана Вросланского.

Во княжь Петрово да во княжь Смирного место Шаховских – племянника их князя Ивана Солнцова.

Во княжь Федорово место Звенигородского – князя Семена Звенигороцкого. Тихона Траханиотова.

Семена Олферьева.

Василья Олферьева.

Третьяка Вельяминова, и в брата своего место Володимерово.

Князя Володимера Клобукова-Мосалского, и в племянника своего место во княжь Иваново.

Князя Федора Друцкого.

Семена Блудова.

Во княжь Михайлово да во княжь Иваново обоих место – князя Олексея. Григорья Вельяминова.

Во княжь Ондреево место Волконского – князя Никиты Засекина.

Василья Вельяминова.

В Яковлево место Старкова – Василья Кузмина.

В Степаново место Безобразова – князя Василья Тюфякина.

В Данилово место Истленьева – князя Федора Борятинского.

В Григорьево место Нащокина – Ивана Бибикова.

Во княжь Борисово место княжь Семенова сына – Матвея Бутурлина.

В Тимофеево место Грязного – Василья Кузмина.

Князя Олексея Долгорукого, и в брата своего во княжь Васильево место.

Ондрея Безобразова.

Князя Федора Борятинского, и в братьи своей место во княжь Яковлево да во княжь Иванова да во княжь Михайлова.

Ивана Салтыкова.

Во княжь Иваново место Мосалского – Василья Кузмина.

Ивана Бибикова.

Олексея Пушкина.

В Федорово место Кузмина, дяди его Василья Кузмина.

Михаила Аксакова.

Стряпчие с платьем:

Якова Васильева сына Зюзина.

Гаврила Вельяминова.

В Юрьево место Пилемова, Гаврила Вельяминова.

Григорья Плещеева.

В Бахтеярово место Клешнина Григорья Плещеева.

Григорья Татищева.

Юрья Татищева.

Михаила Пушкина.

Ивана Пушкина.

Офонасья Иванова сына Пушкина.

Петра Волынского.

Печатника и посолского дьяка Василья Яковлича Щолкалова, в сына своего Ивана место.

Федора Волынского.

Михаила Вельяминова, и в брата своего Васильево место.

Князя Никиты Борятинского.

Василья Савинова сына Плещеева.

Князя Михаила Мезецкого.

Князя Дмитрея Пожарского.

Данила Вельяминова, и в брата своего Степаново место.

Из городов выбор:

Во князь Иваново место Морткина – Семена Погожево.

В Семеново место Чемоданова – Темиря Засецкого.

Князя Ивана Борятинского.

Ондрея Вельяминова.

Ивана Татищева.

В Кирилово место Вельяминова – Ивана [в тексте пропуск. – Ред.].

Ортема Измайлова.

В брата своего место Калинниково – Олексея Зюзина.

Яков Плещеев.

В Леонтьево да в Иваново место – Яков Плещеев.

Во княжь Олександрово место Засекина – Ивана Чепчугова.

Ивана Чепчугова.

Степана Чепчугова.

Князя Юрья Волховского.

Михаила Дмитриева.

Головы стрелецкие:

Посник Огарев, и в Смирного Маматова и в Левонтьево место Лодыженского. Ратмана Дурова.

Темиря Засецкого.

В Михайлово место Косицкого – Ратмана Дурова.

Ондрея Никифорова.

Выбор из городов:

Наума Плещеева.

Игнатья Измайлова.

В Долматово место Милюкова – Иван Чепчугов.

Олексея Писемского.

Костянтина Замыцкого.

В Володимерово место Вешнякова – Павла Морышкина.

Алексея Совина.

Семена Погожево.

В Юрьево место Ловчикова – Семена Погожево.

Федора Совина.

В Семеново место Отаева – Ивана Богданова.

Григорья Ржевского.

Ивана Федорова сына Наумова.

Юрья Тутолмина.

Петра Совина.

Бориса Богданова.

Семена Чередова.

Судока Мясного.

Бараши:

Офонасья Жеребятичева.

Вериги Давыдова.

Князя Юрья Приимкова.

В Пантелеймоново место Усова – Федора Шишмарева.

Ключник Иван Омельянской.

Кормового дворца ключника Кузмы Урпенева.

Во княжь Иваново место княжь Юрьева сына Мезецкого – брат его князь Данило Мезецкой.

Ивана Внукова.

Давыда Жеребцова.

Кирила Шишмарева.

Семена Жеребцова.

Тимофея Змеева.

В Леонтьево место Застолбского – князя Федора Мезецкого.

В Юрьево место Стромилова – Третьяка Карсакова.

Дмитрея Пушечникова.

Жилцы:

Князя Бориса княжь Никитина Приимкова и в брата своего место княжь Иваново. Князя Федора княжь Федорова сына Мещерского.

Князя Ивана княжь Володимерова сына Солнцова-Мосалского и в брата своего родного место князь Ондреево.

Ивана Елисеева сына Плещеева.

Михаила Вельяминова.

Мирона Ондреева сына Вельяминова.

Князя Ивана княжь Иванова сына Козловского.

Василья Иванова сына Волынского.

Якова Вельяминова.

Князя Луки княжь Матвеева сына Лвова.

Ивана Милюкова.

Федора Милюкова.

Лазаря Семенова сына Безобразова.

Князя Петра Ахамашукова сына Черкаского.

Федора Семенова сына Вельяминова.

Ивана Иванова сына Волынского.

Тимофея Никифорова сына Безобразова.

Василья Ондреева сына Измайлова.

Михаила Пушкина.

Тимофея Васильева сына Измайлова.

Микиты Васильева сына Измайлова.

Князя Петра княжь Ондреева сына Козловского.

Григорья Зубова.

Степана Иванова сына Истленьева.

Дмитрея Погожево.

Беляницы Зюзина.

Федора Погожево.

Игнатья Пелина.

Степана Татьянина.

Малюты Тургенева.

Обросима Лодыжинского.

Левонтья Левонтьева сына Лодыжинского.

Петра Внукова.

Ивана Наумова.

Василья Наумова.

Федора Дурова.

Ивана Сербина.

Степана Волынского.

Дияки по приказом:

Дияк Иван Карпов.

Дияк Игнатей Софонов.

Дияк Василей Нелюбов.

Дияк Нечай Федоров.

Дияк Дорофей Бохин.

Дияк Богдан Власьев.

Дияк Иван Тимофеев.

Дияк Второй Поздеев.

Дияк Семейка Сумороков.

Дияк Михайло Унковской.

Дияк Истома Карташев.

Дияка Василья Тороканова.

Дияка Матвея Коробейникова.

Дияка Тимофея Петрова.

Дияка Шемета Иванова.

Дияка Нечая Перфирьева.

Дьяка Тимофея Осипова.

Гости:

Ивана Михайлова сына Чюркина.

Петра Васильева сына Мякотина.

Григорья Иванова сына Твердикова.

Офонасья Иванова сына Юдина.

Ивана Юрьева меншего Семенова сына Булгакова и в брата своего в Богданово место.

Степана Иванова сына Котова.

Олексея Костянтинова сына Патрушина.

В Баженово место Иванова – Ивана Кошурина.

Ивана Фалелеева.

Богдана Трофимова сына Порывкина.

Ивана Кошурина.

Василья Дмитреева Чюлкова.

Федора Созонова сына Скробовицкого и в брата своего Кирилово место.

В Игнатьево место в Сотниково – Федора Скробовицкого.

В Васильево место Коптева – Ивана Фалелеева.

В Юрьево место Болотниково – Василья Чюлкова.

В Тимофеево место Выходца – Третьяка Фаворова.

Третьяка Фаворова.

Ивана Кобелева.

Втораго Тыртова, во всей Шоломенские пятины.

Гостиные сотни:

Ивана Чихачова, и в старожилцов место и во всей гостиные сотни место.

Микита Лвов, и в Вотцкие пятины место.

Суконные сотни тяглец Ларивон Минин, и в старостино в Третьяково место Косаткина.

Дартуша Дивов и во всех ржевичь место.

Черные сотни соцкие:

Дмитровские сотни тяглец Фома Лазарев, в соцкого в Иваново место Козобаново и во всей сотни.

Микита Мотолов, и во всех Ярославля Малого сотни.

Ондрей Иванов, и во всех белян место.

Покровские сотни тяглец Семен Шорин, в соцкого Микиты Иконникова и во всей сотни место.

Ордынские сотни соцкой Степан Григорьев, и во всей сотни место.

Ростовские тяглец Иев Федоров, в соцкого в Филипово место Красилникова и во всей сотни место.

Ржевские сотни соцкой Нечай Ряб, и во всей сотни место.

Новгороцкие сотни тяглец Ондрей Насонов, в соцкого место Петрово Масленика и во всей сотни место.

Стретенские сотни тяглец Василей Юрьев, в соцкого отца своего Юрьево место Ножевниково и во всей сотни место.

Мясницкие сотни тяглец Максим Филатьев, в соцкого в Кузмино место Сухово и во всей сотни Мясницкие место.

Устюжские полусотни тяглец Иван Обросьев, и во всей полусотни место.

Прибылые полусотни в соцкого Первово Пищалникова и во всей полусотни место, тое же полусотни тяглец Дружина Плесянин.

Кожевницкой полусотни в соцкого Григорья Кожевника, и во всей полусотни место.

Ординские сотни тяглец Степан Григорьев.

Четверти митропольи сотни в соцкого Василья Житникова, и во всей четверти место, тое ж четверти сотни тяглец Василей Трофимов сын Серебряник.

Арбацкие сотни четверти в соцкого Осипа Семенова сына Ноздрина, тое же Арбацкие четверти сотни тяглец Бажен Иванов Замочников.

Черторьские четверти в соцкого Федорово Иванова сына место Подпружникова, тое же Черторьские четверти тяглец Сидор Григорьев сын Папин».

№ IV

УКАЗ

Об изъятии от запрещения перехода крестьян

Лето 7110 ноемврия в 21 день, по государеву цареву и великого князя Бориса Феодоровича всея Русии указу, память окольничему Василию Петровичу Морозову: в нынешнем во сто десятом году великий государь царь и великий князь Борис Феодорович и сын его государь царевич князь Феодор Борисович пожаловали во всем своем Московском государстве от налог и от продаж охраняя, велели крестьяном дати выход, и возити крестьян дворяном, которые служат из выбора, и жильцом, которые у государя царя и великого князя Бориса Феодоровича, и которые у государя царевича князя

Феодора Борисовича, и детем боярским, дворовым и городовым прикащикам, всех же городов иноземцам всяким, и большаго двора дворовым людем всех чинов, степенным и путным ключникам, стряпчим, сытникам и подключникам, Конюшеннаго приказа столповым прикащикам, конюшенным, конюхом, стремянным и стряпчим, ловчаго пути корытником, охотником и конным псарем, сокольнича пути кречетником, сокольником, ястребенником, трубником (трубачам) и сурначеем, и государыни царицы Марии Григорьевны всея Русии детем боярским, и всех приказов предним подьячим, Стрелецкого приказа сотником стрелецким и головам козачьим, Посольского приказа переводчиком и толмачам, патриаршим и митрополичим и архиепископлим приказным людем и детем боярским промеж себя. А срок крестьяном отписывати Юриев день осенний, да после Юриева дни в две седмицы; а пожилова крестьяном платити положено за двор рубль и 6 копеек; а в дворцовыя волости и леса, и в черныя волости, и за патриарха и митрополитов, и за архиепископы и епископы и за монастыри, и за бояр, и за окольничих и за дворян больших и за приказных людей и дьяков, и за стольников и за стряпчих и за голов стрелецких и за иных возити крестьян в нынешнем 110 году не велено; а в московском уезди всем людем промеж собою, да из иных городов в московской уезд по тому ж крестьяном не отказывати и не возити; а которым людем промеж собою в нынешнем 110 году крестьян срок возити, и тем по государеву цареву и великого князя указу возити одному человеку из за одного человека одного крестьянина, или двух, а трех и четырех одному из за одного ни кому не возити.

№ V

ЗАПИСЬ

Лжедимитрия Гришки Отрепьева, данная Юрию Мнишеку о бракосочетании с дочерью его Мариной и о предоставлении ей государств Новгородского и Псковского

Мы Дмитреи Иванович, Божею милостию царевич великой Русии, Углетцкий, Дмитровскии и иных, князь от колена предков своих, и всех государств московских государь и дедичь.

Разсуждая о будущем состоянии жития нашего не только по примеру иных монархов и предков наших, но и всех христиански живущих, за призрением Господа Бога Всемогущаго, от Котораго живет начало и конец, а жена и смерть бывает от Негож, усмотрили есмя и улюбили себе, будучи в королевстве в Полском, в дому честнем, великого роду, житья честного и побожного приятеля и товарищи, с которым бы мне, за помочью Божиею, в милости и в любви непременяемой житие свое проводити ясневелеможную панну Марину с Великих Кончиц Мнишковну, воеводенку Сендомирскую, старостенку Лвовскую, Самборскую, Меденицкую и проч., дочь ясневелеможного пана Юрья Мнишка с Великих Кончиц, воеводы Сендомирского, Лвовского, Самборского, Меденицкого и проч. старосты жуп Руских жупника, котораго мы испытавши честность, любовь и доброжелательство (для чего мы взяли его себе за отца); и о том мы убедительно его просили, для большаго утверждения взаимной нашей любви, чтобы вышереченную дочь свою панну Марину за нас выдал в замужство. А что тепере мы есть не на государствах своих, и то тепере до часу: а как даст Бог, буду на своих государствах жити, и ему б попомнити слово свое прямое, вместе с панною Мариною, за присягою; а аз помню свою присягу, и нам бы то прямо обема здержати, и любовь бы была меж нас, а на том мы писаньем своим укрепляемся. А впред, во имя Пресвятые Троицы, даю ему слово свое прямое царское: что женюсь на панне Марине; а не женюсь, и аз проклятство на себя даю, утверждая сие следующими условиями. Первое: кои час доступлю наследственнаго нашего Московского государства, аз: пану отцу его милости дам десять сот тысечь злотых польских, как его милости самому для ускорения подъема и заплаты долгов, так и для препровождения к нам ея панны Марины, будущей жены нашей, из казны нашей московской выдам клеинотов драгоценнейших а равно и серебра столоваго к снаряду ея; буде не самому ея панны отцу и в небытность его по какой либо причине, то послами, которых его милость пришлет, или нами отправленным, как выше сказано, без замедления дать, даровать нашим царским словом обещаем. Другое то: как вступим на наш царский престол отца нашего; и мы тот час послов своих пришлем до наяснейшего короля Польского, извещаючи ему и бьючи челом, чтоб то наше дело, которое ныне промеж нас, было ему ведомо и позволил бы то нам зделати без убытка. Третее то: той же преж реченной панне жене нашей дам два государства великие, Великий Новгород да Псков, со всеми уезды, и с думными людми, и с дворяны, и с детми боярскими, и с попы и со всеми приходы, и с пригородки, и с месты и с селы, со всяким владеньем, и с поволностью, со всем с тем, как мы и отец наш теми государствы владели и указывали; а мне в тех в обеих государствах, в Новегороде и во Пскове, ничем не владети, и в них ни во что не вступатися; тем нашим писаньем укрепляем, и даруем еи панне то за тем своим словом прямо. А как, за помочью Божиею, с нею венчаемся; и мы то все, что в нынешнем нашем писме написано, отдадим ей, и в канцрерии нашей еи то в веки напишем, и печать свою царскую к тому приложим. А будет у нашеи жены, по грехом, с нами детеи не будет, и те обои государства си, приказати наместником своим владети ими и судити, и волно еи будет своим служилым людем поместья и вотчины давати, и купити и продавати; также волно ей, как ея ей полюбить, что в своих в прямых уделных государствах монастыри и костелы ставити римские, и бискупы и попы латынские, и школы поставляти и их наполняти, как им вперед жити; а самой жити с нами; а попы свои себе держати, сколко еи надобе, также набоженство своей римские веры держати безо всякие забороны, якож и мы сами, с Божиею милостию, соединение сие приняли; и станем о том накрепко промышляти, чтоб все государство Московское в одну веру римскую всех привести, и костелы б римские устроити. А того более нам не дай, будет те наши речи в государствах наших не полюбятца, и в год того не зделаем: ино будет вольно пану отцу и панне Марине со мною развестися, или пожалуют побольши того подождут до другого году. А аз тепере в том во всем даю на себя запись своею рукою, с крестным целованьем, что мне то все зделати по сему писму, и присягою на том на всем при святцком чину, при попех, что мне все по сеи записи здержати крепко, и всех руских людей в веру латынскую привести. Писана в Самборе, месяца майя 25 дня, лета 1604.

Царевич Димитрий

На подлинной записи приложена печать под кустодиею восковая. Бумага сия, равно и следующия польския, сложена пакетом.

На обороте написано: Постановление и ассекурация Димитрия царя Московского данная господину Мнишке, воеводе Сендомирскому.

К сему присоединена после учиненная приписка:

В пятницу, на другой день праздника Успения Пресвятыя Девы Марии, лета Господня 1668.

Рукопись сию провинциальный королевский главный надзиратель Лаврентий Каткевич Соноклеский представил для приобщения к делам староства.

Принято и записано.

№ VI

ГРАМОТА

Лжедимитрия Отрепьева, данная Юрию Мнишеку на уступку ему и короне польской Смоленской и Северской земли

Димитрий Иванович, Божиею милостию, царевич великой России, Углицкий, Дмитровский, Городецкий, и проч. и проч., князь от колена предков своих, всех государств, к Московской монархии принадлежащих, государь и дедичь. Объявляем, кому о семь ведать надлежит, что мы ясневельможному господину Юрью из Великих Кончиц Мнишкови, воеводе Сендомирскому, Львовскому, Самборскому, Меденицкому и проч. старости, жупников и жуп Руских, за любовь, милость, доброжелательство и склонность, которую нам явил и являть не престает, в вечныя времена дали мы ему и наследникам его Смоленское и Северское княжество в государстве нашем Московском со всем, что к оным княжествам принадлежит, с городами, замками, селами, подданными и со всеми обоего полу жителями, как о том в данном от нас его милости особливом привилии ясно изображено и написано, дали, подарили и записали. А для известных и важных причин, и для самой нашей любви и доброжелательства к пресветлейшему королю Польскому и всему королевству, в предбудущая вечная времена, для согласия и миру между народом польским и московским, Смоленской земли другую половину с замками, городами, городками, уездами, селами, реками, озерами, прудами (оставляя при его милости господине воеводе самой замок с городом Смоленском и со всем что к половине онаго принадлежит) дали, подарили и записали, как о том в особом привилии изображено, королям Польским и Речи Посполитой польской шесть городов в княжестве Северском со всем, что к оным принадлежить, с доходами и прибытками, и на все сие уже совершенной от нас привилий дан есть; и дабы о исполнении всего того его милость господин воевода был благонадежен, присягою телесною подтвердили мы. И из другова государства, близь Смоленской земли, еще много городов, городков, замков, земель и прибытков определяем ему господину воеводе даровать, присовокупить, записать в вечныя времена, как скоро нас Господь на престоле предков наших посадит, дабы равные и неменьшие как с Смоленского, так и с Северского княжества, с городов, замков, городков, сел, боров, лесов, рек, озер, прудов всякие имел доходы, то мы ему обещаем и ручаем; и что уже мы однажды присягою подтвердили, то и ныне ни в чем неотменно и ненарушимо подтверждаем все вышеписанное его милости господину воеводе содержать и исполнить. А для большаго уверения и важности, сей лист наш, при подписании собственною рукою нашею, печатью утвердить повелели. Дан в Самборе, июня 12 дня, 1604 года.

Димитрий царевичь

К сей грамоте, писанной па пергамине, привешен на голубом шелковом снурке из желтого воску круглый ковчег, в коем втиснута восковая ж красная печать.

На обороте написано: Привиллегия, данная в. Сендомирскому на владение половиною земли Северской [в тексте пропуск. – Ред.] Р. П. шестью город [пропуск].

№ VII

ГРАМОТА

Лжедимитрия к московским обывателям о правах его на престол российский

От царя и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии, бояром нашим, князю Федору Ивановичу Мстиславскому, да князю Василью да князю Дмитрею Ивановичем Шуйским, и всем бояром, и околничим, и дворяном болшим, и столником, и стряпчим, и жилцом, и приказным людем, и дьяком, и дворяном из городов, и детем боярским, и гостем и торговым лутчим людем, и средним, и всяким черным людем. Целовали есте крест блаженныя памяти отцу нашему, великому государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии, и нам чадом его, что было опричь нашего государьского роду на Московское государьство иного государя никого не хотети и не искати; и как, судом Божиим, отца нашего великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии не стало, а на Росийском государьстве учинился брат наш, великий государь царь и великий князь Федор Иванович всея Русии, и нас великого государя, изменники наши послали на Углечь и толикое утеснение нашему царьскому величеству делали, чего и подданным делати было негодно, присылали многих воров и велели нас портити и убити: и милосердый Бог нас великого государя от их злодейских умыслов укрыл, оттоле даже до лет возраста нашего в судбах своих сохранил; а вам, бояром нашим, и околничим, и дворяном, и приказным людем, и гостем, и торговым и всяким людем, изменники наши вмещали, будто нас великого государя не стало и похоронили будто нас великого государя на Углече в соборной церкви у Всемилостиваго Спаса. И как, судом Божиим, брата нашего великого государя царя и великого князя Федора Ивановича всея Русии не стало, и вы, не ведаючи про нас, прироженнаго государя своего, целовали крест изменнику нашему Борису Годунову, не ведаючи его злокозненнаго нрава и бояся того, что он блаженныя памяти при брате нашем царе и великом князе Федоре Ивановиче всея Русии владел всем государьством Московским, и жаловал и казнил кого хотел; а про нас есте прироженнаго государя своего не ведали, а чаяли нас от изменников наших убитого. А как про нас великого государя учал быти слух во всем Росийском государстве, что с Божиею помощию, мы великий государь идем на православный престол прародитетей наших, великих государей царей Росийских и хотели есмя государьства нашего доступати без крови, и вы, бояре наши и воеводы и всякие служилые люди, против нас великого государя стояли неведомостию и бояся от изменника нашего смертныя казни; а про нас великого государя говорити не смели: и аз християньский государь, по своему государьскому милосердому обычаю, в том на вас нашего гневу и опалы не держим, потому что есте учинили неведомостию и бояся казни. А ныне мы великий государь на престол прародителей наших, великих государей царей Росийских, идем с Божиею помощию вскоре, а с нами многия рати руския и литовския и татарския; а городы нашего государьства нашему царьскому величеству добили челом и противо нас не стояли, и крест целовали, помня свои души и крестное целованье, нам великому государю служат и против изменников наших храбре и мужественно стоити хотят, а о том и сами подлинно ведаете. А повольские городы нам великому государю добилиж челом и воевод к нам привели; и астороханских воевод Михаила Сабурова с товарищи, к нашему царьскому вeличеству ведут, а ныне они в дороге на Воронеже. Да к нам же писал Больших Нагай Ищерек князь и из Казыева улусу мурза, что они нашему царьскому величеству помогати хотят: и мы, християньский царь, не хотя видети во християньстве разорения, нагайским людем до нашего указу ходити не велели, жалея нашего государьства, и велели кочевати нагайским людем близко царева города. А изменники наши, Марья Борисова жена Годунова да сын ея Федор, о нашей земли не жалеют, да и жалети было им нечего, потому что чужим владели, и отчину нашу Сиверскую землю и иные многие городы и уезды разорили и православных християн не в вине побили: толко того мы, християньский государь, в вину вам, бояром нашим и служилым людем не ставим, для того, что есте учинили неведомостию и бояся от изменников наших смертныя казни. А и то было вам пригоже знати, какое утеснение от изменника нашего Бориса Годунова было вам бояром нашим, и родству нашему укор и поношение и безчестие, и наносимый вам, чего и от инороднаго терпети было невозможно; и вам дворяном и детем боярским разорение и ссылки и муки не стерпимыя были, чего и пленным делати негодно; а вам гостем и торговым людем, и в торговле вашей волности не было и в пошлинах у вас, что треть животов ваших, а мало не все иманы, а тем есте злокозненнаго нрава его укротити не могли; и вы в винах своих посямест не познаетесь и нас, прирожденнаго государя своего, знати не можете, а праведнаго суда Божия не помните, и хотите проливать кровь неповинных християн, чего не токмо нам делати не годится, и иноземцы о вашем разорении скорбят и болезнуют, и узнав нас, християньского, кроткого, милосердаго государя, нам служат и крови своея за нас не щадят. И мы, християньский государь, не хотя видети в християньстве кроворазлития, пишем вам, жалея вас и о душах ваших, чтоб вы, помня Бога и православную веру и свои души, на чем есте блаженныя памяти отцу нашему великому государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии, и нам чадом его крест целовали, нам прироженному государю, своему царю и великому князю Дмитрию Ивановичу всея Русии добили челом милости просити к нашему царьскому величеству прислати митрополитов и архиепископов, и бояр, и околничих, и дворян болших, и дияков думных, и детей боярских, и гостей, и лутчих людей; а мы великий государь, по своему царьскому милосердому обычаю, всех вас пожалуем: и вам, бояром нашим, честь и повышение учиним, а отчинами вашими прежними вас пожалуем, к тому и еще прибавишь и в чести вас держати будем; а вас, дворян и приказных людей, в нашей царьской милости держати хотим; а вас, гостей и торговых людей всего Московского государьства, пожалуем, в пошлинах и в податех велим во лготе и во облегчении учинити, и все православное християньство в тишине и в покое и во благоденьственном житии учинити хотим. А не добьете челом нашему царьскому величеству и милости просити не пошлете, и вы то можете разсудити, что вам в том дати ответ в день праведнаго суда Божия, иже воздаст комуждо по делом его, и от Божия праведнаго гнева и от нашия царьския руки нигде не избыти. А с Божиею помощию нам великому государю преславных государьств своих доступати.

На конце грамоты находится отметка: Привезли на Москву Гаврило Пушкин да Наум Плещиев, июня в 1 день.

№ VIII

ГРАМОТА

Лжедимитрия Отрепьева в Пелым о восшествии его на всероссийский престол

От Царя и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии в Сибирь в Пелымской город Олексею Ивановичу Зузину, да Максиму Ивановичу Радилову. Бог нам, великому государю, наше Московское государство поручил, и Иев патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепископы, и епископы и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и дворяне болшие, и столники, и стряпчие, и жилцы, и приказные люди, и дворянеж, и дети боярские всего Росийского государства, и гости и торговые всякие люди, узнав прироженнаго нам государя своего царя и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии, в своих винах добили челом; вы б о нашей мaтери великой государине царице и великой княгине иноке Марфе Федоровне всея Русии, и о нашем многолетном здравье, в Пелымском городе по всем церквам, велели Бога молить, и нам служили и прямили во всем, и того берегли накрепко, чтоб в людех шатости и грабежю и убивства не было никоторыми делы, и жили бы есте с великим береженьем, и нашим делом промышляли и вестей проведывали; а каковы вестей у вас будут, и вы б о всяких вестех писали к нам почасту. Писана на Москве, лета зргi, июня в аi день[1].

На обороте подпись: В Сибирь в Пелымской город Алексею Ивановичу Зюзину, да голове Максиму Ивановичу Радилову.

№ IX

ОКРУЖНАЯ ГРАМОТА

Лжедимитрия к сибирским воеводам о приводе ему к присяге всякого звания людей, с приложением образца присяги

От царя и великого князя Дмитрея Ивановича вся Русии в Сибирь на Верхотурье Неудаче Остафьевичу Плещееву да голове Матвею Степановичу Хлопову. Божиим произволением и Его крепкою десницею покровеннаго нас от нашего изменника, от Бориса Годунова, хотящаго нас злой смерти предати, и Бог милосердый, не хотя его злокозненнаго промысла исполнити, и меня, государя вашего прироженнаго, Бог невидимою силою укрыл и много лет в судьбах Своих сохранил. И я царь и великий князь Дмитрей Иванович всея Русии ныне приспел в мужество, с Божиею помощию, сел на престоле прародителей своих, на Московском царстве и на всех государствах Российского царствия; и на Москве и во всех городех бояре наши, и окольничие, и приказные люди, и дьяки, и дворяне, и дети боярские, и всякие приказные люди всего нашего государства, и иноземцы нам, прироженному государю своему, крест целовали; и мы их пожаловали, вины их им отдали. И как к вам ся наша грамота придет, и вы б, наши прироженные Неудача и Матвей, помня православную христианскую истинную веру и крестное целованье, на чем есте крест целовали отцу нашему, блаженныя памяти государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии, и нам чадам его, прироженному государю своему, крест целовали, и детей боярских, и сотников, и стрельцов, и казаков, и пушкарей, и воротников, и посадских и всяких людей и пашенных крестьян к крестному целованью привели по записи, какова к вам послана; а татар и всяких иноземцов привели к шерти[2], примерясь к той же записи и к прежним шертовальным записям. А как к крестному целованью приведете, и мы вас и их пожалуем великим своим царским жалованьем, чего у вас на разуме нет. А кого именем ко кресту, и татар и всяких иноземцов к шерти приведете, и вы б о том отписали, и книги именныя прислали к нам к Москве, а велели отдать в приказе Казанского дворца дьяку нашему Нечаю Федорову.

Писана на Москве, лета зрп, июня в аi день. За скрепою дьяка Нечая Федорова.

Образец присяги

Целую крест государине своей царице и великой княгине иноке Марфе Федоровне всея Русии, и прироженному государю своему царю и великому князю Дмитрею Ивановичу всея Русии, на том: служити мне им, государем своим, и прямити и добра хотети во всем в правду, безо всякие хитрости; лиха мне государине своей царице и великой княгине иноке Марфе Федоровие всея Русии и государю своему царю и великому князю Дмитрею Ивановичи всея Русии не хотети никакова, ни мыслити, ни думати никоторыми делы. Также мне над государинею своею царицею и великою княгинею инокою Марфою Федоровною всея Русии и над государем царем и великим князем Дмитреем Ивановичем всея Русии в естве и в питье, ни в платье и в ыном ни в чем лиха никакого не учинити и не испортити, ни зелья лихово и коренья не давати: а хто мне учнет зелье и коренье лихое давати, или мне учнет хто говорити, чтоб мне над ними, государи своими, какое лихо учинити, или хто похочет портити, и мне того человека не слушати, и зелья лихово и коренья у того человека не имати. Также мне, опроче ее государини своей царицы и великой княгини иноки Марфы Федоровны всея Русии и государя своего царя и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии, на Московское государство иного государя не искати и не хотети, и не мыслити, и не изменити им государем ни в чем; и сизменники их, с Федкою Борисовым сыном Годунова, и с его матерью, и с их родством и с советники не ссылатися писмом никакими мерами, и не изменити государине своей царице и великой княгине иноке Марфе Федоровне всея Русии и государю своему царю и великому князю Дмитрею Ивановичу, всея Русии ни в чем, и государства под ними государи не подыскивати. А где государиня царица и великая княгиня Марфа Федоровна всея Русии и государь царь и великий князь Дмитрей Иванович всея Русии велят быти на свои царской службе, и мне: будучи на их государевых службах, им, государем своим, служити и прямити безо всякие хитрости, и измены никоторые не учинити, и ис походов и ис полков никуды не отъехати и не изменити, и скопом и заговором и всяким умышленьем ни на кого не приходити, и недружбы своей никому не мстити и никово, без их государева ведома, не убити; а у кого сведаю скоп, или злое которое умышленье и совет на государыню свою царицю и великую княгиню Марфу Федоровну всея Русии и на государя своего царя и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии, какое лихое умышленье, и с теми людми, хто будет в скопе и во всяком злом умышленье, и мне за них государей своих стояти и сизменники их битись до смерти. Так же мне, от государыни своей царицы и великие княгини Марфы Федоровны всея Русии и от государя царя и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии, к Турскому, ик Цысарю, и к Литовскому Королю, и к Шпанскому, и ко Фрянцовскому, ни к Аглинскому, ни к Дацкому, ни к Свеискому Королю, ни в Крым, ни в Нагаи, ни виные ни в которые государства не отъехати, и не изменити им государем ни в чем отнюдь никакими мерами.

Целую сеи святыи и животворящии крест Господень на том: что мне государыне своей царице и великой княгине иноке Марфе Федоровне всея Русии и государю своему царю и великому князю Дмитрею Ивановичу всея Русии служити, и прямити и добра хотети во всем в правду, безо всякие хитрости, по тому, как в сии записе писано, и до своего живота, по сему крестному целованью; а не учну аз государыне своей царице и великой княгине иноке Марфе Федоровне всея Русии и государю своему царю и великому князю Дмитрею Ивановичу всея Русии по сему крестному целованью, служити и прямити, или учну им государем изменяти, и не буди на мне милость Божья и Пречистыя Богородицы и великих чудотворцов Московских и благословение и прощение всех вселенских седми соборов.

А се припись дворяном

А которые речи услышу у своей государыни царицы и великие княгини иноки Марфы Федоровны всея Русии и у сына ее, государя своего царя и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии, и мне тех речей их думы не приносити никому и до живота своего, и служити мне своей государыне царице и великой княгине иноке Марфе Федоровне всея Русии и сыну ее, государю своему царю и великому князю Дмитрею Ивановичу всея Русии, и их землем добра хотети во всем в правду, безо всякие хитрости, по сему крестному целованью.

А се припись подьячим

Так же мне, будучи у государыни царицы и великие княгини иноки Марфы Федоровны всея Русии и сына ее, государя своего, царя и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии, дела всякие делати в правду и таиных и всяких государевых дел и вестей никаких никому не сказывати, и государевы казны всякие и денег не красти, из книг из писцовых и из отдельных и из дачь выписывать прямо, и мимо книг в выписи ничего не написать никоторыми делы, по сему крестному целованью.

X

РОСПИСЬ

Московским сенаторам

Совет его цесарской милости духовных и светских персон Совет духовных

Святейший отец патриарх, который сидит по правую руку его цесарской милости, сам один.

По нем заседает в первом месте митрополит Великого Новагорода и Великих Лук. Митрополит Казанский и Свияжский.

Митрополит Ростовский и Ярославский.

Митрополит Сарский и Подонский.

Архиепископ Вологодский и Велико-Пермский.

Архиепископ Суздальский и Таруский.

Архиепископ Рязанский и Муромский.

Архиепископ Смоленский и Брянский.

Архиепископ Тверский и Кашинский.

Архиепископ Архангельский.

Архиепископ Астраханский и Терский.

Епископ Коломенский и Коширский.

Епископ Псковский и Изборский.

Епископ Корельский и Орешский.

Совет светских

Первого класса бояре

Князь Федор Иванович Мстиславский.

Князья Василий и Дмитрий Ивановичи Шуйские, братья.

Князь Иван Михайлович Воротынский.

Михайло Федорович Нагой, конюший великий.

Князь Никита Романович Трубецкий.

Андрей, Михайло и Афанасий Александровичи Нагие, братья.

Князь Василий Михайлович Мосальский, дворецкий великий.

Князь Иван Иванович Пуговка-Шуйский.

Князь Андрей Романович Трубецкий.

Григорий Федорович Нагой.

Князь Иван Иванович Шпак-Голицын.

Князья Василий, Иван и Андрей Васильевичи Голицыны, братья.

Петр Федорович Басманов.

Петр Никитич Шереметев.

Князь Василий Карданутович Черкаский-Кабардинский.

Федор Иванович Шереметев.

Князь Андрей Петрович Куракин.

Князь Борис Петрович Татев Стародубский-Ряполовский.

Князь Иван Семенович Куракин.

Иван Никитич Романов.

Князь Федор Иванович Хворостин-Ярославский.

Михайло Глебович Солтыков.

Князь Иван Никитич Большой Одоевский.

Богдан Яковлевич Бельский, оружейничий великий.

Князь Андрей Андреевич Телятевский.

Михайло Богданович Сабуров.

Князь Семен Андреевич Куракин.

Князь Владимир Васильевич Кольцов-Мосальский.

Князь Данило Борисович Приимков-Ростовский.

Князь Федор Тимофеевич Долгорукий.

Князь Михайло Васильевич Скопин-Шуйский, мечник великий.

Совет других окольничих

Михайло Борисович Шеин.

Василий Петрович Морозов.

Князь Иван Дмитриевич Хворостинин-Ярославский.

Михайло Михайлович Салтыков.

Василий Яковлевич Щелкалов.

Князь Владимир Иванович Клубков-Мосальский.

Князь Григорий Борисович Долгорукий.

Князь Александр Федорович Жировый-Засекин.

Иван и Василий Петровичи Головины, братья.

Князь Григорий Петрович Ромодановский.

Иван Федорович Колычев.

Князь Иван Иванович Курлятев-Оболенский, подчаший великий.

Алексий Романович Плещеев.

Князь Борис Михайлович Лыков-Оболенский, кравчий великий.

Богдан Иванович Сутупов, печатник и секретарь великий.

Афанасий Иванович Власьев, подскарбий надворный и секретарь великий.

Дворяне, которые также в совете заседали

Гаврило Григорьевич Бобрищев-Пушкин, сокольничий великий.

Яков Васильевич Зюзин.

Василий Борисович Сукин.

Григорий Иванович Микулин.

Артемий Васильевич Измайлов.

Андрей Матвеевич Воейков, ясельничий.

Роспись сия, по-польски, писана рукою самозванцева секретаря Яна Бучинского

№ XI

БОЯРСКИЙ ПРИГОВОР

О беглых крестьянах

Лета 7114 февраля в 21 день, по государеву цареву и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии слову, бояре приговорили: которые бояре и дворяне и дети боярские, и владычних и монастырских вотчин, бьют челом государю о суде в беглых крестьянех, до 110 году, до голодных годов за год, на посады и в государевы в дворцовые села и в черныя волости, и за помещиков и за вотчинников, во крестьяне и вь холопи, и тех приговорили сыскивая отдавати старым помещиком. А которые крестьяне бежали во 110 и во 111 году, в голодные годы, с животы, а прожити было им мочно, а пришли за иных помещиков или за вотчинников жити во крестьяне и в холопи, и тех сыскивая отдавати старым помещиком и вотчинником. А которые бегали с животы в далные места из-за московских городов на Украйны, а с Украйны в московские городы, или из города в город, верст за двести и за триста и болши, а пошли от старых своих помещиков с животы и ростеряв животы пришли к иным помещиком в бедности, и про то сыскати около тех поместей, откуду тот крестьянин пошел: да будет в сыску околние люди скажут, что он был не беден и сбежал от своего помещика или от вотчинника с животы, а прокормитися было ему мочно, а ныне за кем во крестьянех или у кого служит по кабале, и того по сыску отдати старому помещику или вотчиннику, ить за кого он сбежал, каков есть; а про которого крестьянина скажут, что он, в те голодные лета, от помещика или от вотчинника сбрел от бедности, что было ему прокормиться не мочно, и тому крестьянину жити за тем, кто его голодные лета прокормил, а исцу отказати: не умел он крестьянина своего кормити в те голодные лета, а ныне его не пытай. А которые крестьяне, в голодные лета, во 110 и во 111 году, и до 112 году, пришли в холопи к своим или к сторонним помещикам и вотчинником, и кабалы служилыя на себя подавали, а старые их помещики или вотчинники учнут их вытягивати из холопства по крестьянству, и того сыскивати накрепко: будет сшел от бедности и животов у него не было ничего, и тем исцам отказывати: в голодные лета тот помещик или вотчинник прокормить его не умел, а собою он прокормитесь не в мочь, и от бедности, не хотя голодною смертью умереть, бил челом в холопи, а тот его принял, в голодные годы прокормил и себя истощил, проча себе, и ныне того крестьянина из холопства во крестьяне не отдавати, а быти ему у того, кто его голодные лета прокормил, а не от самые бы нужи в холопи он не пошел. А которые кабалные люди учнут оттягиватися, а учнут говорите, взял его помещик во двор с пашни силно и взял кабалу, а ему было самому прокормитися не мочно, и о том сыскивати крепостьми, в которое время и в которых годех кабалы писаны: будет на Москве или в городех в книги писаны, и по тем кабалам в холопи выдавати, потому, имал бы на него кабалу силно, и он бы о том у записки бил челом, а которыя кабалы в книги не записаны, и тем верити не чего. А которые крестьяне из за кого бежали до 110 году, голодных лет за год, и которые после голодных лет за год, во 113 году и в нынешнем во 114 году, и про тех крестьян сыскивая, отдавати прежним помещиком и вотчинником; а в чем будет спор, и в том давати суд. А которые крестьяне пошли в холопи до голодных лет, и тех сыскивая по крестьянству из холопей выдавати. А на беглых крестьян, по старому приговору, дале пяти лет суда не давати.

№ XII

ПИСЬМО

польского короля Сигизмунда III к самозванцу Отрепьеву, привезенное паном Гонсевским

От наияснейшаго, великого, Божьею милостию короля Польского, великого князя Литовского, Руского, Пруского, Жмудского, Мазовецкого, Подольского, Киевского, Волынского, Инфляндского, Эстляндского и наследственнаго короля Шведского, Готфского, Вандальского, князя Финляндского.

Великому государю, Божьею милостию и великому князю Дмитрию Ивановичу Владимирскому, Московскому, Новгородскому, Казанскому, Астраханскому, Псковскому, Вятскому, Югорскому, Болгарскому и других государств государю поздравление и желание всех утешений от Господа Бога на долгия лета при добром здравии, к пользе и утешению всего христианства и наших государств.

Мы всегда оказывали доброе наше расположение к вам великому государю и желали, дабы Всевышний благополучно окончил начатое дело, наипаче когда находился в угнетении, как великий государь уведомлял нас, и как о том из других мест доходили к нам известия. Теперь слыша о благополучном ходе дел ваших в отчинном вашем государстве, мы не можем, как только очень тому радоваться и благодарить Бога. Желая же иметь о том успехе вернейшее известие, посылаем нарочно посла, дворянина и секретаря нашего старосту велижского дворянина Александра Корвина Гонсевского, которому великий государь дай веру, что скажет от нашего имяни, и через него уведомь нас о своем здравии и о своих делах. Писано в Кракове 23 августа 1605 года.

№ XIII

НАКА3,

данный от Лжедимитрия Отрепьева папскому посланнику графу Рангони для донесения польскому королю

Первое сказати то наяснейшему королю, что со многих мер, также из грамот, которые к нам ис Полши приходят, ведомо то, что его королевская милость о нашей любви к себе и ко всему королевскому Полскому и великому княжеству Литовскому никакую неверность имеет; а того неведаю, для каких причин то делаетца, добре тому дивимся.

Укажи и то его королевской милости, что против нашего наказу не хочет нам писати титлы цесарские его королевская милость, и мне то недобре надобно. А не есть иная мера, толко нелюбовь и измена подданных наших, и догадываютца, с некоторые потаиные ссылки нашей с его королевскою милостью, что мы хотели отдать к королевству некоторые части земли государств наших, и то, что хотели мы прилучитиеь к коруне Полскои; а такого умышленья и измены не возможно ныне оберегатися, доколе усмирим еще государство то, и для нужи и измены подданных таким обычаем являлся аз королю его милости, и в сердце ничего иного нелюбовнаго не имели есмя, толко великую милость и любовь против его королевские милости.

Скажи то всему королевству Полскому и великому княжству Литовскому, а болши всех королю его милости, что мы в добродетели его и в любви, которую нам являл и в нашей потребе пособлял, не забыли, чтим его королевскую милость не токмо в брата место, за отца себе имею и почитаю, и ни в чем нам такого не будет, чего б мы для его королевские милости не учинили. А изменник королевской Карлус Судерман вскоре над собою увидит, только жду подлинные вести от его королевские милости, как с ним делати похочет.

А о титле нашем объявляю его королевской милости, что мы о нем говорити не перестанем, потому что нам подобает, а никакие не любви или войны для того титула с его королевскою милостью и с великим княжеством Литовским начинати не хотим; а чаю того от короля его милости и жду, что ко мне, по своей братской любви и милости, в таком праведном деле нам и сам еще пособит.

О послех наших великих, которых хотели мы послати на болшой сойм; и преж сего о том писали до короля его милости; а ине то отсрочили на иное время, чтоб нам преж с велможным паном с Юрьем Мнишком с воеводою Сендамирским и с теми, которых от короля его милости ждем, о делех поговорити о вечном перемирье и покое с королевством Полским и с великим княжеством Литовским, толко от короля его милости будет с ними о том наказ.

Просил нас преж сего неодинова король его милость, чтоб мы Густава, которои именует себя сыном короля Шведцкого Ирика, задержали не как королевича, но так как его уроженье есть; и то мы являем его королевскои милости, что мы его, по его королевской воле, держим и ждем, что болши того над ним велит его королевская милость делати.

А у сего писма, что послано с посланником с Олександром, в низу припись ростригина по полску: Дмитреи Царь.

А печать у письма таиная.

№ XIV

РОСПИСЬ

подаркам, врученным Власьевым в Кракове Марине Мнишек и ее отцу

Марине

Во первых от государыни матери, царицы и великия княгини всея Русии, инокини Марфы Федоровны, благословение, образ Пресвятыя Троицы, богато оправленный в золоте и с камнями.

От государя царя и великого князя Димитрия:

1. Перстень золотой с алмазом.

2. Крест с немалыми алмазами и двумя большими жемчужинами, на оном лаловая змея, а под нею Моисей изпещренный разными каменьями.

3. Перо не малое оправленное в золоте с лалами, на коем висели три весьма большия и драгоценныя жемчужины.

4. Запона с алмазами, лалами и крупным жемчугом величиною с малую грушу.

5. Сосуд из чистаго драгоценнаго камня, изображающий птицу с крыльями.

6. Чарка гияцинтовая, оправленная в золоте.

7. Вол золотый с каменьями стоящий на ногах, во внутренности коего находился разный домашний прибор.

8. Крестик унизанный лалами и семью большими жемчужинами.

9. Чара большая золотая с каменьями и жемчугом.

10. Золотой пеликан.

11. Сосуд серебреный золоченый, изображающей человека на олене, у коего высокия рога из коралла.

12. Корабль многоценный из каменьев, золота и жемчуга; вещь приятная и удивления достойная.

13. Пава золотая с красиво распущенным и раззолоченным хвостом, коего перья тряслись как на живой птице.

14. Часы, на коих слон с башнею, золотые, и кои можно почесть за диво. Играли по московскому обычаю, разныя штуки громко и внятно, били в бубны, трубили из двенадцати труб и долго оглушали уши слушателей; потом играли на флейтах и наконец были часа два.

15. Чарка коралловая.

16. Шестнадцать сороков соболей, коих в таком количестве не часто случается людям видеть.

17. Несколько штук венециянского бархату, алаго с золотом.

18. Большая штука белаго глазета, в коей до ста локтей.

19. Одна штука парчи золотой и другая серебреной.

20. Атласу желтаго с каймою из золота и алаго и белаго шелку.

21. Несколько штук турецкого атласу, по серебреному дну, шелковыя узоры изображающая короны и месяцы.

22. Несколько штук турецкого атласу по лазоревому дну с узорами шелковыми с золотом.

23. Атласу желтаго на белом шелковом дне с золотом и серебром.

24. Глазету белаго с серебром гладкого.

25. Глазету вишневаго с золотом.

26. Бархату алаго гладкого.

27. Бархату лазореваго гладкого.

28. Бархату зеленого узорчистаго.

29. Четыре тысячи осьмнадцать лотов жемчугу.

От посла московского: золототканый персидский ковер с узорами с обеих сторон.

Один сорок соболей.

Пану воеводе

От царя:

Конь в яблоках; седло алаго бархата в золотой оправе с каменьями; при оном стремяна стальныя позолоченныя; оголовок алаго бархата с оправою золотою и перломутровою, также и нашейник, наперсье и пахви.

Бунчук с золотой головкой.

Булава золотая с каменьями.

Чарка из золота с каменьями.

Четыре персидских ковра.

Шуба чернолисья.

Шапка чернолисья.

Шесть сороков соболей.

Три кречета с золотыми колокольчиками и жемчужными наголовками; для держания их рукавицы золотыя турецкия.

От посла самаго: два сорока соболей.

XV

ГРАМОТА

царя Василия Иоанновича в Пермь Великую о восшествии его на престол, с приложением двух подкрестных записей

I. От царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии, в Пермь Великую, князю Семену Юрьевичу Вяземскому да подьячему Ивану Федорову. Праведным судом Божиим, а за наш грех и всего православнаго крестьянства, богоотступник, еретик, рострига, вор Гришка Богданов сын Отрепьев, своим воровством и чернокнижеством назвав себя царевичем Димитрием Ивановичем Углецким, омраченьем бесовским прелстил многих людей, а иных устращал смертным убойством, был на Московском государстве государем, и церкви Божии осквернил, и хотел истинную крестьянскую веру попрати и учинить люторскую и латынскую веру, и по своему злокозненному умыслу всех крестьян хотел от Бога отвести: и Бог милосердый, нехотя злокозненного помысла исполнити, всем людем его воровство и еретичество объявил, и за то Гришка, против своего злодейственного дела принял от Бога возмездие, зле живот свой скончал; а нас всех православных крестьян милосердый Бог, по своей неизреченной милости, от его злодейственнаго умысла и от осквернены избавил. А умысл его бесовской был таков: взяты в хоромех его грамоты многия ссылочный, воровския, с Полшею и Литвою, о разорении Московского государства, да тутож грамота к нему к вору от римского папы, а в грамоте писано, чтоб он держал крепко свою латынскую веру и дети б его, которые будут впредь по нем, также в той вере были; а для укрепления римския веры прислал к нему законника своего попа, а писал об нем, что он его веру утвердит, и тот папин поп, по своим делом, также злую смерть принял. Да после смерти ж того вора Гришки, объявил поляк, которой жил у него близко, что было тому вору ростриге вести наряд пушечной болшой с города и из казны весь, для стрелбы, и ехать было ему за посад, а бояром и дворяном и всяким людем быти было с ним же на стрелбе, а литовским людем всем, конным и пешим, быти было с ним же всем, вооруженным, с копьи и с пищалми, будто для потехи, и приехав было к наряду всех бояр и думных людей и болших дворян побить, и росписано было у него имяна всем, кому кого побить указано; а побив и приехав в город роздавати было ему тестю своему, воеводе Сандомирскому, и его родству многие городы и наша царьская казна, что осталась за его воровским расточеньем, и всех было православных крестьян приводити в люторскую и в латынскую веру; да по своему злодейскому умыслу, наряд весь пушечной вывез, и то знатно, что было так ему чинити. Да нам же и бояром нашим сказывал Золотой Квашнин, которой изменил, отъехал от великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии в Литву, умысл того вора Гришки, что он, будучи в Литве, поступился королю Смоленска и Северския земли всее, а тестю своему воеводе Сандомирскому и родству его многие городы в вотчину, и на том на всем ему присягал, и хотел разорити Московское государство. И мы, слыша и видя то, всесилному Богу хвалу воздаем, что от такого злодейства избыли. И после того, прося у Бога милости, митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и весь освященный собор, также и бояре, и дворяне и дети боярские, и всякие люди Московского государства, избирали всем Московским государством, кому Бог изволит быти на Московском государьстве государем: и били нам челом митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и весь освященный собор, и бояря, и околничие, и дворяне, и приказные люди, и столники, и стряпчие, и дети боярские, и гости, и торговые и всякие люди Московского государства, чтоб нам быти на Московском государстве государем, царем и великим князем, по степени прародителей наших, его ж дарова Бог великому государю Рюрику, иже бе от Римского кесаря, и потом многими леты и до прародителя нашего великого государя Александра Ярославича Невского, от него же прародители наши на Суздальской удел по родству разделишась. И мы великий государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, за волею Божиею и за прошением богомолцов наших митрополитов, и архиепискупов, и епискупов, и всего освященнаго собора, и за челобитьем бояр и околничих, и дворян, и всяких людей Московского государьства, и по коленству нашему, учинились есмя на Московском государьстве государем, царем и великим князем всея Русии, и с Божиею помощию хотим держати Московское государьство потому ж, как прародители наши великие государи росийскии цари, а вас всех хотим жаловати и любити свыше прежнего и смотря по вашей службе; на том на всем аз царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, в соборной церкве Пречистыя Богородицы, предо всеми людми целовал животворящий крест всем людем Московского государьства, а бояре наши, и дворяне, и дети боярские, и гости, целовали нам крест по записи; а по которой записи целовал аз царь и великий князь, и по которой записи целовали бояре и вся земля, и мы те записи послали к вам. И как к вам ся наша грамота придет, и вы б тот час велели быти в соборную церковь игуменом и всему освященному собору, и дворяном, и детем боярским, и приказным людем, и гостем, и торговым и всяким людем, и сю нашу грамоту велели б естя вычесть всем людем в слух, и о таком великом неизреченном милосердье Божии воздали б естя хвалу всесильному в Троице славимому Богу, что нас и вас всех православных крестьян не предал в руце врагу и богоотступнику и что непорочная истинная наша крестьянская вера не порушилась; и пели б естя молебны в соборной церкве и по всему граду по три дни, с звоном, и молили б естя всесильного и человеколюбивого в Троице славимаго Бога нашего и Пречистую Богородицу, нашу крестьянскую надежю и заступницу, и великих чудотворцов и всех святых о устроении всего мира и о благосостоянии святых Божиих церквей, и о нашем о многолетном здравии, и о всем православном крестьянстве, чтоб Господь Бог отвратил Свой праведной гнев и подаровал мир и тишину, и устроил бы всему православному крестиянству полезная, чтоб церкви Божии впредь стояли неподвижно и истинная православная крестьянская вера была нерушима; и вычетчи наши грамоты всем в слух, целовали б естя нам крест по той записи, по которой целовали бояре и вся земля, и вперед бы естя нам великому государю служили и прямили и добра хотели так же, как естя обыкли служити прежним великим государем царем росийским, прародителем нашим; а мы великий государь царь и великий князь Василей Иванович, всея Русии самодержец, хотим вас жаловать и любить свыше прежнего. Писан на Москве, лета 7114 маия в 20 день.

II. «Божиею милостию мы великий государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, щедротами и человеколюбием славимаго Бога, и за молением всего освященного росийского собора, и по челобитью и прошенью всего православнаго християнства, учинилися есмя на отчине прародитей наших, на Росийском государьстве царем и великим князем, его же дарова Бог прародителю нашему Рюрику, иже бе от Римского кесаря, и потом многими леты и до прародителя нашего великого князя Александра Ярославича Невского на сем Росийском государьстве быша прародители мои, и по сем на Суздалской удел розделишась, не отнятием и не от неволи, но по родству, яко же обыкли болшая братья на болшая места седати: и ныне мы великий государь, будучи на престоле Росийского царьствия, хотим того, чтоб православное християнство было нашим царьским доброопасным правительством в тишине и в покое и благоденстве, и поволил есми аз царь и великий князь Василей Иванович всея Русии целовати крест на том, что мне великому государю всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими, смерти не предати и вотчин и дворов и животов у братьи их и у жен и у детей не отъимати, будет которые с ними в мысли не были; также у гостей и у торговых и у черных людей, хоти которой по суду и по сыску дойдет и до смертныя вины, и после их у жен и у детей дворов и лавок и животов не отъимати, будет с ними они в той вине невинны; да и доводов ложных мне великому государю не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи, чтоб в том православное християнство безвинно не гибли; а кто на кого солжет, и сыскав того казнити, смотря по вине его, что был взвел неподелно, тем сам осудится. На том на всем что в сей записи писано, и аз царь и великий князь Василей Иванович всея Русии целую крест всем православным крестьяном, что мне их, жалуя, судити истинным праведным судом, и без вины ни на кого опалы своей не класти, и недругом никому никого в неправде не подавати, и ото всякого насилства оберегати».

III. «Я имярек целую крест государю своему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, и его царице и великой княгине, и их царьским детем, которых им государем впредь Бог даст, на том: служити мне ему, государю своему, и прямити и добра хотети во всем вправду, безо всякия хитрости; а лихо мне государю своему, царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии никакова не хотети, ни мыслити, ни думати, ни которыми делы, ни которою хитростью; и в естве и в питье, ни в платье, ни в ином в чем лиха никакова не учинити и не испортити, ни зелья лихого и коренья ни давати. А кто мне учнет о каком лихе говорити на них государей, и мне того человека не слушати, и зелья лихого и коренья у того человека не имати, и поимав того человека сказати про него государю или его ближним людем; а будет за которыми мерами поймать не случится и мне про того человека тотчас сказати государю. Также мне, опроче государя своего царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии, на Московское государьство иного государя и из иных государьств и из своих ни кого не искати, и не хотети, и не мыслити, и не изменити ему государю ни в чем; и с изменники его, которые ему государю служити не учнут, а учнут изменяти, и с их родством и советники ни на какое лихо не ссылатись писмом и иными никакими меры, и не изменити мне государю своему царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии ни в чем, и государьства под ним государем не подыскивати, и скопом и заговором и всяким умышленьем ни на кого не приходити, и недружбы своей никому не мстити, и никого без государева ведома не убити; а у кого сведаю скопы, или злое которое умышленье и совет, на государя своего царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии какое лихое умышленье, и с теми людми, кто будет в том скопе и во всяком злом умышленье; и мне за него государя своего стояти и с изменники их битися до смерти. Также мне от государя своего царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии ни в которое государьство не отъехати и не изменити ему государю ни в чем, отнюдь, никакими мерами, по сему крестному целованью».

«Целую сей святый и животворящий крест Господень на том, что мне государю своему, царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии, служити и прямити и добра хотети во всем вправду, безо всякия хитрости, по тому, как в сей записи писано, и до своего живота, по сему крестному целованью».

№ XVI

ОКРУЖНАЯ ГРАМОТА

От царицы Марфы Федоровны к воеводам сибирских городов об убиении Лжедимитрия и об избрании царя Василия Иоанновича

От царицы и великия княгини иноки Марфы Федоровны всея Русии, в Сибирь, в Туринской острог воеводе нашему Ивану Никитичу Годунову, и служивым и торговым и всяким людем. Судом Божиим, а за наш грех и всего православнаго христианства, богоотступник, еретик, рострига, вор Гришка Богданов сын Отрепьев, своим ведовством и чернокнижством, назвал себя сыном великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии, нашим царевичем Дмитреем Ивановичем, и омрачением бесовским прельстил в Польше и в Литве многих людей, и с ними пришед в нашу Северскую землю, в Митревском и в Чернигове прельстил всех людей, а иных устрашил смертным убивством, да и не токмо вас и бояр наших, и дворян, и детей боярских, и служивых и жилетцких людей, и нас самих и с родители нашими устрашил смертию; был на Московском государстве и церкви Божии осквернил, и веру христианскую хотел попрати, взял девку из Польши латынския веры, и не крестил ее, венчался с нею в соборной церкви Пречистыя Богородицы, и помазал ее миром и венчал ее царским венцом, и учинити хотел в Российском государстве люторскую и латынскую веру, и по своему злокозненному умыслу всех хотел от Бога отвести; и Бог милосердый, не хотя его злокозненнаго помысла исполнити всем людем его воровство и еретичество объявил, и аз бояром и дворяном и всем людем о том объявила преж сего тайно, а ныне всем явно, что он не наш сын царевич Дмитрей, вор, богоотступник, еретик; а сын наш царевич Дмитрей Иванович убит на Угличе передо мною и перед братьею моею, от Бориса Годунова, а ныне он лежит на Угличе; и бояре и дворяне многие про него ведают, а того вора и богоотступника Гришку многие ж люди знали, только боялись смертнаго убивства. А ныне, по Божией милости и Его праведными судьбами, тот вор Гришка, по своим злодейственным делам, возмездие оть Бога и казнь приял, а как над ним по его делам учинилося, и я с братьями всем людем Московского государства подлинно сказывали, что сын наш царевич Дмитрей Иванович убит от Бориса и погребен на Угличе, а тот вор назывался царевичем Дмитрием ложно; а как он своим ведовством и чернокнижством приехал из Путимля к Москве, на Московское государство, и он, ведая свое воровство, по нас великую государыню не послал многое время, а прислал к нам своих советников, а велел того беречи накрепко, чтоб к нам ни кто не приходил, и с нами б об нем никто не разговаривал; а как велел нас к Москве привести, и он на встрече был у нас один, а бояр и иных никаких людей с собою пускать к нам не велел, и говорил нам с великим прещеньем, чтоб мне его не обличити, претя нам и всему нашему роду смертным убивством, чтоб нам тем на себя и на весь род свой злыя смерти не навести, и посадил меня в монастыре, и приставил ко мне по тому ж своих советников, и остерегати того велел накрепко, чтоб его воровство было не явно, а я для его пристрастья объявити в народе его воровство явно не смела; а ныне нас и вас православных христиан всех милосердый Бог, по Своей неизреченной милости, от его злодейственнаго умысла и от осквернения избавил, и по своим скверным делам он и возмездие от Бога и казнь принял. И после того, прося у Бога милости, аз, и митрополиты, и архиепископы, и епископы и днесь освященный собор, также и бояре, и дворяне, и дети боярские и всякие люди Московского государства избирали всем Московским государством, кому Бог изволит быти на Московском государстве государем; и всесильный и в Троицы славимый Бог наш на нас и на вас милость Свою показал, объявил государя на Московское государство великого государя царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии самодержца, государя благочестиваго, и по Божией церкви и по православной христианской вере поборателя, и от корени великих государей российских, от великого государя Александра Ярославича Невского, и многое смертное изгнание за православную веру с братьею своею во многия лета претерпели, а наипаче всех от того вора и богоотступника и еретика смертию пострадали. И как к тебе ся наша грамота придет, и ты б тот час велел попом и дьяконом, и всяким служивым и черным людем быти к соборной церкви; а как сберутся все люди, и ты б сю нашу грамоту велел вычесть всем людем в слух, и о таком великом милосердье Божьем воздали хвалу Богу, и молили о царском здравье и о всем православном христианстве, чтоб Бог устроил полезная, и жил бы еси Туринском остроге с великим береженьем, и сумненья б еси себе в том никакого не держал, что по грехом нас и вас всех прельстил, то сделалось по грехом по нашим, судом Божиим: а я и государь царь и великий князь Василий Иванович всея Русии самодержец хотим вас жаловати нашим царским жалованьем свыше прежняго. Писана на Москве, лета зрдi майя в ка день[3]. Подлинная грамота за подписью дьяка Алексея Шипилова.

№ XVII

Поход московского царя Димитрия в Москву с Юрием Мнишеком, воеводой Сандомирским, и прочим рыцарством 1604 года

Смотр войска под Глинянами. Съехавшееся туда рыцарство составило коло и избрало из среди себя гетманом пана воеводу Сандомирского, а полковниками пана Адама Жулицкого и пана Адама Дворжицкого. На коле постановили также статьи о походе. Потом с царевичем двинулись три роты: пана старосты Саноцкого, пана Фредро и царская. Пеших же 400 человек. Другие же роты направились сбоку и сзади и не прежде все совокупились, как над Днепром за 2 мили от Киева у Остржа при московской границе. Идя к Киеву, мы опасались войска князя Острожского каштеляна Краковского, состоящаго из нескольких тысяч человек. Оно протягивалось над нами до самого Днепра, и потому мы были в осторожности; целые ночи не спали и держали лошадей в готовности.

Потом пришли к Днепру. Пан Краковский приказал уничтожить все перевозы, и потому мы оставались несколько дней над Днепром, ожидая паромов, и по милости Божьей переправились чрез Днепр благополучно. Один только товарищ, быв долго болен лихорадкою, соскучился недугом, бросился с парома в воду и потонул.

Пройдя Днепр, мы шли чрез дубровы, красивые поля и луга, густою травою покрытые. Погода была хороша. Дорогою мы снабжали себя живностью.

Миновав Остер, граничный замок нашего короля, шли мы к московскому замку Моравску. В 5 милях от Моравска рыцарство уговорилось с паном гетманом, дабы отправить вперед несколько казацких полков, а именно Белешка, который имел при себе 2000 украинских казаков, Куцка и Швайковского.

Москали, узнав в Моравске, что царь вступает в землю с польским войском, начали тревожиться и советоваться; и более от страха, чем по доброй воле, отправили послов к царю, объявляя, что готовы сдаться. Мы подступили к замку с войском в порядке и расположились обозом. Царь же с паном воеводою въехал в замок и принял оный с находящимися в оном орудиями, а москва[4] тут же выполнила присягу на подданство. Снабдив как следовало замок, двинулись мы к Чернигову, лежащему в 12 милях от Моравска, над рекою Десною, которая течет и под Моравском. Чернигов замок весьма крепкий, и город очень достаточно снабженный орудиями. Казаки шли к Чернигову перед войском и подъехав к замку и к городу, требовали, чтобы сдались царю Дмитрию Ивановичу. Но их не слушали: напротив того, стреляли в них и многих из них убили. Узнав, однако ж, что Моравск сдался, черниговцы собрались на совет и положили поддаться царевичу: один только воевода, князь Иван, тому противился, но москва его связала. Между тем казаки штурмовали город, желая обогатиться грабежом, прежде чем войско подоспеет. Тогда москали послали к царевичу из Чернигова, прося его послать к казакам, дабы не грабили города, ибо они сдались добровольно. Известие сие было прискорбно царю и войску, и он отправил к казакам пана Станислава Боршу и пана Пржерадовского, дворян и рыцарей своей роты; но до приезда посланных казаки город разграбили, и только пустые коробьи стояли перед домами. На другой день царь с войском стройно вошел в Чернигов и, увидев зло, учиненное казаками, послал в их лагерь, весьма на них досадуя, и приказал, чтобы возвратили взятое, в особенности частное имущество. В противном случае им угрожали, что царь и прочее рыцарство разделаются с ними с оружием в руках. Тогда казаки прислали к царю и к рыцарству просьбу, представляя, что у них много убитых и раненых и что они поспешили завладеть городом, единственно имея в виду услужить царю, ибо опасались, чтобы москва, усилившись, не вздумала противиться. Царь остановился у Чернигова на несколько дней и приказал возвратить отнятое. Казаки хотя и не все, но возвратили часть. Царь же с паном воеводою стоял лагерем близ самого Чернигова.

Тут рыцарство просило у царя денег, жалуясь на недостаток в платье и продовольствии. Царь, взяв 10000 зл. из Черниговского замка, роздал их рыцарству. Под Черниговом мы отдыхали неделю.

Оттуда мы двинулись к Новогродку, за 36 миль от Чернигова. Леса по всей дороге.

Казаки, подойдя к Новогродку, над тою же рекою Десною, хотели тот час же сделать приступ; но опасались такого же гнева от царя, как и в Чернигове. А между тем Басманов, начальник замка, сжег город, а сам заперся в замке.

Царевич, подойдя с войском в порядке, отправил к замку для переговоров пана Матвея Доморацкого, Станислава Боршу, Бялоскурского, старосту Остерского и пр. и с ними вместе и моравских москалей. Москва, однако ж, не хотела вступать в переговоры; напротив, стреляла по нас еще сильнее и кричала, а вы, блядины дети, вы приехали с вором за нашими деньгами.

Когда войско стало лагерем над рекою Десною, в четверти или полумиле от замка, велено было тот час копать траншеи и плесть туры. Выставив 8 небольших полевых пушек и 6 фальконетов, на колесах и винтах, стреляли по замку, испытуя, не сдадутся ли? Наши гусары, покинув лошадей, кто хотел, шли на приступ; другие же роты стояли в поле; но москва дважды, стрельбою своею, отразила наших от замка. В третий раз, поделав деревянные на санях срубы и подвигая их перед собою, мы в ночное время тихо пошли за ними, а еще позади нас следовали 300 человек с соломою и хворостом, дабы потом зажечь солому и хворост под замком. Дойдя к замку, бросали хворост в ров. Москали, увидев, стреляли из пушек и много нашим повредили. Штурм продолжался с вечера до утра. Наши, увидев, что, не имея больших орудий, которыми бы можно сделать пролом, нельзя взять замка, отступили, потеряв немалое число людей. Царевич был от того весьма смущен, так что от печали почти падал в обморок и, негодуя на свое злополучие и на поляков, говорил: я лучше судил о поляках, но вижу они такие же люди, как и другие. Услышав сие, бывшие тогда при царевиче отвечали: не убавляй нашей доброй славы, ибо то всем народам известно, что нам не новость брать штурмом крепкие замки. Хотя мы и не обязаны ходить на приступ; однако мы, поддерживая славу предков наших, от того по ныне не отказывались и отказываться не хотим; прикажите только сделать пролом, а когда нам доведется сразиться с врагами в открытом поле, тогда милостивый царь увидишь храбрость и мужество поляков, о которых ныне отзываешься так легко. Малое время спустя нагляделся он на польскую храбрость и иначе стал судить о них. Довелось нашим до того, что стали сомневаться, подлинный ли он? Но на другой же день, по милости Всевышняго, получено утешительное известие, что идут посланные от города Путивля, лежащаго в 15 милях от Новогродка, с объявлением, что путивляне готовы поддаться царю. Сие, при чудесной помощи Божией, произошло следующим образом: москали царские алебардщики, пришедшие с царем еще из Самбора, ездили за продовольствием к Путивлю. Вышедшие путивляне поймали их и спрашивали: какие вы люди? Они отвечали: мы братья ваши, идем в отчизну с Дмитрием Ивановичем, государем нашим природным. Не доверяя рассказу, хотели было пытать их, тогда они сказали: головы наши в руках ваших, можете делать с нами, что хотите, но мы не можем сказать ничего более, кроме того, что знаем, что удостоверились, что он есть истинный дедич, и вам советуем ему поклоняться. Они, рассудив о том хорошо и посоветовавшись вместе, связали воевод и привели их в лагерь под Новогродком. Царевич и все рыцарство были тем весьма довольны, тем более что на третий или четвертый день после того поддались замок Рыльск и Комарицкая волость.

Привезено потом из Путивля осадных орудий 5 и поменьше 8. Наши выставили их в траншеях, приискав выгоднейшее место для действия, и стреляли из них по Новогродку весьма сильно. В первый день убили до 60 людей в замке, ибо ядра пробивали стену насквозь. Стрельба сия продолжалась почти целую неделю днем и ночью.

Потом дошли до нас слухи, что великое войско Бориса, как сказывали, до 200 000 человек, идет на нас. Наши, по Божией милости, того не побоялись. Из разных рот собрались охотники, которые, избрав из среди себя начальников и взяв с собою московских провожатых, пошли на встречу Борисова войска, для наблюдения за движениями оного.

Москали также из войска Бориса отрядили перед собою для открытия несколько тысяч татар. Наших не было более 800. Встретившись с неприятелем нечаянно ночью, мы сразились. По Божьей милости, татары побежали, и мы гнали их в болото, где много их потонуло. Пленных досталось нам несколько десятков; пытая их, мы узнали, что войско превеликое.

Чрез неделю потом оное войско Борисово подошло к нам под Новогродок, к самому почти лагерю, так что передовая стража наша убралась в лагерь, давая знать, что народу много идет.

Пан воевода, в качестве гетмана, отправил свежую стражу из лагеря, дабы стереглись до рассвета. На другой день, призвав в помощь Господа Бога и затрубив тихо под сурдиною, войско выступило из лагеря. Москва укрепилась и стояла охорашиваясь и гарцуя. Басманов не переставал делать частые вылазки из замка, стреляя в наших. Потому наши отрядили несколько сотен казаков, приказав им удерживать его. Несколько раз казаки по пятам его врубливались в самый замок. Наступил вечер: сражение не было дано, потому что время прошло в переговорах царевича с москвою.

На другой день, когда переговоры не имели успеха, войско московское, весьма многочисленное, подступило к самому лагерю. Наши, будучи готовы, вышли из лагеря в порядке. Устроили войско как умели лучше и потом велели вступить в сражение роте пана Неборского, состоящей из 200 лошадей. Неборский дрался хорошо, но был опрокинут москвою. Отведя роту, он скоро опять возвратился на бой и поскакал с двумя ротами с Крушиною и Былинским. В то же время Дворжицкий так мужественно наступил с своею пятигорскою ротою, что почти успел привесть москву в замешательство. Потом бросились на неприятеля две роты гусарские, пана старосты Саноцкого и пана Фредро. Третья пана Щуки хорошо поддерживала. Наконец сразилась и четвертая царская рота, из 200 лошадей состоящая, и много пособила, ибо тот час же большое московское войско начало отступать. Были, однако ж, еще запасные роты, которые не сражались, ибо не было в том надобности. Несколько тысяч стрельцов Борисовых были так укрыты в долу, что не скоро наши открыли их. Польская пехота наша наступила на них и с помощью Божьею всех их разбила. Таким образом, при помощи Божьей, мы отстояли поле и одержали победу. Войско Борисово отступило от нас за две мили и поделало засеки и прокопы в лесу. Наши чуть-чуть не взяли богатую хоругвь главного московского войска.

На другой день, по христианскому обычаю, погребали тела убитых москалей. Три огромные могилы вырыты были на поле сражения, и там схоронено до 6000 трупов.

Царь, проезжая между мертвыми телами и видя столь много своих земляков убитых, очень сожалел и плакал. Поляков же убитых, из значительных, было не более 20, и они похоронены с великою честью при церкви, бывшей посреди лагеря; других же простых людей наших погибло до 100, и их похоронили возле москалей, в малой могиле. Между мертвыми найден Мстиславский, весьма изрубленный.

После первого сражения рыцарство наше размыслило, что претерпевают недостаток, как сами, так и челядь их. Иных же, кажется, приводил к смятению страх ожидаемой большей опасности. Все стали требовать от царя денег, говоря, что если не получат оных, то тотчас же уедут в Польшу. Царевич убедительно просил, дабы обождали и не отказывались довершить победы над сильно расстроенным неприятелем. Рыцарство ничего не слушало и отвечало, что все возвратятся в Польшу, если не получат денег. Царевич, видя, что дело плохо, не знал, на что решиться, не имея, кажется, достаточно денег, чтобы всех удовлетворить. Тогда товарищи 3-й роты пана Фредро стали тайно говорить царю: Дай нам одним деньги, так чтобы другие роты о том не знали: ибо роты сии на нас оглядываются; ежели мы останемся, то и они останутся. Несчастный царевич дался в обман и в ночное время послал к ним деньги. Узнав о том, другие роты явно взбунтовались, упрекая царевича, что одной роте дал деньги, а другие ничего не получили.

Пан воевода, который находился тогда в болезненном состоянии, объявил, что дела его требуют присутствия его на сейме, и вследствие сего он оставил лагерь царевича, а с ним и большая часть рыцарства. Царевич был очень огорчен претерпленными им от рыцарства разными неприятностями. У него отняли было и хоругвь его и сорвали даже с него соболью шубу, которую потом, однако ж, москва выкупила за 300 злотых. Многие ругали его, и один поляк сказал: Ей^й, быть тебе на столбе. Царевич за сие дал ему пощечину. Несчастный царевич скакал от одной роты к другой, умоляя именем Бога не покидать его. Но они никоим образом не хотели оставаться, кроме нескольких товарищей из разных рот, так что при царевиче всего польских людей осталось не более 1500.

Отправившееся с паном воеводою войско испытало великие бедствия: холод и голод, как сами люди, так и лошади их. И потому между ими один на другого слагал вину отъезда. В самом деле им довелось переносить более трудов, чем оставшимся при царевиче людям.

После отъезда пана воеводы и отправившегося с ним рыцарства пришло 12 000 казаков запорожских, коим царевич давно послал хоругвь. Они имели при себе более десяти малых пушек. Царевич принял их с радостью, полагаясь много на их мужество, ибо войско было значительное.

Собравшись с ними и со всеми поляками своими, он двинулся далее в московскую землю к Комарицкой волости. Там рыцарство, после многих трудов, отдохнуло порядочно – 2 недели. Не хотя оставаться совсем в бездействии, отряды делали разъезды на 8 миль. Прежде еще, чем войско двинулось от Новогродка к Комарицкой волости, рыльские обыватели прислали к царевичу с просьбою, дабы им дал в Рыльск поляка, человека, к коему бы сам имел доверие, что и самому царевичу показалось справедливым и нужным. Он приказал немедленно пану Боршу, своему дворянину и ротмистру, отправиться туда и, осмотрев и снабдив замок продовольствием и всем нужным, возвратиться к царю. Борш, подняв хоругвь, набрал до 200 товарищей. Борисово войско, узнав об отъезде пана воеводы с большею частью рыцарства, возымело от того великую против нас отвагу и придвинулось к нам на 6 миль. Царевич советовался, что делать, преимущественно с казаками, ибо на них полагал всю свою надежду. Атаман и полковники их представляли, что должно наступать, не ожидая неприятельского нападения. Некоторые же из поляков были того мнения, что лучше выжидать неприятеля, избрав выгодное для сражения место, и стараться весть с ним переговоры и медлить, не торопясь битвою. Последствие доказало, что сей совет был хорош. Сами москали потом говорили, что, видя значительное войско, наклонны были к миру. Казаки, однако ж, упорствуя в своем мнении, советовали наступать непременно. Царевич послушался их и двинулся со всем войском из Севска, назначив себе в гетманы поляка пана Адама Дворжицкого, что прежде был полковником. Подошли близко к неприятельскому лагерю. Московское войско стояло в порядке, ожидая нас: было его 30 000, более чем под Новогродком. Начальниками онаго были двоюродный брат Годунова, Семен Годунов, и два брата Шуйских. Поляки, выстроившись в порядке, двинулись против праваго крыла московского войска. Казаки стали на нашем правом крыле. Поляки построили в один ряд 7 рот копейщиков, смешанных с пятигорцами, и оставили в запасе 200 гусар под начальством пана Бялоскорского. Тогда, призвав Бога на помощь, роты сразились: пана Дворжицкого гетмана, пана Станислава Борши, пана Вержбицкого, п. Билинского, п. Тышкевича и п. Микулинского, и бились так мужественно, что прогнали москву в лагерь. Там приняли наших очень сильным огнем: пули московские летели на нас градом, но по Божьей милости вредили не много, ибо перелетали через головы. Дым от сей стрельбы повеял на занимавших правое крыло казаков, которые, не сражавшись, побежали от одного дыма сего. Поляки, думая, что казаки так же с ними сражаются, сильнее еще теснили москву. За дымом не видно было, что делается у казаков. Но тут несколько поляков прибежало с известием, что казаки уже утекли; тогда и мы стали отступать в порядке, отбиваясь и отражая москву. Однако ж казацкая пехота, бывшая при пушках, сильно стояла против москалей. Но мы, не будучи в возможности противостоять столь превосходному числом неприятелю, все отступали в ожидании, не возвратятся ли казаки, и никак не могли спасти казачьей пехоты, которую москали разбили и пушки взяли. Тогда те из нас, которые имели лучших лошадей, поскакали за казаками, уговаривая и умоляя их, дабы не навлекали на себя такого бесчестия. Но они, не внимая ничему, постыдно разбегались в разные стороны. Царевич срубил некоторым головы, нагоняя их в сопровождении других поляков: и так мы следовали за казаками 18 миль без отдыха до самаго Рыльска. Придя в Рыльск, мы отдохнули два дня.

Потом двинулись к Путивлю, 12 миль от Рыльска к польской границе. Войско Борисово следовало за нами, надеясь настигнуть нас в Рыльске. Они пришли к Рыльску на другой день после нас и расположились лагерем. Москали тут же приказали плести туры и копать траншеи, которые подведя к городу выставили пушки и сильно стреляли по Рыльску. Рыльские обыватели так же упорно защищались, будучи обнадежены царевичем, что пришлет им войско на помощь. В самом деле он послал 2000 москалей и 500 поляков, которые вошли ночью в город так удачно, что их москва не приметила и узнала об них тогда, когда они уже вошли. Царевич же еще уверял рылян, что скоро придет на выручку их с значительным войском. Известившись о том, рать Годунова очень испугалась, а мы еще более трепетали, опасаясь, чтобы они на нас не наступили, ибо нас было весьма немного, так как после сражения под Севском наших не только что много, но даже почти и все отправились в Польшу не распростившись. Тогда царевич стал упрашивать пана Ермолая Бялоскорского и пана Станислава Боршу, дабы ехали за ними и ради Бога убеждали их возвратиться. С помощью Божьею, по их увещанию, многие возвратились, и малое только число отправилось в Польшу. Возвратившись в Путивль, мы опять разместили товарищей по хоругвям, ибо разбрелись было все в рознь. Паны ротмистры снова устроили роты свои, приказав поделать как можно более копий, в которых рыцарство терпело большой недостаток, ибо некоторые были переломаны в сражении, а другие утрачены при отступлении. Потом мы разнесли слух, что нам в помощь идет значительное польское войско, а именно пан Жолкевский, гетман полевой, хотя сие было вовсе невероятно.

Москва Борисова, поймав москаля из Путивля, допрашивала его, что думает царевич и его войско, и он им сказал: в Путивле говорят, что большое войско идет в помощь полякам. Поверив тому, весьма встревоженные москали отошли от Рыльска и, как будто гонимые, отступили от нас на 40 миль от Рыльска к Кромам, что нас весьма обрадовало.

Потом царевич отрядил из Путивля и Рыльска 4000 казаков донских и москалей на помощь кромским жителям. Сии также вошли скрытно ночью в город, москва заметила их тогда уже, когда последние входили, и дрались с ними до тех пор, пока и те последние успели вступить в город. После прибытия сего отряда в Кромы Борисово войско открыло жестокую пальбу из пушек и больших мортир, следствием коей было сожжение Кромского замка. Но кромские жители защищались неослабно. Войско от 7 до 8 недель стояло у Кром, сильно добывая город.

Между тем доходили до нас в Путивль частые слухи, что город Кромы взят приступом. Слухи сии тем более тревожили нас, что в Путивле причиняли сильное негодованье. Жены оплакивали мужей и сыновей своих: от того мы были в опасении, не изменят ли нам путивляне, чтобы угодить Борису?

В сие время пришло 500 стрельцов из Борисгорода и из Царяграда, которые передались царю. Они имели красное платье, ибо находились прежде в службе Бориса.

Скоро потом дошло до нас несомненное и для всех нас весьма утешительное известие о смерти Бориса. Тот же час жена Борисова из города Москвы послала к войску, стоявшему под Кромами, чтобы присягали сыну ее Федору. Многие присягнули. Однако ж от того произошло не малое замешательство.

Мы же, имея о всем достаточное сведение, не дождавшись из Польши ни одного живого человека в помощь, двинулись против того войска с царевичем. У нас было всего не более 2000 копейщиков, да москалей могло быть до 10 000.

Двинувшись из Путивля, отправили вперед 3 роты поляков, дав им в начальники пана Запорского, с ними было также несколько тысяч москалей.

Подходя уже близко к Кромам, пан Запорский придумал такую хитрость: написал письмо к кромским обывателям следующего содержания: извещаю вас, что идем к вам на выручку с сильными польскими войсками, и с тем письмом отправил москаля, взяв его из Борисовой деревни Бильзовы. Показал ему несколько рот и дал рубль, дабы снес письмо к кромским обывателям. Он был схвачен людьми Борисовыми и отведен в лагерь. Читали письмо, отправленное в Кромы, и весьма встревожились. В то же время московская передовая стража, татары, разбитые паном Запорским, прибежали в лагерь, сказывая, что народу очень много, ибо наши тогда выступали из леса, и татарам число наших показалось велико: москва испугалась, ибо донесение их согласовалось с письмом, которое пан Запорский отправил нарочно, дабы оно было перехвачено.

Тогда от страха москва отправила посланных к пану Запорскому, объявляя, что все хотят бить челом Дмитрию Ивановичу и что целое войско уже ему крест целует.

Пан Запорский уведомил немедленно царевича, и москва сама вскоре прибежала к нему, сказывая, что целое войско целует крест тебе, а изменников твоих мы связали. Царь и мы все, находившиеся тогда с ним в большой опасности, весьма обрадованы были всем случившимся.

Потом приехал князь Голицын, бывший между прочими начальником, и с ним несколько сотен людей, которые донесли царевичу, что целое войско и вся земля в его послушании. Рота пана Борши стояла тогда на страже, и поручик пана Борши прислал ему сие известие.

Мы, будучи уже тогда в дороге с царевичем, двинулись далее к столице. А к московскому войску послал царевич, дабы разъехались, ибо были изнурены; только знатнейшим приказал ожидать себя у замка Орла.

Потом пришли мы с царевичем под замок Орел. Тут против нас выехало войско московское, числом, как сказывали, до 80 000 человек; и так мы провожали его, с Божьею помощью, благополучно к столице. Царевич, однако ж, не доверяя московскому войску, приказывал располагать оное за полмили, а иногда и за милю от себя. Мы же, поляки, были всегда при нем на квартирах и в походе, до самой столицы, содержа около него ночную стражу из ста человек.

Потом в 15 милях от Москвы, под замком Серпуховом, учрежден был лагерь из шатров. Присланный из Москвы, для принятия царевича, огромный и многоценный шатер снабжен был четырьмя воротами с раскатами, так что походил на каменный замок. Комнаты в нем были богатые и красиво вышитые золотом: особенно столовая, в коей царь угощал нас и бояр. Сидело за столом до 500 человек. Угощение было роскошное, ибо повара приехали из Москвы со всем нужным, а также и другие служители и ключники. Двести лошадей вели в поводу: оных всегда до 500 находится в царской конюшне, и также несколько карет с весьма красивыми шестернями. Таким образом мы шли к Москве; ежедневно царя встречали бояре, принося подарки, соболи, золото, серебро.

С помощью Всевышняго вошли в столицу при благоприятствующей погоде. Народу много стояло на крышах, смотря на поляков.

Мы ввели его на самый двор в замке и стояли в порядке при хоругвях, пока он не слез с лошади и не ушел в палаты.

Квартиры для всех наших хоругвей отведены были на одном Посольском дворе: там было нам очень тесно. Однако ж потом некоторые перешли на другие квартиры.

Короноваться царь не хотел до приезда матери, которая была в дороге. Ожидал ее 4 недели.

Тогда Шуйские, знатные люди, хотели ему и нам учинить измену, подложив огонь ночью. Мы, однако ж, смекнули, и царевич приказал схватить их и вывесть на площадь. Однако ж по ходатайству некоторых сенаторов царь даровал им жизнь и отослал куда-то далеко от Москвы, но уже теперь опять в милости.

Чрез несколько дней после приезда его матери коронование совершилось. На встречу матери он шел пешком полмили, выйдя из кареты, с другими поляками. А когда она ехала городом Москвою, то он шел пешком при карете.

Вскоре после коронования произошло большое замешательство между москвою и поляками, по той причине, что москва, по маловажному поводу товарища нашего, шляхтича польского Липского, приказала палачам бить кнутом и водить по улицам по своему обыкновению. Увидев то, наши бросились на них. Много было убитых и много раненых. Царь был весьма недоволен и послал сказать полякам, чтобы ему выдали виновных, а не то велит вывесть пушки, разбить занимаемый нами двор до основания и потом ни малейшаго ребенка из наших кормить не будет. Поляки так отвечали на сие послание: такую получаем награду за кровавые услуги наши, которых мы для царя не щадили; мы того не побоимся! пусть умрем мучениками! Будет, однако ж, о том знать пан наш король и братья наши. А мы покамест хочем погибнуть, как рыцарские люди, и пока не умрем, много вреда наделаем! Намерение рыцарства было броситься на москалей, коих было в сборе несколько десятков тысяч; искали только священника, чтобы прежде исповедаться. Донесено было царю, на что поляки решаются, и он, удивляясь великодушию их, послал к ним вторично, дабы не отказывались выдать виновных, обещая, что им ничего не будет сделано, лишь только бы оказали покорность для успокоения москалей. И так рыцарство, получив от него сие удостоверение, выдало трех человек с условием, дабы не были наказываемы, так как они не более прочих были виновны, ибо все били, а что выдаются они только в угождение царской милости. Выданы были из роты пана Борши один товарищ, Павел Дзержбицкий, из роты пана Вержбицкого Щигельский, из роты пана Богухвала Шелиборский, коих царь обещал возвратить безвредно. Однако ж они были в большом страхе, ибо их посадили в тесную темницу, где около стен находились узкие скамейки, а под скамейками разные железные, острые крючки, лишь бы только который из них сдремал, то погиб бы лютою смертью, и они намеревались уже бежать, если бы им пришлось оставаться там долее, но их продержали только одни сутки.

Ротмистры, провожавшие царя до столицы, были паны Дворжицкий гетман, Станислав Борша, Иваницкий, Бялоскорский, Вержбицкий, Запорский и Богухвал.

Сию московскую историю сочинил пан Станислав Борша, ротмистр и дворянин великого царя московского, Дмитрия Ивановича. Лета Божьяго 1606.

Приложения к части II

№ I

ГРАМОТА

царя Василия Ивановича в Пермь Великую из Москвы 1606 года, июнь

I. От царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии, в Пермь Великую, князю Семену Юрьевичу Вяземскому да подьячему Ивану Федорову. Писали есмя к вам наперед сего, что Божиим праведным судом, за грех всего православнаго крестьянства, страдник, ведомой вор, богоотступник, еретик, рострига, Гришка Богданов сын Отрепьев, отступя от Бога и по совету дьяволю и лихих людей, которые всегда Московскому государьству хотят разоренья и кроворозлитья, назвал себя государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии сыном, царевичем князем Дмитреем Ивановичем, и в Полше и в Литве короля и многих панов и служивых людей своим ведовством и чернокнижством прелстил, да не токмо что в Полше, и в Московском государьстве многих людей прелстил, а чаяли его царевичем Дмитреем: и тот вор богоотступник, по своему бесовскому умыслу и по совету с полским королем и с паны радами, в Московском государьстве многую смуту и разоренье учинил, и церкви Божии осквернил, и многих православных крестьян, которые его знали и злодейство ведали и его обличали, злой смерти предал, и понял за себя воеводы Сандомирского дочь, латынския веры, и не крестив ее, в соборной церкви Пречистая Богородицы венчал, и полских и литовских людей для крестьянского разоренья многих к Москве привел, а церкви Божии и святыя иконы обругал, и немец, и римлян, и поляков, и розных вер многих злых еретиков в церковь пущати велел со оружием, а иных скверных дел и писати не вместимо, какое злое поруганье крестьянской вере чинили, и православным крестьяном многое насильство и кроворозлитье учинил, и жены у мужей отнимал, и иныя нестерпимые грубости и поносы чинил; а последнее, по совету с полскими и с литовскими людми, изменным обычаем хотел бояр, и дворян, и приказных людей, и гостей, и всяких лутчих людей побити, а Московское государьство хотел до основания разорити, и крестьянскую веру попрать, и церкви разорить, а костелы римские устроить; и милосердый в Троицы славимый Бог наш, по Своей святой милости, над нами и надо всем православным крестьянством милость Свою показал, умысл их злодейской всем людем объявил и гнев Свой от православных крестьян отвратил и святых Божиих церквей и православный крестьянский веры до конца в разоренье и православных крестьян в росхищенье и в работу не дал, против его злых и скаредных дел. А умысл его злодейской таков был: после смерти того вора взято в его хоромех лист утверженной того ростриги Гришки с воеводою Сандомирским, что было ему отдавати воеводе Сандомирскому да его дочери и их роду городы Новгород и Псков, с пригороды и со всеми людми и с уезды, и владети было теми городы и уезды воеводе Сандомирскому с дочерью, и монастыри и костелы устроивати было римские, а тому было вору теми городы не владети и как было им разорити истинная православная крестьянская вера, а учинити во всем Московском государьстве римская вера; да тут же взято, в хоромех, римского папы и кардиналовы и езоветцкие листы, о крестьянской же вере и о разоренье и о утверженье римския веры; и на том на всем тот вор рострига Гришка Отрепьев в Литве воеводе Сандомирскому, при многих панех и при папиных посланникех, присягал и крест целовал, и ту утверженную запись им с клятвою на себя дал за своею рукою, а писал тот лист воевода Сандомирской. И по нашему указу бояре наши воеводы Сандомирского про тот воровской утверженной лист допрашивали: его ли писмо тот лист и каким обычаем у них такой совет на крестьянское разоренье был? И воевода Сандомирской, смотря того листа, бояром нашим в роспросе сказал, что он такой утверженной лист с вором с ростригою писал и писмо его рука, а были у них такие листы по противням; а прелстил его тот вор ведовством и оманом, и крест ему тот вор на том на всем целовал, что было ему то все сделать, что в том листу писано; да сверх того писма, хотел ему тот вор отдати Смоленск и Сиверу всю со всеми людми и казну многую Полскому королю и ему воеводе обещался тот вор давати, а иную многую казну денежную и суды золотые и иную всякую казну и наряды всякие, ему давал; и о вере-де с ним, с Сандомирским, тот вор говорил, чтоб ему, по своему обещанью, учинити в Руском государьстве римская вера и костелы поставити, и иныя многия статьи хотел учинити; и он-де, Сандомирской, и сам то узнал, что он не прямой царевич Дмитрей, потому что о Московском государьстве все говорят о разоренье и вперед себе Московского государьства не проча, и с своими приятели он, Сандомирской, о том часто говаривал и от того с кручины много болен был, то-де и бояром нашим ведомо было; и над тем-де и вором и над ним, над Сандомирским, учинилося Божье наказанье, по их винам, что они мыслили о крестьянской вере и разоренье, и в том-де он, Сандомирской, перед Богом и перед нами великим государем и передо всеми людми Московского государьства виноват. Да бояром же нашим сказывали в роспросе Станислав да Ян Бучинские, которые жили в верху у того вора у Гришки, у тайныя его думы и у всяких у тайных его дел: канун деи того два в пятницу, маия в 16 день, как того ростригу убили, говорил тот рострига на одине со князем Констянтином Вешневецким, а они были туто ж: «в ремя деи мне своим делом промышлять, чтоб государьство свое утвердить и вера костела римская распространить; а началное деи дело, что бояр побить; а не побить деи бояр, и мне самому быть от них убиту; а толко деи побью бояр, и аз деи что хочу, то чиню». И Вешневецкой-де и они, Бучинские, молвили: «Да толко ему побить бояр, и за них землею станут». И рострига Гришка молвил: «То деи уже у меня умышлено тем обычаем, велел деи я вывести за город наряд весь будто для потехи, а в сю деи неделю (маия в 18 день) велел туто выехать за город, будто для стрелбы смотреть, воевод Сандомирскому и сыну его старосте Сенецкому, и Тарлом, и Станицким, и рохмистру Доморацкому, и с ними всем полским и литве, в збруе во всем и с оружьем; и как деи я выду на стрелбу, а за мною будут бояре все и дворяне, и как учнут из наряду стреляти, и в ту пору поляком всем ударити на бояр и на дворян, и их побивать; а то деи есми указал же, кому на кого на бояр приехати и убити, князя Федора Мстиславского Михаилу Ратомскому, а Шуйских Тарлу да Станицким, а про иных бояр также приказано кому кого убить; а убить деи велел есми бояр, которые здесь владеют двадцати человек, и как деи побьют их, и во всем будет моя воля». И они деи Бучинские молвили: «Московское государьство великое, станут за бояр всем государьством, и поляков, и литву всех самих побьют». И рострига Гришка говорил: «Поляки деи и литва выедут все в збруе и с копьи и со всяким боем; да и звычей деи у меня тот положен, что на потехи со мною часто выезжают роты вооруженны, уредят как на битву; был деи есмы на Вяземи; и со мною деи был рохмистр Доморацкой со всею ротою, во всей ратной збруе, да здесь ко мне часто приезживал уредясь как на битву, и то-де будет уж никому не приметно, что выедут ныне со мною поляки и литва в збруи; а бояре деи и дворяне ездят со мною простым обычаем, и им деи без оружия что учинить? а как деи тех бояр побьют, и досталные деи все устрашатся, ещо деи иные на них не придут». И они деи Бучинские молвили: «Великое дело то надобе начати да и совершити; а толко не совершится, ино самим нам будет худо». И рострига деи Гришка говорил: «Верьте деи мне, однолично то совершится; аз-де уж и такие статьи видел, сего деи году в Великой пост говорили про меня не многие стрелцы, что я веру их разоряю, и мне деи тотчас сказали, и аз деи тех стрелцов велел сыскати и приказал быти на дворец всех приказов стрелцом; и тех которые говорили туто ж велел привести; и учал-де есмя вину их и измену всем стрелцом сказывать, а у меня-де уж говорено с Григорьем Микулиным, как ему туто говорити и что надь теми стрелцы учинити: и как измену их объявили, и Григорей-де учал говорить: освободи-де, государь; миг, я у тех твоих изменников не токмо что головы поскусаю и чрево из них своими зубами вытаскаю; да мигнул-де на них Григорей стрелцам, и стрелцы-де, блюдясь от меня, тех моих изменников в мгновение ока изсекли на малыя части, мало-де сами не пересеклись секучи их; а то-де чаю так же будет, на кого-де только укажут, что изменник мой и то-де уж не пробудет, все-де от меня блюдяся делают что велю». И они-де Бучинские молвили: «Таких ты бояр велиш побить, кому у тебя в царстве урежати и кому в приказех быти?». И Гришка-де рострига говорил: «То-де уж у меня умышлено, ныне-де у меня здесь готовы воевода Сандомирской и староста Сепатцкой, да ты Вешневецкой, да Тарлы, да Станицкие, да вы, Бучинские, и иные ваши приятели, а по иных поляков и по литву пошлю, и мне-де будет уж надежно, и государьство мое будет без опасенья, и в римскую-де веру всех вскоре приведу; то-де уже здеся видел, хотя кого безвинно велю убить, а никто ни за кого слова не молвит». И они-де Бучинские говорили: «Слышали есми здеся у многих, что за веру здеся и так нас не любят; а толко стати неволею приводить, и за то станут всем народом». И рострига-де Гришка говорил: «Видели-де естя сами, что здеся делается: нароком-де есми приказал поляком и всяких розных вер людем ходити здеся в болшую их церковь и по всем их церквам в саблях, и как кто ходит, и они-де кабы сперва поговаривали меж тайно стали, и ныне-де уж и то ни за что; и аз-де велел поляком носити крест у поясов, и ниже гораздо пояса, и назади, а они-де тому кланяются и держат иконы и кресты в великой чести, и поляки-де и люторы и колвинцы и в церкви так ходили, и за то-де никто никаков человек никакова слова не молвил; а как-де я венчался, и у меня-де в ту пору болшое опасенье было, потому что по их крестьянскому закону первое крестив да то же вести в церковь, а не крестив никому иных вер в церковь не ходити, и аз-де нарочно велел быти в ту пору лютарем, и калвинцом и евангликом, и иных всяких вер людем, и они-де в церкви были и слышали-де есмя, что и образом изругалися и смеялися и в церкви, иные сидели в обедню, а иные спали, на образы приклонялися, и за то-де никаков человек не смел слова молвить; а болше-де есмя всего боялся, что цесарева моя римския веры и нечто митрополиты и архиепискупы и епискупы упрямятся, не благословят и миром не помажут, и во многолетье не станут поминати, и как-де есмя вшол венчатися в церковь и аз-де что хотел то делал, все делалось по моему хотенью и воле, и в царьских дверех миром помазывали и во многолетье пели во всех церквах благоверную цесаревую, а сами-де они то знают, что посяместа опричь римской веры в греческой вере цесаря не бывало; а которые митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и попы, про то учали были прежь сего о том поговаривати, и аз-де их поразослал, а ныне-де никаков человек не смеет слово молвить и во всем волю мою творят». И говорил-де туто рострига Гришка с клятвою, «что однолично в неделю, маия в 18 день, на стрелбе бояр, Мстиславского и Шуйских, и иных бояр и дворян лутчих, и детей боярских и голов, и сотников, и стрелцов, и черных и людей, которые за них любо станут, побить всех, а совершив, тот час костелы римские ставить; а в церквах в руских пети не велю и то-де все совершу, на чем-де есми присягал папе и кардиналом, и арцибискупом, и бискупом, и как-де есми воеводе под клятвою в писме своем написал; и Вешневецкому-де есми приказал, чтоб к недели со всеми своими людми был готов и промышлял бы неоплошно». И мы слыша такого злодея и богоотступника и еретика чернца Гришки злые умыслы и разоренье на крестьянское государьство и на православную веру, ужаснулись, как такой злодей помыслил на такое злое дело и встав на Бога богов и хотел до основания крестьянское государьство разорить и стадо Христовых овец в конечную погибель привести; а как милосердый Бог, призря Своею милостию на Росийское государьство, не дав в разоренье и в расхищенье крестьянского роду, и не попустил на долгое время того вора и богоотступника, вскоре злобесную его душу ниспроверг, а на Росийское государьство изобрав нас великого государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца; и мы великий государь, за помочью великого Бога, принял скифетр Росийского царьствия, по прародительской нашей царьской степени, и по моленью патриарха и митрополитов, и архиепискупов, и епискупов и всего освященного собора, и за челобитьем царей и царевичей и многих государьских детей, которые служат в Московском государьстве, и бояр наших, и околничих, и дворян, и детей боярских, и всяких служилых людей Московского государьства, говорили есмя митрополитом, и архиепискупом, и епискупом, и всему освященному собору, и бояром, и дворяном, и всему православному крестьянству: что в прошлом в 99 году, за грех всего православнаго крестьянства, великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии сын, благоверный царевич князь Дмитрей Иванович, по зависти Бориса Годунова, яко агня незлобивое заклася и святая его праведная и непорочная душа отъиде в вечное блаженство, в небесное царьство, а тело его святое погребено на Углече и много исцеления подает всяким одержимым различною болезнью, и явно к болящим приходя себя оказует, и милостивое свое исцеление подает, на уверение всем православным крестьяном, и многие про его чудеса свидетельствуют и на соборе нам про то извещали; а злодеем его и убийцом Бог милосердый, по Своей святой воле, мстя неповинную кровь праведнаго, возда и месть по их делу, злой смерти предал и для их злодейского умыслу на Росийское государьство послал свой праведной гнев к познанию истинная, проявляя терпение и злострадания страстотерпца Своего; а нам бы мощи благовернаго царевича князя Димитрея Ивановича принести в царьствующий град к Москве. И поговоря о том со всем освященным собором послали есмя на Углечь, по мощи царевича князя Дмитрея Ивановича всея Русии, Ростовского митрополита Филарета, да Астороханского епискупа Феодосья, да Спаского архимарита Сергия, да Ондроньевского архимандрита Аврамья, да бояр князя Ивана Михайловича Воротынского, да Петра Никитича Шереметева, да Григорья Федоровича да Ондрея Олександровича Нагих; и маия в 28 день писали к нам с Углеча богомолцы наши, Ростовской митрополит и Астороханской епискуп, и архимариты, и бояре наши, что они мощи благовернаго царевича князя Дмитрея Ивановича всея Русии подняли и осматривали, и в ту-де пору от гроба весь храм наполнился многаго благоухания, и мощи благовернаго царевича князя Дмитрея Ивановича целы и ничем нерушимы, а в иных местех часть земли отдана, а на лице и на главе власы целы чермны, и на костях плоть цела, а ожерейлецо низано жемчужное с пугвицы все цело, и в левой руке шириночка тафтяная шита золотом и серебром цела, и саван на нем весь цел, а покрыт кафтанцом комчатым на хрептах на бельих, нашивка серебрена с золотом, а сапожки на нем целы, толко подошвы у носков отстали; да на царевичевых же мощех положено орехов с пригорши, а сказывают, как он тешился и втепору орешки кушал, и как его убили и те орехи кровью обагрилися, и для того те орехи на нем во гроб положили, и те орехи на царевичевых мощах целы ж; да которые ж люди одержимы были розными болезньми и исцелили от царевичева Дмитреева гроба, в прошлых годех и в нынешнем во 114 году, до их приезду, и те люди принесли к ним писмо и то писмо они к Москве привезли, июня в 3 день, и мощи благовернаго царевича князя Дмитрея Ивановича. И мы великий государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии и мать царевичева князя Дмитрея Ивановича, царица и великая княгиня инока Марфа Федоровна всея Русии, с митрополиты и с архиепискупы и с епискупы и со всем освященным собором, и с бояры и с дворяны и со всякими людми Московского государьства, мощи благовернаго царевича князя Дмитрея Ивановича встретили со кресты за Каменым городом, и его мощи передо всем освященным собором и передо всеми людми аз и мать его, царица инока Марфа Федоровна всея Русии, смотрели и всем людем показывать велели, и его целбоносные мощи и ризы все целы и тлению непричасны: и мы, видя сами такое неизреченное Божье милосердие, с радостными слезами всесилному и в Троицы славимому Богу и Его страстотерпцу благоверному царевичу князю Дмитрею Ивановичу хвалу воздали и милости у него и прощения просили; и как понесли мощи его в город, и от его мощей многие болные розличными болезньми получили исцеление; а как его поставили в церкви архангела Михаила, и от его целбоносных мощей пролились реки милосердия, многие болезные розличными болезньми исцеление получили; в первой день исцелил всякими розными болезньми тринадцать человек, а в другой день (июня в 5 день) двенадцать человек, и до сего дни непрестанно исцеляет и всем приходящим с верою нескудно милость свою подает. А на принесение мощей благовернаго царевича князя Дмитрея Ивановича царица и великая княгиня инока Марфа Феодоровна, в церкви архангела Михаила, перед митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и передо всем освященным собором, и перед бояры, и перед дворяны, и передо всеми людми, била челом нам великому государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии, что она перед нами, и пред освященным собором, и передо всеми людми Московского государьства и всея Русии виновата; а болши всего виноватее перед новым мучеником, перед сыном своим царевичем Дмитреем: терпела вору ростригу, явному злому еретику и чернокнижцу, не объявила его долго, и много кровь крестьянская от того богоотступника лилася и разоренье крестьянской вере хотело учиниться; а делалось то от бедности, потому, как убили сына ее царевича Дмитрея, по Борисову веленью Годунова, а ее после того держали в великой нужи, и род ее весь по далним городом разослан был и в конечной злой нуже жили, и она по грехом обрадовалась, от великия нестерпимыя нужи вскоре не известила, а как он с нею виделся и он ей запретил злым запрещением, чтоб она не говорила ни с кем; и нам бы ее в том пожаловати и всему народу Московского государьства простить велети, чтоб она в грех и проклятстви ото всего мира не была. И мы великий государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, по своему царьскому милосердому обычаю, и для великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии, и для благовернаго страстотерпца царевича Дмитрея Ивановича честных его и многочудесных мощей, царицу иноку Марфу во всем простили, а митрополитов и архиепискупов и епискупов, и всего освященнаго собора и всего православнаго крестьянства молили, чтоб они в купе о царице Марфе молили Бога и Пречистую Богородицу и всех святых, чтоб Бог милость Свою показал и от такова злаго греха душу ея освободил. И как к вам ся наша грамота придет, и вы б велели быти в соборную церковь архимаритом и игуменом и всему освященному собору, и дворяном и детем боярским, и приказным и всяким служилым людем, и всяким торговым и черным людем, а как сойдутся, и вы б сю нашу грамоту велели ее вычесть всем людем в слух, а будет в церковь вси люди не вместятся, и вы б им велели вычести перед церковью на просторном месте, чтоб милость Божию и Пречистыя Богородицы и великих чудотворцов заступление, наипаче же великого светилника страстотерпца благовернаго царевича князя Дмитрея Ивановича преславныя чудеса, всем людем были ведомы; и о таком бы естя неизреченном Божье милосердии воздали хвалу всесилному в Троицы славимому Богу, что нас и всех православных крестьян не предал в руце врагу и богоотступнику и еретику в расхищенье и в разоренье и в работу, и наша истинная православная крестьянская вера не порушилась и церкви Божии лепоту свою приняли; также и о том, чтоб явил нам дивная в чудесех новаго страстотерпца благовернаго царевича князя Дмитрея Ивановича, иже православными своими чудесы весь мир просветил и неверных поляков и всяких иноземцов неверныя их сердца в веру превратил; и о нашем бы есте многолетном здоровье молили Бога, чтоб нам и всему православному крестьянству устроил Бог все благая и полезна, и чтоб над царицею и великою княгинею инокою Марфою Федоровною всея Русии Бог милость Свою показал, для сына ея благовернаго царевича князя Дмитрея Ивановича душу ее освободил от греха и от всемирнаго проклятства, что она, страшася смерти, женскою немощию одержима, долгое время такова великого богамерского дела не объявила и великого страстотерпца нового мученика, сына своего, благоверного царевича князя Дмитрея Ивановича, многочудныя его мощи в забвенье и без памяти учинила; и с утверженныя грамоты ростриги Гришки Отрепьева, что дал на себя крепость воеводе Сандомирскому, и с папиных и с кардиналовых с воровских ссылочных грамот, что писали о крестьянском разоренье, и о городех, которых поступился Сандомирскому и его дочери, и о римской вере, списав списки послали есмя к вам, и вы б те списки потому ж велели вычести всем людем в слух, и не в одном месте, чтоб их воровской умысл всем людем был ведом; и того б есте вора, и еретика, и богоотступника, ростригу Гришку Отрепьева и его советников, которые на крестьянское разоренье и на попранье православный веры с ним советовали вечному проклятью предали и вперед проклинать велели ежегод, вместе с еретики; а с сее бы есте нашея грамоты и с утверженныя ростриги Гришки Отрепьева, что он дал на себя крепость за своею рукою воеводе Сандомирскому, писав слово в слово, послали бы естя в уезд или в пригороды; а в которой день и с кем имянем пошлете, и вы б о том к нам отписали, а отписку велели отдати в Болшой четверти дьяку нашему Нечаю Федорову. Писан в Москве, лета 7114 июня в день.

II. Перевод с полского писма с утверженного ростриги Гришки Отрепьева, что дал на себя крепость за своею рукою воеводе Сандомирскому; а сказали Бучинские, что то писмо воеводы Сандомирского Юрья Мнишка, и сам воевода передо всеми бояры сказал, то писмо его воеводина рука:

«Мы Дмитрей Иванович, Божиею милостию царевич всея Русии, Углетцкий, Дмитровский, и иных князь, от колена предков своих, и всех государьств Московских государь и отчичь».

«Помнячи себе перваго жития нашего не тем обычаем, как иные монархи и предки наши, но как иные люди крестьянские за призрением Господа Бога Всемогущаго, от Которого живет начало и конец, а живот и смерть бывает от Него ж, усмотрили есмя и улюбили себе, будучи в королевстве в Полском, в дому честнем великого роду жития честнаго и нобожнаго приятеля и товарища, с которым бы мне за помочью Божиею в милости в любви житие свое провадити ясневельможную панну Марину с Великих Кончиць Мнишковну, воеводенку Сендамирскую, старостенку Лвовскую и Самборскую, дочь ясневелможного пана Юрья Мнишка, человека великия доброты и любви, и для того есмя взяли его себе за отца и о том мы его просили, чтоб он всегда к нам был любителен и дочь бы свою панну Марину за нас дал, а что тепере мы есть не на государьствах своих и то тепере до часу; а как даст Бог буду на своих государьствах жити, и ему б попомнити слово свое прямое, вместе с панною Мариною, за присягою, а аз помню свою присягу: и нам бы прямо обема держати и любовь бы была меж нас, а на том мы писаньем своим укрепляемся, а вперед во имя Святыя Троицы даю ему слово свое прямое царьское, что женюсь на панне Марине, а не женюсь и аз проклятство на себя даю; а кой час доступлю государьств наших отчины Московския, и аз пану отцу, его милости, дам десять сот тысяч золотых полских; также и панне Марине, жене нашей, из казны нашей московской, на подъем для того дальнего проезду, к наряду клейнотов и серебра и бархотов золотых дам; и посланников его милости пана отца и панны Марины не задержав отпускати, и их жаловати, и дарити нашим царьским жалованьем. На том мы на всем слово свое царьское даем другое, то, как вступим на наш царьский престол отца нашего, и мы тот час послов своих пошлем до наяснейшаго короля Полского, извещаючи ему и бьючи челом, чтоб то наше дело, которое ныне промежь нас, было ему ведомо и поизволил бы то нам сделати без убытка. Третье то, той же прежереченной панне, жене нашей, дам два государьства великие, Великий Новгород да Псков со всеми уезды, и с думными людми, и с дворяны и с детми боярскими, и с попы, и со всеми приходы, и с пригородки, и с месты, и с селы, со всяким владеньем и с поволностью, со всем с тем, как мы и отец наш теми государьствами владели и указывали; а мне в тех в обеих государьствах, в Новегороде и во Пскове, ни чем не владети и в них ни во что не вступаться, тем нашим писаньем укрепляем и даруем ей панне то, за тем своим словом, прямо; а как за помочью Божиею, с нею венчаемся, и мы то все, что в нынешнем нашем писме написано, отдадим ей и в канцлерии нашей ей то в веки напишем и печать свою царьскую к тому приложим; а будет у нашей жены, по грехом, с нами детей не будет, и те обои государьства ей приказати наместником своим владети ими и судити, и волно ей будет своим служивым людем поместья и вотчины давати, и купити, и продавати; так же волно ей, как ся ей полюбит, что в своих прямых уделных государьствах монастыри и костелы ставити римские, и бискупы и попы латынские, и школы поставляти и их наполняти как им вперед жити, а самой жити с нами, а попы свои держати сколко ей надобе; также на боженство свое римския веры держати безо всякия забороны, якож и мы сами, с Божиею милостию, с великою трудностью то приняли есмя и станем о том накрепко промышляти, чтоб все государьство Московское в одну веру римскую всех привести и костелы б римские устроити; а того Боже нам не дай, будет те наши речи, в государьствах наших не полюбится и в год того не зделаем, ино будет волно пану отцу и панне Марине со мною розвестися, или пожалуют болши того подождут до другого году, а аз тепере в том во всем даю на себя запись своею рукою с крестным целованьем, что то все сделати по сему писму, и целую крест и присягаю на том на всем при святцком чину, при попех, что мне все по сей записи сдержати крепко и всех руских людей в веру латынскую привести. Писан в Самборе, месяца маия в 25 день лета 1604».

А на исподи написано: «Дмитрей царевич рукою своею».

Да воевода ж Сендомирской сказал передо всех бояры, что писал к нему рострига с Москвы лист своею рукою, а дал ему город Смоленск со всем уездом, да Северу всю и поволил ему в них костелы ставити и монастыри римские.

Да рострига ж вор Гришка Отрепьев писал к папе римскому, с попом его с Ондреем езовитом, а в грамоте его пишет о том, что мысль его вся и радеет ото всего сердца к папе римскому, его латынской вере, как ему обещался; а подлинно о том о всем приказал он к папе с попом его с Ондреем езовитом и вперед к папа о том хотел писати; а что он папа слышел его дело, о котором он писал к папе двожды, что сговорил жениться у Сандомирского воеводы у Юрья Мнишка на дочери его Марине, за его папиным благословеньем, а то от папы благословенье иному ся никому не дает, токмо тем, которые на его в латынской вере, а ты мне воздал, от греческия веры в латынскую веру оступил и всех людей государьства своего на то привести хотел, и на том ему он челом бьет, что он папа о Московском государьстве радел и промышлил накрепко, чтоб ранее все Московское государьство в латынскую веру привести, и он во всем в том крепок и неподвижен в латынской вере, на чем душу свою дал папе и Литовскому королю.

Да к вору ж к Гришке к ростриге кардинал Нальяной, утвердитель римской веры, писал Мартын Малякрида от папы; а в грамоте пишет:

«Как весть та к папе придет, что он их латынскую веру принял, и им то всем будет во удивленье и в радость, все они о том станут веселитися и радоватися; и всегда ему папа о том своим писмом напоминал, чтоб он многое крестьянство широкого Московского государьства своим злохитрьством в веру в латынскую своею рукою привел и укрепил, как наперед того в своей грамоте к прежнему папе Клименту из Самбора писал; а они о том радуются всеми сердцами и душами своими, что он хочет во всем Московском государьстве латынскую веру укрепити: и как сядет на Московском государьстве, и ему б вскоре во всем Московском государьстве латынская вера укрепити и самому быти крепко в той же латынской вере».

Да к вору ж, к еретику, к ростриге к Гришке Отрепьеву писал папин легат, которой живет у Полского короля в Кракове, Клавдиус Раганус, для утвержения латынския веры; а в грамоте пишет:

«Надобно ему сверх всего исполнити то, что он папе и им всем обещал, что в Московском государьстве греческая вера с латынскою верою съединить, и они тому его слову верят: и он бы, по тому своему слову, вскоре то учинил и своему имяни от папы и от них всех честь принял».

Да папа ж писал и к кардиналу Краковскому, к брату к родному Сандомирского воеводы; а в грамоте пишет:

«Что он папа его кардинала укрепляет и благословляет на свадьбу любителных детей своих (ростриги Гришки с воеводинкою Сендомирскою), и то папе на него кардинала добре радостно, что он ростригу и дочь воеводы Сендомирского на обрученье благословил, он папа их сердечным хотеньем также благословляет; и чтоб он кардинал любителную свою дочь (воеводинку Сендомирскую) укреплял и внушал ей, чтоб она крепко латынскую веру держала и всем прямым сердцем промышляла с мужем своим вместе, чтоб Московского государства людей всех подданных к латынской вере привести, и подлинно он папа начается, что они посяместа тем делом промышляют; а будет кардинал его папы в том не станет слушать, и он его проклинает, а он папа начается, что московские люди в латинской вере будут, толко их станет накрепко приводить, а не всех, любовию и волею, надобе и неволею и жесточью, а кто станет крепко, и того б убивать не ужасался».

Да рострига ж к папину легату, которой в Полше живет для укрепленья латынския веры, писал, чтоб он благословил жену его в суботу мяса ести, для московских людей, а от руского патриарха причаститься. И легат папин писал к нему против, что он то чинит не гораздо: целовал он на том крест и душу свою дал, что ему быти в латынской вере крепку и неподвижиму, да и всех людей привести в римскую веру, а ныне хочет жену свою причащати у руского патриарха, да и для людей в суботу мяса ести, и он ему на то не произволяет, чтоб того никак не делал, помнил бы на чем душу свою дал папе, да и сам бы и всем людем своим у руских попов причащатись и в суботу мяса ести не велел.

И рострига Гришка к папину легату писал, что он в том виноват; а вперед во всем сам крепок в латынской вере и с женою своею, и людей всех на то приведет к латынской вере, а инако слово его не будет.

А писано в тех во всех грамотах именем царевича Дмитрея Ивановича, как тот вор рострига назывался своим воровством; а в нынешних переводех имени царевича Дмитрея не написано, потому что тем имянем тот вор назывался своим воровством ложно.

№ II

ПИСЬМО

польских послов Олесницкого и Гонсевского к русским боярам, писанное в Москве 10 июня 1606 года

Быв на днях у бояр и имев с ними разговор о происшедшем за грехи мирские кровопролитии, мы для пользы обоих государств предлагали: отпустить нас, послов, немедленно в отечество для донесения его королевскому величеству и Речи Посполитой, каким образом все несчастие по грехам нашим случилось, как думные бояре и военные люди, охраняя нас, послов, и других подданных его величества, прекратили кровопролитие. Бояре думные обещали представить слова наши великому государю и великому князю всея России Василию Ивановичу, скоро дать нам ответ, изложить на бумаге свои речи и немедленно нас отправить. Но как нас не отпустили и назначили других приставов, то мы убеждаем думных бояр исходатайствовать нам у великого государя немедленный отпуск. Просим об этом не для себя: мы готовы за его королевское величество и Речь Посполитую умереть на чужбине; просим для пользы общей. Безпокоясь о долговременной отлучке нашей и получая разныя вести, как обыкновенно в таких случаях бывает, государь наш и Речь Посполитая могут заключить, что думные бояре побили послов со всею свитою и нарушили перемирие; желание мести произведет неминуемое кровопролитие с обеих сторон. Мы опасаемся, не возгорелась ли уже война на границе: ибо добрые люди желают мира и покоя; а злые раздоров и кровопролития; те и другие есть как у нас, так и у вас: не одной матери дети! Если же для отвращения сего бедствия великий государь отправит без нас гонца или послов к его королевскому величеству, мы не ручаемся за их безопасность: в Польше много достойных сожаления людей, коих братья убиты в Москве; следствием будет неминуемое ужаснейшее кровопролитие. B предупреждение сего зла мы, послы, помышляя о благе общем, предлагаем свои меры: да поступят столь же благонамеренно и думные бояре! Но если нас задержат и неволя наша причинит какое-либо бедствие, не мы будем виновны пред людьми и пред Богом. Просим сверх того отпустить с нами людей королевских, по крайней мере тех, которые находятся в Посольском доме; равным образом пана Тарла с женою и панью старостину Сохачевскую; ибо здесь сии особы вовсе безполезны, и ничего нет у них, кроме горьких слез. Еще просим прислать к нам каплана нашего ксенза Войцеха вместо убитаго ксенза Помаского, каноника и секретаря его величества: пусть он лучше молится Богу, чем горюет безвинно. Наконец, просим дозволения посылать с приставами людей наших к пану воеводе Сандомирскому, к пану Тарлу и другим подданным его величества, здесь находящимся; просим и о том, чтобы у панов не всех людей отбирали, оставляя некоторых для прислуги. За год пред сим, еще при Борисе Феодоровиче, св. отец, папа римский, послал в Персию двух монахов кармелитов для обращения магометан в христианскую веру; им даны были от цесаря христианского и от короля Польского письма к Борису о свободном пропуске их чрез землю Рускую: в то время воротили их из Невля. Когда Бориса не стало, они опять приехали в Москву с королевским гонцом Бандзиловичем, с намерением вскоре отправиться в Персию. Имея повеление его королевского величества разведать о сих монахах, мы узнали от Димитрия, что они отправились в Персию, но на границе будут ожидать послов московских, назначенных к Персидскому шаху. Просим думных бояр исходатайствовать у великого государя сим монахам дозволения отправиться в Персию с московскими послами. Святый отец, папа римский, цесарь христианский, его королевское величество и все христианство будут весьма признательны великому государю, князю Василию Ивановичу. Бандзиловича, бывшаго гонцем и приставом при тех монахах, просим отпустить в Литву. Если же ныне московские послы не отправятся в Персию, и по сему случаю монахи не могут продолжать своего путешествия, просим отпустить и их в Литву. Еще просим у великого государя князя Василия Ивановича милостиваго дозволения взять у дочери пана воеводы Сандомирского четырех девиц Декчискую, Войцеховскую, двух Закличанок и панью Разводовскую с дочерью: мы намерены отвезти их с собою в Польшу.

III

ОТРЫВОК ГРАМОТЫ

вдовствующей царицы Марфы Феодоровны к жителям города Ельца (писана 1606 года, в августе)

…Романов, да Астораханского архиепискупа Феодосья, да Спаского архимарита Аврамия, да бояр князя Ивана Михайловича Воротынского, да Петра Никитича Шереметева, да братью мою Ондрея Олександровича да Григорья Федоровича Нагих; и Ростовской митрополит, и Астараханской архиепископ, и архимариты и бояре благоверного царевича князя Дмитрея Ивановича подняли и осматривали, и в ту пору весь храм наполнился многово благоухания, и мощи его, Божиею милостию, целы и невредимы, в немногих местех часть земли отдана, а на лице плоть и на главе волосы целы и на костях плоть цела, и ожерелейцо, что аз положила, низано жемчугом, цело, и в левой руке шириночка тафтяна шита золотом и серебром целаж, и саван на нем весь цел, и кофтанец, чем был покрыт, весь же цел и сапошки целыж, и которые люди одержимы были розными болезньми, и те все исцелили от его святых мощей, и тем людем привезли к нам письмо. А июня в 3 день мощи сына моего благоверного царевича Дмитрея к Москве привезли, и великий государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, и я с митрополиты, и с архиепископы, и с епископы и со всем освященным собором, и с бояры, и с дворяны и со всякими людми Московского государства мощи его встретили со кресты за городом, и его мощи перед всем освященным собором и перед всеми людми государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии смотрел, да и аз, и всем людем показывати велели, и его целбоносные мощи и ризы все целы и тлению непричастны, в немногих местех часть земли отдана; и мы, видя такое неизреченное Божие милосердье, с радостными слезами всесилному, в Троице славимому Богу и Его страстотерпцу благоверному царевичу Дмитрею Ивановичу хвалу воздали, и милости у него и прощенья просили. И как понесли мощи его в город, и от его мощей многие болные различными болезньми исцеление получили; а как его поставили в церкве архангела Михаила, и от его целбоносных мощей пролились реки милосердии, многие болные различными болезньми исцеление получили, и ныне непрестанно исцеляет, и всем приходящим с верою неоскудную милость свою подает. А аз на принесенье его мощей, в церкве у архангела Михаила перед митрополиты, и архиепископы и передо всем освященным собором, и перед бояры, и перед дворяны и передо всеми людми великому государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии била челом, что я перед ним, государем, и передо всем освященным собором и передо всеми людми Московского государства всея Русии виновата; а болея всего виновата перед новым мучеником, перед сыном своим царевичем Дмитреем, что святые его многочудесные мощи в забвеньи и без памяти учинила, терпела вору ростриге, явному злому еретику и чернокнижцу, не обличила его долго и многая кровь от того богоотступника лиласи, и разоренье крестьянской вере хотело учинитца; а делалися то от бедности, потому как убили сына моего царевича Дмитрея, по Борисову велению Годунова, а меня после того держали в великой нуже, и род мой весь по далним городом розослан был, и в конечной злой нуже жили, и аз, по грехом, от страху, будучи в великой нестерпимой нуже, вскоре не известила; а как он со мною увиделся, и он запретил злым прещеньем, чтоб я того не говорила ни с кем; и государь бы и весь освященный собор и весь народ меня в том простили, чтоб мне в том грех в проклятстве ото всего мира не быти. Великий государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, по своему царскому милосердому обычею, и для великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии, и для благовернаго страстотерпца царевича Дмитрея Ивановича целбоносных его и многочудесных мощей, меня в том простил; да и к вам, елчаном, о том от государя царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии про то про все писано, и вы государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии крест целовали и души свои дали на том, что ему, государю, служити безо всякие хитрости до своего живота. А ныне аз слышу, по греху крестьянскому, многую злую смуту, по замыслу врагов наших литовских людей; и говорите де-и, что тот вор был прямой царевич сын мой, а ныне бутто жив, и вы как так шатаетеся? Чему верите врагом нашим литовским людем или изменником нашим лихим людем, которые желают о крестьянской крови, и своих злопагубных для корыстей? Как вас не уверят многочудесные мощи сына моего царевича Дмитрея Ивановича, и царские грамоты и приказ и наше богомолицы царские и нашей всех православных крестьян к вам грамоты и моленья? И от патриарха, и митрополитов, и архиепископов, и епископов, и от архимаритов и игуменов, и всего освященнаго собора и ото всее земли Московского государьства грамоты к вам посыланы, и речью с вашими елчаны приказывано многажда, чтоб вы позналися и на истинный путь обратилися, и врагом нашим литовским людем, или изменником нашим, которые вам лжут, желая крестьянския крови, не верили, и от вас и посяместа обращенья никоторого нет, и смущаетеся и верите врагом нашим литовским людем и нашим изменником; а мне, благовернаго царевича Дмитрея Ивановича матери, и царским богомолцом патриарху, и митрополитом, и архиепископом, и епискупом и всему освященному собору, и бояром и околничим, и дворяном и всеи земле Московского государьства не верите, и вашею смутою и непокорством многая кровь крестьянская безвинно проливаетца, и оставя свет, во тме шатаетеся. И ныне аз послала к вам брата своего боярина Григорья Федоровича Нагово и с ним послала к вам образ сына своего благоверного царевича

Дмитрея Ивановича, чтоб ваши серца просветилися и на истинной путь обратилися; и вы б, памятуя Бога, и истинную непорочную православную крестьянскую веру, и души свои и крестное целованье, на чем есте великому государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии души свои дали, позналися и на истинный путь обратилися, и о винах своих прислали бити челом к великому государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии безо всякого сумненья. А мне то подлинно ведомо, что великий государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии вас пощадит, вины ваши покроет своим царьским милосердьем, мне он то свое царьское милостивое слово к вам молвил; а аз вас на то благословляю и прошу того у Бога, чтоб ваши серца на истинный путь обратились, и жити б вам в домех своих безмятежно, в тишине и во благоденстве, а кровь бы крестьянская престала литися. А тому истинно верьте, что то был не сын мой, вор, богоотступник, розстрига Гришка Отрепьев, и убит он ныне на Москве, мои очи его мертва видели; а истинной государь мой сын царевич Дмитрей Иванович убит на Углече в 99 году; а ныне мощи его на Москве в архангиле Михаиле, сами о себе свидетелствуют неизреченными чудесы, и вы б безо всякого сумненья прислали бити челом к великому государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии, а он государь милостив и щедр, вины ваши покроет своим царьским милосердьем.

IV

ЧЕЛОБИТНАЯ,

поданная 20 февраля 1607 года патриарху Иову от гостей, торговых людей и всего черного народа

Отцем началствующему в части земли Господня, ея же глаголем Росия, первопрестолну ти сущу святыя соборныя и апостольский церкви, Иеву пресвятейшему, о Господе радоватися. Народ христианеск, чада твоя, их же породи церковию крещения паки банею бытия, от твоего отеческого здраваго учения отторгнушася и на лстивое злохитрьство лукаваго вепря уклонишася, и свирепу и немилосерду томителю себе во исправление издашася, ему же наскачущу яко иногда Иулияну, но не попустити ему Бог конечно погубити и поглотити чада твоя, яко же и прежде рех церковию породи, но твоего отца нашего еже во Владыце всех и Вседержителю Богу, Господу нашему Иисусу Христу, молитвою и Пречистой Его Матере, нашей християньской заступнице, преславно изъят нас от руки напрасно восхищающаго зломысленнаго волка и отнюдным промышлением на лутчее преведение яко от запленения пущает и к первому благостраданию человеколюбие возвращает: и подал нам Бог, твоим отца нашего молением, вместо нечестия благочестие, и вместо лукаваго злохитрьства благую истину, и вместо хищника щедраго подателя, государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца; а род благоцветущия его отрасли корень сам ты, государь и отец, во Степенной книзе написано ведаеш. И ныне тебе государю святейшему Иеву, патреарху Московскому и всея Русии, государь царь и великий князь Василей Иванович, всея Русии самодержец, о своем росийском народе, православных християнех, и молю и прошу благословения и прощения и клятвеннаго еже на нас разрешения, ею же кляхомся во святей соборней и апостольстей церкви при царе и великом князе Борисе и при его царице Марьи, и паки при его сыне Федоре и матери его той царице Марьи, что было нам им служити и правити во всем прямо, и иного было государя не искати и на государьство никого иного не хотети, и никакого зла не учинити, и не подъискивати никоторыми ухищренми, и с тем было вором, который назывался царевичем князем Дмитреем Углецким, не знатися и грамотки не ссылатися, и на государьство было его не хотети и не приимати; а служити было и прямити во всем прямо, как Борису царю, так и сыну его Федору, и битися было за них и стояти за крестное целованье и до смерти, по сему крестному целованью: «На том (рече) целую крест, как в сей записи писано». Увы нам окаянным! Зломысленные ветри внагле позвеяша страстное море похотное, восколебася тучею страстей вреюще, мысленный корабль опровержеся и бремены греховными погружены быхом: найде бо на ны дивий из дубравы лукавый вепрь велик, зуб зловерия имущь, им же весьма уповая благочестия корень выторгнути, но обаче сам вскоре сломися, и сокрушися, и искоренися, по твоих святейшаго отца нашего молитвах; и тогда убо вы нам, злохитрьством нас улове и льстивно лестию прелсти, от простаго и до мудраго, от мала и до великого, все прелстихомся и веру яхом, и непщевахом быти истинне, и скоро от клятвы отскакахом и крестное целование изменихом, что клялися семи в соборней и апостолстей святей церкви и крест целовали, что было того вора Гришку Отрепьева, которой называется царевичем князем Дмитреем Углецким, на государьство не хотети, и ту клятву преступихом и крестное целование вскоре изменихом, и того вора Гришку Отрепьева, которой назывался царевичем Дмитреем Углецким, похотели, и на государьство Московское его приняли, и царем его быти помазали; и того мы своего государя Федора, Борисова сына, и матерь его царицу Марью, и царевну Ксенью, которым клялися и крест целовали, что было им служити и прямити во всем прямо, и мы в том согрешили, клятву и крестное целование преступили и их злому убийце Гришке Отрепьеву выдали, и вор Гришка над ними мучительски творил, как хотел, государя нашего Федора с матерью его смерти предал, а царевну Ксенью во иноческий образ отослал, а тебе отца нашего от нас отторгнул, а нас от тебя, яко же и злохищный волк стадо Христово словесных овец, лютостию наскачуще, и пастыри со овцами разлучил. И се убо, возлюбленне Господем, ведати достоин ти, яко от дне тогдашняго и до дне сего вси в темении суетне пребываем, и ничтоже нам к ползе спеется; и се убо ныне разумехом, яко во всем пред Богом, Господем нашим Иисусом Христом, согрешихом, и тебе святейшаго Иева, патриарха Московского и всея Русии, отца нашего, не послушахом, и клятву и крестное целование преступихом. И ныне государь святейший Иев, патриарх Московский и всея Русии, государь царь и великий князь Василей Иванович, всея Русии самодержец, о всем о том всего мира о прегрешении, клятвы и крестнаго целования преступлении, молю и прошу прощения и разрешения, понеже, господине, дана ти бысть власть вязати и решати от Владыки всех Христа, Бога нашего; яко же бо тогда от твоея святыни связани быхом, такоже и ныне от твоея ж святыни и разрешится ищем, да не токмо еже мы живи суще во граде сем, но и о всех православных християнех, иже во всех градех страны сея живущих, да не точию о сих сим прощения и разрешения, но и о тех, иже света сего отшедшая отца и братию нашу, и о тех молим и просим от твоея же разрешится святыня, и вси равно вкупе, от мала и до велика, во православной вере живущии, вси прощении и разрешения яже на нас клятвы нашей просим. И ты, государь святейший Иев, патриарх Московский и всея Русии, не отверзи нас, кающихся о прегрешений наших: сотвори, государь, отеческую любовь, чадолюбно благоволи чадом твоим очищен их дати о прегрешений наших, и яко же древле мы грешнии молением твоим сохраняеми бяхом, тако и ныне молитвенника же тя ко Спасу всих быти молим; буди, государь, приводяй заблуждьших и не отрини во отчаяние нас умрети, утиши чад своих истинным словом учения, отверши священный и неумытным ум, и на светлая нас словес слышания приведи, да понемало слышавше от тебе возвеселихомся, яко богословие исправившаго тя видевше, и прочее не буди нам к тебе многословия вещати, но да едино просихом, то и взыщем, еже прощения и разрешения от твоея святыни получит просим. А не многими глаголы стужати смеем, но точию даждь нам, Бога ради, по закону отеческия любви прощено; и разреши нас от клятвеннаго греха, им же кляхомся в соборней и апостолстей святей церкви, в сий век и будущий: «И не быти (рехом) на нас милости Божии, и Пречистой Богородицы, и московских чудотворцов Петра и Олексья и Ионы, и всех святых»; и ныне обращаемся и паки просим на ся милости Божии, понеже без нея не можем нимало живи быти, и надеемся, по твоих молитвах, яко Бог, естеством сый благ, готова Себе подает всем возвращающимся и просящим о прегрешении прощения, яко и за Ахава Господь Сам к пророку вещаше, глаголя: «Не имам сотворит прежереченнаго зла, видех бо его, како сетуя ходит предо Мною о своих согрешениях»; тако же, видевше Владыки Христа Бога нашего человеколюбие, и просим от твоея святыни получити прощение и прияти благословение и излития милости милосердия Божия благоверному и христолюбивому царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии, и всем благоверным князем и боляром, и христолюбивому воиньству, и всем православным християном.

V

ПРОЩАЛЬНАЯ ГРАМОТА

патриарха Иова русскому народу 20 февраля 1607 года

Великого Господа Бога Отца, страшнаго и всесилнаго и вся содержащаго, пребывающаго во свете неприступнем, в превелицей и в превысочайшей и велелепней святей славе, трисиятелнаго величествия Своего, седящаго на престоле херувимстем с превечным и единородным Своим Сыном, Господем нашим Исусом Христом, и с божественным и животворящим Своим Духом, Им же вся освящаются, единосущный и неразделныя Троица, равно божественный, и равпочестныя, и равносопрестолныя, и равносоветныя, и равнодейственныя, и равносущныя, и соприсносущныя, и собезначалныя, и единоначалныя, и трисоставныя, и неразделныя, в триех составех единаго Божества, Царя царьствующим и Господа господьствующим, неопределеннаго и всякия силы крепчайшаго, Им же Царие царьствуют и велицыи величаются, сего в Троицы приснославимаго Бога нашего недоумеваемыми и недоведомыми судбами и неизреченным премудрым промыслом всяко создание от небытия в бытие созывается, и от несущих в существо приводится, и от рода в род присвояются и лета считаются: от Него же приемше земля наша Руская своими государи величатися и властвоватися, Им же начало и корень бысть Рюрик глаголемый, от колена Августа кесаря Римского, первый великий князь в Русии, в Великом Новегороде, от его же рода благоверный великий князь Владимер Киевский, крестивши землю нашу Рускую святым крещением, в четвертом степени произыде; от него же Владимера, глаголю, великие християньстии поборницы, благоверные цари и великие князи Рускии, по царьским степенем произыдоша, даже и до сего времени, в нем же государь наш, благоверный и христолюбивый Царь и Великий князь Иван Васильевич всея Русии, седмыйнадесять царьский степень от великого князя Владимера обретеся, самодержавствова скифетроцарьствия великого Росийского государьства. Сего убо общедателный долг, преправедным и непременным судом Божиим, достиже: великий, превысокий, православный столп, корень благоверия, предивный цвет благочестия, степень царьский, Костянтин новый, Владимер славный, Ярослав дивный, Александр пречудный, государь наш царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии, грех ради наших оставя земное царство, отъиде в вечное блаженьство небеснаго царьствия; а по отшествии от жития сего, великий государь наш царь и великий князь Иван Васильевич, всея Русии самодержец, на всех своих великих государьствах скифетродержания Росийского царьствия повелел царьствовати на Росийском государьстве благородному сыну своему, великому государю нашему царю и великому князю Федору Ивановичу, всея Русии самодержцу; а второму сыну своему, царевичу Дмитрею Ивановичу, дал в удел в своей царьской отчины град Углечь и иные грады, и великого государя нашего царевича Димитрия на Углече нестало в 99 году, прият заклание неповинно от рук изменников своих. А великий государь наш царь и великий князь Феодор Иванович всея Русии на своей царьской степени на Росийском государьстве, на преславном престоле прародителей своих, великих государей наших, крестоносных царей, царьствовал четыренадесять лет и, праведным и непреминутелным судом Божиим, от жизни сея преселися в вечное блаженство небесного царьствия: и царьский корень, иже толикими леты влечашеся, сократися, наследия и вожа преславному государьству Росийского царьствия их царьского изращения не остася. И по отшествии к Богу великого государя нашего царя и великого князя Федора Ивановича, всея Русии самодержца, мы смиреннии богомолцы его, аз Иев, бывый патриарх царьствующаго града Москвы и всея Великия Росии, и митрополиты, и аpxиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор, и бояре и околничие, и дворяне, и приказные люди, и дьяки, и весь царьский сигклит, и гости, и дети боярские, и всякие служивые и торговые люди, и все православные крестьяне царьствующаго града Москвы, с женами и с детми и с сущими млеко младенцы, били челом и молили государыню нашу царицу и великую княгиню Ирину Федоровиу всея Русии с великими воплем и неутешным плачем, чтобы она государыня нас пожаловала, в содержании скифетра своих великих государьств Росийского царьствия была по прежнему и нас бы сирых до конца не оставила; и по многое время о том все мы вкупе со всеми православными крестияны ее великую государыню молили и били челом со всяцым усердием. И великая государыня наша царица и великая княгиня Ирина Федоровна всея Русии нам о том отказала и восхотела, по своей к Богу вере и по душевному желанию, обещение свое исполнити и восприяти равноангелный иноческий образ, а правити великого государьства Росийского не изволила; и после преставления приснопамятнаго государя нашего царя и великого князя Федора Ивановича, всея Русии самодержца, в 9 день изыде от своих царьских полат и вниде в пречестную обитель Пречистыя Богородицы честнаго и славнаго Ея Одигитрия, в Новой девичь монастырь, и пременив земное царьство благолепным пременением, изволила прияти тихое и безмолвное иноческое житие, облече себе во ангелолепный иноческий образ. Мы же, богомолцы ея, аз патриарх Иев царьствующаго града Москвы, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены, и со всем освященним собором, и бояре и околничие, и дворяне, и приказные всякие люди, и дьяки, и гости, и служивые и торговые всякие люди, все православные крестьяне, с женами и с детми и с сущими млеко младенцы, били челом государыне, царице, и великой княгине Олександре Федоровне всея Русии, чтобы она нас сирых не оставила и Росийского государьства безгосударна и безнадежна не учинила, дала бы нам на царьство брата своего Бориса Федоровича; также и Борису Федоровичу били челом и молили со слезами по многие дни, чтоб он нас пожаловал, на Росийском государьств был царем и самодержьцом всей Росийской земле. Государыня же царица и великая княгиня инока Олександра Федоровна всея Русии и брат ее Борис Федорович к молению нашему никакож быша преклонны, и ни единожда, но по многие дни прошение наше презирающе. И по сих аз патриарх Иев и весь освященный собор, и бояре и околничие и весь царьский сигклит, и вси православные християне, советовав о том, как нам в Московском государьстве жити безгосударным и такому великому Росийскому царьству быти сиру и престолу царьскому вдовствовати, и положиша совет таков, что мне патриарху со всем освященным собором, и бояром, и околничим, и дворяном, и всему царьскому сигклиту, и всем православным християном, сотворив празднество Пресвятей Владычицы нашей Богородицы честнаго и славнаго Ея Одигитрия, в соборной и апостольстей церкви Ея в царьствующем граде в Москве, и по всем святым церквам и по честным монастырем, вземше честные и животворящие кресты и чудотворные образы, Пречистыя Богородицы Владимерския и образ Пречистыя же Богородицы чудотворцова Петрова писма, и иные многие чудотворные образы, и итти в Новой девичь монастырь, и паки молити и бити челом со слезами великой государыне царице и великой княгине иноке Олександре Федоровне всея Русии и брату ее Борису Федоровичу, чтобы они нас сирых не оставили и Росийского государьства вдовствовати не сотворили: пожаловала бы государыня моления нас всех православных християн не презрела и слез и рыдания всенароднаго множества не оставила, благословила б на Росийском государьстве царствовати брату своему Борису Федоровичу; а Борис бы Федорович такоже моления всех нас, паче же и великого подвига честных и животворящих крестов и чудотворных образов, не презрел, был на Московском государьстве царем и самодержцем всей Руской земле. И государыня царица и великая княгиня инока Олександра Федоровна и брат ее Борис Федорович, великого ради подвига честных и животворящих крестов и великих чудотворных икон моления нашего не презрели: брата своего Бориса Федоровича на Российском государьстве царьствовати благословила и Борис Федорович нас пожаловал, на Росийском государьстве царем учинился. И мы, аз бывый патриархе Иев, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор, в соборной и апостольстей церкви знаменовалися честными и животворящими кресты, а бояре и околничие, и дворяне, и приказные всякие люди, и дияки, и гости, и служивые и торговые всякие люди всего Московского государьства, животворящий крест целовали, на том, что нам всем царю Борису Федоровичу, и царице его Марье, и царевичу Федору, и царевне Ксении служити верою и правым сердцем, а зла никатораго на них не думати и не изменити ни в чем и во всем, правити по тому, как мы единородныя и безсмертныя души свои ему давали и животворящий крест целовали; и две грамоты утвержельныя с великою клятвою о всем том написавше, и руки свои приложили, и печати свои привесили, и едину положивши в царьских хранилищах, а вторую положивше во святей велицей соборней и апостольстей церкви Пречистыя Богородицы. И царьствовавшу царю Борису на Московском государьстве седмь леть, и во времена царьства его, огнедыхателный диявол, лукавый змей, поядатель душ человеческих, не хотя добра роду человеку и святыя нашея православныя христианския веры и крепости быти, и святых божественных церквей в неподвижном состоянии, и нас всех православных крестьян в мирном союзе, и хотя облещи нас в клятву яко в ризу и в преступление целования животворящаго креста, воздвиже на нас подобна себе врага, нашего же Росийского государьства черньца Гришку Отрепьева, и научи его преже отступити от Творца нашего Бога и попрати иноческий святолепный образ и дияконьский чин, потом же вложи в него злохитрый яд и бесовский плевел всели, и злобу лукавства своего вложи в сердце его: и по научению дьявольскому той прежереченный враг Божий, рострига Гришка Отрепьев, избежав от Росийского государьства в Литовскую землю и тамо испустив из себе бесоданный ему диявольский яд, назва себе приснопамятнаго государя нашего царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии сыном, царевичем Дмитреем; королю же Литовскому Жикгимонту, еще в то время с нашим государем в мирном постановлении бывшу, но для разорения христианьския нашия непорочныя веры и святых Божиих церквей, крестное целование преступил и мирное постановление порушил, послал с тем вором литовских людей и запорожских черкасов в вотчину Росийския области, в Северскую украйну: и в седмое лето царьства царя Бориса Федоровича пришел тот вор рострига Гришка Отрепьев, с литовскими людми и с запорожскими черкасы, в вотчину Росийския области, в Северскую украйну, в город Чернигов и в иные Северские городы, и прелстил их своими злодейством и волхвованием и бесовским мечтанием, и северские люди украйные и христианския веры мало памятуют, забыв Бога и православную христианскую веру и крестное свое целованье преступив, с тем вором соединилися и многия святыя Божия церкви осквернили, и многую кровь христианскую пролили, и безчисленное убийство людем содеяли. Егда же сему прежереченному врагу Божию и гонителю на христианскую веру, ростриги, бывшу в Северских городех, мы же, аз смиренный Иев, бывый в то время патриарх в царьствующем граде Москве, вам бояром, и дворяном, и приказным людем, и дьяком, и служивым людем, и гостем, и торговым всяким людем, всем православным хрестьяном, про того вора про ростригу извещал подлинно, как он поверг иноческий и дияконский чин, и как избежал от Росийского государьства в Литовскую землю, и кто он именем, и чей сын, и как он жил во дворе у меня, Иева патриарха; и о том подлинно же вам сказывал, что царевич Дмитрей убит на Углече в 99 году, при царьстве блаженный памяти великого государя нашего царя и великого князя Федора Ивановича всея Русии; и в полки к бояром, и воеводам, и дворяном, и ко всей рати, о том о всем писал подлинно, и здеся в царьствующем граде Москве по всем сотням о том подлинный памяти розсылал, и наказывал, и укреплял всех вас, чтобы вы памятовали Бога и крестное свое целование и души свои, на чом целовали крест царю Борису, и царице его Марье, и царевичу Федору, и царевне Ксении, и сам вам на собя великую клятву полагал, что воистину прямой вор рострига, а не царевичь Дмитрей: и вы в том наше наказание и заклинание, и свои души, и крестное целование, все в презрение положили и отнюдь нас в том ни в чем не послушали. И судом Божиим, в царьствующем граде Москве царя Бориса Федоровича не стало, а после его остался сын его царевич Федор: и мы, аз Иев патриарх, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и дворяне, и приказные люди и дияки, и столники, и стряпчие, и весь царьский сигклит, и гости, и из городов служивые всякие люди, и царьствующаго града Москвы и из иных изо всех градов, которые в то время прилучились в царьствующем граде Москве, все православные крестьяне били челом царя Бориса царице Марье да сыну ей царевичу Федору, чтоб они на Московском государьстве царьствовали, а царевичь бы Федор именовался царем и великим князем всея Русии; и аз, Иев бывый патриарх, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор в соборной церкви Пречистая Богородицы знаменовалися честным и животворящим крестом, а бояре и околничие, и дворяне, и весь царьский сигклит, и служивые люди, и гости, и торговые всякие люди, животворящий крест целовали на том, что было всем нам служити им верою и правым сердцем, и зла на них ни котораго не умышляти, и ни в чем им не изменити, по прежней утверженой грамоте. И грех ради ваших и всего православнаго християнства, попусти на вы Бог сего же прежереченнаго врага и гонителя и злодея, ростригу Гришку Отрепьева, и прелсти вся люди Божия именем царевича Дмитрея Ивановича, толикий мятеж учинил в православных крестьянех, его же от начала света в Божественном Писания не обретается: еже всем нам известно есть, яко той враг Божий прелстил Северские и резанские все городы и Росийского государьства полки, которые против его врага стояли под Кромами, и не устыдевся помыслити коснутися и самому преславному царьствующему граду Москве, прислал свой воровской лист и ими же и инде прелщал, и сим своим злым листом царьствующаго града Москвы всех Божиих людей к злую прелесть и смятение низложи, иже все в соблазн внидоша, пряме того вора нарицающе царевичем Дмитреем, и крестное целование, на чем целовали крест царю Борису и царице Марье и царевичу Федору, и на чем написали с великими клятвами утверженую грамоту, и сия вся толикия клятвы православнии християне они преступиша и наше соборное моление в презреше положили, и по грехом, того вора, не ведая о нем подлинно, что он враг Божий рострига, а не царевич Дмитрей, и не уверяся о том достоверно, восхотеша на Росийское государьство царствовати прияти и животворящий крест тому вору целовали, именем царевича Дмитрея Ивановича, и царицу Марью и царевича Федора и царевну Ксенью с царьского престола свергнуша, и от царьских полат изженуша, и злою смертно удавление умориша, и святую соборную и апостолскую церковь Пречистыя Богородицы опозориша: множество народа царьствующаго града Москвы внидоша во святую соборную и апостолскую церковь, со оружием и дреколием, во время святого и божественнаго пения, и не дав совершити Божественный литоргии, и внидоша во святый олтарь, и мене Иева патриарха из олтаря взяша и во церкви и по площади таская позориша многими позоры, и в царьских полатах подобие Христова телеси и Пречистыя Богородицы и архангелов, иже уготовленно было на Господню плащаницу под златые чеканные образы, и то вражию ненавистию раздробиша и, на копья и на рогатины встыкая, по граду и по торжищу носяху, позорующе, забыв страх Божий; и потом сий враг, рострига, приехав в царьствующий град Москву, с лютори, и с жиды, и с ляхи, и с римляны, и с прочими оскверненными языки, и назвав себе царем, и коснуся царьскому венцу, и владел таким превысоким государьством мало не год, и которых злых диавольских бед не сделал, и коего насилия не учинил, еже и писати неудобно есть: розных вер злодейственным воинством своим, лютори и жиды и прочими оскверненными языки, пришедшими с ним, многия крестьянския церкви осквернил, и не прияв сытость сицева бесовского яда, то и до конца хотя разорит нашу непорочную христианскую веру, прияв себе из Литовския земли невесту, люторския веры девку, и введе ея в соборную и апостолскую церковь Пречистыя Богородицы и венча царьским венцом, и повеле той своей скверной невесте прикладыватися и в царьских дверех святым миром ея помазал. И таковое злое начинание его видев, кто от правоверних крестьян к человеколюбивому Богу не восплакал, и кто от жалости сердечныя не возстонал? Но убо, различнаго ради его мучения и смертнаго посещения, мнози и знаемии его злодея не смели дерзнути возвестити о нем, что он злодей рострига, а не царевичь Дмитрей: но паче всю надежу свою возложили на Бога и на Пречистую Его Богоматерь, и на великого страстотрпца царевича Дмитрея, и всех святых. Видев достояние свое в такове погибели и христианскую нашу веру разоряему, воздвиже на него велегласна обличителя и злому умышлению его проповедника, великого государя нашего, воистинну свята и праведна царя и великого князя Василия Ивановича всея Русии, и аще и многое безчестие и гонение мало и не досмерти пострада, но того врага милосердый Бог, промыслом его до конца сокрушив убьен бысть от всенароднаго, и скареднаго тела его не осталося. А на Росийское государьство, по премногому к нам Божию человеколюбию, избран бысть царь и самодержец, великий государь наш, князь Василей Иванович всея Русии, понеже он государь от корени прежебывших государей наших царей, по степени царьских родов, от благовернаго великого князя Олександра Ярославича Невского; и святая наша християньская вера в прежний благий покой возвратися и сияти нача яко солнце на тверди небесней, и святыя церкви от осквернения очистилися, и все мы православные християне, аки от сна возставше, от буйства уцеломудрихомся. Искони же ненавидий добра роду человеческому прегордый сатана, иже вместо светлости ангелския в темный мрак пременился и вместо существа ангелского диявол наречеся, не хотя православных християн во святей християнстей вере и в любви и в мире сожителствовати, возставил плевел зол, хощет поглотити пшениценосные класы; Богу же сия на ны попустившу, за умножение грех наших, собралися тое ж прежепогибшие Северския украйны севрюки и иных резанских и украинских городов стрелцы и казаки, и разбойники, и тати, и беглые холопи, и прелстив тое ж преже омраченную безумием Северскую украйну, и от тоя Северския украйни и мнози и инии городи прелстишася и кровь православных християн аки вода проливается; а называют того мертваго злодея, иже содержа престол царьский, ростригу, жива, а нам и вам всем православным християном сего злодея смерть подлинно ведома. И ныне аз смиренный Гермоген, Божиею милостию патриарх царьствующаго града Москвы и всея Великия Росия, и аз, смиренный Иев, бывый патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор молим скорбными сердецы и плачевными гласы премилостиваго Царя царьствующим и Господа господьствующим, благоусерднаго Владыку нашего Христа Бога, да умилосердится о всех нас, по Своему предивному человеколюбию, и да излиет на нас елей милосердия Своего и явит нам неизследимую пучину благоутробия Своего, и да покажет на нас в последних сих временех божественная Своя изрядная чудеса: подаст нам, погрязненным в пучину клятвы, Свою безчисленную милость, прострет нам дародательную Свою десницу и воздвигнет нас от такия презелнейшия клятвы, яко от глубины потопления; ниспослет нам божественное решение от сих заклинательных уз и от преступлепия сего, еже приступихом презелне, в нем же кляхомся; и покрыет нас пресветлым облаком огнезарнаго Своего Божества! Да и вас молит наше смирение, благороднии князи, и бояре и околничие, и дворяне, и приказные люди, и дияки, и служивые люди, и гости, и торговые люди, и все православнии християне: подвигнетеся трудолюбезно, постом и молитвою, и чистотою душевною и телесною, и прочими духовными добродетели, и начнем вкупе со священным усердием молити в Троицы славимаго Господа Бога, и Пречистую Его Богоматерь, и великих чудотворцев московских Петра и Олексия и Ионы, и новоявленнаго страстотерпца Христова царевича Димитрея, и всех святых, да тех молитвами подаст нам премилостивый Бог всем мир и любовь и радость, и о православной христианской вере и о святых церквах и о крестном целовании утвердить в сердцах ваших крепость и рачение великое, и Росийское государьство от непотребнаго сего разделения в прежнее благое соеднинение и мирный союз устроит, и подаст премилостивый Господь Бог государю нашему царю и великому князю Василию Ивановичу всея Русии на вся враги его победителная, и царьство его миром оградит, и всякия благодати исполнит. А еже вы, бояре, и околничие, и дворяне, и приказные люди, и дияки, и столники, и стряпчие, и весь царьский сигклит, и дети боярские, и гости, и торговые и всякие служивые и черные люди, и все православнии християне, целовали честный и животворящий крест царю Борису, и царице его Марье, и царевичу Федору, и царевне Ксении, на том, что было нам всем им служити и прямити и добра хотети во всем, и мимо их государей на царьство не искати никого, и утвержельную грамоту с клятвою о том написали, и после царя Бориса целовали крест царице Марье, и царевичу Федору, и царевне Ксении и сие крестное целование преступили и потом целовали крест, по злодейской ростригине прелести, начаялися царевичу Дмитрею Ивановичу: и в тех во всех прежних и нынешних клятвах и в преступлении крестного целования аз Гермоген, патриарх Московский и всея Русии, и аз смиренный Иев, бывый патриарх царьствующаго града Москвы, по данней нам благодати от пресвятого и животворящаго Духа и полагаяся на премилостивыя щедроты Божия, вас вкупе всех православных християн прощаем и разрешаем в сий век и в будущий, и молим Владыку нашего и содетеля Христа Бога, да подаст всем нам, и вам всем православным християном царьствующаго града Москвы, и всех градов всем православным християном, иже требуют благословения и прощения, вам и супругам и чадом вашим, в нынешнем веце, и праведныя десницы Своея благословение, и мирное сожитие, и любовь, и радость, и всякия благостыни исполнить вас; а в будущем веце, на страшнем суде, да сподобить нас и вас Владыко наш Христос Бог ликостояния со святыми и горняго Иерусалима наследие; а вы нас, Бога ради, такоже простите в нашем заклинании к вам, и что будет кому грубость какову показал, в том во всем простите и милостивне сотворите, да и сами обрящете милость от Бога в сем веце и в будущем.

А милость Божия и Пречистыя Богородицы, и великих чудотворцов Петра и Олексия и Ионы, и новоявленнаго страстотерпца и мученика царевича Дмитрия, и всех святых молитва, и нашея многогрешныя руки благословение, да есть и будет со всеми вами, православными християны, всегда и во веки, аминь.

№ VI

СОБОРНАЯ УКАЗНАЯ ГРАМОТА

царя Василия Ивановича о конечном запрещении перехода крестьян,

1607 года

Марта в 9 день государь царь и великий князь Василий Иоаннович всея Русии с отцом своим святейшим Гермогеном патриархом, со всем освященным собором и со своим царским сигклитом, слушав доклада Поместной избы от бояр и дьяков, что переходом крестьян причинилеся великия кромолы, ябеды и насилия немощным от сильных, чего-де при царе Иоанне Васильевиче не было потому, что крестьяне выход имели вольный; а царь Феодор Иоаннович по наговору Бориса Годунова, не слушая совета старейших бояр, выход крестьяном заказал, и у кого колико тогда крестьян было, книги учинил, и после от того началися многия вражды, кромолы и тяжи. Царь Борис Федорович, видя в народе волнение велие, те книги оставил и переход крестьяном дал, да не совсем, что судьи, не знали, како по тому суды вершити; и ныне великия в том учинилися распри и насилия, и многим разорения и убивства смертныя, и многие разбои и по путем грабления содеяшася и содеваются.

Сего ради приговорили семы и уложили по святым великим соборам и по правилам святых отец.

Которые крестьяне от сего числа пред сим за 15 лет в книгах 101 году положены, и тем быти за теми, за кем писаны; а буде те крестьяне вышли за кого инаго, и в том есть на крестьян тех, или на тех, кто их держит, челобитье, и те дела не вершены, или кто сентября по 1 число сего года будет бить челом, и тех крестьян отдавати по тем книгам со всеми их животы тем, за кем они писаны, до сроку Рождества Христова 116 года без пожилаго; а не отдаст кто на тот срок, ино на нем брати за приим и пожилое по сему уложению; а не было о которых крестьянах челобитья по сей день, и сентября по 1 не будет, и тех после того срока по тем книгам не отдавати, а написати их в книги, за кем они ныне живут, и впредь за пятнадцать лет о крестьянах суда не давати, и крестьян не вывозити (не возвращати).

А буде которые отныне из за кого вышед, перейдут к иному кому бы то ни было, и тот примет противо сего нашего соборнаго уложения, и у того крестьянина взяв, перевести ему со всеми того крестьянина пожитки, откуда он перебежал; а двор, естьли крестьянин строил, заплатити, чего судит, а двора не возити; да с него же на царя государя за то, что принял противо уложения, доправити 10 рублев, не принимай чужаго, да с него же за пожилое тому, чей крестьянин, за двор на всякой год по три рубли, и за холостаго то же на год по три рубли.

А придет к кому крестьянин нанятися в работу на лето, или на зиму, или на весь год, а не семьями, и кто наймет не далее года, о том не винити за прием, и пожилаго не правити по тому, что его государь сведом, где он живет.

А побежит жонка, или вдова, или девка в чужую отчину и выдет замуж, и того мужика, который женится на чужей жонке, отдати тому, чья жонка, со всеми его животы и с детьми, кои от тоя беглыя родились; а буде у того мужика дети есть от первой жены, и до тех дела нет, с мачехою не отдавать; а буде они малы, то пустити с отцом, доколе коему минет от роду 15 лет.

А которые люди держат рабу до 18 лет девку, а вдову после мужа более дву лет, а парня холостаго за 20 лет, а не женят, и воли им не дают, и той вдове, или девке, или парню итти к казначею; а казначею, опытав о том, и доведут, что им те лета минули, а государь их не женит, ино тем дать отпускныя в Москве казначею; а в иных городах наместником и судьям; а будет государь их быти челом о краже или сносе, и ему в том отказати и суда не давати; не держи не женатых над закон Божий и правила святых отец, да не умножится блуд и скверное деяние в людех.

А которые после сего уложения крестьяне, или холопи, или раба побежит от своего государя и придет к иному, и государю искати своего холопа, и рабу, и крестьянина в пятнадцати летах от побега; а за пятнадцать лет не искать.

А в городах воеводам и дьякам и всяким приказным людем наведыватися во всем их уезде чрез старост и сотских и священников, нет ли где пришлых людей вновь; и где ему скажут, оных брати, и спрашивати накрепко: чей он, откуда, когда бежал и где сколько жил и не подговорил ли его кто? И буде скажет, кто подговорил, и доведет на него, и того подговорщика казнити торговою казнию, и взять с него поруку, что ему того беглаго отвести к его государю, да с него же в казну взяти пени 10 рублев; а с приемщиков со всякого, кто его принимал, и в селе более 7 дней держал, доправити в казну по 10 рублев за двор и за одинакого мужика; а за бабу и за девку по 3 рубли за прием.

А примут чьего холопа, или крестьянина, или рабу в царевы и великого князя села, или волости, или в черныя волости, или в патриарши и святительския и монастырский села, ино за прием правити на волостелях, или на прикащиках и на старосте, кто ту волость, или село тогда управлял, и пришлаго принял; а пожилыя и за дворы имати на тех селах и волостях; а в городах на всех посадских по сему уложению.

А которой наместник, или судья, или дьяк и иное приказной человек о пришлых в его уезде проведывать и сыскивать и допрашивать не будет, и за прием деньги брать не станет; а доведут на него в том, и с него те деньги доправити вдвое, и от дела отбросити, и впредь ему ни у какова государева дела не быти.

№ VII

ГРАМОТА ВТОРОГО ЛЖЕДИМИТРИЯ

в город Смоленск, от 14/24 апреля 1608 года

Божиею милостию и Пречистыя Богородицы и по благоволению всесильного в Троицы славимаго Бога нашего, бысть в предних летех от начала от превысокие великие славы искони вечнаго великого нашего царского ступня от Августа кесаря, Тивирея царя Рымского, его царскому великому величеству Господь Бог повелел быти на земли надо многими цары превысоким царем и обладателем многих стран Восточных и Северных, Южных и Полуденных, и от того царского великого корени отросль в новой благодати от благоплоднаго родства ото князя Володымера Киевского, и от его великого неисходимого корени отросль и аз ныне в новой благодати Нового Иерусалима, Московские области великого величества самодержец и вседержитель и великого царского скипетра державец Российского государства, и инных многих государств государь и обладатель, многих стран Восточных и Северных, Южных и Полуденных, царь Казаньской и царь Астраханьской, и иным многим царем царь милосердой и щедрой и праведной и грозной и премудрой и храброй, великим разумом и премудростею равен премудрому царю Соломону, а храбростию и превысокою великою славою подобен царю Александру Македонскому, прыроженный московский великий государь царь и великий князь Димитрый Иванович всея Русии, Богом хранимый и Богом избранный и Богом почтенный и Богом дарованный и Богом помазанный, и надо всеми Ордами превознесен вторым и ислевым уподобися, покровением десницею Вышнего Бога и умилением Пречистее Царицы Пречистее Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марыя, надежи нашой праведной всему православному хрестеянству, и московских чудотворцов Петра и Алексея и Ионы и их святыми молитвами и благословением, единый подсолнечный хрестеянский царь, мы великий государь царь и великий князь Дмитрий Иванович всея Руси, и от нашого царского величества великого в нашу отчину в Смоленск богомолцом нашым, началу и власти: архиепископу, и епископу, и архимандриту, и игумену, и протопопом, и попом, и дияконом, и всему освященному собору, вашым твердым учением и наказанием утвержаетца православная христианская вера и спасается род человеческий; и прытом боярину нашому и воеводе Михаилу Борысовичу Шеину с товарищы, и дворяном, и детем боярским, и головам стрелецким и казацким, и болшим торговым людем, и сотником стрелецким и казацким, и стрелцом, и козаком, и пушкарем, и затемщиком, и черных слобод посацким людем и всяким посацким, жилецким людем города Смоленска и Смоленского уезду старостам и целовальником и християном. Ведома вам учинилося, что грех ради нашых изменники нашы и холопи нашы искони вечные изогнали нас от нашого царского прародительского престола: и Божиею милостию и Пречистыя Богородицы и московских чудотворцов Петра и Олексея и Ионы и великого чудотворца Николы и их святыми молитвами и благословением, Московское области великого величества самодержца и вседержителя российскому государству милосердой и праведной и щедрой, аз прырожоный государь ваш царь и великий князь Димитрей Иванович всея Русии, дал Бог, здоров и Богом храним и невредим ничым бысть, радуюся и веселюся и пребываю в благодати Божой, хваля Бога по велицей Его милости, а в своей прародительской царской искони вечной отчине в Северских странах, аз милосердый и праведный и щедрый прыроженный государь ваш царь и великий князь Дмитрей Иванович всея Руси упрашиваю и умаляю у Небеснаго Цари и у Пречистей Богородицы милости, чтоб Владыка Небесный Царь отовратил от нас Свой праведный гнев и того всего православного христианского роду, и умилосердился бы над нами и надо всем христианским родом Своим неизреченным милосердием и утолил бы христианскую кровь Своими щедротами, а мне бы, рабу Своему, прыроженному государу вашому, цару и великому князю Дмитрею Ивановичу всея Руси Господь Бог повелел быти на нашом прародительском царском престоле, на Москве; а вам, нашым прыроженным людем всего

Московского нашего государства, объявляю свое царское великое величество и многолетное здравье. И вы б, прыроженые люди наши, слышечы про нашое царское великое величество и многолетное здравье, обще радовались и веселилися и сумненья бы в сердцах своих никакова не держали, не прельщались никакими мерами, и были б вы надежны на милость Божую и Пречистей Богородицы и великого чудотворца Николы и на наше царское великое мое к вам жалованье; а ведаете вы и сами, что аз милосердый и праведный и щедрый, прыроженый государь ваш царь великий князь Дмитрей Иванович всея Руси милостив и щедрый: хотя бы и подленный изменник наш Василей Шуйский покорился нам великому государу цару и великому князю Дмитрею Ивановичу всея Руси, нам добил челом и вину свою принес, и мы бы и той его страдничей вине не помстилися и вину бы ему отдали и ево б бездельника пожаловали по своему царскому милосердому обычаю; потому что всякому неправедному занеже Бог мститель, а не мы. И вы, прыроженые нашы люди всего Московского нашого государства, и сами ведаете о том подлинно, что умысля нашы изменники, преж сего востал злакозненный враг и отступник вере християннские еретик Борис Годунов и гонитель на наш благоплодной царской корень, и хотел он наше царское благоплодное родство от благоплоднаго корени равноапостолного ото князя Володымера Киевского, меня великого величество государя царя и великого князя Дмитрея Ивановича, всея Русии самодержца и вседержителя Московские области великого величества Российскому государству во младенчестве известный, умышля он, с сатаною со отцом своим и со ангелы его и с своими советники превознести на нашем благоплодном, последуючы нашому благоплодному царскому корени и превознесся, на благозданном Престоле Божием ним свет сотворен, а нам Господь Бог нарек нас бытии царями, как апостол Павел пишет в Петровом послании во второй главе, а в зачале в пятидесять семом сице пишет: Бога бойтеся, а царя чтите, сей бо есть слуга Божий; Олексей митрополит томуж последуючы пишет, что никако благоплодному корени от благоплоднаго родства князя Володымера Киевского и их богозданному престолу Божиему никако прошение не будет; а нынче богоотступники и еретики Олексея митрополита московского чудотворца ставят лживым учителем и не называют его святым, и пророка Давида тем же ставят лживым пророком, что тот пророк Давыд пишет во Псалтыре в четырнадцатой кафизме, а во псалме во сто четвертом: не прыкасайтеся помазанному моему и во пророцех моих не лукавнуйте, за ваше беззаконие прызовет глад на землю и всяко утверждение хлебное порушыт; тот же пророк Давыд пишет в другом месте, в кафизме 12, а во псалме 88: вознесу рог его и положу на мори руку его и на реках десницу его; тот же пророк Давыд пишет в кафизми 16, а во псалме во 109: из чрева прежде денницы родих тя, клятся Господь и не раскается; тот же пророк Давыд пишет до них богоотступников и еретиков, что они от Бога отступают, крест целуют Богу и потом нам великим государем ино; не ложно написал пророк Давыд в кафизме одинадцатой и во псалми семдесят семом, что устами своими хвалите Бога, а языком своим лжете Ему и искренни кто во сердцех ваших отнюдь никако не бывало. И его Борисовы советники Богдан Яковлев сын Бельской, да Ондрей Петров сын Клешнин, да Василей Щолкалов отрынули от себя его злокозненный умысл и прынесли искреннюю благодать во сердцех своих, и помня нам великим государем крестное целованье, как блаженное памяти государу нашому батюшку великому государу цару и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии и нам крест целовали, что была им никакова злого умыслу в сердцах своих на нас прырожоных царей и не мыслити на отца нашего и на весь плод его; и милосердый всесильный в трех лицах славимый Бог, не хотя его злокозненного умыслу и его отца сатаны, изверг его с богозданного престола Божиего, аки сатану с небеси. И вы, прыроженые нашы люди всего Московского нашого государства, и сами ведаете о том подменно ето для ради его вражьего совету злокозненного умыслу богоотступника и еретика Бориса Годунова и тогды хрестьянское неповинные крови много пролилося на Москве; и на Угличе и в инных во многих городех, что он наш изменник богоотступник и еретик Борис Годунов невинно многих людей побил розными муками; и вы, прыроженные наши люди, о том разумейте, за его Борисовы злокозненный козни? Владыка Небесный Царь праведного Своего гневу на него на злодея не послали, и его во мгновении око не сокрушыли и память его злодейная с шумом не погибла ли, а нашое царское великое величество десницею Вышняго Бога покровенно и по ся места от его злокозненного умыслу. И ныне, томуж последуючы, второй достал злокозненный враг и отщепенец веры христианское, еретик Василий Шуйский, холоп наш искони вечное, хотел он благоплодное наше царское родство от благоплоднаго корени равноапостольного ото князя Володымера Киевского, меня великого государя цара и великого князя Дмитрея Ивановича, всея Русии самодержца и вседержитель Московское области великого величества Российского государства, известь, умысла он холоп наш с сатаною со отцем своим и со ангелы и с своими советники превознестися на нашем благоплодном, последуючы нашему благоплодному царскому корени и произнесся; на богозданной престол Божиим ним свет сотворен, а нам Господь Бог нарек нас быти царями. И милосердый всесильный в трех лицах славимый Бог отвратил от нас праведный Свой гнев и от моего окаянства, уподобися ангелову благовествованию, проглаголал ми из их совету человек, что умышляет надо мною Василей Шуйский, хочет мене злой смерти предати; и мене Господь Бог десницею Своею покрыл от его злокозненного умысла, не предал богоотступнику и еретику в руки, которой не помня на крестное целование, как нам великим государем блаженные памети государу нашему батюшку великому государю цару и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии, и блаженные памяти брату нашому великому государу цару и великому князю Федору Ивановичу всея Русии, и нам государу цару и великому князю Дмитрею Ивановичу всея Русии, и ныне нам изменил: но токмо всемогущему в трех лицах славимому Богу, что нам великим государем крест целовали, что было им над нами государы своими никакоя зла не умышляти, и иного государа мимо нашего благоплодное родство не избрати и не хотети и не мыслити, и государства нашего под нами господары своими не подыскивати, и нас великого господара царя и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии милосердый в Троицы славимый Бог укрыл нас десницею Своею от его злокозненного умыслу, злой смерти не предал, а в наше места убил немчина именем Арцыкалус. И вы, прыроженные нашы люди всего Московского нашего господарства, и сами о том подлинно ведаете, что для ради его вражьего совету и злокозненному умыслу богоотступника и еретика Василья Шуйского, что неповинные христианские крови много пролилося и ныне безпрестани льется; и вы, прыроженные нашы люди, сего ли не разумеете его вражьегож совету, злокозненного умыслу, той его воровской еретической прелести, не токмо что он наш благоплодной царской корень посегнул, но и христианской вере гонитель и губитель стал, что он на христианскую кровь накупает Аггарен Игллефон Ефат и христиан в бусурманскую веру преводит и продает срачинам христианской род, и младенцов побивают и вдовиц оскверняют и девиц растлят, и храмы Божии разоряют и образом Божиим поругаются. Да тот же наш, изменник богоотступник и еретик и попратель веры хрестнянское, Василей Шуйский, нас великого государа цара и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии называет богоотступником и еретиком, будто я Грышко Атрепьев: и вы, прыроженные нашы многие люди, знали Грышу Атрепьева, каков был Грышка Атрепьев, коль стар, и кольких лет, и каков образом, и каковы волосы и какова борода; и вам прыроженным нашым людем будет Бог отомститель Саваов Господь ваш, Иисус Христос, как Давыд пророк пишет во Псалтыре в 13 кафизме, в девеносто в третьем псалме: Бог отомщение Господь, Бог отомщение, и молит, да вдовиц и младенец не токма их изменников наших порушил, но и Небо пропинает и богоотступников на инный путь приводит. И аз милосердый и праведный и щедрый прыроженный великий государь ваш царь и великий князь Дмитрей Иванович всея России не дивлю на изменника своего, на богоотступника и еретика и попрателя веры христианской, на Василья Шуйского; потому что он от Бога отступил, и веру христианскую попрал, и наше царское крестное целованье забыл, и нарек он себя быти проклятою ехидною, и превонесся он, аки сатана, и похотел он пребывать со отцом своим сатаною во аде; а вы, прыроженные нашы люди, стражте в суете дней ваших: а мне дива на вас нет, на учытелей нашых на архиепископы и епископы и на весь освященный собор, и на тебя боярына нашого и воевод и на дворян, и на других боярских и всего нашого Московского государства прыроженных нашых людей, что вы такову изменнику нашему богоотступнику и еретику веры последствуете и тленному его житию служите. И вы, прыроженные нашы, о том разумейте, что аз не о своем царском великом величестве сетую и тужу, жаль мне вас бедных и неразумных нашых прыроженных людей, что вы за неведы душам своим готовите ад, стражите и служите и угажаете тленному его житию, проклятой ехидне, изменнику нашему и холопу искони вечному Василью Шуйскому, и верыте вы его вражьему совету, злокозненному умыслу и той его воровской еретической прелесной совести и пребываете вы во тме своим неразумием: а наше царское великое величество будет Богом права, а не вами, и вся вся возможна от Бога, а не от человек; Бог что восхощет, то и сотворыт. А аз милосердый и праведный и щедрый прыроженый великий государь ваш царь и великий князь Дмитрей Иванович всея Руси сходил от их злокозненного умыслу в Литовскую землю, и был в Литовской земли богохраним и здоров и пришол с Литовские земли в вашу отчину в Московскую землю в преславущый град Стародуб во 12 недель, и не хотел я себе воскоре объявить и назвал я себя Андреем Нагим для своих изменников Василья Шуйского, и его советников и меня, государя вашего прыроженнаго и милосердаго и праведнаго и щедраго в скипетра державна, великого государа и великого царя и великого князя Дмитрия Ивановича всея Русии узнали нас прыроженные нашы люди многих городов, и добили нам челом и вину свою принесли, что аз истинной и праведной и щедрой прыроженный великий господарь наш царь и великий князь Дмитрей Иванович всея Русии; и аз милосердый и праведной и щедрой великой государь царь и великой князь Дмитрей Иванович всея Русии не токма правых людей жалую, но и винным своим прыроженым вину отдаю и жалую их своим царским великим жалованьем. И вы, прыроженные нашы люди всего Московского нашого государства, разумейте, свет ли лутче, или тьма; нам ли прыроженному и великому государу своему цару и великому князю Дмитрею Ивановичу всея Росии служити, или изменнику нашому холопу, а своему вам брату Василью Шуйскому; грех ли лутчее творить, или правду содевать; кровь ли христианская неповинная проливать, или утолить; и кому будет в той неповинной хрестианской крови ответь Богу дать и на ком та неповинная христианская кровь взышетца, и суди тому Господь Бог, хто на наш царсков благоплодной корень посегнул и хто вашему царскому благоплодному корени гонитель и губитель стал. Ты, боярын наш и воевода, и дворяне и дети боярские и всего нашего Московского государства, и сами о том подлинно ведаете, что преж сего Господь Бог выдал нам изменника нашего и богоотступника и еретика Василья Шуйского за его злокозненный умысл, что он на нас злой советь совещевал; и аз милосердый и праведный и щедрый и прырожоный великий государь ваш царь и великий князь Дмитрий Иванович всея Русии той его страдничей вине не помстился, и вину ему отдати и казнить его не велел, по своему царскому милосердому обычаю. И вы, прыроженные наши люди, о том разумейте, что ужо изменнику нашему и богоотступнику и еретику и попрателю веры христианской Василью Шуйскому тленное его житие скончевается, за множество нечестие его и за высокоумие великое и за превозношения и за гордость и за пированья неверное и за его лукавые сатанинские дела гроб его отверзаетца, и ад приняти его готовитца за его лестное к нам глаголанья; и вы б, прироженные наши люди всего нашего Московского государства, помня Бога и души свои и наше царское крестное целованье, отовратилися б вы от изменника нашего от Василья Шуйского и от его тленного прелестного жития и обратилися б вы к нашему искони вечному и пресветлому к царскому великому величеству. И как к вам сия наша грамота придет, и вы б, богомолцы наши архиепископ, и епископ, и архимандриты, и игумены, и протопопы, и попы, и дияконы и весь освещенный собор, нарицаетесь вы пастыри и учители и вожови словесным овцам, помня Бога и души свои и свое иноческое обещанье к Богу, собрався б вы в соборную церковь, и пели б молебны с звонами и молили б Бога о государыни нашей матушки о государыни царицы и великой княгини Марьи Федоровне всея Руси, а во иноцех иноке Марфе, и о нас о государи, царе и великом князи Дмитрее Ивановиче всея Русии; а ты б, боярин наш и воевода Михайло Борисович Шеин с товарищи, и дворяны, и дети боярские, и головы и сотники стрелецкие и казацкие, и стрелцы и казаки, и пушкари и затинщики, и всякие торговые и черных слобод посацкие, жилецкие люди, помня Бога и души свои и наше царское крестное целованье, и блаженныя памяти брата нашего великого государя царя и великого князя Федора Ивановича всея Русии и нас милосердаго и праведнаго и щедрого великого государя царя и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии к себе великое мое жалованье, и вы б, прироженные наши люди, служили нам и прямили, как служили и прямили преже сего блаженные памяти государю нашому батюшку великому государу цару и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии, и блаженные памяти брату нашему великому государу цару и великому князю Федору Ивановичу всея Русии и нам, великому государу цару и великому князю Дмитрею Ивановичу всея Русии; а ведаете вы и сами, что аз истинный и милосердый и праведный и щедрый, прироженный великий государь ваш царь и великий князь Дмитрей Иваиовичь всея Русии, своих изменников и преж сево торгового казнью не казнивал, не токмо что смертью. И вы б, прироженные наши люди, надежны были на милость Божию и Пречистей Богородицы и великого чудотворца Николы и на наше царское великое мое к вам жалованье; а ведаете вы, прироженные наши люди, что ни мать к детям своим так, как я к прироженным людем… И вы б, прироженные наши люди, помня Бога и души свои, крест бы нам вы целовали по-прежнему, и нам добили челом и вину свою принесли; а как вы, прироженные наши люди, нам великому государю царю и великому князю Дмитрею Ивановичу всея Русии, добьете челом и вину свою принесете, и мы вас пожалуем тем, чево у вас и на разуме нет. Те, которые безделники, вражьим советом и злокозненным умыслом, вскоре нам, прироженному и милосердому и праведному и щедрому великому государу цару и великому князю Дмитрею Ивановичу всея Русии, не добьют и вины своее не принесут, и на тех людей Владыка Небесный Царь пошлет праведной свой гнев; а от нашего царского величества тем безделником милости не будет, за их воровство. Да и о том нам ведомо учинилось, что грех ради наших и всего Московского нашего государства, что в Московском нашом государстве объевилось еретичество великое: вражьим советом, злокозненным умыслом многие называются царевичами московскими, прироженными царскими семенами. Вы, прироженные наши люди Московского нашого государства, и сами ведаете о том подлинно, сколко блаженные памяти у государя нашего батюшка великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии и его благоплодного отросли была нас: наш первый брат наш царевич и великий князь Дмитрей Ивановичи всея Русии, да царевич и великий князь Иван Иванович всея Русии, да царевич и великий князь Федор Иванович всея Русии, что был Московские области великого величества на Московском государстве царем; и родились они от царицы и великие княгини Настасеи Романовной всея Русии, а аз великий государь царь и великий князь Дмитров Иванович всея Русии родился от царицы и великие княгиня Марьи Федоровой всея Русии Нагих. И вы, прироженные наши люди, и сами ведаете, что болшого брата вашего царевича и великого князя Дмитрея Ивановича всея Русии во младенчестве не стало; а у брата нашего царевича и великого князя Ивана Ивановича всея Русии детей не было; а у брага нашего Московский облости великого величества государя царя и великого князя Федора Ивановича всея Русии, что был на Московском государстве царем, одна была дочь царевна Феодосья и тое дву лет не стало. А ныне объявляютца в Астарахани и в Полских юртех многие царевичи Московского государства: в Астарахани царевич Август князь Иван, а сказывается государя нашего батюшка блаженные памяти великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии сын, что была блаженные памяти за батюшком нашим за царем и великим князем Иваном Васильевичем всея Русии Колтовских, и он сказывается от тое родился; и вы, прироженные наши люди, и сами ведаете, что за государем нашим батюшком за царем и великим князем Иваном Васильевичем всея Русии была Колтовская… семнадцать недель. Да вот в Астарахани ж, сказывают, объевился царевич Лаврентей, а называет себя брата нашего царевича и великого князя Ивана

Ивановича всея Руси сын, а сказываетца родился от царицы и великой княгини Елены Ивановной Шереметевых; и вы, прироженные наши люди всего нашего Московского государства, и сами ведаете подлинно, что за братом нашим за царевичем и великим князем Иваном Ивановичем всея Руси Шереметевых была, а детей у него не было. Да из Полских же юртов объевился Петр царевич и иные многие царевичи в Полскех юртех объявляютца: царевич Федор, царевич Клементей, царевич Савелей, царевич Семион, царевич Василей, царевич Ерошка, царевич Гаврилка, царевич Мартинка, а называют себя, будто они блаженные памяти брата нашего царя и великого князя Федора Ивановича всея Руси дети, а наши племянники; и вы, прироженные наши люди всего Московского нашого государства, и сами ведаете о том подлинно, что блаженные памяти брата нашего государя царя и великого князя Федора Ивановича всея Руси одна была дочь царевна Феодосья, и тое дву лет не стало, а болши того у него детей не бывало. И вы, прироженные наши люди всего Московского нашого государства, той еретической прелести и вражью совету не верили и не прелщались никакими мерами и сумненья бы в сердцах своих никакова не держали; а ведаете вы, прироженные наши люди, что Московские области великою величества самодержца Московскому государству, блаженные памяти государя нашего батюшки великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси, что от его благоплодного родства и от благоплодного его корени един аз, милосердый и праведный и щедрый и прироженный государь ваш царь и великий князь Дмитрей Иванович всея Руси, Богом храним и здаров. И вы б, прироженные наши люди, служили нам и прямили по-прежнему: и аз милосердый и праведный и щедрый прироженный государь ваш царь и великий князь Дмитрей Иванович всея Руси послал в понизовные города и в Полские юрты тех воров сыскивать, которые называются царевичами; а сыскав, велел бити кнутом; а бив кнутом, велел их пометать в тюрьму до нашего указу. А как мы великий государь царь и великий князь Дмитрей Иванович всея Руси, по милости Божей, будем на прародителей наших престоле Российскою государства в Москве, и мы про те про все воровские прельсти свое… и тем вором велим свой царской указ учинити; а вас. которые нам служат и прямят, пожалуем тем, чего у вас и на разуме нет. Да слух нас дошел, что вы, прироженные. хотели нам добити челом и вину свою принести, и который назывался царевичем Петром… и в иных городех многих наших прироженных людей побил невинно разными муками: и аз милосердый и праведный и щедрый прироженный великий государь ваш царь и великий князь Дмитрей Иванович всея Руси и сам о таком великом грехе сетую и тужу, что крестиянские неповинно крови много пролилося. Да слух нас дошол, что вы, наши прироженные люди, блюдетесь наших ратных литовских людей и козаков и от них насилства и убойства и грабежи; и вы б, прироженные наши люди, отнюдь сумненья в сердцах своих никакова не держали, а были б вы надежны на милость Божию и Пречистей Богородицы и великого чудотворца Николы и на наше царское великое мое к вам жалованье. Писан нашего царского величества в нашем стану на Орле, лета 7116, апреля в 24 день.

А припись у сей грамоты – Московские облости великого величества самодержца и вседержителя великого государя царя и великого князя Дмитрея Ивановича всея Руси, Dmitr Car.

№ VIII

ПЕРЕМИРНЫЙ ДОГОВОР,

заключенный между Россиею и Польшей в Москве в июле 1608 года

С прежними послы вашими с Миколаем Олешницким, с Олешницы каштеляном Малогоским, да с Олександром Корвином Госевским старостою Велижским, которые прежь того приехали в наше Московское государство; и мы великий государь поволили им меж себя видетися, и послы и посланники наши видевся меж себя объявили нашим бояром, что по вашему королевскому повеленью приказано им всем четырем вместе послом и посланником, Миколаю, Александру, Станиславу, князю Яну, о всяких делех говорити и становити меж нас великого государя царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии, и меж вас великого государя Жикгимонта короля Польского и великого князя Литовского, и меж наших великих государств, и грамоту вашу верющую к нам великому государю объявили на себя на всех на четырех, и мы великий государь послом вашим Миколаю и Олександру велели быти у нас на посольстве, и выслушав вашие верющие грамоты на послов и на посланников и их посольства, велели бояром нашим с послы вашими с Миколаем Олешницким, коштеляном Малогоским, да с Олександром Госевским старостою Велижским, и с посланники вашими Станиславом Витовским, да со князем Яном Соколинским, о тех о всех делех говорити, которые учинилися нашим великим государствам с вашу сторону в перемирные лета через крестное целованье, многая кровь пролилась в нашем государстве от ваших людей, от воеводы Сендомирского и от иных польских и литовских людей многие убытки нашей царской казне, и нашим и земским людем, и иные многие обиды починились, и чтоб нам великому государю и вашим государством, в том во всем неправленье учинити, и нашу царскую казну и убытки поплатити, и такие б дела на всякое добро привести; а о прежнем перемирье, которое учинили ваши великие послы канцлера, великого княжества Литовского Лев Иванович Сопега с товарищи, меж великого государя царя и великого князя Бориса Федоровича всея Русии, и вас Жикгимонта короля, и меж нашими великими государствы, велели есмя боаром нашим с послы и посланники вашими говорити, чтоб то прежнее перемирье для покою хрестьянского подкрепити; а послы наши и посланники с нашими бояры говорили, чтоб мы великий государь людей ваших воеводу Сендомирского и его приятелей, и всех польских и литовских людей, которые при них, из нашего государства велели выпустити; да послы ж ваши и посланники говорили о справедливости людей ваших, о которых сказывали, будто побиты на Москве; и на городе, им животов, которые будто в ту поры от них пограблены, и о заплате товаров розных людей поторгованые, которые будто до казны московские побраные, и о оным обидам, которые будто починились над перемирье и крестное целованье; а о прежнем перемирье, которое учинено меж великого государя царя и великого князя Бориса Федоровича всея Русии, и меж вас великого государя Жикгимонта короля, и между нашими государствы, сказали послы и посланники ваши, что подтверждати им не велено. А с обеих сторон бояре наши и послы и посланники ваши того прежнего перемирия не нарушиваючи, ни утверждаючи, отложили то вперед на наши государские ссылки послы нашими. И мы великий государь, Божиею милостию царь и великий князь, Василей Иванович, всея Русии самодержец, и многих государств

государь и обладатель, с вами великим государем Жикгимонтом, Божиею милостию королем Польским и великим князем Литовским и великие нашие государства с коруною Польскою и великим княжеством Литовским, взяли перемирье на три годы и на одиннатцать месяц с дватцатаго числа июля нынешнего 116 году, и июня по 20 число 120 году, на том, что в те перемирные лета о прежнем перемирье, которое учинено меж великого государя царя и великого князя Бориса Федоровича всея Русии, и меж вас великого государя Жикгимонта короля, и меж наших великих государств Российского царствия и коруньи Польские и великого княжства Литовского, о подкрепленье, и о вечном докончаньи, и о всяких добрых делех нам великим государем слати на обе стороны своих великих послов делати и становити; а рать и войне в тии перемирные лета меж нас великого государя Божиею милостию царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, и вас, великого государя Жикгимонта, Божиею милостию короля Польского и великого князя Литовского, и меж наших великих государств, и меж коруны Польские и великого княжства Литовского не быти, и ни чем нам великому государю, Божиею милостию царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, ваших великого государя Жикгимонта короля Польского и великого князя Литовского земель не воевати, и не зацепляти, города Киева с волостьми, города Канева с волостьми, города Черкас с волостьми, города Житомиря с волостьми, города Вручья с волостьми, города Любечи с волостьми, города Гамли с волостьми, и сел Уваровичь, Телешовичь, Тереничь, Кошелева Лесу, Морозовичь, Липиничь, Полешан; города Турова с волостьми, города Мозыря с волостьми, и волостей Отчича и Брагина, Речицы, Горволя, Стрешева, Чичерска, Пропойска, Могилева, города Мстиславля с волостьми, и волостей Хителавичь, города Кричева с волостьми, города Дубровны с волостьми и волостей Гор и Романова, города Орши с волостьми, города Керколма, города Куконоса, города Скровна, города Неневар, да города Кросборха, города Икспеля, города Радопожа, города Дынемента, города Инеса, трех городов, Кремона тож и Тура, Натрейденл, Зевоилда, города Сонцела, города Итова, города Юренцборха, города Нерчея, города Розенбека, города Розеня, города Ремзеля, города Мояна, города Летеперя, города Кеси, города Ерли, города Неврина, города Пиболды, города Шкукна, города Зербеня, города Смилтина, города Борзуна, города Чествина, города Трейката, города Ровного, городища Левдуна, городища Болбина, города Резицы, города Лужи, города Влесха, города Володимерца, города Илисеня, города Плетенберха, города Вылета, города Векеря, города Векеля, города Новагородка Ливонского, города Керепети, города Гов и Куслова, города Юрьева, Мукова, Рандега, Рынголя, Конгота, Кавлетя, Лаюса, Борхолма, Попчева, Найды, Вильяна, Тарваса, Пернова старово, Перново нового. А рубежем быти всех тех городов по старым рубежем, и в те городы и в земли не вступатися и не воевати, и городов не заседати, и новых городов не ставити, до того перемирнаго сроку: так же и вам великому государю Жикгимонту Божиею милостию королю Польскому и великому князю Литовскому, и коруне Польской и великому княжству Литовскому, в те перемирныя лета, наших великого государя, Божиею милостию царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии самодержца земель не воевати, и не зацепляти ни чем, Московские земли всее, и Нова города великого, и Новгородцких пригородов, Иваня города, Ямы, Копорьи, Корелы, и всех пригородов Новгородцких, и Новгородских волостей, и всее Новгородцкие земли, города Пскова, и Псковских пригородов Опочки, Красного, Острова, Велыи, Вороноча, Изборска, Гдова, Кобылья, Врева, Выбора, Дубкова, Вышегорода, Володимерца, города Себежа, и волостей Себежских, и волостей Псковских, и Псковские земли всее, города Твери, и Тверские земли всее, города Переславля Резанского, и Резанские земли всее; города Пронска, и Пронские земли всее; города Рылска с волостьми, города Путивля с волостьми, города Новагородка Северского с волостьми, города Радгоща с волостьми, города Чернигова с волостьми, города Стародуба с волостьми, города Почепа с волостьми, города Поповы горы с волостьми, и волостей Залесья, Бабичь, Светиловичь, Голодна, Скарбовичь, Лапичь; города Карачева с волостьми, и волостей Хотимля, Сновска, Харобора, Мглина, Дрокова; города Трубческа с волостьми, города Мосальска с волостьми, города Серпейска с волостьми, и волостей Замошья, Тухачова, Дегны, Фоминичь, Погостищ, Мощина, Демены, Гордечны, Уже, Перепета, Снопота, Ковылни, Шуи, Лазорева городища, Ближевичь, Любуни, Даниловичь, города Брянска с уездом и с волостьми, и волостей Соловьевичь, Прикладней, Пацыни, Федоровского, Осовика, Ковьиничь, Сухоря, Всеславля, Волочия, Жерыни, города Рославля с волостьми, а рубеж городу Рословлю со Мстиславлем, промеж Словнева да Шубнева, к Гневскому доброю речкою на Водонос, от Водоноса доброю ж речкою в Острь через великий бор в реку Шумячу, к Стрекуле, к рубежу к Кричевскому, а от Кричева городу Рословлю рубеж река Нумяча, а Шумячею в реку в Немелицу, а из Немелицы старым рубежем к Заборью в Ипут реку, да вниз Инутьею к Хмелю: города Смоленска с путьми и с волостьми, что к нему тянет, и волостей Еловца, Болваниц, Лазоревщины, Пустоселья, Романовского, Хопотновичь, Молохвы всее, что к ней потягло, и Петровского держанья Кутева, Изверовичь, Дубровенского Пути, Катыни, Каспли, Поречья, Дуры, Щучьей; а рубеж Смоленску и волостям Смоленским с Дубровою, и с Романовым, и с Горами и со Мстиславлем, от Днепра ниже города Смоленска рекою Мерсею, в верьх меж Пречистые Взруба, Изверович, в Иватту реку, а из Иватты реки на Елинский рубеж, да в Городню, а Городнею в Вехру в Чорной Мох, а из Вехры в Прудилну, а из Прудилны в Железницу, а Железницею под Дуденски в Вехру, а из Вехры в Лютую Воду, а из Лютые Воды в Выпино, а из Выпина в Сож, а Сожем на низ в Березыню, а Березынею в верьх сухом промеж сел Почина и Глатковичь по холмом, а оттоль в Пудневу; а за рекою за Днепром рубеж Смоленску вниз по Днепру реке, ниже Клементья святаго пять верст; города Мценска с волостьми, и городища Дмитровца, и Новых Городов, города Ливен, города Воронежа, города Мещовска с волостьми, города Опакова с волостьми, и волостей Залидова, Недохова, Бышковичь, Лычина; города Вязмы, и волостей Вяземских всех, что к Вязме потягло; города Дорогобужа, и волостей Дорогобужских всех, что к нему потягло изстари; города Белые с волостьмии, и Верховья, и Болшева, и Шоптова, и Моневидова слободы; города Лук Великих, и волостей Лутцких до Лыси, Березая, Усвая, Ловца, Весны, Болого; города Холма и волостей Холмских, Велилы и Лопастницы, и Варна; города Заволочья, тоже и Ржевы Пустые и Ржевских Волостей, города Невля, города Торопца, и всех Торопецких волостей, Данковы, Любуты, Дубны, Рожны, Туры, Бибиревы, Старцовы, Нежелские, Плаветцкие, Жежецкие, Велижские, Озеретцкие, Казариновские: а рубежем быти всех городов по старым рубежом; а Торопцу и всем Торопецким волостям и Новгородцким землям и волостям, городу Лукам Великим, городу Невлю, что в Пуповичах, и городу Ржеве, и городу Острю, и городу Заволочью, и волостям Долыси, Березаю, и городу Усваю, Ловцу, Весне, Бологу, и городу Холму и Холмским волостям, Велиге и Лопастницам, и Буицу, и иным волостям всей земле Новгородцкой, с вашею землею Литовскою и с Полчаны, и с Видбляны, земле и воде рубежи по старым рубежем. И вам великому государю Жикгимонту Божиею милостию королю Польскому и великому князю Литовскому, и вашим великим государствам коруне Польской и великому княжству Литовскому, в те наши великого государя, Божиею милостию царя и великого князя Василья Ивановича, всея Росии самодержца, городы, и в земли, и в угодья по томуж не вступатись и не воевати, и ни чем не зацепляти, и городов и земель не заседати, и новых городов не ставити до того перемирнаго сроку; а о рубежех и о спорных землях, и о порубежных и обидных делех во всех местех слати нам великим государем меж себя на обе стороны судей с обе стороны поровну, по четыре человеки; а с ними со всеми людей с стороны по пятидесяти человек; а выслати тех судей на рубеж в два места меж Чернигова и Остря, да меж Торопца и Велижа, в четвертом году перемирных лет, сослався и приговори срок; и тем судьим съехався и сыскав старожильцы, вправду с обе стороны учинити рубеж Торопецким землям с Витебскою землею, и с городом Велижем, как было изстари Витебской земле с Торопецкою землею по старым рубежом; а меж Усвята и Усвятцкого уезда, и Сурожай, и Сурожского уезда, и Озерищ и Озсрищского уезда, с Лутцким уездом и с Невельским, и с Бельским уездом, и в Черниговском и в Путивльском уезде, и в Новгородцком и во Псковском уезде, в рубежах и в обидах росправа учшнити, а по иным по всем местом, где будет спор и обиды, с обе стороны выслав из пограничных городов судей, и сыскав вправду с обе стороны по всем по тем местом, и учинити рубеж во всем, как было изстари по всем местом, по старым рубежом, и в обидных во всяким, делех росправа учинити вправду; а войне в те перемирные три годы и одиннадцать месяц на обе стороны не быти, рати и воины не вчинати, и ни в чем не зацепляти, и с обе стороны мест ни где не поседати; а городов новых не ставити, и в земли и во всякие угодья у тех городов и у волостей до того перемирного сроку не вступатись. А в которых местех судьи с обе стороны в рубежах меж не учинят, и нам обослався посланники и гонцы меж себя, сослать других судей думных людей, и панов рад, и о тех о спорных землях по сыску рубеж учинити, и то дело в рубежах довершити, а теми делы перемирья не нарушивати и не розрывати. А кто нам великому государю Божиею милостию царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, и нашим государствам и всем землям, которые к государствам нашим належат, недруг будет, и вам великому государю Жикгимонту Божиею милостию королю Польскому и великому князю Литовскому и коруне Польской и великому княжеству Литовскому, и изо всех земель, которые к коруне Полской и к великому княжству Литовскому належать, против нас великого государя Божиею милостию царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, и иных всех государств, всякому нашему недругу в те перемирные лета людьми и казною не вспомогати по сей нашей перемирной грамоте; так же и вам великому государю Жикгимонту Божиею милостию королю Польскому и великому князю Литовскому, и коруне Польской и великому княжству Литовскому и всем землям, которые к коруне Польской и к великому княжству Литовскому належат, кто недруг будет, и нам великому государю Божиею милостию царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, и нашим государствам против вас великого государи и против коруны Польские и великого княжства Литовского, всякому вашему недругу в те перемирные лета по тому ж людьми и казною не вспомогати, по сей перемирной грамоте: а кого к нам вы великий государь Жикгимонт король пошлешь своих великих послов, посланников, или гонцов в те перемирные лета, о тех о всех о добрых делех, и тем вашим великим послом, и посланником, и гонцом приехати к нам, и от нас отъехати добровольно безо всякие зацепки и задержания; так же кого мы, великий государь царь и великий князь Василей Иванович, всея Русии самодержец, пошлем к вам Жикгимонту королю своих великих послов, и посланников, или гонцов, о тех о всех о добрых делех, и нашим великим послом, посланником, или гонцом, и им добровольно приехати и отъехати безо всякого задержанья и зацепки; а купцом вашим изо всех ваших земель во все наши земли приехати со всяким товаром, и торговати на всякой товар, а приехати им и отъехати добровольно безо всяких зацепок; а нашим купцом изо всех наших земель во все ваши земли приехати со всяким товаром, и торговати по тому ж на всякой товар, а приехати им и отъехати добровольно безо всяких зацепок; так же, которые ваши послы и посланники и гонцы, или гости где ни пойдут от вас, или к вам через наши земли с каким товаром ни буди, и нам у тех ваших послов и у посланников, или у гонцов, и у гостей товаров не отъимати, а пропущати нам к вам послов и гостей со всяким товаром через свои земли безо всяких зацепок; так же наши послы и посланники или гонцы, и гости, куды ни поидут от нас, или к нам через ваши земли с каким товаром ни буди, и вам у тех наших послов и у гостей товаров не отъимати, а пропущати их к нам со всяким товаром через свои земли безо всяких зацепок, а которые послы, или посланники, или гонцы от иных государей, от ково ни буди, поидут к нам через ваши земли, или гости с ними, или опричь послов гости пойдут к нам через ваши земли с каким товаром ни буди, и вам у тих послов, и у гостей, товаров не отъимати, а пропущати к нам тех послов и гостей со всякими товароми через свои земли безо всяких зацепок: а какова обида учинитца в те перемирные лета меж наших князей и воевод и наместников, и всяким, людей в землях и в водах, и в иных в каких обидных делех, и наши князи и наместники и волостели украинные сослався, да тем обидным делом всяким управу учинят на оби стороны; а в каких обидных делех князи и наместники, и волостели не учинят управы, и нам о том сослати судей, и они съехався да тем обидным делом всем управу учинят на обе стороны без хитрости. А татя, беглеца, холопа, робу, должника, по украином по исправе выдавати; а даное, заемное, положеное, поручное отдати; а отойдут по сим перемирным грамотам меж нас урочныя лета, и розмирье меж нас учинитца, а в ту пору которые вашие земли послы и посланники и гонцы, или купцы прилучатца в наших землях, и нам тех ваших послов и посланников, и гонцов, и купцов не порубати, и животов их у них не отъимати, а отпустить нам их всех добровольно со всеми их животы; а которые наши послы и посланники и гонцы, или купцы, прилучатца в ту пору в ваших землях, и вам наших послов и посланников и гонцов, и купцов, так же не порубати и не имати, и животов их у них не отъимати, а отпустити их всех добровольно со всеми их животы. А которые люди ваши пан Юрьи Мнишек, воевода Сендомирской с сыном и с дочерью, и с иными своими приятели, и иные люди ваши полские и литовские, которые в том деле задержаны, из нашего Московского государства были не отпущены, и нам великому государю тех всех людей ваших от большого и до малого человека мужеского и женского полу не задерживаючи с их животами, которые при них, отпустити из государства нашего месяца сентября до 28 дня 117 году, и корм и подводи им до рубежа дати и отпровадити велети; так же и вам великому государю Жикгимонту, Божией милостию королю Польскому и великому князю Литовскому, наших великого государя, Божиею милостию царя и великого князя Василия Ивановича всея Русии, людей всяких, которые в наших государствах задержаны, из ваших государств со всеми их людми и с животы безо всякого задержанья отпустити, и до рубежа велети их проводить; а иные все дела на обе стороны, о которых говорили бояре наши с послы и с посланники вашими, и что говорили с нашими бояры ваши послы и посланники, а договора, им на Москве не стался, росправа на обе стороны учинити по договорным записям бояр наших, и послов и посланников вашими, а что ныне в нашем государстве люди ваши князь Роман Ружинской, да князь Адам Вишневецкой, и иные паны и ротмистры со многими польскими и литовскими людьми, вшодчи в великие государства наши, водят с собою вора, называючи его тем же именем, как прежний убитой вор розстрига назывался, царевичем Дмитрием Углецким, и сложась те ваши люди с воры с вашими изменники, нашу землю пустошат, и кровь крестьянскую проливают; а послы и посланники ваши сказывали, что те люди ваши такое злое дело делают бсз вашего повеленья и ведомости, и вам великому государю Жикгимонту королю, и вашим великим государствам коруне Польской и великому княжству Литовскому, тех людей князь Романа Ружинского, да и князь Адама Вишневецкого, и иных панов и ротмистров, и всех польских и литовских людей, которые с ними и по иным местом, из наших государства вывести вскоре: да которые будете и иные ваших государств люди пошли в наши государства воинским и воровским обычаем, или которые вперед похотят пойти, и вам великому государю Жикгимонту королю, и вашим великим государствам тех всех людей из наших государств воротити тот же час, и вперед в те перемирные лета никакова человека в наши государства из своих государств, воинским обычаем, и для всякого воровства, ни которым умышленьем не пропускати. А что тот вор, котораго ныне называют ваши люди и наши изменники государским сыном, царевичем Дмитреем Ивановичем Углетцким, или вперед которые будет воры в наших государствах, или в ваших государствах, умысла воровским обычаем учнут называтись московских великих государей детьми, или братьями, или иное какое воровство учнут замышляти ваши люди, или наши изменники, и вам великому государю Жикгимонту королю, и вашим государствам коруне Польской и великому княжству Литовскому, тому нынешнему вору, и иным таким вором, и всяким нашим изменником не верити, и за них не вступатись, и людьми, и казною, и иным никаким вспоможеньем не помогати, из своих государств в наше государство за рубеж, воинским и воровским обычаем не пропускати никакова человека, и воевод Сендомирскому Юрью Мнишку и его приятелем, и иным ни кому тому вору, которого водят с собою ваши королевские люди, князь Роман Ружинской, да князь Адам Вишневецкой, с товарищи, называючи его прежним именем, как убитой розстрига назывался, царевичем Дмитреем Ивановичем, и иным вором, которые будет ныне и вперед учнут называтись государскими детьми, и нашему всякому изменнику людьми и казною, и иными ни какими мерами ни чем не помогати, и к ним не приставати, и ни которого зла на нас великого государя и на наши великие государства не замышляти. Так же тому ж воевод Сендомирскому и его приятелем, такого человека, которой ныне при ваших людех при князех Ружинском и Вишневецком есть, и называют его князем Дмитреем Ивановичем, в убитого вора в Гришкино место Отрепьева, которой был на Московском государстве, зятем себе не называти, и дочери своей Марины за него не давати, и иным всяким таким же вором ныне и вперед ни в чем не верить, и дочери своей Марины государским именем государынею московскою не называти; так же и нам великому государю, Божиею милостию царю и великому князю Василию Ивановичу всея Русии, вашим всяким изменником, которые такими ж злыми мерами учнут именоватися, ни в чем им не верити, и помочи ни которою мерою и умысл не чинити: а на том на всем, как в сей перемирной грамоте писано, мы великий государь, божиею милостию царь и великий князь Василей Иванович, всея Русии самодержец, Владимерскии, Московскии, Новгородскии, Царь Казанскии, Царь Астороханскии, государь Псковскии, и великий князь Смоленскии, Тверскии, Югорскии, Пермскии, Вятскии, Болгарскии, и иных государь и великий князь Новагорода Низовские земли, Черниговскии, Резанскии, Ростовскии, Ярославскии, Белоозерскии, Удорскии, Обдорскии, Кондинскии, и всея Сибирския земли и Северныя страны повелитель и государь, Иверские земли Грузинских царей и Кабардинские земли, Черкаских и Горских князей, и иных многих государств государь и обладатель, целовали есмя крест вам великому государю Жикгимонту, Божиею милостию королю Польскому и великому князю Литовскому, Рускому, Прускому, Жемонтцкому, Мазоветцкому и иных, на том, что нам и государствам нашим по сей перемирной грамоте до тех урочных лет тот мир держати крепко по тому, как в сей перемирной грамоте писано. Писан в нашем царствующем граде Москве, лета от создания миру 7116-го июля месяца индикта шестаго, царствия нашего и царств третьяго.

№ IX

ЖАЛОВАННАЯ ГРАМОТА

второго Лжедимитрия Юрию Мнишеку, воеводе Сандомирскому, от 4/14 октября 1608 года

Димитрий Иванович, Божиею милостию царь всея России, князь Дмитровский, Углицкий, Городецкий и проч., и проч., и проч., и иных многих государств и татарских орд, Московской монархии подвластных, государь и дедичь.

Объявляем, что мы будучи благодарны ясновельможному господину Юрью из Великих Кончиц Мнишке, воеводе Сендомирскому, нашему искреннолюбезнейшему отцу, за его к нам благосклонность, коея вечный залог имея при себе и многократно чрезвычайную ощущая отеческую его к нам милость, разсудили равным образом и с своей стороны изъявить ему таковое ж искреннее усердие. А дабы он не токмо из вышереченных слов, но особливо из щедроподатной нашей царской руки был уверен, обещаемся, как скоро Господь Бог поможет нам прибыть в столицу нашу, повелеть ему немедленно из казны нашей выдать триста тысяч рублей. Для вящшаго же удостоверения сих слов наших прилагаем нашу печать при собственноручном подписании. Дана в лагере под столичным городом Москвою во владениях наших, 11 октября, 1608 года.

Димитрий царь

Таковая роспись городам Северским со всеми волостьми надлежать имеет к привилегии, от нас данной ясневельможному господину Юрью из Великих Кончиц Мнишке, воеводе Сендомирскому и проч., государю отцу нашему, нам усердно и верно любезному.

Димитрий царь

№ XI

ГРАМОТЫ

от 29 сентября 1608 года, первая гетмана пана Сапеги к Троицким воеводам князю Долгорукову и Голохвастову; вторая от него же к архимандриту Иоасафу, и третья – ответная на две первые от троицких людей

I

От великого гетмана Петра Павловича Сапеги маршалка, и секретаря Кирепецкого, и Третисвятского, и старосты Киевского, да пана Александра Ивановича Лисовского, во град Троицкой Сергиев монастырь воеводам, князю Григорью Борисовичу Долгорукову, да Алексею Ивановичу Голохвастову, и дворяном, и детем боярским, и слугам монастырским, и стрельцом, и казаком, и всем осадным людям, и множеству народа, пишем к вам милуючи и жалуючи вас, покоритесь великому государю вашему царю Дмитрею Ивановичу, сдайте нам град, зело пожаловани будете от государя царя Димитрея Ивановича: аще ли не сдадите, да весте, яко на то есмя пришли, не взяв града прочь не отъити: но и пачеж сами весте, колицы гради царя вашего московского взяхом, и столица ваша Москва и царь ваш седит во осаде, мы же пишем к вам снабдяще благородие ваше, помилуйте сами себе, покоритеся великому имени, царю нашему и вашему: да еще учините тако, будет милость и ласка к вам государя царя Дмитрея, яко ни един великих вас у вашего царя Василья Шуйского пожалован есть. Пощадите благородство свое, соблюдите свой разум, не предайте себе лютой и безвременной смерти, соблюдите себе, и паки соблюдите сами себе и прочих: аще же за сею ласкою увидите лице наше, а мы вам пишем царским словом, и со всеми избранными паны заистинствуем, яко не токмо во граде Троицком наместники будете от государя нашего и вашего прироженнаго, но и многие грады и села в вотчину вам подаст, аще сдадите град Троицкой монастырь: аще ли же и сему не покоритися милости нашей и ласки, и не сдадите нам града, а даст Бог, возмем его, то ни един от вас во граде, милости от нас не узрих, но умрет зле.

II

И ты святче Божий, старейшино мнихом, архимандрит Иоасаф, попомните жалование царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии, какову милость и ласку стяжал к Троицкому Сергиеву монастырю, и к вам мнихом великое жалование, а вы беззаконники все то презрели, забыли есте сына его государя царя Дмитрея Ивановича, а князю Василью Шуйскому доброхотствуете, и учите во граде Троицком воинство, и народ весь сопротив стояти государя царя Дмитрея Ивановича, и его позорити и псовати неподобно, и царицу Марину Юрьевну, такоже и нас. И мы тебе святче архимандрит Иоасаф засвидетельствуем, и пишем словом царским, запрети попом и прочим мнихом, да не учат воинства не покарятися царю Дмитрею, но молити за него Бога, и за царицу Марину, и нам град отворите без всякия крови. Аще ли не покоритеся, и града не здадите, и мы за раз взяв замок ваш, и вас беззаконников всех порубаем.

III

Да весть ваше темное державство, гордии начальницы, Сапега и Лисовской, и прочая ваша дружина, вскую нас прельщаете Христово стадо православных христиан. Богоборцы, мерзость запустения, да весте, яко и десяти лет христианское отроча в Троицком Сергиеви монастыре, посмеется вашему безумному совету, а о них же есте к нам писасте, мы сия приемше оплевахом. Кая бо польза человеку возлюбити тьму паче света, и преложити лжу на истину, и честь на безчестие, и свободу на горькую работу, како же вечную оставит нам святую истинную свою православную христианскую веру греческого закона, и покоритися новым еретическим законом отпадшим христианския веры, иже проклят быша от четырех вселенских патриарх? Или кое приобретение и почесть, еже оставити нам своего православнаго государя царя, и покорится ложному врагу, и вам латыне иноверным, и быти нам яко жидом, или горши сих? Они бо жидове не познавше Господа своего распяша, нам же знающим своего православнаго государя, под их же царскою христианскою властию от прародителей наших родихомся в виноград истиннаго пастыря Христа, како оставити нам повелеваете христианского царя, и ложною ласкою и тщетною лестию, и суетным богатством прельстит нас хощете? Но ни всего мира не хощем богатства противу своего крестнаго целования.

№ XII

ОБОЮДНЫЕ ДОГОВОРНЫЕ ЗАПИСИ,

заключенные 28 февраля 1609 года между российскими и шведскими уполномоченными о взаимном вспоможении против общих врагов

I

Великого государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, Владимерского, Московского, Новгородцкого, царя Казанского, царя Астороханского, царя Сибирского, государя Псковского, великого князя Смоленского, Тверского, Югорского, Пермского, Вятцкого, Болгарского, и иных государя и великого князя Новагорода низовские земли, Черниговского, Резанского, Полотцкого, Ярославского, Белоозерского, Удорского, Обдорского, Бондинского, и всея Северные страны государя и повелителя, Иверския земли Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинские земли Черкаских и Горских князей, и иных многих государств государя и обладателя, его царского величества столник и воевода Семен Васильевич Головин да дияк Сыдавной Васильев сын Зиновьев: по приказу царского величества боярина и воеводы и ближнево приятеля князя Михаила Васильевича Шуйского, договорились вельможнейшаго, высокороженного князя и государя, Карла девятаго Свитцкого, Готцкого, Вендинского, Каянского, Лифляндского, и иных короля, с думными с полномочными воеводами, с Юрьем Боем, да с Денисом Юрьевым, да с Арьвеем Тенисовым, да со Толчемером Фармериером, да с дьяком с Ириком Илвесом, на том итти с нами велможнейшаго короля Карла воеводам Акселкурку, да моршалку Кристерсуму, да Ондрею Бою, да Евотгорну, да с ними за наем конных збруйных две тысячи человек, да пеших добрых оружников три тысячи человек, ко государю царю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, на помочь к Москве, по прежнему договору, да сверх наемных пяти тысяч человек, сколько велеможный король Карло пустит, оказуючи ко государю и ко всему Российскому государству любовь, и за тое королевскую ко государю нашему дружбу и приятельство государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Росии самодержцу, и ево государевым детем и наследникам и всему Российскому государству, с Свийским королем с Карлом и с ево детми и с наследниками и со всем Свийским государством мирного постановленья, которое учинено меж Российским и Свейским государством во 103 году, ни чем не рушити, и держати навеки крепко по тому, как в прежних мирных записях написано; и в Лифлянскую землю государю вашему и ево детем и наследником не вступатца; так же государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, ево государевым детем и наследником, и всему Российскому государству с Свейским Карлом королем и с ево детьми и с наследники и со всем Свейским государством быти в одиночестве и на нынешняго владеющаго Жикгимонта короля Польского, и на ево дети, и наследники, и на все княжество Литовское стояти за одно; и государю нашему и всему Российскому государству без ведома Карла короля и всего Свейского государства, с Литовским королем и со всею Литовскою землею не миритись; а Карлу королю без государства ведома и всего Российского государства, с Литовским королем и со всем Литовским государством так же не миритись: а лучитца государю нашему и всему Российскому государству с Литовским королем и со всем Литовским государством помиритца, и государю нашему замирить Карло короля Свейского и все Свейское государство; а учнет миритца с Литовским королем и со всем Литовским государством Карло король и все Свейское государство, и ему замирить государя нашего цари и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, и Московское государство, и друг друга в мирном постановленье не выговаривать.

Так же, коли нужа имет Карла короля, понадобятца ему воинские люди; и государю нашему царскому величеству дати ему ратных людей столько же, сколко король Карло государю нашему на помочь ныне людей даст, и против Жикгимонта короля Польского и ево наследников государю нашему своими ратьми также помогать, как ныне велможныи король государю нашему царскому величеству помогает; а Карлу королю и всему Свейскому государству тем государя нашего людем наемные деньги дать тож число, что и ево ратным людем государь наш царское величество даст, и кормы им изготовить, и поволность им учинить придти в Свейскую землу, и поитить из нее на Русь безо всякого задержанья и зацепки, и без шкоты. А сколько вельможнейшии король государю нашему царскому величеству пошлет сверх пяти тысяч человек безденежно, своих ратных людей, и как Свейскому королю понадобятца государя нашего ратные люди, и государь наш царское величество против того столько же отпустить к Свийскому королю на помочь своих ратных людей безденежно; а что Свейского короля Карла ратные люда ко государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии на помочь к

Москве пойдут, и тем ратным людем дати государю нашему наемные деньги по договору боярина и воеводы князя Михаила Васильевича Шуйскова, как он договорился в Новегороде с королевским дияком с Моншею Мартиновым, и по росписи, какову роспись дал боярину и воеводе князю Михаилу Васильевичу Шуйскому Монша за графовою рукою, две тысячи человеком конным сбруйным, да трем тысячем человеком пешим добрым, с того числа, как они пойдут государя нашего землею с рубежа, и которые дойдут до Москвы, и тем дати на Москве против росписи в двое. А ково судом Божьим убьют, лучитца королевским людем взять в государевых изменников на деле в языцех, которые учнут против государя стояти, и тех языков у них не отнимать, а велети их имать на окуп по договору, на чом уговоритца тот, кто языка взял. И будет ково возмут на делех, и в подъездех, и в загонех, литовских людей, и тех литовских людей волно им побивать, и в полона, в свою землю имать; а руских людей крестьян, в загонех и нигде в полон не имать руских служилых людей на делех, и давать на окуп; и королевским ратным людем людцкой и конской корм продавать по торговой по прямой цене, как в котором городе и месте тутошние люди меж себя купят и продают, а лишних денег за людцкой и конной корм на них государь имать не велит ни которыми делы, и о том государев указ и боярской приговор во всех городех будет крепко, что за людской и за конской корм лишка перед русскими людми не возмут; а кто лишек возмет, и тому от государя быть в великой опале, и в продажи свейским серебряным деньгам ефимкам, и мелким серебряным деньгам, на всякие покупки ходить.

А как воинские пешие люди снарядом будут на рубеж, и нам под них и под наряд велети собрати в Ореховском и в Корельском уезде подводы, сколько мочно собрати, а иные подводы збирати идучи к Нову городу, и давати им те подводы под люди и под наряди безценно и безденежно на Русь идучи, и с Руси идучи назад; а чего подвод за какими нужами дорогою не зберетца, и достальные подводы под пеших людей будут в Нове городе готовы; а у которых конных людей лошадей не будет, или у кого лошадь падет, или убьют на деле, и под те люди нам лошадьми до Нова города промышлять, сколько помочь сяжет, и дать в цену ж, и зачитать те лошади и наемные деньги по цене; а в Нове городе, и из Нова города идучи к Москве, также лошадьми промышлять, и давать под наряд, и под пеших людей лошади безденежно, а конным людем в цену, и зачитать в наем.

Такж, коли будет Свийского государства людей иметь такая нужа от недругов, как учнут им в Лифлянтах досаждать, и для тово, что зимою ратным людем в Лифлянты через море ехать не мочно, и Свейского государства ратным людем тысяча, или двух тысячам человеком, из Ругодива в Лифлянты государя нашего землею идти вольно, обослався государя нашего с воеводами и с приказными людьми, которые будут в те поры воеводы в Иване городе, и в Яме, и в Копорье. А кормы им людцкие и конские идучи государя нашего землею покупать, а насильством кормов и подвод идучи не имать, и государя нашего людем тесноты и насильства никакова не учинить ни которыми делы.

А что писал государя нашего царского величества боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйский в Свею, что послал с нами ратным людем пять тысяч рублев, и с нами из Нова города пошло четыре тысячи восмь сот рублев, и против княж Михайлова писма Васильевича в тех деньгах нет дву сот рублев, и мы в Выборе королевским воеводам четыре тысячи восмь сот рублев отдали, и у них в том отпись взяли за их руками; а достальные деньги двесте рублев отдати нам королевским воеводам Акселкурку с товарищи в Нове городе; а в наем тех всех пяти тысяч не зачитать.

И на том на всем, как в сей записи писано, вместо государя своего царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца и всего Российского государства, я царского величества стольник и воевода Семен Васильевич Головин, да я дияк Сыдавной Васильев крест целуем, и запись даем за своими руками и за печатьми, что сей наш договор государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, и его государевым детем и наследником, и всему Российскому государству держати крепко и нерушимо, и на том устоять навеки неподвижно; и князю Михаилу Васильевичу в Новегороде против сего листа дать утверженная грамота; а как будут на Москве, и государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, дать на сей договор своя государева грамота за своею царскою печатью; а сей договор написав один порускии, а другой понеметцкии слово в слово, даем королевским полномочным Юрью Бою с товарищи.

А Свидцкие полномочный Юрьи Бой с товарищи, с нами с Семеном Васильевичем Головиным, да с дияком Сыдавным Васильевым договорились, и Святым Евангелием руками и устами с клятвою утвердились по своей вере, как они веритца в крестного целованья место, и писмо за своими руками и за печатьми нам дали, на том: будучи королевским воеводам со всеми ратными людьми государя нашего в земле воевать те места, которые государю не добили челом, а ратным людем велети заказ учинить крепкой, чтоб они святых Божиих церквей и монастырей не жгли и не разоряли, и поруганья над иконами не делали, и крестьян не побивали, и в полон не имали; а тех мест, которые государю служат, или при них государю добьют челом, воеводам и ратным людем не воевати, и государевых городов не засести; а которые городы ныне в измене, и лучитца где которой город взяти, или которой город здастся без взятья, и тех городов не засестиж, и к вором не пристати, и государю царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, не изменити, и над боярином и воеводою над князем Михайлом Васильевичем Шуйским, и над государевыми людьми хитрости и израд никакие не учинити, и у князя Михаила Васильевича быть в послушанье и в совете, а самоволством ничево не делати, и с послы им итти на Русь вмести, и послов вором не выдати. Писана в королевском городе в Выборе лета 7113-го, февраля.

II

Пресветлейшаго, велеможнейшаго, высокороженного князя и государя, государя Карла, королевства Свитцкого, Готцкого, Вендинского, Финского, Корелского, Лопарей в полунощной стороне, Каянского, Эстерского, Чухонского, в Лифлянтах короля, подданные слуги полномочные великие послы, мы по сем написанные Свитцкого королевства думные Юрьи Бой, Тенис Юрьев, Арвейи Тенисов, Атоль Гелмер Фармернер, да дьяк Ирик Илвесон, объявляем сим и исповедуем, что мы в имени и вместо нашего велеможнейшего короля и государя, и всей коруны Свитцкой, здесь в Выборе в месяце феврале лета 1609 году, великого государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, Владимерского, Московского, Новгородцкого, царя Казанского, царя Астороханского, царя Сибирского, государя Псковского, великого князя Смоленского, Тверского, Югорского, Пермского, Вятцкого Болгарского, и иных государя, и великого князя Нова города Низовские земли, Черниговского, Резанского, Полотцкого, Ростовского, Ярославского, Белоозерского, Удорского, Обдорского, Кондинского и всея северныя страны государя и повелителя Иверские земли, Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинские земли, Черкаских и Горских князей, и иных многих государств государя и обладателя, его царского величества посланными и полномочными послы с Семеном Васильевичем Головиным, да с дьяком Сыдавным Васильевым сыном Зиновьевым, о великих делех меж обеих великих государств, детей и наследников, и их обоих царств и государств и земель, меж себя договорилися, соединились, и утвердилися с обеих сторон, как то все по сем написанное разумно словесно о себе объявляет, которой договор соединение и утвержение, и что в себе всякая стоять имеет, и объявляет, и то с обеих сторон мы во имя и вместо нашего велеможнейшаго короля и государя, и всего королевства Свитцкого, с своей стороны своими клятвами о Святом Евангелие, и усты, и руками, и печатьми утвердили; и против того руские послы вместо их царя и великого князя и всего Росийского государства с своей стороны крестным целованием при нас все своими руками подписали, и печатьми запечатали и утвердили, и что меж наших великих государей, нашего велеможнейшаго короля и государя Карла девятаго, Свитцкого, Готцкого, Венденского, Финского, Корельского, Лопарского, Каннского, Чюхонского, в Лифлянтах короля и иных, царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, и их с обеих сторон детей и наследников, королевства Свитцкого королем и владетелем, как и царем и великим князем Росийского государства, и их обоих земель царств, Свитцкой и Руской земли, и их подданных людем недвижимо, и непревратно в веки на веки крепко и твердо держати, и с нее есть договорные статьи, которые посем написаны; первое, мы вместо нашего велеможнейшаго короля и государя Карла девятаго, и по его милостивому приказу и веленью руским послом Семену Васильевичу Головину, да дьяку Сыдавному Василью сыну Зиновьеву, вместо их царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, к прежнему договору, которой их царя и великого князя ближней приятель, боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйский, с нашего велеможнейшаго и милостиваго короля и государя большова ратново воеводы графа Иахима Фредрихова Маневидского и Шлеготного, государя в Гендругах пославшею Моншею Мартиновым в великом Нове городе сполна учинили и обещались, и на том утвердилися, что нам их царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, нашего велеможнейшаго короля государя ратми против его недругов двемя тысячи збруйными конными людьми, и тремя тысячи добрыми пешими людьми помогать, которые пять тысяч человек ныне уже здеся, и не во многих днях нашего велеможнейшаго короля и государя большим воеводою Акселкурком, до большой маршалок Крестерсум, да двемя иным воевода Ондрей Бой, да Эверт Горн, и нашего милостиваго короля и государя нарядом пушки, и зелье, и ядра, и что к тому пристоит, за рубежь на Русь их недругом на победу итти: против того руские послы Семен Васильевич Головин, да дьяк Сыдавной Васильев сын Зиновьев, вместо их царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, обещались и на том утвердились, что как нашего велможнейшаго короля и государя ратные люди за рубеж в их царя и великого князя землю придут, и про них всякие кормы, ести и пити, готовы будут, и наемные деньги им дадут по договору князя Михаила Васильевича и по росписи, какову роспись князь Михайло Васильевич Шуйский сам своею рукою писал и подписал, Монше Мартинову дал, и по той росписи и смете, которую смету Монша Мартинов дал от графа Мансвелского князю Михаилу Васильевичу Шуйскому в великой Нов город привезчи, и князь Михаиле Васильевич Шуйский тое сметную роспись заполно принял, которой договор и отпуск словесно объявляет. А те деньги по смете, которые руские послы от князь Михаила Васильевича с собою привезли нашего велеможнейшаго короля и государя ратным людем, об них учинити, и те деньги нашего велеможнейшаго короля и государя большому ратному воевод в Акселкурку, да воеводе Андрею Бою отдати, и те им деньги ратным людем роздати, чтоб меж ратными людьми прямо учинити; и кой час нашего велеможнейшаго милостиваго короля и государя ратные люди за рубеж пойдут, и с того числа им наем считать, а те четыре тысячи восм сот рублев руских денег, которые руские послы здеся отдали, и те деньги ратным людем в наем не зачитати; а те двесте рублев, которых в тех пяти тысячах нет, и те им деньги вперед нашего велеможнейшаго короля и государя большому воеводе Акселкурку, да воеводе Андрею Бою отдати; и тех денег у ратных людей из найму не вычитати, и все, что в прежнем договоре имяновано и договоренося о найму, о еже и о питье, или запись; також и о волном выезде и въезде в землю и из земли; також о вольности гонцов на Русь и с Руси, из Выбора, или из Ругодива, или в Выбор или в Ругодив посылати, и на том на всем, о чем с нами руские послы крестным целованием обещались и утвердилися, безо всякие льсти, твердо и недвижимо устояти. Да руские ж послы обещалися и на том утвердилися, что все, которые нашего велеможнейшаго короля и государя ратным людем, доколе они в руской земле будут, кормы пли запасы дадутца, и чтобы им не дорогою ценою зачитати, как меж русских людей, и в тех уездех, где им лучитца итти, прямая цена идет, им продавати, или зачитати по тому же, а о том крепкой заказ учинити, что ни которому рускому человеку, по их царя и великого князя опалы и казни, нашего велеможнейшаго короля и государя за свой запас, или за конской корм, лишка через цену не имати ни которыми делы; и как ныне нашего велеможнейшаго короля и государя ратные люди на рубеж пеши придут, и руским послом под те люди елико мошно подводами промыслити, а чего недостает, и им идучи на дороги, куды они поидут, под них добывати, да на русском рубеже готовым быти подводам, на чом нашего велеможнейшаго короля и государя наряд, которой с ними, на Русь и с Руси назад везти; и у которых нашего велеможнейшаго короля и государя конных людей идучи лошади падут, или коим обычаем отбудет, и им на Руси иные лошади безо всякого задержания дати, и в их наем по прямой праведно цене зачитати. Да они ж нам обещались, что нашего велеможнейшаго короля и государя денгам золотым, и ефимком, мелким серебреным деньгам, на покупку ходит, и что нашего велеможнейшаго короля и государя ратным людем, и что им надобе, на те на дети покупати, и никому их царя и великого князя подданным людем теми нашего велеможнейшаго короля и государя деньгам не поругатися, ни охулити, по их царя и великого князя опалы. Да руские ж послы вместо своего царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца и всего Российского государства, нам обещались, что как притчею нашего велеможнейшаго короля и государя которому городу в Лифлянтах в зимнею пору ныне, или вперед, от недругов которая теснота учинитца, а нашего велеможнейшаго короля и государя ратным людем отселе из Финской земли для непостоянной зимы, что через лед, или для иных помешек, и тем, которые в Лифлянтах, через море на помочь пользе итти; и им нашего велеможнейшаго короля и государя и коруны Свитцкой ратных людей с три тысячи человек, или больши, какова нужа иметь, их царя и великого князя землею, Копорским, и Ямским, и Иваногородцким уездом, в нашего велеможнейшаго короля и государя город Ругодив пропускати и не задержати; а до того приходу нашего велеможнейшаго короля и государя воеводам, которым воеводам велят итти с ратными людьми через Рускую землю, ним с рускими воеводы, которые в Копорье, и в Яме городи, и в Иване городе, наперед обсылатися, и им объявити; и руским воеводам их царя и великого князя подданным людем не запрещати, ести и пити, и всякой запас нашего велеможнейшаго короля и государя ратным людем продавати прямою ценою, как их царя и великого князя подданные люди меж себя купят. А против того мы вместо своего велеможнейшаго короля и государя Карла девятаго обещалися и утвердилися, что нашего велеможнейшаго короля и государя ратным людем, которые ныне к их царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии против того недруга па Русь на помочь идут, их церкви и монастыри не разоряти, ни грабити, и их иконам и образом не поругатися, и их царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии подданных людей, которые люди прямят, или добром здадутся, не побивати и не полонити; а которые их царю и великому князю добром не здадутся, и тех яко прямых вразей гонити; а которые языки возмутца прироженных служилых людей, опричь крестьянства, на деле, или на стравке, или в подъезде, или в загонех, или где инде может быть, и их царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии не добьют челом, и тех языков руским воеводам у нашего велеможнейшаго короли и государя ратных людей насильством не отъимати ни которыми делы, развее выкупати у тово, кто его возмет, или как меж себя договорятца с тем, кто его выкупает, или с тем полоненником договоритца; а котораго языка наши возмут от недругов одново, или больши в подъезде, или где, и им наперед царя и великого князя к воеводам тех полонеников для всяких вестей приводити, а после того тому ж, которой ево взял, отдати, или у него того выкупити, как с ним сговорят. А которым нашего велеможнейшаго короля и государя Божиею милостию и помощию литовских людей, или поляков полонят, и тех им на окуп руским людям не давати, до нашего велеможнейшаго короля и государя ратным людем тех Литвы и полонеников с Руси на нашу сторону вывозити безо всякой приписки поволити и пропущати: да нашим же к царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии к изменником и недругом не приставити, и ни в каком совете с ними не быти, и царю и великому князю не изменяти по смертной казни, и над князем Михайлом Васильевичем изменою, или злохитрием и иным умышлением, не подыскивати, и шкоды ни которые не учинити по смертной казни; а быти им у него в послушанье и в совете, поколе они в их земли будут; а итти им с рускими послы с стольником и воеводою с Семеном Васильевичем Головиным, да с дьяком с Сыдавным Васильевым сыном Зиновьевым на Русь вместе, и от воров им их оберегати, которые притчею на дороге встретитца, и вором их не выдавати ни которыми делы, но за них стояти должным быть; и где лучитца, которой город на Руси государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии добром не здастся, нашего велеможнейшаго короля и государя ратные люди силою возмут, и то учинить их царю и великому князю на пользу безо всякия хитрости, а злым умышленьем не засвети, и от Московского государства не отвратити ни которыми делы. А как вперед нашего велеможнейшаго короля и государя ратные люди через Рускую землю в Ругодив пройдут, и им також по смертной казни в Копорском, и в Ямском, и в Иван городцком уезде сильно ни что не отъимати, царя и великого князя подданным людем насильства ни которым не учинити; а идучи им всякие кормы покупати на свои деньги по прямой цене. Мы вместо своего велеможнейшаго короля и государя и его королевского величества детей и наследников, будущих Свитцких королей и всех подданных, своею клятвою о Святом Евангелии обещались; а против того руские послы вместо своего царя и великого князя и всего Российского государства крестным целованьем обещались и утвердилися, что тому мирному постановленью, которое лета 1595 году меж королевства Свитцкого и Руские земли поставлено, никогда и в веки на веки не превратить и не розрывать, но всегда меж обеих государей и их детей и наследников королем и владетелем Свитцкие земли, и царем и великим князем Росийского государства, и их обеих сторон земель и государств подданным сим обновити, и укрепили, и утвердити, и в веки на веки безо всякие хитрости нерушимо, твердо деражати, и на том устояти, и чтоб их царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии и его детем и наследником, и будущим царем и государем Руские земли и всего Российского государства, и с их подданными того вступаньи, которое их царского величества Росийского государства чают имети в Лифлянтах, безо всякого спору поступитися, и не вступатися в городы, в посады, и в села, и в деревни, или в меньшую деревню, или в выть земли, ни что не выгораживая, в котором месте ни будь, в Юрьевском ли уезде, или в Перновском уезде, и во Алентони, в Верлянты, Ярфан, в Гарьен, и Век, и не причитатиси ни которыми делы. Мы с руския послы соединилися и утвердилися, что меж нашим и велеможнейшим королем и государем и его королевским детем и наследником, и будущим Свийским королем и всего Свейского королевства, и меж государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, и его царского величества детей и наследников и будущих великих царей и государей, и всего Московского государства сему вековечному и нерушимому соединенно против короля Жикгимонта, нынешнего короля Польского и Литовского, и его детей и наследников, и будущих королей, и всего Польского и Литовского государства быти, что нашему велеможнейшему королю и государю, и всему Свийскому королевству, и царю и великому князю и всему царству Московскому, против Жикгимонта Польского и Литовского короля, и всего Польского и Литовского государства за один стоять; и что нашему велеможнейшему королю и государю и всей коруне Свейской мирново постановленья с тем королем Польским, и со всем его государством не учинити, и не поставити, разве с ведома и хотенья царя и великого князя и всего царства Московского, также царю и великому князю Василию Ивановичу всея Русии, и всему Росийскому царству без нашего велеможнейшаго короля и государя хотенья и ведома с тем Польским и Литовским королем, и ево государством мирново постановленья не учинити, развее також нашего велеможнейшаго короля и государя и всей Свийской коруны и государства с ведома и хотенья; и аще бы так учинилось, что наш велеможнейший король и государь и королевство Свитцкое с Польским и с Литовским королем и ево государством мирново постановленья учинити, ни царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии и всему Росийскому государству, в таком мирном утверженье и в совокуплены; быти такж, коли царь и великий князь и ево государство с Польским и с Литовским королем и с его государством мирное постановленье учинят, и нашему велеможнейшему королю и ево детем и наследником и всей коруне Свийской, в том мирном утвержденье такж быти совокуплену; руские послы Семен Васильевич Головин, да дьяк Сыданной Васильев сын Зиновьев, вместо государя своего царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии самодержца, и его царского величества детей и наследников, нам вместо велеможнейшаго короля и государя и ево детей и наследников Свийских королей, и всего королевства Свийского, твердо обещались и укрепились на том, как нашему велеможнейшему королю и государю и его величества детем и наследником, и будущим Свейским королем, которая помочь против их недругов понадобитца, и царю и великому князю и его детем и наследником, и всему царству Росийскому как от них помочи воспросят, нашему велеможнейшему королю и государю и ево детем и наследником, и будущим Свийским королем и владетелем, столькими людми помогати, как наш велеможнейший король и государь им ныне помогает, только на такойж платеж, и что им пити и ести и всякому запасу нашего велеможнейшаго короля и государя в земле готову быть, что им вольно приехать и отъехать, и государя нашего велеможнейшаго короля и государя земли, и сие все в предписанное мы обеих сторон добровольно, мы во имя и вместо нашего велеможнейшаго короля и государя Карла короля девятаго, и его величества детей и наследников Свитцких королей и владетелей, и всего Свитцкого государства руские послы и вместо их царя и великого князя и его царского величества детей и наследников, и всего Росийского государства, сполна договорились, что сему всему вековому неразрешимому мирному постановленью и соединенью быти меж великих государей нашего велеможнейшаго короля и государя Карла девятаго, и царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, и их обеих величества детей и наследных королей, и царем и государем, и их обеих государств землям Свейской и Руской неподвижно и непременно в вечное время держати на том, вместо своего велеможнейшаго короля и государя, государя Карла девятаго, и его королевского величества детей и наследников, о Святом Евангелии своею клятвою учинили, и се соединенье и мирное утверженье своими руками подписали, и своими прироженными печатьми запечатали. Такж и руские послы свое крестное целованье учинили, что сия вся не токмо неподвижно и непременно держати, но и их царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, и его царского величества боярина воеводы князя Михаила Васильевича Шуйскова полное утверженье за своими и всего Росийского царства печатьми поставить, что то все держати на веки неподвижно, на том бы, как преж объявлено обеих сторон с клятвами утвердилися, и своими руками подписали, и своими печатьми прироженными запечатали. Писан в Выборе февраля в 28 день лета 1609 года.

№ XIII

ЗАПИСЬ,

данная российскими уполномоченными в Выборге об уступке Швеции города Корелы с уездом в феврале 1609 года

Великого государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, Владимерского, Московского, Новгородцкого, царя Казанского, царя Астороханского, царя Сибирского, государя Псковского и великого князя Смоленского, Тверского, Югорского, Пермского, Вятцкого Болгарского, и иных, государя и великого князя Нова города низовские земли, Черниговского, Резанского, Полотцкого, Ростовского, Ярославского, Белоозерского, Удорского, Обдорского, Кондинского и всея северныя страны государя и повелителя Иверские земли, Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинские земли, Черкаских и Горских князей, и иных многих государств государя и обладателя, его царского величества стольник и воевода Семен Васильевич Головин, да дьяк Сыдавной Васильев сын Зиновьев, по приказу царского величества боярина и воеводы и ближнево приятеля князя Михайла Васильевича Шуйскова, договорились велеможнова и высокороженново князя и государя Карла девятаго, Свитцкого, Готцкого, Венденского, Каянского, Лифлянского, и иных короля с думными и с полномочными с воеводами, с Юрьем Боем, да Станесем Юрьевым, да с Арвеем Тенисовым, да с Отолгемером Фармернером, да с дьяком с Ириком Илвесом на том: итить королевским воеводам Акселкурку, да моршалку Хрестерсуму, Андрею Бою, Эветгорну, да с ними ратным наемным людем, конным збруйным и пешим, добрым оружником, по прежнему договору пяти тысячи человеком, да сверх наемных пяти тысячи человек, сколько велможный король пошлет ко государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии на помочь к Москве; и как придем за рубеж государя нашего в землю, и королевским воеводам Акселкурку с товарищи, с теми со всеми ратными людми нигде не мешкать, итти в Нов город на спех, или где мы им велим итти государя нашего царского величества по указу; и после того, как оне с рубежа с нами поидут, спустя три недели, доставить нам до королевских воевод царского величества боярина и воеводы князя Михаила Васильевича Шуйского крепость за государевою за Новогородцкою печатью, и за князя Михаила Васильевича рукою, на город на Корелу с уездом; а после тех трех недель спустя два месяца боярину и воеводе князю Михаилу Васильевичу доставить до них государя нашего царского величества крепости на город на Корелу с уездом, за его государскою печатью, и поступитися государю нашему царскому величеству, государю их Карлу королю против его любви и дружбы города Корелы с уездом по старине, как был город Корела с уездом по старине наперед сего блаженные памяти за прежними государи, и за великим государем нашим царем и великим князем Васильем Ивановичем, всея Русии самодержцем. А королевским воеводам с теми ратными, с наемными людьми с пятью тысячами человек, с конными и с пешими и с теми людми, что сверх найму будут ко государю нашему царскому величеству на помочь итти, и государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, служить, и к вором не пристать, и городов, которые за государем, и которые ныне в измене, не засесть, и государю вашему царскому величеству не изменить, и над бояры и над государевыми людьми изменяя никакие не учинить, и быть у государевых бояр и воевод в послушании. А по том государю нашему, царскому величеству, с тех мест, как они пошед с рубежа, учнут ему государю служить, спустя одиннатцать недель, город Корела очистить, и отдать Свитцкому королю, и быти городу Кореле с уездом по старине, как было наперед сего, за Свитцким королем, и за его наследники, и Свитцкой коруны за правители, в вековечной вотчине по старым межам и гранем, как были наперед сего. А из Корелы и из Корелского уезда, из церквей Божие милосердие, образы и всякое церковное строение, и из города наряд, пищали и зелье, и ядра которой привезен в Корелу после того, как у Свитцкие коруны Корела взята, и руских людей и корелян со всеми их животы, которы похотят итти на Русь, государю нашему царскому величеству вывезти; а которые похотят жити в Кореле и в Корелском уезде, и тех не возити; а наряд, пищали, и зелье, и ядра, что взято у Свитцкого короля, государю нашему царскому величеству оставить в Кореле по описи Дмитрея Вельяминова с товарищи сполна; и удержать государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, и его наследником и правителем, тот договор о Кореле в веки непременно, и на том устоять, что город Корела с уездом коруне Свитцкой в вековечную вотчину совокупить, и соединить, и отдать государю нашему царскому величеству город Корела Свитцкому королю, после того как неметцкие воеводы с ратными людьми поидут с рубежа, спустя одиннатцать недель, а больше того государю нашему царскому величеству города Корелы за собою не держати. На том царского величества столник и воевода Семен Васильевич Головин, да дьяк Сыдавной Васильев, по приказу боярина и воеводы князя Михаила Васильевича Шуйского, в государя своего царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, место, крест целуем, и се писание велеможного короля думным воеводам Юрью Бою с товарищи даем за своими руками и за печатьми: писан в Выборе лета 7117-го февраля в день.

№ XIV

ГРАМОТЫ

князя Михайлы Васильевича Скопина-Шуйского подтвердительные.

Первая – Выборгского договора о вспомогательном войске, вторая – записи об уступке Швеции города Корелы с уездом

I

Божиею милостию, великого государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, Владимерского, Московского, Новгородцкого, царя Казанского, царя Астороханского, царя Сибирского, государя Псковского, и великого князя Смоленского, Тверского, Югорского, Пермского, Вятцкого Болгарского, и иных государя, и великого князя Нова города низовские земли, Черниговского, Резанского, Полотцкого, Ростовского, Ярославского, Белоозерского, Удорского, Обдорского, Кондинского и всея северныя страны государя и повелителя, Иверские земли, Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинские земли, Черкаских и Горских князей, и многих иных государств государя и обладателя, его царского величества боярин и воевода князь Михайла Васильевич Шуйский, дал сю утверженную грамоту велеможного и высокороженного князя и государя Карла девятаго, Свитцкого, Готского, Вендинского, Финского, Каннского и Устерского, в Лифлянтах и иных короля, большому ратному воеводе Якову Пунтусовичу Далегарду, да Аскелкурку, да Кристелсуму, да Андрею Бою, да Эветгорну, которые пришли, по королевскому веленью и прежнему договору, к великому государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, к его царскому величеству на помочь, государя своего с воинскими людьми, на том, что договорился государя нашего царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, и его царского величества столник и воевода Семен Васильевич Головин, да дьяк Сыдавной Васильев, по моему приказу, как я им дал полную мочь, велеможного Карла короля с думными и с полномочными воеводами в Выборе, с Юрьем Боем, с Тенесом Юрьевым, да с Арвеем Тенесовым, да с Отлгемером Фермернером, да с дияком с Ириком Илвесом, и крестным целованьем меж себя крепилися, и записями розменялися, что королевским воеводам государя своего по королевскому указу итти на помочь к великому государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, с двумя тысячи конными збруйными, да с тремя тысячи пешими, добрыми оружники; и великому государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, и его царским наследником, и всему Российскому государству, тот договор, что договорился столник и воевода Семен Васильевич Головин, да дьяк Сыдавной Васильев, все те статьи, что в записи писаны, держати крепко, и ничем не нарушивать, и стояти и том на веки неподвижно. А я, царского величества боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйский, даю им на тот договор сю утверженную грамоту Новгородцкого государства за печатью, и за своею приписью; а великому государю нашему царю и великому князю Василию Ивановичу, всея Русии самодержцу, велеможного Карла короля воеводам Якову Пунтосову с товарищи, или иным королевским полномочным, как придут, дать своя царская грамота за своею царскою печатью, на срок с тех мест, как они с рубежа пошли, и учнут государю служить, спустя одиннатцать недель. К сей грамоте боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйский, Новгородцкого государства государеву печать приложил, лета 7117-го, апреля в 13 день.

II

Божиею милостию, великого государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, Владимерского, Московского, Новгородцкого, царя Казанского, царя Астороханского, царя Сибирского, государя Псковского, и великого князя Смоленского, Тверского, Югорского, Пермского, Вятцкого Болгарского, и иных государя, и великого князя Нова города низовские земли, Черниговского, Резанского, Полотцкого, Ростовского, Ярославского, Белоозерского, Удорского, Обдорского, Кондинского и всея северныя страны государя и повелителя, Иверские земли Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинских Черкаских и Горских князей, и многих иных государств государя и обладателя, его царского величества боярин и воевода, и ближней приятель, князь Михайло Васильевич Шуйский, даю сию укрепленную грамоту, Новгородцкого государства за печатью и за своею рукою, велеможново и высокороженного князя и государя Карла Девятого, Свитцкого, Готцкого, Венденского, Каянского, Лифлянского, Естерского, и иных короля, большому ратному воеводе Якову Пунтосовичу Далегарде с товарищи, на том: договорились по сему приказу столник и воевода Семен Васильевич Головин, да дьяк Сыдавной Васильев, в Выборе с королевскими с думными и полномочными послы, с Юрьем Коем, да с Тенисом Юрьевым, да с Арвеем Тенисовым, да с Отолгемером Фонмернером, да с дияком с Ириком Илвесом, и меж себя крестным целованьем и Евангелием, и записьми укрепились, что по королевскому указу и по прежнему договору, королевским ратным воеводам, да с ними наемными конным збруйным и пешим добрым оружником пяти тысяч человек, да сверх наемных пяти тысяч, сколько велеможный король, оказуючи ко государю нашему и ко всему Российскому государству любовь, пришлет, итти ко государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу всея Руси на помочь к Москве; и как королевские воеводы Яков Пунтосович Далегардий с товарищи, с теми ратными людьми поидут со мною из Новагорода ко государю на помочь к Москве, и учнут государю служити, и мне боярину и воеводе князю Михаилу Васильевичу доставить до воевод до Якова Пунтосовича с товарищи на города, Корелу государя нашего царского Величества грамота, за ево государевою печатью, спустя с тех мест, как оне со мною из Нова города поидут ко государю на помочь, два месяца, что государю нашему парю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, поступитись государю их Карлу королю, для ево любви и дружбы, города Корелы с уездом по старине, как был город Корела с уездом наперед сего блаженные памяти за прежними государи, и за великим государем нашим царем и великим князем Васильем Ивановичем, всея Русии самодержцем; а королевским воеводам с теми ратными с наемными людми с пятью тысячью человек с конными и с пешими добрыми оружники, и с теми людми, что сверх найму будут, ко государю нашему царскому величеству к Москве на помочь итти, и государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, служити, и к вором не приставати, и городов, которые за государем, и которые ныне в измене, не засести, и государю нашему царскому величеству не изменити, и над бояры, и над государевыми всякими людьми израды никакой не учинити, и быти им у меня и у иных государевых бояр и воевод в послушанье. А по том государю нашему царскому величеству, с тех мест, как они пошли с рубежа и учнут государю служити, спустя одиннатцать недель, город Корела очистити и отдати Свитцкому королю, и быти городу Кореле с уездом по старине, как было наперед сего за Свитцким королем, и за его наследники, и Свитцкой коруны за правители, в вековечной вотчине, по статым межам и гранем. А из Корелы, и из Корелского уезда, из церквей Божие милосердие образы и всякое церковное строенье, и из города наряд, пищали, и зелье, и ядра, и всякой наряд что к тому пристоит, которой привезен в Корелу после того, как у Свитцкие коруны Корела взята; и архиепискупа, и воевод, и всяких руских людей, и корелян со всеми их животы, которые похотят итти на Русь, государю нашему царскому величеству вывезти, а которые похотят жить в Кореле, и в Корелском уезде, и тех не возити; а наряд же, пищали и зелье, и ядра, что взято у Свитцкого короля, государю нашему царскому величеству оставити в Кореле, по описи Дмитрея Вельяминова с товарищи, весь сполна; да держати государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, и ево наследником, и правителем, тот договор в веки непременно, и на том устояти, что город Корела с уездом коруне Свитцкой в вековечную вотчину совокупить и соединить, и отдать государю нашему царскому величеству город Корела Свитцкому королю, после того, как немецкие воеводы с ратными людьми пошед с рубежа и учнут государю служити, спустя одиннатцать недель; а болши того за собою государю нашему царскому величеству города Корелы не держати. К сей утверженной грамоте я, боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйский, государеву печать Новгородцкого государства приложил и руку свою у сей грамоты приписал: писан в государеве отчине в великом Новегороде, лета 7117-го, апреля в 5 день.

№ XV

ДОГОВОР,

заключенный 21 августа 1609 года в Колязине между князем Михайлом Васильевичем Скопиным-Шуйским и шведским генералом Сомме

Божиею милостию, великого государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, и многих государств государя и обладателя, его царского величества боярин и воевода князь Михаило Васильевич Шуйский договорился велеможнаго и высокороженного князя и государя государя Карла Свитцкого с ратным моршалком с Крестер Сумом: что ему послати королевских дворян к королевским воеводам к Якову Пунтусову с товарищи и ко всеми ратным людем в Торжок, и велети им Якову со всеми людми итти не Торшку ко мне в Колязин, не мешкав; а боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйский, по его моршалкову прошенью и по договору, послал государя своего царского величества дворянина Федора Даниловича Чюлкова к неметцким воеводам к Якову Пунсосову с товарищи. И которой час королевской воевода Яков Пунтосов, или которые иные неметцкие воеводы со всеми их ратными людми не Торшку ко мне в Колязин поидут, и Федору и королевским дворяном, ково Яков Пунтосов пришлет, ехати на Великий Новгород, а из Новагорода ехати тот час, не мешкая, с ними дьяку Ефиму Телепневу в Корелу; и приехав, город Корела очистити и отдати со всем уездом Карла короля Свитцкого полномочным, которые будут о том присланы, со всем потому, как в прежней договорной записи писано, которой договор в Выборе меж государя нашего царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии и меж Карла короля Свитцкого обеих государств полномочные послы учинили. И на том аз, царского величества боярин и воевода князь Михаило Васильевич Шуйский, крестом животворящим знаменовался, и сю крепость, за своею рукою и за печатью, дал королевского величества ратному моршалку Крестер Суму: что мне велети город Корела со всеми уезды очистити и отдати королевского величества полномочным безо всякого отговору и прекословия, по прежнеи договорной записи тот час, и тот договор, что договорился столник и воевода Семен Васильевич Головин, да дьяк Сыдавной Васильев с полномочными послы с Юрьем Боем с товарищи, держати крепко, неподвижно и непременно в вечные веки; а Крестер Сум обещался мне по своей вере, своим крепким обещаньем: что ему со всеми людми от меня не отстать нигде никоторыми делы, да и тем воеводам Якову Пунтосову со всеми людми ко мне быть, и писмо мне на себя в том Крестер Сум дал. К сему договору боярин и воевода князь Михаило Васильевич Шуйский печать свою приложил, лета 7117, августа в 21 день.

№ XVI

ВЗАИМНЫЕ ДОГОВОРНЫЕ ЗАПИСИ,

заключенные 27 августа 1609 года в Колязине между князем Михайлом Васильевичем Скопиным-Шуйским и шведским секретарем Олусоном

I

Божиею милостию, великого государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, и многих государств государя и обладателя, его царского величества боярин и воевода князь Михаило Васильевич Шуйский договорился велеможнаго и высокороженного князя и государя государя Карла девятого, Свитцкого, Готцкого и иных короля посланным с дияком с Карлусом Олусуном на том: что послати мне ныне с ним дияком с Карлусом Олусуном своих полномочных, и велети им ехати с ним дияком с Карлом Олосоновым в его царского величества порубежной город в Корелу, и велети им его царского величества город Корела с уезды очистити и отдати королевского величества дияку Карласу Олусону, или полномочным, которые о том от его королевского величества будут присланы, по прежнему договору, которой договор учинил в Выборе царского величества столник и воевода Семен Васильевич Головин, да дьяк Сыдавной Васильев, а королевского величества полномочные Юрьи Бой с товарищи. И аз, царского величества боярин и воевода князь Михаиле Васильевич Шуйский, по тому договору послал Федора Чюлкова, и дал ему полную мочь во всем, и велел ему и ехати ис Колязина с королевским дияком с Карлом Урусовым к королевским воеводам к Якову Пунтосову с товарищи; да с ними ж я послал ратным людем наем три тысячи рублев денег, а наперед сего послано к воеводе к Иванису Ододурову тысяча рублев денег, да из Новагорода привезут две тысячи рублев денег, да на пять тысяч рублев соболей, и всего послал соболей и денег и с теми денгами, которые наперед сего посланы к воеводе к Иванису Ододурову, ратным людем на наем, на одиннатцать тысяч рублев, и велел Федору Чюлкову ехати с королевским дияком с Карлом Олусуном к королевским воеводам к Якову Пунтосову с товарищи, и роздати те денги ратным людем. И против того королевского величества дияк Карл Олусон мне по своей вере обещался и на том мне, за своею рукою и печатью, крепость дал: что Якову Пунтосову со всеми людми итти, которые с ним, опричь болных и раненых, ко мне боярину и воеводе ко князю Михаилу Васильевичу Шуйскому в Колязин тот час, не мешкая нигде, и над воры промышляти государевым делом со мною заодин, и к его царскому величеству на помочь итти со мною вместе, и самоволством ничего не чинити. А которого часу королевские воеводы Яков Пунтосов с товарищи со всеми ратными людми поидет стану ко мне в Колязин, и Федору с королевским дьяком с Карлусом Олусоном и ехати на Новгород в Корелу, да из Новагорода ехати с ними ж дияку Ефиму Телепневу в Корелу, и тот его царского величества город Корела с уезды королевского величества дияку Карлу Улусону, или полномочным, которые о том будут присланы, очистить и отдати безо всякого мешкания и прекословия тот час, по прежнему договору, которой учинен в Выборе, и по договорной записи. А для верного утверженья, аз, царского величества боярин и воевода князь Михаило Васильевич Шуйской, обещаюсь и клятве себя предаю, что мне то все, что в сеи договорной записи писано, держати и исполнити безо всякие лети и оману, и сю договорную запись дал за своею рукою и за печатью. Писана в Колязине, лета 7117, августа.

II

Пресветлейшаго, велеможного и высокороженного князя и государя государя Карла девятого, Свитцкого, Готцкого, Венденского, Финского, Корелского, Лопского, в Северной стране Каянского и Чюхонского, в Лифлянтах короля подданный слуга и дьяк их Карл Олюсон объявляю сим, что договорился великого государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, ближний приятель боярин и воевода князь Михаило Васильевич Шуйский, вместо царского величества, по моему прошенью, которое аз учинил от моего велеможнейшаго короля и государя: что город Корела по прежнему договору, которой учинен в Выборе меж обеих государей воевод Юрьи Боя, Тениса Юрьева, Арвея Тенисова, Отто Гелмера, Фармернера, и дияка Илденка, и Семена Васильевича Головина, да дьяка Сыдавнова Васильева, и по прежнему обещанью поступился и отдати; и на том царского величества боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйский обещался клятвою своею, как его мне давал запись оказует, что тот город Корела с уезды по прежнему договору без всякого мотчанья, прекословия и оману поступитца, и моему велеможнеишему королю коруне Свидкой очистити и отдать велети. И по тому договору царского величества боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйский велел своему полномочному воеводе Федору Даниловичу Чюлкову ехать со мною в Великий Новгород, а из Новагорода ехать с нами ж дьяку Ефиму Телепневу в Корелу; и как приедут царского величества боярина и воеводы князя Михаила Васильевича Шуйского полномочные Федор Чюлков, да Ефим Телепнев в Корелу, и им город Корелу с уезды отдати и очистити мне и моего велеможнейшаго короля полномочным послом не мотчая, как напред объявлено по прежнему договору, и то изполняти царского величества боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйский обещал, как его мне давая запись оказует. И на том мы царского величества с боярином и воеводою со князем Михаилом Васильевичем Шуйским договорились: что королевского величества воеводе Якову Пунтосову-де ла Гарди со всеми ратными людми, опричь раненых и болных, которые с ним, как доидут ему те денги и соболи, которые с ним со князем Яковом Петровичем Борятинским присланы будут ратным людем на наем, и королевскому воеводе Якову Пунтусову, роздав те денги ратным людем, итти со всеми ратными людми, которые с ним, к царского величества боярину и воеводе ко князю Михаилу Васильевичу Шуйскому в Колязин безо всякого мешканья, и с ним против его царьского величества недругов стояти за один человек, и царскому величеству помочь учинити вместе; а который час моего велеможнейшаго короля и государя ратной воевода Яков Пунтосов со всеми ратными людми, которые с ним, к боярину и воеводе ко князю Михаилу Васильевичи Шуйскому придут, и того ж часу боярина и воеводы князя Михаила Васильевича Шуйского полномочным Федору Чюлкову, да Ефиму Телепневу и ехати со мною в Корелу, и отдати город Корелу мне и моего велеможного короля и государя полномочным послом тот час. А на том аз, Карл Олосон, по своей вере, совести и правде, обещался, что моего велеможнейшаго короля и государя воеводе Якову Пунтосову-де ла Гарди, по прежнему королевскому обещанью, взяв те денги, роздав ратным людем, итти со всеми ратными людми к боярину и воеводе ко князю Михаилу Васильевичу Шуйскому в Колязин тот час, не мекшав, безо всякого отчаяния и неверия, и что то все здержати безо всякой лести, и аз се писмо своею рукою подписал и печатью своею запечатал. Писано в Колязине, августа в 27 день, лета 7117.

Роспись против неметцкого писма, что найму неметцким воеводам, и ротмистром, и головам и ратным людем, конным и пешими, и по чему на месяц в один ряд:

На 2000 копей на месяц по 25 ефимков, всех 50 000 ефимок.

На 3000 человек пеших по 12 ефимок на месяц, всех 30 000 ефимок.

На болшово воеводу на графа на месяц 5000 ефимок.

2 воеводам, один у конных, другой у пеших, на месяц 4000 ефимок.

Ротмистром, головам и приказным людем 5000 ефимок.

И всего воеводам, и ротмистром, головам и ратным людем, конным и пешим, на один месяц найму 10 000 ефимок.

А по договору дать им наем на Москве против вдвое.

№ XVII

ПИСЬМО

шведского генерала Якова Делагарди к царю Василию Ивановичу от 2 августа 1609 года

Того велеможнейшаго, высокорожденного князя и государя, государя Карлуса девятаго, Божиею милостию государства Свейского, Готского, и Венденского, Финского, Корелского, Лопского, в Нордланте Каянского и Чуди, в Лифлянтах короля, уставленные над всем войском воевода, в нынешнем руском походе аз, Яков Делагардие… даю ведати тому велеможнейшему, высокорожденному князю и государю, государю Василью Ивановичу, царю и великому князю, всея Русии самодержцу, Владимерскому, Московскому, Новгородскому, царю Казанскому, царю Астраханскому, царю Сибирскому, государю Псковскому, и великому князю Смоленскому, Тверскому, Югорскому, Пермскому, Вятцкому Болгарскому и иных, государю и великому князю Нова города низовские земли, Черниговскому, Резанскому, Полотцкому, Ростовскому, Ярославскому, Белоозерскому, Угорскому, Обдорскому, Ковдинскому, и всея северныя стран государю и повелителю, в Иверской земли тех Карталинских и Грузинских князей, и иных многих государств государю и обладателю: милостию и помочью Божиею мы твоих врагов подо Тверью низложили, и их побили, и розгоняли, и помыслил был аз с князем Михаилом Васильевичем Шуйским с обеих сторон воинскими людьми ближе к Москве податись, и как мы несколько милей ото Твери отошли и поразумели от подъездщиков, что те поляки и казаки во Твери в городе сидели в осаде, из города Твери выбегли, и после нашего отходу свои большие полки под Москву пошли; и я для того назад воротился, и город засел, и хочу тот город ото всех врагов утеснении твоему царскому величеству верною рукою оборонити; и стали есми с своими полки под тем городом, и могу ево от твоего царского величества недругов оборонити, где будет теснота учинится; и посадил семи в город своих пеших людей на готове для ради всякия меры, по тому, что о городе том многое належит, и тот бы город под твоей царской мочью был для ради розные причины, которое ваше царское величество сам лутче может разумети, нежели аз могу писати. И учинили то твоему царскому величеству ведома, как аз и те головы, которые со мною, и наши люди, милостию и помоганием всемогущаго Бога тех твоих врагов низложили, побили и потоптали, и трожды к городом приступали, пока места язь суда в землю пришол, что от того люди и лошади истомны стали, и как ся выпочинут и люди храбрее чинятся, твоих врагов поискати, и елико мне возможно в землю вперед податись, и аз в том не измешкаю. А по их всех опчему прошению, и для ради потребных причин, есми несколько день им дал опочинути, пока места больши помочи получу от наших воинских людей, которые на пути есть, и все готовы сюда в землю вошли, и о том мне прямая весть есть; и для того семи за 14 дни послал несколько имянитых, и дал сиречь дворянским встречу, которым их до меня проводити; и как есми последние к твоему царскому величеству писал: да хочу есми утре к князю Михаилу Васильевичу Шуйскому от себя на помочь отпустити воеводу именем Эвертгорн, а с ним две тысячи воинских людей, для того, чтоб ево люди храбрее стали, а врагом бы страх и ужесть была, и столь скоро, как Бог похочет, и помочь получу свежих людей, которых аз со дни на день ожидаю, хочу и аз не мешкав со всею силою за ними итти, и пойду твоему царскому величеству на помочь против твоего величества врагов, не чтоб всемогущий Бог твое царское величество от таковаго утеснения избавил: да чтоб твое царское величество на то прямо надежен был, послал есми царскому величеству… написанных; а дал имяны Яков Бур ин Керонель, да Анцу Францбека, с иными их четырмя товарищи, посланным с ними к Москве ехати, которые твоему царскому величеству подлинно по моему изустному приказу объявят все обстояния дел: и как есми вышли по моего велеможнейшаго короля приказу совершати и твоему царскому величеству впредь помогати, как есми преж сего раденьем и хотеньем делал; и твое б царское величество тем верил, что он твоему царскому величеству учнут говорити, и иныя обстояния дел объявят; а воинские люди жалобу имеют и о том скорбят, что они твоему царскому величеству здеся в земле несколько свою верную службу показали, и за то мало заплаты получили, и оне у меня о том просили, чтоб мне к твоему царскому величеству о том писати, и того у тебя просити, чтоб твоему царскому величеству тою досталью, которая им доведется дати, попамятовати: и как аз от князя Михаила по ево писанью проразумел, что две дороги просты к Москве и без поминки к твоему царскому величеству и назад мочно ехати, и для того прошу у твоего царского величества, как мои посланные назад поедут, чтоб твое царское величество и деньги сметив, князю Михаилу прислал, чтоб ему те деньги моим воинским людем разделити, чтоб он охотне были и показали б твоему царскому величеству вперед свою верную службу, чему они без сумнения ради делати, как оне досталь заплаты получат, которую оне заслужили; и как твое царское величество из моего прежнего писма проразумел… царскому величеству стороны… даю сво… своего велеможнейшаго короля ведати, а с своей стороны своею парсуною прошу того, чтоб ваше царское величество мне в своем и писаны, опаснось то учинил во всем том, что князь Михайла Васильевич Шуйский от твоего царского величества моему велеможнейшему королю за помочь, что его королевское величество твоему царскому величеству учинил, и ещо вперед учнет чинити, по ево князя Михайлова крепкому и твердому писанию, и печатью, и обещанию, укрепили и совершили, и число было поставлено маия в 27 день, и то давно прошло; и твоему б царскому величеству о том указати, все что и аз занося и обещаюся, чтоб то вскоре совершено было, для того, чтоб мой велеможнейший король тем подвижнее учинился твоему царскому величеству, но и паче того помогание чинити и больши того приятельство показати, и аз також со воинскими людьми, которые со мною есть, и которых вскоре к себе начаюсь быти, подвижнее и хотнея бы обрелися, и твоему царскому величеству бы и всей Руской земли верную службу показали; и о том бы ваше царское величество ни которое сумнение не имели, но прямую надежу имели; також бы ваше царское величество с твоими царского величества верными подданными, духовными и мирскими великими и малыми чины, которые при твоем царском величестве пребывают и верно служат, и добрую мысль имели и ожидали бы достоверную прямую помочь, и далоб твое царское величество мне ведати, как обстоит о недрузех твоих, чтоб мне ведомо было, как мне иметись в своих делех. Да дошли до меня радостные вести, что к твоему царскому величеству на помочь идут люди из Татарских и иных стран, свежие люди, как есми проразумел, и твоего царского величества писание, которое к князю Михаилу писано, и то всемогущий Бог к особливому помоганию устроил, також и нам всемогущий Бог Свою божественную силу твоему царскому величеству и нам обчея всем, по тому, что прямое дело имеем, покажет; и поручаю твое царское величество Богу всемогущему, чтоб твоему царскому величеству в добре пребывати и твоему царскому величеству преодоление имети над всеми своими враги и супостаты. Писано в полкех подо Тверью 2-го числа августа, лета по Христе 1509-го году.

№ XVIII

ГРАМОТА

Цар я Василия Ивановича к шведскому генералу Делагарди, посланная 22 августа 1609 года

Божиею милостию, великого государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, и многих государств государя и обладателя, любительнаго государя Карлуса короля Свсйского, Готцкого, Венденского, воеводе Якову Пунтусову Делагарду, вольному господину в Екголму, в Колке и Рунцик: прислал еси к нашему царскому величеству дворян Якова Бурьина с товарищи, с грамотою; и мы великий государь дворяном Якову с товарищи велели видети наши царские очи незамешкав, и грамоту твою велели у них приняти и речи, что ты к нашему царскому величеству с Яковом приказывал, выслушали любительно; а в грамоте своей к нашему царскому величеству писал еси, и Яков Бурьин речью говорил, что милостию и помочью Божиею вы наших врагов под Тверью низложили и их побили и разгоняли, и помыслили были есте с ближним нашим боярином и воеводою со князем Михаилом Васильевичем Шуйским с обоих сторон воинскими людми податись ближе к Москве и уведали от подъезщиков, что поляки и казаки, которые во Твери в городе сидели в осаде, изо Твери выбыли в воровские таборы, и ты воротился назад и стал с своими полки подо Тверью, а в город посадил пеших людей и хочешь тот город ото всех врагов утеснения нашему царскому величеству оборонити для того, что о том городе многие меры надлежать и тот бы город был под нашею мочью; а как ты и головы которые с тобою, и люди, милостию и помочью всемогущего Бога тех наших врагов низложили, побили и потоптали, и трожды к городом приступали и от того люди и лошади истомны стали, и ты по их всех вопчему прошенью и для ради потребных причин дал еси им несколько день опочинути, пока места большие помочи получать от ваших воинских людей, которые уж на пути и в нашу землю пришли, о том тебе прямая весть; и для того ты за 14 день послал имянитых дворян к ним в встречу, которым их до тебя допровадити. А как ты последнее нашему царскому величеству писал, и ты назавтрее того хотел отпустить от себя к ближнему нашему боярину и воеводе к князю Михаилу Васильевичу Шуйскому воеводу Иветгорна, а с ним две тысячи воинских людей, чтоб врагом было страшнее, а ты со дни на день ожидаешь прибылых людей, а сождав тот час пойдешь к нашему царскому величеству на помочь против наших врагов, и Божьею помочью хочешь всю нашу землю от наших врагов избавити и очистити; а для того, что нашему царскому величеству на то прямо надежну быти, послал еси к нашему царскому величеству дворян Якова Нурьина Керонела да Анцу Францизбека и с иными товарищи, и про то им велел объявити, как ты мыслиш по государя своего Карлуса короля приказу совершить и нашему царскому величеству вперед помогати: и мы великий государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, и все люди нашего государства слыша такие победы на враги воздаем о том хвалу всемогущему Богу, и ваше дородство и храбрость похваляем, и желаем того, чтоб милосердый Бог к нам и ко всему нашему государству любительство государя Карлуса короля такую сердечную дружбу и любовь, а вашу прямую службу и раденье совершил: а ближней наш боярин и воевода князь Михайло Васильевич писал к нам, что передовые немецкие люди от вас к нему под Колязин монастырь пришли, а ты Яков с товарищи со всею ратью ещо к нему не бывали; а наши ратные люди из Ярославля, из Костромы и поморские и из иных изо многих городов ратные люди к боярину ко князю Михаилу Васильевичу сошлись, и видя от тех врагов от польских и от литовских людей нашей святой христианской вере такое злое поруганье, а нашему государству многое разоренье и хрестьянское невинное кроворазлитье, и прося у милосердаго Бога милости, хотят на тех врагов итти все головами своими и промышляти над ними, сколько милосердый Бог помочи подаст; а ныне те ратные люди стоят на одном месте, а на воров поход их позамешкался за вами; а воры польские и литовские люди уведав то, что вы позамешкали во Твери, наше государство воюют и пустошат и разоряют злее прежнего, и кровь христианскую проливают, и полон многой безпрестани из нашего государства отсылают к себе в Польшу и в Литву; и мы великий государь и все люди нашего государства о том зельно оскорбляемся, что такое зло от их нашему государству чинитца, а ваш поход на них позамешкался: и ты б воевода Яков, как начал нам великому государю служити и радети, так бы еси храбрство свое и дородство совершал, шел бы еси в ход со всеми людьми к боярину нашему и воеводе князю Михаилу Васильевичу не мешкая, не ожидая прибылых неметцких людей, и прося у милосердаго Бога милости, с боярином нашим со князем Михаилом Васильевичем промышляли надо врагами нашими над польскими и литовскими людьми и над нашими изменники, сколько вам милосердый Бог подаст; а которые прибыльные свежие люди идут к вам на помочь, и ты б к тем ещо послал от себя дворян, чтоб они шли к нам не мешкая; а сам бы еси за ними во Твери не мешкал. А что писал еси к нашему царскому величеству… говорил, что воинские… речью яко… люди имеют жалобу и о том… что они нашему царскому величеству несколько свою верную службу показали, и за то мало заплаты получили, и тебя о том просили, чтоб нам та досталь, которая им доведетца дати, попамятовати: а уразумел ты от боярина нашего от князя Михаила Васильевича, что к Москве просты две дороги, и мочно ими ехати без помешки, и для того просит у нашего царского величества, как твои посланные назад поедут, и нам бы те деньги сметив, к боярину нашему ко князю Михаилу Васильевичу прислати, а ему б те деньги нашим воинским людем розделити, чтоб они хотнее были; да и тех бы воинских людей, которые ныне на пути и вскоре их к себе на помочь ожидаешь, так же потешити, месячную заплату дати, чтоб они вместе нашему царскому величеству вперед свою верную службу показали; и мы великий государь всегда того хотели и о том радели и промышляли, чтоб Карлуса короля к вам воеводам и ко всем ратным людем с нашим жалованьем и казну на наем ратным людем послати; да ни какими обычаи послати было не мочно: воры польские и литовские люди и наши измен… того стерегут накрепко, не токмо что сказано мочно проехати, и с грамотами нашими проходили от нас к боярину нашему ко князю Михаилу Васильевичу Шуйскому с великою нужею, а на наших гонцов из станицы, которые посыланы были к боярину нашему ко князю Михаилу Васильевичу и к вам воеводам, и которых посылали к нам, и тех многих воры польские и литовские люди переимали: а ныне хотя некоторые дороги сторонние от воров и поочистилися, только проезжают ими скорым обычаем станичным легким ездом, а казны ни которыми мерами с Москвы послати нельзя, по тому, что воры стоят блиско Москвы и под дороги приходят украдом, а утаитися от них такой посылке ни как не возможно. И мы ныне писали к ближнему нашему боярину и воеводе князю Михаилу Васильевичу, что будет у него есть нашие казны в собранье, и он бы тое все казну давал вам на ратных людей тот час не мешкая, и на прибылых людей велели есмя наемные деньги готовити, а в поморские и в понизовые во все городы велели есмя по казну послати наскорож; а что отколь привезут, и то велели есмя вам же отдавати, и кормы всякие велели есмя на вас готовити, чтоб вам будучи на нашей службе скудости в том… а чево будет наемных денег у боярина нашего у князя Михаила Васильевича ратным неметцким людем недостанет, и как милосердый Бог подает на врагов помочь, и будет у нашего царского величества на Москве, и мы те достальные наемные деньги ратным людем по договору велим на Москве давати не мешкая ни одного дни, тому б есте нашему царскому слову верили. А что писал еси к нашему царскому величеству и речью Яков Бурьин говорил, чтоб наше царское величество тебе опасность учинил во всем том, что ближней наш боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйский с государем вашим Карлусом королем приговорил и твердым писмом и печатью утвердил и закрепил, а быти было тому маия в 27 день, и то давно прошло, и нашему б царскому величеству о том указати, что… и обещанаго, и то совершено будет ли что государь ваш Карлус король… учинился нашему царскому величеству помочь чинити и большое приятельство показати, и тебе б с воинскими людьми, которые топерь с тобою, и которых вскоре к себе ожидаешь, подвижнее и охотнее нашему царскому величеству и всему нашему государству службу свою показати: и мы великий государь даем тебе о том ведать, о которых делех ближней наш боярин и воевода князь Михайло Васильевич с государем вашим с Карлусом королем, договор учинил и утвердил писмом своим и печатью, и мы великий государь по тому утверженью хотим держати крепко и стоятельно и неподвижно, и к боярину нашему князю Михаилу Васильевичу наше царское повеленье послали, чтоб он то дело по своему договору и укрепленью совершил немешкая; а вы б такоже промышляли и радели, чтоб вам по договору и по утвержденью государя своего Карлуса короля и по своему государству наше от врагов наших очистити не мешкая, чтоб то утверженье на обе стороны было крепко и неподвижно. А что писал еси к нашему царскому величеству и речью Яков Бурьин говорил, что… величеству с нашими подданными помыслити, и тебе б о том ведомо учинити, как обстоит о недрузех наших, чтоб и тебе ведомо было, как и тебе иметися в своих делех; и мы великий государь о том тебе даем ведати: воры польские и литовские люди с тем вором, которого называют государским именем в прежнево в убитого вора место, стоят от Москвы за пятнадцать верст в обозе, а колько обозу, выкопан у них ров невеликой, а в иныех местех острогом заставлено с того обычья, как бывает обоз в дороге у всяких ратных людей; а сколько с вором в обозе людей, и сколько тех воров пошло против вас, и то вам самим подлинно ведомо от их воровских языков; а у вора и у всех польских людей вся надежда на тех людей, которые пошли против вас, и токмо милосердый Бог подаст вам помочь и победу на тех людей, которые пошли против вас, и мы чаем милости Божии, что вор со всеми людьми под Москвою не устоит; и вам бы прося у Бога милости, сшедчися с ближним нашим боярином и воеводою с князем Михайлом Васильевичем, пойти на тех воров, которые пошли против вас, не мешкая б, и итти б прямо к нам к Москве; а мы безпрестанно с Москвы посылаем наших ратных людей под тот воровской обоз чинити им тесноту, чтоб им, воровским людем, которые пошли против вас, были страшнее и мысль бы их воровская тем разронити. А как милосердый Бог боярину нашему князю Михаилу Васильевичу и вам над теми воры победу подаст и подойдете блиско Москвы, и мы великий государь, смотря по здешнему делу и розведав воровской умысл, тот час к боярину нашему ко князю Михаилу Васильевичу и к вам наше царское повеление о том пришлем, как на них наш поход будет, и как вам на тех воров приходити, и с которые стороны; а ныне вам однолично служба своя совершенная к нам показати, шли б есте к боярину нашему ко князю Михаилу Васильевичу не мешкая; а к тем людем, которые еще к нам идут на помочь, послал бы еси от себя наскоро, чтоб они шли к вам не мешкая, а ты б за тем во Твери не мешкал: а которая понизовая рать была с боярином нашим и восводами с Федором Ивановичем Шереметевым с товарищи, и боярин наш и воевода Федор Иванович с товарищи с понизовою со многою ратью идучи из Мурома ходили на наших изменников под Касимов, и Божьею милостию тот город взяли, и Касимовского царя, жон и детей и лутчих людей всех поймали, а пущих воров всех побили, а посадцких людей и весь Касимовской уезд и многие городы и места и волости к нам обратили и татар всех к шерти привели: а которые касимовские татарове были у вора в обозе с касимовским царем, и те все сведали про Касимов, побежали в Касимов и шертовали нам великому государю, и мы ныне послали к боярину нашему и воеводам к Федору Ивановичу с товарищи иаше повеленье, а велели им со всеми понизовыми людми и с татары из Касимова итти в Володимер не мешкая, а из Володимера велели есмя им сходитися с боярином нашим и воеводою со князем Михайлом Васильевичем и с вами ближ Москвы, где будет пригож: а что пишешь к нашему царскому величеству, что ожидаешь во Твери прибылых свежих людей; и только тех людей учнеш ждати, и в вашем мешканьи ратным людем, нашим и вашим, в долгом стоянье будет истомно: и вам бы однолично ни за чем во Твери не мешкати, чтоб нашему делу в том порухи не было, и службу свою и раденье к нам великому государю как начали, так бы есте и совершали: а как Божиею милостию, а государя вашего любительнаго Карлуса короля вспоможеньем и сердечною его к нам любовью и дружбою, а вашим храбством и дородством, служба ваша к нам великому государю и ко всему нашему государству совершитца, и мы великий государь любительному государю Карлусу королю будем воздавати против его сердечные дружбы и любви нашею царскою великою сердечною любовью и дружбою, и по укрепленью боярина нашего князя Михаила Васильевича все совершим, и в перед такую его сердечную любовь и дружбу хотим незабытно держати; а вас за вашу храбрость и дородство, и к нам и ко государству нашему за такую прямую службу и раденье пожалуем великим своим жалованьем. Писан в нашем царствующем граде Москве лета 7117-го года.

№ XIX

ГРАМОТА

царя Василья Ивановича к князю Михайле Васильевичу Скопину-Шуйскому от 22 августа 1609 года

От царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии, боярину нашему и воеводе князю Михаилу Васильевичу Шуйскому: присылал к нам Свейского Карлуса короля воевода Яков Пунтусов Делагард немец, Якова Бурьина Керонела с товарищи трех человек с грамотою; а речью перед нами Яков Бурьин говорил о тех же делех, о чом в грамоте писано, и письмо речем своим дал; и мы тех немец Якова Керонела с товарищи пожаловав нашим жалованьем назад с Елизарьем Безобразовым отпустили; а с ними послали к воевод Делагарду о всех тех делех, о чом он к нам писал, и что речью Яков Керонель говорил, нашу грамоту, а какову к нам грамоту прислал воевода Яков Делегард, каково и письмо речем своим дал Яков Бурьин, и какова наша грамота послана от нас с нами к воеводе к Якову Делегарду, и мы с того со всего списка слово в слово послали есмя к тебе с Елизарьем Безобразовым, чтоб тебе о тех о всех делех, о чем к нам писал и приказывал Яков Делегард, и что от нас к нему писано, ведати подлинно: и как к тебе ся наша грамота придет, а воевода будет Яков Пунтусов с неметцкими людьми изо Твери к тебе ещо не пришол, и ты б к нему писал и приказывал, и промышлял нашим делом, как тебе писали в нашей грамоте против Васкиных речей Архипова, и как тебя Бог вразумит, чтоб он шел к тебе не мешкая; а немец Якова Бурьина с товарищи отпустил бы еси к нему с Елизарьем же, или с кем пригоже, и с ними к Якову Пунтосову приказалж накрепко, чтоб он шел к тебе не мешкая со всеми люди: а будет в перед учнет к тебе писати, или приказывати воевода Яков Пунтусов о тех же делех, о которых ныне к нам писал к Яковом Бурьиным, и ты б к нему писал и приказывал о тех делех и промышлял теми делы против нашие грамоты, как к нему от нас писано, и против тое нашие грамоты, как мы писали против Васькиных рьчей Архипова, и смотря по тамошнему делу, как тебя Бог вразумит: а будет Яков Пунтусов упрямитца, до прибылных людей изо Твери не пойдет, а прибылых будет людей вскоре не чаяти; и ты б писал к нему и приказывал, чтоб он и службу свою совершенную к нам показал, шел бы к тебе в сход не мешкая, не дожидался прибылых людей; да будет надобно, и ты б о том к нему приказал или отписал и только он учнет мешкати во Твери, а над нашим государством от воров за его мешканьем учинитца только которое лихо; и тогды чем тому пособити: а прибылных людей будет надобно ждати, и вам мочно и сшодчися поговоря о том тех прибылых людей подождати, и он бы шел к тебе не мешкая; а будет воевода Яков Делегард учнет отговариватца тем, что Тверь замок всем городом, и ему б с своими полки тут под Тверью стояти, и от воров Твери оберегати, чтоб иным городам, которые за Тверью, от воров зла не было: и ты б к нему приказывал, что ты во Твери в осаде велишь устроити руских людей, а он бы однолично шел со всеми немецкими людьми к тебе в сход не мешкая; и промышлял бы о том накрепко, как тебя Бог вразумит, чтоб воевода Яков Делегард шел к тебе всход не мешкая: да будет Яков на ту меру, и ты б во Тверь послал воевод дву добрых, а с ними конных и пеших людей, сколко будет пригож, как бы им мочно было сидети от воров безстрашно, и как лутче, так бы сеи учинил. А что воевода Яков Делегард писал в своей грамоте, и Яков Бурьин в речех своих написал о найму неметцким ратным людем, и мы указали послати к тебе с Елизарьем Безобразовым из Володимера двенадцать тысяч ефимков, и ты б те ефимки, и что будет у тебя семи в збор нашей казны, давал на наем неметцким ратным людем; а к тому велел бы еси збирати с наших городов и с волостей, с которых мочно что взяти; а что к тебе откуды нашей казны привезут, и ты б повелел давати на наем неметцким людем, а ефимки тебе давати… по большей цене, как бы прибыльнее было: а будет немцы заслуженых месяцов учнут сполна у тебя просити, и ты б воеводам и ратным неметцким людем говорил против нашей грамоты, как о том в нашей грамоте к воевод к Якову Делагарду писано, что у тебя было, и что отколь собрав привезут, и ты им даш не перемешкав ни часу; а во все городы збирати послано, и кой час что отколе привезут, тот час велиш им дати; а будет чево ныне недостанет, и мы велим им тот наем додати на Москве, не мешкая ни одного дни, тому б они верили безо всякого сумнения, и инако наше царское слово не будет; и промышлял бы еси нашим и земским делом по нашему указу, и смотря по тамошнему делу, как тебя Бог вразумит, чтоб неметцких ратных людей не прогневити и от нас бы они не отстали; да как у тебя наше дело учнет делатися, и ты б о том к нам отписывал. Писан на Москве лета 7117-го году, августа в 22 день.

№ XX

ГРАМОТА

Цар я Василья Ивановича в Корелу к епископу, к воеводе и ко всем жителям от 30 августа 1609 года

От царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии, в Корелу богомолцу нашему епископу Селивестру, да воеводе нашему князю Данилу Тимофеевичу Мышетцкому, да Василью Тихановичу Аврамову, и игуменом, и протопопу, и попом, и головам, и дворяном, и детем боярским, и стрелцом, и пушкарем, и посадцким людем, и Корельсково уезду всяким людем. В прошлом во 116 году, как с вором полские и литовские люди пришли под Москву, и Московскому государству учало быти от них утесненье, а православной нашей христианской вере ругателство великое; и мы послали в Великий Новгород боярина нашего и воеводу князя Михаила Васильевича Шуйского, а велели ему Великого Новагорода и Новгородских пригородов и все Новгородские земли от воров оберегати, сколко милосердый Бог помочи подаст. Да ему ж велели есмя писати и приказывати к Свейскому к Карлусу королю, чтоб Карлус король дружбу свою и любовь к нам и ко всему нашему Росийскому государству показал, дал бы нам на помочь ратных людей, с кем бы нам мочно стояти против литвы и поляков, которые хотят святую нашу хрестьянскую веру и все Росийское государство разорити и сами завладети; и о том боярин наш князь Михаиле Васильевич ссылался с Карлусум королем и с его воеводами многое время, сами о том ведаете, и за многими ссылками и за прошеньем, Карлус король на то сшол, воевод своих Якова Пунтусова с товарищи со многою ратью к нам и ко всему нашему государству в помочь послал. А договор с боярином нашим со князем Михаилом Васильевичем Карлус король учинил, и тех ратных и своих людей на помочь послал, на том: что ему и всему Свейскому королевству всеми своими ратьми и силами нам помогати, и Росийское государство ото врагов наших очистити и их из нашего государства выгнати; а нам за то ему город Корела дати. И после того укрепленья Карлуса короля воеводы со многою с неметцкою ратью многое нам и всему Росийскому государству вспоможенье учинили, Новгородцкое государство и иные городы с Новгородцкие стороны по Москву от воров очистили, и на многих боех с полскими и с литовскими людми бились и их побивали. А ныне они с боярином нашим со князем Михаилом Васильевичем блиско Москвы, и присылали к нам ротмистров и лутчих людей говорити, что они, по своему договору, все совершают: многие городы и места от воров очистили, и воров во многих к местех побивали, и вперед на своем слове стоят крепко; а государьде их Карлус король и они все на том крепко стали, что им, прося у Бога милости, по своему договору, Московское государство от воров очистити, хотя будет им всем помереть и городы все Свейского государства позакладать, а Московское государство от воров от литвы и от поляков очистить, и вперед-де тот договор с их стороны будет неподвижен; а с нашие-де и стороны, по договору боярина нашего князя Михаила Васильевича, не совершено, посяместа город Корела Карлусу королю не отдан. И государьде их Карлус король и они о том в великом сумненье, что они по договору все совершают, а с нашие стороны по договору ничего не зделано; и нам бы, по договору боярина нашего князя Михаила Васильевича, город Корела Карлусу королю отдати, а людей бы всех и казну и наряд из Корелы со всем вывести: а толко не велим ему отдати Корелы, и они хотят воротитца в свою землю, и вперед нам помогати не хотят. И мы говорили о том с отцом нашим и с богомолцом с святейшим Гермогеном патриархом и со всем освященым собором, и с бояры, и с дворяны, и со всеми ратными и с земскими людми, что Росийского государства люди ныне учинились в великом изнеможении и без помочи, без неметцких людей против литвы и поляков стояти невозможно, и жалея о том, чтоб вера хрестьянская и Росийское государство от врагов от литвы и от поляков не разорилось, и святые б церкви в попрании и в поругании не были, приговорили есмя город Корелу отдати Карлусу королю на том: что ему и всему Свейскому королевству всеми своими ратьми и всякими мерами нам и всему Московскому государству на воров на полских и на литовских людей и на руских воров помогати, и наше государство от них очистити, и их из нашего государства выбити, а Божье милосердье образы, и всякое церковное строенье, и колокола, и вас всех, и нашу казну, и наряд и зелье, и всякие пушечные и хлебные и всякие запасы велели есмя вывести. И для того велели есмя послати боярину нашему князю Михаилу Васильевичу с сею нашею грамотою к вам в Корелу дворян добрых, которым вас с церковным строеньем, и с казною и с нарядом, и со всякими запасы, и со всеми животы из Корелы вывести; а неметцкие воеводы послали от себя дворян же которым Корела взяти. И как к вам ся наша грамота придет, и боярин наш князь Михайло Васильевич пришлет к вам которых дворян с сею нашею грамотою, а велит вам Корелу очистити неметцким людем; и ты б, богомолец наш, и с тобою воеводы, и головы, и игумены, и протопопы, и попы, и дьяконы и весь освященный собор, и дворяне, и дети боярские, и земцы, и стрелцы, и пушкари, и посадцкие и всякие; люди, памятуя православную крестьянскую веру и собрався со всем, ехали ис Корелы в Великий Новгород, или в Орешек, или где кому любо; а Божье милосердье образы ис Корелы и из монастырей изо всех храмов, и колокола и всякое церковное строенье и казну всякую, и хлеб и всякие запасы, и наряд всякой, и зелье, и ядра и всякие пушечные запасы взяли б есте с собою в Великий Новгород, а в Кореле и в монастырех не оставили ничего, а город Корелу отдали б есте неметцким воеводам, не мешкая. А как ис Корелы поедете, и в котором числе неметцким людем Корелу отдадите,

и вы б о том тот час к нам отписали и подданные росписи людем, которые с вами будут, а казне, и наряду, и всяким пушечным и хлебным запасом к нам прислали, не замешкав; да и о том бы есте к нам челобитные прислали, не замешкав, где хто похочет жити: и мы по тому тот час вас всех пожалуем, ружников, и оброчников, и стрелцов, и пушкарей велим устроити нашим жалованьем, ругою и оброком в тех городех, где хто похочет; а посадских и всяких жилетцких людей и пашенных также велим устроити, по их воле, где хто похочет, и лготы им велим дати и на нашу б есте милость в том были надежны. Писана на Москве, лета 7117, августа в 30 день.

ПРИМЕЧАНИЕ

к плану осады Троице-Сергиева монастыря

На прилагаемом плане Красная Гора означена на западе от монастыря, согласно с показанием «Путешествия пo святым местам русским», хотя почтенный автор сего путешествия, в новейшем сочинении своем («Воспоминания о посещении святыни московской государем наследником») полагает Красную гору на востоке от обители, ссылаясь, впрочем, на мнение во всех отношениях знаменитой особы. Но первое известие более согласуется с повествованием современника келаря Авраамия Палицына. Келарь в тридцатой главе своего сочинения, рассказывая подробности достопамятной битвы девятого ноября 1608, говорить: Нифонт с троицкими героями поидоша с пивнаго двора на вылазку, и прешедшее прудовую ручевину взыдоша на Красную гору… Когда же троицкие люди стали приступать к турам, устроенным на Красной горе, то неприятели начаша стреляти изо многих пушек с Волкуши горы поперег Троицкого воинства и в тыл с Терентьевской рощи… Градстии же людие советовавше отъидоша во враги в Благовещенской, да в Косой, да в Глиняной враг… Градстии же людие утаившеся во врагех в Благовещенском и в Косом, и в Глиняном, от них же Иван Ходырев, да Троицкие слуги Анания Селевина со немногими людьми вседше на кони устремишася полем позади турова… В тридцать второй главе Палицын также пишет: Литовцев потопташа по Красной горе вдоль и до Клементьевского пруда… Сапего прииде на Красную гору на Троицких людей по всему Клементьевскому полю…

Из слов сих явствует: 1) что монастырь от Красной горы отделялся ручьем, которого на восточной стороне вовсе нет, напротив того, на западе действительно таковой протекает между обителью и противолежащей высотой; 2) что неприятель с горы Волкуши стрелял во фланг, а с Терентьевской рощи в тыл войску, сражающемуся на Красной горе, чего не могло быть, если бы Красная гора находилась на востоке, ибо тогда действие литовских орудий было бы наоборот, то есть с Терентьевской рощи во фланг, а с Волкуши горы в тыл; 3) что из Благовещенского оврага, в настоящем положении коего не может оставаться ни малейшего сомнения по причине при оном доныне лежащего села Благовещенского, нельзя было бы Ходыреву и Селенину устремиться позади туров, на Красной горе устроенных, если бы гора сия находилась не на западе, а на востоке от монастыря; 4) что Красная гора прилегала к Клементьевскому пруду, который и теперь, сохраняя свое название, находится против юго-западного угла обители.

Столь положительные известия, сообразные древним преданиям, сохранившимся в лавре, ясно определяют местность Красной горы точно так, как она означена на плане.

Приложения к части III

№ I

УНИВЕРСАЛ

Его Величества короля к смолянам от 9/19 сентября 1609 года

Сам великий государь Сигизмунд III, Божиею милостию король Польский и проч., и проч.

В Смоленск преподобным владыкам, архимандритам и игуменам, воеводам, дворянам, детям боярским, торговым людям, стрельцам, козакам, пушкарям, затинщикам, приворотникам, и всем посадским и установленным жильцам и всем служебным людям старшим средним и младшим. Вы сами то видели, что с тех пор как по святому изволению Божию последний потомок великих государей, великих князей Московского государства, блаженной памяти брат наш, великий государь и великий князь Федор Иванович переселился от сего земнаго царства в Небесное, а по нем люди не царского рода, и не по Божию изволению, а собственным своим хотением, насилием, хитростно и обманом, во первых Борис Годунов, а после него и другие, соделались великими государями и почали владеть Московским государством, то с самаго того времени Господь Бог в наказание за их алчность и кичливость, что не по своей мере возвысились до царского достоинства и престола, излил Божеский гнев Свой на весь христианской московской русской народ, и множество христианской крови проливалось безпрестанно; возстали брат против брата, приятель против приятеля, слуга и холоп против своих господ, обращаясь между собою как водится между врагами, друг друга поражая, побивая и умерщвляя; кровь христианская безпрестанно проливалась как самими московскими людьми, так и поселившимися с давних лет между ними иноземцами, кои и в недавнем времени много замков, городов и волостей повоевали, душ христианских без числа полонили и церкви Божии разорили и сожгли. Немцы также наровят забрать много замков и волостей Московского государства и хотят, ниспровергнув православную христианскую русскую веру, заменить ее своею еретическою, для чего с войском своим и идут на Московское государство. Все сие достойно соболезнования всякого христианина, и многие из больших, меньших и средних людей Московского государства, из многих замков, и даже из самаго столичнаго города Москвы, видя такую гибель, били челом нам, государю, посредством тайных посылок, чтобы мы, государь, как царь христианский и наиближайший родич Московского государства, вспомнив свойство и братство существовавшая с прадедов между нами и природными старинными государями Московскими, сжалились над пропадающим и гибнувшим государством Московским, не допустили бы до конечнаго разорения христианской веры, Божиих церквей и также их жен, детей и домов и избавили бы всех их от погибели и уничтожения. И мы, великий государь христианский, сообразно нашему королевскому достоинству, соболезнуя о такой гибели вашей и о безпрестанном пролитии крови христианской и удовлетворяя челобитью многих русских людей, сами идем к вам нашим королевским могуществом с великим войском, не для того чтобы воевать вас или проливать кровь вашу, а дабы при помощи Божией и молитвами Пресвятой Богородицы и всех святых угодников Божиих оборонять вас от всех врагов ваших и кровь христианскую избавить от пленения и конечнаго разорения, стараясь пуще всего о сбережении православной русской веры и о доставлении всем покоя и тишины.

Когда вы все смоляне возрадуетесь о таком милосердии Божием и о нашем королевском благоволении и встретите нас с хлебом и солью, то положите всему делу доброе начало, а мы благосклонно и милостиво, принимая вас под защиту благополучной державы нашей, обещаем вам не касаться вашей русской веры и содержать вас при всей вольности вашей и в возможной чести, и на всем том, если того пожелаете, готовы мы вам крест целовать сами и с панами Рады нашими, и выдать вам грамоту за нашею королевскою печатью; одним словом хотим оказать вам нашу государскую благосклонность и милость, в степени вами самими признанною за приличнейшею, достойнейшею и для вас выгоднейшею. А если вы пренебрежете теперешним милосердием Божиим и нашею королевскою милостию (чего однако ж не чаем), то войско наше не пощадит ни вас самих, ни жен, ни детей, ни домов ваших, а нашей вины в том не будет перед Господом Богом. Дан на рубеже Оршанском и Смоленском, в нашем королевском стане, лето от рождества Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа 1609, месяца сентября в 19 день.

№ II

ПИСЬМО

Марины к Сигизмунду III, королю Польскому, от 3/13 января 1610 года

Наияснейший милостивый король!

Милость вашего королевского величества, фамилии моей и лично мне оказанная, по существу своему требовала, дабы я в сем моем сиротстве под милостивую защиту в. к. величества прибегла: но сие несчастное заключение, которое совсем почти отняло у меня свободу воли, воспрещало мне и сие надежнейшее и вернейшее утешение. Теперь, когда великокняжеского величества на границу Московского государства изволили вступить, я с моей стороны искренно желаю, чтобы хорошия намерения имели счастливое начало, предпринимаемая война – вожделенный успех, а начатые подвиги – счастливыя последствия. Если кем-нибудь на свете играло счастье, то, конечно, мною: ибо из шляхетского звания вознесло меня на высоту Московского престола, откуда бросило в ужасное заключение; из него проглядывала обманчивая свобода, но судьба ввергла меня в лучшую, как казалось, но, вероятно, в более пагубную неволю; и теперь в таком положении меня оставила, что, по сану моему, я не могу жить спокойно. От Всевышняго Господа Бога все сие с благодарностию принимая, Его святой премудрости предаю дальнейший дела мои. Несомненно в том уверена, что Он яко разными путями многое чинит, то и теперь в сих замешательствах моего счастия не оставит милостиво изторгнуть меня из бед и спасти. Так как в. к. величество изволили быть причиною и помощником прежняго моего счастия, то я совершенно уверена в милости в. к. величества и полагаю надежду на Господа Бога, что и в сем несчастии моем соизволите подать мне помощь. Все отняла у меня неблагоприятная фортуна; остались при мне: одна справедливость и право на московский престол, коронациею обезпеченное, признанием за обладательницу утвержденное и двоякою присягою от всех сословий жителей Московского государства укрепленное. Все сие на милостивое внимание и проницательный ум в. к. величества представляю, будучи уверена, что в. к. величество, по мудрости своей, меня и фамилию мою, которая кровию, отважностию и издержками тому способствовала, щедро вознаградите; что неминуемо будет важною причиною к возвращению сего государства и к удержанию крепкого союза в. к. величества, при благословении Господа Бога, Который справедливость щедро и изобильно награждает. Желая сего, предаюсь защите и милостивому вниманию в. к. величества. Дан в лагере под столичным городом Москвою 15 генваря.

Великокняжескому величеству, всякого счастия от Господа Бога желающая,

Марина царица Московская

III

ЛИСТ

за королевскою рукою и за печатью, на чом договор был и присегал король боярину Михаилу Глебовичу Салтыкову с товарищи

Наияснейшаго Жикгимонта третьего, Божиею милостию короля Полского и великого князя Литовского, Московского господарьства бояром, околничим, дворяном и дьяком думным и всем станом, на артикулы и прозьбы их.

Написали есте, когда даст Бог великий господарь король его милость на Московском господарьстве и на всех преславных и великих господарьствах россииских захочет великим господарем царем и великим князем учинити сына своего Владислава, абы его милость великий господарь царь и великий князь на Московское господарьство коруновался коруною, або венчался венцом царским диадимою в Москве от руки патриарха Московского стародавным звычаем, яко прошлые великие господари московские на преславное господарьство Московское коруновались: на то его королевская милость позволяти рачит, кгды Господь Бог волю и час Свой за успокоением досконалым того господарьства пошлет.

2. Абы святая православная вера греческого закону и святая апостольская церковь мела свою целость и красоту по першему, и во апостольских и вселенских научителех науце и поданью ни в чом не нарушена была, и абы учители римские и лютарские и инных вер, разорванья церковнаго нечинили. А которые римские веры захочут приходить до церкви греческие, тые абы приходили зо страхом, як пристоит православным христианом, а не гордостию и не в шапках, и псов бы с собою в церковь не водили, и не водлуг часу в церквы не сидели: на то его королевская милость позволяти рачит, ведже их для людей римское веры потреба меть костел, яко о том еще за Бориса мови были, а при том костеле капланов, або попов ляцких, и о том с патриархою и зо всем духовенством и с бояры с думными намова быти мает. Абы для людей католические веры костел хотя один мог быти в месте столичном Москве для набоженства людей полских и литовских, при которых естьли бы с руских людей кому быти трафилось, абы с таковоюж учтивостью в костеле яко и в руских церквах справовалсе; отводити теж от греческое веры в римскую веру и ни в которую иную, король его милость и сын ево королевские милости некажет, кгдыж вера есть дар Божий, и никого до веры силою отвадити, або примушанье негодитсе, але русину руская, а полским и литовским ляцкая вера волна быти мает. А жидом в Московском господарьстве с торгом и никоторыми делы бывать непозволят о овсем закажут.

3. Целбоносные гробы и тела святых король его милость, яко истинный господарь христианскии, с сыном своим в великой учтивости мети хочет; патриарха теж Московского, также митрополитов, архиепископов, епископов и весь духовный стан хочет шановать и в милости ховать, так яко римского костела архиепископы и епископы и вси каплапы и слуги Божия шануют и милуют; в справы теж духовные вдаватьсе небудет, и в духовные дела мимо уставы отцов святых и апостольской церкви вступатисе нехочет; а хто чего недостоин, и инных вер на духовный стан еписковства, государь его милость подавати небудет.

4. Наданья всех прошлых государей московских и боярские и всяких людей наданья на церкви Божья и на монастыри в целости при церквах и монастырех зоставовати будут, ни вчом их не нарушаючи; такж до которых церквей священником и дьяконом и всяким церковным слугам звычаю и щодробливости давано с господарьских росходов и оброки, то господарь его милость росказати рачит давать завжды с господарьских расходов, и надто спобожности своее для хвалы Божьей, церквам Божьим и монастырем отчин и оброков прибавляти будет.

5. Бояр, окольничих и всяких думных и ближних и приказных людей господарь его милость хочет мети вучтивости и власце своей господарьской, яко кто годен и яко было спочатку, и звычаи все давные добрые хочет заховать, и жалованья, денежные оброки и поместья и отчизны хто что мел передтым, тое и вперед мети мает, а господарь его милость зласки и щодробливости своей и надто водлуг заслуг каждого прибавляти и причиняти будет рачит.

6. Служилым людям, дворяном и детям боярским, господарь его милость, господарьское жалованье давати велит счетверти кождого году водлуг звычаю давнаго, а есть ли что прибавлено не отвластных господарей и неводлуг их достойности, або есть ли у которых убавлено, без вины, о том господарь его милость будет рачить нарадится и намовить с бояры думными: и якая рада або намова их будет, его господарьская милость так втом поступати будет рачить яко се годить, и лготу где спустошоны отчизны и поместья учиняти будет рачить нарадившисе с бояры; а дворяном и детем боярским которые жалованье господарьское берут с городов, господарь его милость давати им жалованье господарьское кажет водлуг службы, яко передтым бывало за перших господарей.

7. На Москве и в городех ружником и оброчником, которые при перших великих господарех для их службы бывали в Москве и в городех, жалованье денежное и хлебное господарь его милость давати велит по першему с господарьской казны.

8. Суды мают быти суженые и отправованы водлуг звычаю и судебника; а будет ли хотеть поправы вчом для укрепленья судов и справедливости, то волно будет бояром и всей земле, а господарь его милость поправы судов позволяти рачит, что бы было до святое справедливости потребно.

9. Против всех неприятелей, которые б одно хотели наступовать на королевство Полское и на великое княжество Литовское, албо на господарьство Московское, слушная речь против тых стоять обоими господарствы за одно.

10. Так же теж на татарских украйнах яко людей ховать обоих господарьств, яко бы себе помогать могли, есть то речь случная, але о тых речех надобет намовы станов корунных и литовских с бояры думными московскими; а як оны промеж себе приговорят и постановят, господарь на то позволит рачит.

11. Есть ли хто провинит с якого кольвек стану и каранье заслужить в господарьских земских делех, кого господарь его милость водлуг вины и выступку карати мает, осудивши перве и справедливо с бояры и с думными людми; а жены, дети, братья которые того учинку непомогали и неведали, албо непрозволяли, казнены быти немают, и овсем при звоих отчизнах и поместьях и маетностях и дворех зостават мают, а подошедши выступку и неосудивши судом с бояры всеми, никого некарати, чести, с них небрати, на везенье незасылати, поместья и отчизны и дворов неодымати, и великих станов невинне непонижати, а меньшей стан подносити водлуг заслуг; отчизн теж и маетностей ни вкого не брати, але естьли хто без потомства сойдет, то на близких повинных спадати мает; а все то господарь его милость чинити будет спорадою и намовою бояр думных, а без рады и намовы бояр думных господарь его милость ничего чинити небудет. До Литвы теж и до Полши никого по неволне господарь его милость водити небудет рачит. А для науки вольно каждому с народу московского людям ездити в иншие господарьства христианские, опричь бусурманских поганских, а господарь его милость отчизны и маетности и дворов у них за то отдымовати не будут.

12. Которых дворянских и боярских и всяких служивых и неслуживых людей братья и жены и дети в теперешние розрухи взято вполон до Полши и до Литвы, росказать раче король его милость вернуть родству их скоро бы одно пан Бог дал успокоение.

13. Полским и литовским паном на Москве и по городах воеводств и врядов недавать, а тых что при великом господаре зостать будут мусели, денежным жалованьем и поместьями и вотчинами нагорожати, однак сполною обоих господарьств радою, якобы на украинных замках для людей сполных народов уряды певные до сконалаго успокоенья господарьства того, и при людех наших зоставали, с боярами думными намовать се будет рачит господарь его милости на часе своем.

14. Пожитки и доходы господарьские всякие с городов, сволостей, такж с кабаков и стамги гроши велит господарь его милость отбирать по давному, як было за прошлых великих господарей, а над давные звычаи некажет ничего новаго прибавлять. А которые городы от войны спустошили, да тых пошлет господарь его милость списати и доведатсе, многоль чего убыло, а доходы брать зоселых роскажет водлуг описанья и дозору, а на незвоеванный город естьли что на першие подати прибавить, о том збояры и с думными людьми намовитсе будет рачит господарь его милость.

15. Купцом полским и литовским в Московском господарьстве, а руским московским в Полше и в Литве торги мают быти волные, а не толко всвоих господарьствах во всех, всякими товары торговать, але и до чужих земель через Полшу и Литву купцам руским для торгов ездити позволяти рачит его королевская милость. А тамги с них на Москве и во всех городах Московского господарьства так же в Полше и в Литве роскажет брать водлуг стародавнего обычаю, як бирано передтым, ничего болши надто не прибавляючи, а ни упоминков не вымогаючи.

16. Мужиком хрестьяном до Литвы с Руси, а с Литвы до Руси, и на Руси всяких станов людем руским промежь себя выхожденья не кажет король его милость допущать.

17. Холопов невольников боярских заховать рачит господарь его милость при давных звычаях, абы бояром албо панам своим по першому служили, а волности им господарь его милость давать не будет рачить.

18. На Волзе, на Дону, на Яике и на Терке казаков есть ли надобе, албобо не надобе, намовит се о том будет рачит господарь его милость с бояры и думными людьми.

А чего втых артикулах недоложено, а даст Господь Бог его господарская милость будет под Москвою и на Москве, и будет его господарской милости о которые артикулы бити челом Московского господарьства патриарх и весь освещенный собор и бояре и дворяне и всех станов люди, тогды о тых артыкулах его господарьской милости мовити и становити и конец учинити с московского звычаю господарьства с патриархом и со всем освещенньим собором и с бояры и совсею землею. Писан на стану нашем под Смоленском, лета от нароженья Иисус Христа Сына Божьего 1610 месяца февраля 14 дня.

Жикгимонт король

И за подписом Януша Скумина Тишкеевича, писаря великого княжества Литовского, старосты Бряславского

№ IV

ОКРУЖНАЯ ГРАМОТА

Короля Сигизмунда III к польским сенаторам от 2/12 марта 1610 года

Вельможные и нашему сердцу милые господа!

После прибытия нашего под Смоленск мы выслали сколь поспешнее возможно было послов наших под Московскую столицу до рыцарства нашего государства, дабы уведомить о предприятии нашем и войти в отеческия сношения с сынами Польши для блага, славы и безопасности отечества. Хотя послы наши часто извещали, как о сделанном им приеме, так и о том, чего ожидать нам можно было от тамошняго рыцарства и от находящейся в соединении с ним москвы, но теперь изустное донесение их дало нам полное и обстоятельное сведение о положении дела. Еще в бытность их в тамошнем стане, тот человек, который выдавал себя за покойнаго Димитрия, сам ли не доверяя собственному несправедливому делу, или вследствие чьего-либо совета, постыдно убежал из войска своего в город Калугу и там снова занялся призванием под свою хоругвь разноплеменной вольницы. По побеге его сделалось было смятение в подмосковном войске, но чрез старание послов наших и чрез доброе расположение рыцарства кончилось тем, что обратились к нам как к государю своему и чрез посланцев своих известили нас о готовности и желании своем содействовать в счастливом предприятии нашем, однако с условиями, коих удовлетворить казна наша не была в состоянии, ибо просили, чтобы мы обезпечили на имениях Речи Посполитой и на маетностях наших заплату двух четвертей жалованья обещанных им самозванцем, который сулил им более чем мог или хотел когда-либо дать. Мы не видели справедливой причины согласиться на их требование, как потому что не могли того сделать без соизволения сейма, так как и в разсуждении великого оскудения казны нашей. Кроме того они хотели, чтобы мы им выдали жалованье за четверть вперед чистыми деньгами на всех показываемых ими вооруженных на конях людей, а войско свое исчисляли в четыре тысячи гусар и четыре тысячи пятигорцев. Хотя в сем отношении требование их имело некоторое основание, но и того исполнить нам представлялось мало возможности по причине истощения казны нашей. Также присланы к нам и от московского войска под столицею с самозванцем стоявшаго, послами бояре, люди знатные, которые главнейше настаивали о сохранении греческой веры и старинных вольностей своих и вместе с тем убедительно просили нас дать им сына нашего королевича Владислава в государи Московской монархии, потому что от поколения законных их государей никого в живых не осталось. Они уверяли также, что если дадим им милостивое удовлетворение в их просьбе, то и прочая москва, державшая теперь сторону других особ, охотно отстанеть от них и согласится на государствование сына нашего, видя в нем потомка христианских королей.

Хотя при таком сих людей усильном желании мы, с совета здешних панов Рады нашей, и не разсудили вдруг опровергнуть надежды их на сына нашего, дабы не упустить случая привлечь к себе и москву, державшую сторону Шуйского, и дать делам нашим выгоднейший оборот, но так как мы поход сей предприняли не для собственной пользы нашей и потомства нашего, а для общей выгоды Речи Посполитой, то мы без соизволения всех чинов ея не хотели ничего положительнаго с ними заключить и постановить, что бы могло совершенно успокоить их монархию и восстановить единомыслие во всем Московском государстве. На другия статьи, не столь затруднительным, мы дали наше соизволение в решительно удовлетворительных выражениях. Что касается до самаго столичнаго города Москвы, то и там много раздору и часто бывают смятения от соперничества Скопина-Шуйского с Васильем, похитившим верховную власть; говорят, что и там многие тайно имеют большую наклонность к нам и к сыну нашему. Хотя же большая сила имеется при Скопине, но нельзя положить, чтобы и та была в состоянии противиться нашему вторжению, в особенности если тушинское рыцарство будет помогать нам; неединово Скопин пытался отдельно нападать на полки наших, но не только их и по одиначке разбить не мог, но даже часто нашими отбиваем был с большим уроном. При таком, по милости и благословению Всевышняго, цветущем положении иаших дел легко в. в. разсудите, что при помощи смут одних и доброжелательства к нам других открывается нам путь к умножению славы рыцарства, к разширению границ Речи Посполитой и даже к совершенному овладению целою Московскою монархиею, если только не помешает тому недостаток казны и имущества нашего. Хотя же мы о сих делах ревностно трудимся с находящимися при нас панами Рады и с рьщарством нашим, но, работая для общей славы и общей пользы общаго отечества нашего, мы обязываемся просить совета и помощи и от других оставшихся дома в. в. Очевидно, что нам трудно все совершить без обильных и скорых домашних денежных пособий, для снабжения коими здесь не имеем никаких средств. Грамотами нашими убедительно просим как в. в., так и других панов Рады, чтобы в. в., ведая о счастливом начале нашего вторжения, о положении дел в здешнем государстве и о представляющемся удобном случае овладеть им, сообщили нам, к каким мерам вы советуете прибегнуть для поддержания предприятия нашего, не только нужным и пристойным пособием, но и усилением нас присылкою свежей пехоты, чего мы уже не раз требовали; для нашей же казны издержки сии были бы слишком тягостны. Правда, мы надеемся, что воеводства, для такого добраго дела и в уважение представляющагося случая, не откажут в установлении новых податных сборов, но сим способом скорой помощи нам трудно будет получить, потому что собирание податей производится всегда медленно, а иногда и небрежно, что испытал уже и при прежних поборах в. наш коронный подскарбий, который донес нам, что до двадцати сборщиков дали себя обвинить за недоборы на прошлом суде. Потому для поддержания похода нашего скорою, пристойною и необходимою помощию следует в. в. обратиться к другим мерам и изыскать средство, которое доставило бы в. в. нужныя на то деньги, о чем мы в. в. усильнейше и убедительнейше просим. За сим молим Господа Бога, да сохранит в. в. в вожделенном здоровьи. Дано в стане под Смоленском 12 марта 1610 года.

№ V

ДВЕ ДОГОВОРНЫЕ ВЗАИМНЫЕ ЗАПИСИ

боярина и воеводы князя Михаила Скопина-Шуйского с предводителем шведских вспомогательных войск Яковом Делагарди

I

Божиею милостию, великого государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, Владимерского, Московского, Новгоротцкого, царя Казанского, царя Астороханского, царя Сибирского, государя Псковского, великого князя Смоленского, Тверского, Югорского, Пермского, Вятцкого, Болгарского и иных, государя царя и великого князя Новагорода низовские земли, Черниговского, Резанского, Ярославского, Белозерского, Ростовского, Удорского, Обдорского, Кондинского, и всея Северные страны повелителя, и государя Иверские земли, Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинские земли, Черкаских и Горских князей, и иных многих государств государя и обладателя, его царского величества бояре и воеводы князь Михайло Васильевич Шуйский с товарищи, с бояры и с воеводы, которые со мною, договорились велеможно и высокороженнаго князя и государя Карла девятаго, Свитцкого, Готцкого, Вендинского, Финского, Корелсково, Лопского в Северной стране, Каянского, Естерского в Лифлянтах короля с болшим с ратным воеводою с Яковом Пунтосовичем-де ла Гардою на том: видячи его королевскую любовь и дружбу и споможенье, которое чинит государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу, всея Русии самодержцу, и всему Росийскому государству в том, что ныне он, велеможный король, ещо послал четыре тысячи добрых ратных збруиных людей ко государю нашему царскому величеству против его недрузей на помочь; а королевского величества ратному воеводе Якову Пунтосову отписать вскоре к тем ратным людем, чтоб оне шли к нему не мотчав, и пришед тем ратным людем к ратному воеводе к Якову Пунтосову, государю нашему царскому величеству и всему Росийскому государству верно служити, и от полских и от литовских людей и от изменников Московское государство очищати, и ево царского величества подданных людей не побивати и не грабити, и насилства над ними никоторого не чинити, и церквей не разоряти, и государевых бояр и воевод князя Михаила Васильевича, или которые будут бояре и воеводы государя нашего царского величества посланы, нигде не отставати и от них не воротитца, и как, Божиею милостию, государь наш царское величество своими рускими и королевскими людми и королевскою помочью Руское государство от воров и от литовских людей очистит, и как будут литва из государевы земли выгонены, и аз, князь Михайло Васильевич, с бояры и с воеводы, которые со мною, руки свои и печати к сеи грамоте приложили, ведаючи волю государя своего, обещаюся против того, что государю нашему царскому величеству велеможному королю Карлу против его королевской любви и дружбы и споможенья и проторей, которые велеможному королю Карлу учинились и вперед учинятца в тех ратных людех, которых ныне послал и вперед пошлеть, полное воздаянье воздати, опроче города Корелы с уезды, что ныне отдати, чтоб тех проторей стоило, чево велеможный король у государя нашего царского величества по достоянью попросить, города, или земли, или уезда, и на чом обоих великих государей послы договорятца. А как наперед сего ко государю нашему царскому величеству посылан был от королевского ратного воеводы от Якова Пунтосова секретарь Монша Мартынов, и втепоры за многими помешками на Москве о том не договоренося; а ратным людем, которые будут, наем им давати по тому договору, которой учинен в Новегороде, как был присылан Монша Мартынов от графа Иоахима Малсфелтцкого, безо всякие убавки; а и с Корелы и ис Корелского уезда государя нашего царского величества подданным людем насилством никого не вывозити и оманом никого не подговаривати, а держати по прежнему договору, который учинен в Выборе; и что сему договору быть крепку и недвижиму. И аз, князь Михайло Васильевич, с бояры и с воеводы, которые со мною, обещался по своей крестьянской вере и правде, что с сех мест месяц спустя доставить мне государя нашего царского величества королевскому воеводе Якову Пунтосову на сесь договор утверженная грамота, за государевою и всего государства печатью; а против того, королевской воевода Яков Пунтосов-де ла Гарда мне дал свое утверженье, за своею рукою и за печатью. А для утверженья, аз, князь Михайло Васильевич Шуйский, с бояры и с воеводы, которые со мною, печати свои привесили и руки свои приложили. Писан в Александрове слободе, лета 7118, декабря в 17 день.

II

Велеможнейшаго и высокороженнаго князя и государя Каролуса девятого, Свейского, Готцкого, Вендейского, Финского, Корелского, Лопского в Северной стране, Каннского и Естинского в Лифлянтах короля подданной слуга и ратной воевода в Руской земле аз Яков-де ла Гарда, волной господин в Екголме и господин в Колке и в Рунсе, даю сим писмом ведомо и объявляю, что я, во имя и вместо своего велеможнеишаго короля и государя, с великого государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, с ближним с боярином и воеводою со князем Михаилом Васильевичем Шуйским и сыными бояры и воеводы, во имя и вместо его царсково величества, договорились и утвердились на том, как по сем написано: что ево царсково величества и все Руско государство моево велеможнеишаго короля и государя Королуса девятаго великую любовь и дружбу и поможенье видели, не токмо прежь сево к ево царскому величеству вспоможенье было, но и ныне, по князя Михаила Васильевича прошенью и хотенью, мною четыре тысячи добрых збруиных ратных людей против его царского величества недругов на помочь пришлет, и о том ко мне от моево велеможнеишаго короля и государя подлинная весть и грамоты есть. И аз, Яков Пунтосов-де ла Гарда, обещаюсь сим, что тем ратным людем итти наспех, по моей отписке; и как те ратные люди к нам приедут, и им ево царскому величеству и всему Рускому государству верно служити, и ево царского величества подданных людей не побивать, и не грабить и насилства никоторого не чинить, и церкви не пустошить, и им и с ево царсково величества подданными людми от полских и от литовских людей и от мятежников и изменников Руское государство очистить, и его царского величества боярина и воеводы князя Михаила Васильевича Шуйского, или иных его государевых присланных бояр и воевод не отстать, и от них не поворотитца. А против того, князь Михайло Васильевич Шуйский с иными бояры и воеводы, которые с ним, сесь договор своими руками подписалы и печати свои приложили, во имя и вместо ево царсково величества, ведаючи волю его царского величества, по своей христьянской вере и правде обещалися и утвердилися. И как, Божиею помочью, ево царсково величества с своими рускими и моево велеможнеишаго короля и государя ратными людми и помочью от литовских и от полских людей и от мятежников Руское государство очистит, и полские люди из ево царсково величества земли выгнаны будут; и тогда ево царскому величеству моему велеможнеишему королю и государю королю Карлусу девятому, против его королевской любви и дружбы и поможенья, и против тех проторей, которые в тех ратных людех, что ево королевское величество ныне послал и вперед пришлет, учинилися и вперед учинятца, полное воздоянье воздати, опричь города Корелы с уездом, что ныне, по ево царского величества грамоте, отдати и очистити, и что тех проторей будет стоино и что ево королевское величество от ево царсково величества попросит по достою, города, или земли, или уезда, и на чем ся обеих великих государей послы договорятца; а тем ратным людем их наем давати по прежнему договору, что в Новегороде учинен, как был Монша Мартынов от графа Малсфелтцкого прислан, безо всякие убавки давати; да евож царскому величеству подданным из города Корелы и ис тово уезда никого силою не вывозити и обманом не подговаривати, но по прежнему договору, что в Выборе учинен, держати. И на том что сесь договор крепко и нерушимо держати, князь Михайло Васильевич Шуйский с бояры, которые с ним, по своей крестьянской вере и правде мне обещалися и утвердилися, что от сево времени месяц спустя, его царсково величества государя царя и великого князя Василья Ивановича, всея Русии самодержца, утверженную грамоту, за ево царсково величества и всее земли печатью, мне по сему договору до рук доставить; и для утверженья, князь Михайло Васильевич Шуйский с теми бояры и воеводы, которые с ним, печати свои приложили и руки свои подписали. А против тово, обещаюся аз, Яков-де ла Гарда, что я то, что во имя и вместо своего велможнеишаго короля (короля) в сем договоре обещался, и то нерушимо держати и исполняти; а для полново утвержденья, аз, Яков-де ла Гарда, печать свою приложил и руку свою подписал. Писано в Олександровой слободе, декабря в 17 день, лето от Рождества Христова 1609 году.

№ VI

ГРАМОТА

царя Василия Иоанновича шведскому королю Карлу IX подтвердительная договоров, заключенных в Александровой слободе между князем Скопиным-Шуйским и генералом Делагарди

Божиею милостиею мы, великий государь царь и великий князь Василий Иванович, всея Русии самодержец, Владимерский, Московский, Новгородцкий, царь Казанский, царь Астороханский, царь Сибирский, государь Псковский, и великий князь Смоленский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятцкий, Болгарский и иных, государь и великий князь Новагорода низовские земли, Черниговский, Резанский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондинский, и всея Северные страны повелитель, и государь Иверские земли, Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинские земли, Черкасских и Горских князей, и иных многих государств государь и обладатель, даем ведати сею нашею грамотою любительному государю Карлусу, королю Свойскому, Готцкому, Вендейскому, Финскому, Корельскому, Лопскому в Северной стране, Каянскому, и Эстерскому в Лифлянтах, что в нынешнем в 118 году декабря в 17 день, нашего царского величества бояре и воеводы, князь Михайло Васильевич Шуйский с товарищи, с бояры нашими и воеводы, которые с ним, договорились с вашим королевским с большим ратным воеводою с Яковом Пунтусовичем Делегардом на том: видя вашу королевскую любов и дружбу и вспоможенье, которое чиниш нашему царскому величеству и всему нашему Росийскому государству, в том, что ныне вы, любителной государь Карлус король, еще послал четыре тысячи добрых ратных збруйных людей к нашему царскому величеству, против наших недрузей, на помочь; а вашему ратному воеводе Якову Пунтусову отписати вскоре к тем ратным людем, чтоб они шли к нему, не мотчав, и пришед тем ратным людем к ратному воеводе к Якову Пунтусову, нашему царскому величеству и всему Росийскому государству служити, и от полских и от литовских людей и от наших изменников наше Росийское государство очищати, и нашего государства людей не побивати и не грабити и насилства над ними никоторого не чинити, и церквей не разоряти, и наших бояр и воевод, князя Михаила Васильевича, или которые будут бояре и воеводы нашего царского величества посланы, нигде не отставати и от них не поворотиться. И как, Божиею милостию, мы великий государь, с нашими русскими и вашими королевскими людьми и вашею королевскою помочью, наше Росийское государство от воров и от литовских людей очистим, и как будут литва из нашие земли выгонены: и нашему царскому величеству вам, любителному государю Карлусу королю, против вашие любви и дружбы и вспоможенья и проторей, которые вам учинились и вперед учинятся в тех ратных людех, которых ныне послал и вперед пошлеш, полное воздояние воздати (опроче города

Корелы, с уезды, что ныне отдати), чтоб тех проторей стоило, чего вы, любительный государь Карлус король, у нашего царского величества, по достоянью, попросиш, города, или земли, или уезда, и на чем обоих нас великих государей послы договорятся. А как наперед сего к нашему царскому величеству посылан был от воеводы вашего от Якова Пунтусова секретарь Монс Мартынов, и втепоры, за многими помешками на Москве, о том не договоренося; а ратным людем, которые будут, наем им давати по тому договору, который учинен в Новогороде, как был присылан Монс Мартынов от графа Ефима Мансвелтцкого, безо всякие убавки, а из Корелы и из Корельского уезду нашим людем насилством никого не вывозити и оманом никого не подговаривати, а держати по прежнему договору, который учинен в Выборе. И что тому договору быти крепку и не подвижному, и боярин наш и воеводы князь Михайло Васильевич, с нашими бояры и с воеводы, которые с ним, обещался, что с тех мест, месяц спустя, доставить ему нашего царского величества вашему воеводе Якову Пунтусову на тот договор утверженная грамота за нашею царскою печатью; а против того воевода ваш Яков Пунтусов Делегард боярину нашему и воеводе князю Михаилу Васильевичу дал свое утверженье, за своею рукою и за печатью.

И мы, великий государь царь и великий князь Василий Иванович, всея Русии самодержец, тот договор боярина нашего и воеводы князя Михаила Васильевича Шуйского с товарищи, что он договорился с воеводою вашим с Яковом Пунтусовым, держати хотим, и сее нашу царскую грамоту, за нашею царскою печатью, вам любителному государю Карлусу королю дали есмя. А вам, любителному государю Карлусу королю, с своей стороны, дружбу свою и любовь и вспоможенье к нашему царскому величеству и ко всему нашему государству совершити, ратных своих людей к нам на помочь, по прежнему и по сему нынешнему утверженью, дослати сполна, и государство наше от воров и от польских и от литовских людей и от наших изменников от русских людей, вместе с нашими людьми, очистити, и во всем вам любителному государю Карлусу королю, также и вашим воеводам, и ратным людем, делати и совершити во всем по тому, как в прежней нашей укрепленной грамоте и в нынешнем в сем укрепленье написано, и держати вам то все крепко и стоятелно. Писана в государствия нашего дворе царствующаго града Москвы, в лето от создания миру 7118 генваря в 17 день.

№ VII

ПИСЬМО

князя Рожинского к королю Сигизмунду от 17/27 февраля 1610 года

С вторника на середу царица отправилась в Калугу, переодевшись в мужское платье в сопровождении только одной служанки и одного служителя. Сбившись с дороги, она заехала в Дмитров, где и теперь находится. Здешнее войско сильно бунтует, и если на положенной срок не получится известия могущаго удовлетворить рыцарство, то трудно будет удержать оное от дальнейшаго безпорядка. Несколько бояр, выбежавших из столицы, показывают согласно с уведомлениями лазутчиков, что москвичи имеют большую наклонность к великокняжеского величества и молят Бога, только чтобы великокняжеского величества изволили поспешнее прибыть к нам. Василий Шуйский в распре с Михайлом Скопиным и каждый из них промышляет сам о себе. Не мешало бы написать письмо Скопину; по имеемым мною от лазутчиков уведомлениям, не трудно было бы его привлечь на сторону великокняжеского величества. Боярам, оставшимся с патриархом при нас, весьма не нравится, что не получили ни одной грамоты от великокняжеского величества; желательно бы доставить им сие утешенье, дабы удержать их при прежних замыслах. Они также весьма обижаются действиями запорожцев, которые в Зубцевском уезде грабят и убивают братий их и жен отбирают, хотя зубцевские уездные люди более всех прочих преданы великокняжеского величества. За сим предаю, с верноподданническим и покорнейшим послушанием, нижайшую службу мою воззрению великокняжеского величества милостиваго государя нашего. Писано в стане под столичным городом Москвою 27 февраля 1610 г. Касимовский царь усильно просит позволения предстать пред великокняжеским величеством.

Великокняжеского величества верный подданный и нижайший слуга

Рожинский Роман

№ VIII

ЗАПИСЬ

на чем был договор и целовал крест гетман Станислав Желковской в Цареве Займище воеводе князю Федору Елетцкому, да Григорью Волуеву и всем ратным людем

Целую сей святый животворящий крест Господень, великого государя Жикгимонта короля Полского и великого князя Литовского и сына его королевича его милости Владислава Жикгимонтовича я гетман в полковников и ротмистров, в полских и в литовских, и в черкас и в гейдуков, и за всех служилых полских и литовских людей, и за немец и иных земель, которые ныне при мне гетмане, в их во всех место, своею душею, воеводам князю Федору Елетцкому да Григорью Волуеву и дворяном и головам стрелецким и казачьим и сотником и детям боярским, и атаманом и стрельцом и казаком и пушкарям и даточным, и тем, которые станут приежжати ко государю с Москвы всяким чином, и всем служилым людем, и гостем и торговым всяким людем Росийского государства, на том, что мне гетману с полским и с литовским рыцарством веры христианские у московских людей неотымати, престолов Божьих не разоряти, и костелов римских в Московском государстве не строити, и шкоты умышленьем ни какие над Московскими людьми незделати, а быти государем королевичу Владиславу на Московском государстве, как и прежние природные государи, и правити во всем Росийском государстве. А бояром прироженным московскими и всяких чинов быти по-прежнему, и в Московском государстве в городы полских и литовских людей на воеводство не посылати, и в староство городов не отдавать, и у дворян и детей боярских и у всяких жилых людей четвертного и городоваго денежнаго жалованья и поместя и вотчин их старых и окладов поместных и вотчин, которые даваны при прежних государех по се время, не отымать и животов их и статков не грабить и на боех что имано: литовских лошадей и платья и збруи и всякия рухляди, того у них не отымати, и всяких московских людей меж себя не побивати и не грабити, и в полон в Полшу и в Литву и в иные государства не отсылати, и засылкою и иною никоторою хитростью и умышленьем, убивством и грабежом не чинити, и жен их и детей не позорити, и в полон к себе неимати, и с женами их и с детьми не разводити, и людей их и крестьян не отъимати; а служити людям и крестьяном по прежнему их обычаю. Да которых дворян и детей боярских в полону в Полше и в Литве: отцы и матери и братья и сестры и жоны и дети и люди и крестьяне сведены: и государю нашему королю и королевичу Владиславу Жикгимонтовичу тех людей сыскивати и сыскав отдавати.

А которой вор называетца царевичем Дмитриевым имянем, и на того стояти и битися и промышляти над ним за одно; и которые городы за вором, и те городы очищати к Московскому государству; а как даст Бог, добьет челом государю наияснейшему королевичу Владиславу Жикгимонтовичу город Смоленск, и Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому итти от Смоленска прочь со всеми ратными полскими и литовскими людьми, и порухи и насильства на посаде и в уезде никакие не зделать, и поместья и вотчины смоляном и в иных городех, которые государю королевичу добили челом, очистити, и городом всем рубежным быти к Московскому государству по-прежнему.

Целую аз гетман и во всех товарищей своих место, всего рыцарства, которые ныне при мне, сей святый животворящий крест Господень на том на всем, как в сей записи писано.

№ IX

ГРАМОТА

от смолян и брянчан к гетману Жолкевскому и ответ гетмана

Грамота смолян и брянчан

Наияснейшаго Сигизмунда III, Божею милостию короля Польского, великого князя Литовского, и господаря нашего корелевича Владислава Сигизмундовича, Польской короны войск их гетману пану Станиславу Станиславовичу смольняне, брянчане челом бьют. Присылал ты к нам смольнян дворян, Федора Суселина с товарищами, и с ними грамоты и списки ответных речей, клятвоцеловальную грамоту в том, в чем ты князю Федору Елецкому и Григорью Волуеву с товарищами целовал крест: и мы те грамоты и ответный речи и запись сами прочитывали, давали читать в Москве дворянам и детям боярским и многию разных городов всяким людям; и они прочитав говорят: что-де в записе не написано, чтобы господарю нашему королевичу Владиславу Сигизмундовичу окреститься в нашу христианскую веру и крестившись сесть на Московском господарстве, а польским людям и литовским людям не быть насильственно в городах Московского господарства, наипаче от господаря нашего королевича приближенных, кои с ним господарем будут находиться на Москве, чтобы никакого утеснения не было.

А так бы нам так же целовать крест на тех условиях, которыя в записи были написаны. А мы те условия написали, которыя потребно в запись прибавить. А когда ты нам на ту запись смольнянам, брянчанам и всем служилым разных городов людям, поцелуем крест, на ту запись, на которую запись князю Федору Елецкому и Григорию Волуеву с товарищами целовал крест, как равно и на все те прибавленный условия, которыя мы вам написали, и когда поцелуеш крест на все то, что мы к тебе писали, ты нам ответ и запись ту пришли, на которую будеш нам крест целовать, и пришли тех же дворян, которые от нас к вам поехали; а поехали к тебе с той грамотою смольняне дворяне: Михайло Васильев сын Бестужев, Михайло Филипов сын Кочков, Иван Третьяков сын Максимов, Василий Иванов сын Яковлев, Григорий Афонасьев сын Листов, Афонасий…ов сын Беяковский да брянчанин Федор Нелюбов сын Парфентиев. Писана грамота июля 14 дня.

Ответ гетмана

Наияснейшаго великого господаря Сигизмунда III, Божиею милостию короля Польского и великого князя Литовского воевода Киевский и пр. Станислав Жолкевский из Жолквы, в Москву, Московского господарства дворянам и детям боярским, смолянам и брянчанам и всем служилым людям разных городов, которые хотят служить наияснейшему королевичу Владиславу Сигизмундовичу.

Приветствую вас как моих приятелей.

Нынешняго 118 года июля 15 дня прислали вы ко мне в стан под Можайском смольнян, дворян: Михаилу Безстужева, Михаилу Неелова, Федора Чмашева, Василия Безстужева, Григория Уварова, Григория Верещагина, Григория Листова, Афанасия Беяковского, Ивана Максимова, Василия Яковлева и Брянчанина Федора Парфеньева, и с ними прислали грамоты, в коих пишете ко мне, что присланы мною к вам смольняне, Федор Суселин с товарищи, и чрез них получены вами грамоты и списки ответных речей наияснейшаго господаря короля его милости и целовальная крестная запись, на которую я князю Федору Елецкому и Григорию Волуеву с товарищи целовал крест. И вы, прочитавши сами те грамоты, давали читать оныя в Москве дворянам и всем детем боярским разных городов, и они московские дворяне и все дети боярские разных городов грамоты и запись прочитали, и прочитавши говорят, что-де в записе не написано, чтобы господарю нашему королевичу Владиславу Сигизмундовичу окреститься в вашу христианскую веру, и крестившись сесть на Московском господарстве. Но вы уже видели в письме господаря его милости короля, к которому его королевская милость руку приложил и королевскою своею печатию утвердил, что господарь король его милость и сын его королевской милости, господарь королевич его милость Владислав Сигизмундович, вашей православной истинной веры греческого закона и Божиих церквей ни в чем не нарушать, и все условия, в записи его милости короля изображенный, и все московские обычаи желают сохранять ненарушимо. А если бы что было опущено в тех ответных речах, о том вольно патриарху со всем преосвященным собором, боярами и всею землею совещаться с наияснейшим великим господарем, его милостию королем. Что же вы упоминаете о крещении королевича его милости Владислава в рускую веру, то это дело есть духовное, патриаршеское и всего духовенства. А о прочих делах, чего вы в добавление хотите, боярам, посоветовавшись со всеми думными людьми, с гостьми, с торговыми и черными людьми, отправить к его милости королю нарочитых послов от всея земли, и во время хорошо окончить дело, дабы сколько возможно скорее прекратить пролитие крови христианской и совершенно успокоить господарство. С сею грамотою отпускаю к вам дворян смольнян Михаила Неелова и Григория Вырлова. Писано в стане в Можайске 118 июля 16 дня по старому Московскому календарю.

№ X

ОКРУЖНАЯ ГРАМОТА

москвитян во все русские города от 24 июля 1610 года с приложением образца присяги временному правительству

В Сургут воеводам господам Федору Васильевичу Волынскому, да Ивану Володимеровичу Благова, и детем боярским, и литве, и сотником стрелецким, и стрелцом, и казаком, и посадцким, и торговым всяким людем, и Сургутцкого уезду остяком, бояре, и околничие, и приказные люди, и стряпчие, и дворяне, и дети боярские, и всех городов гости и торговые люди всего Московского государьства, служилые и жилецкие люди челом бьют. За грех всего православного крестьянства, в Московском государьстве многое время кровь крестьянская льетца межусобною бранью; и видя меж православных крестьян межусобье, полские и литовские люди пришли в землю Московского государьства, и многую кровь крестьянскую пролили, и церкви Божии и монастыри разорили, и образом Божиим поругаютца, и хотят православную крестьянскую веру в латынство превратить; и ныне Полской и Литовской король под Смоленским, а гетман Желтовский с полскими и с литовскими людми стоит в Можайску, а иные литовские люди и руские воры пришли с вором под Москву и стали в Коломенском и хотят государьством Московским завладети и православную крестьянскую веру разорити, а свою латынскую веру учинити. И дворяне и дети боярские всех городов, и гости, и торговые и всякие люди, и стрелцы и казаки, и посадские и всех чинов люди всего Московского государьства, поговоря меж себя и слыша украинных городов ото всяких людей, что украинных городов всякие люди государя царя и великого князя Василья Ивановича всея Русии на Московском государьстве не любят, и к нему государю не обращаютца и служити ему не хотят, и кровь крестьянская межусобная льетца многое время, и встал отец на сына и сын на отца, брат на брата, друг на друга, и видя всякие люди Московскому государьству такое конечное разоренье, били челом ему государю всею землею всякие люди, чтоб государь государьство отставил для межусобные брани и для того, которые от него государя бояся опалы, или которые его государя не любят, к нему государю и ко всему Московскому государьетву не обращаютца, и те б все были в соединенье и стояли б за православную крестьянскую веру все заодно. Июля в 17 день государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, по челобитью всех людей, государьство отставил и съехал на свой на старой двор, и ныне в чернцах. И мы бояре, и околничие, и приказные люди, и столники, и стряпчие, и дворяне, и дети боярские, и всех городов гости и торговые люди, и стрелцы, и казаки, и пушкари, и всякие служилые и жилецкие люди целовали животворящий крест Господень на том: что нам всем против воров стояти всем государством заодно, и вора на государьство не хотети, которой называется царевичем Димитрием, и вам всем всяким людем стояти с нами вместе заодно и быти в соединенье, чтоб наша православная крестьянская вера не разорилась, и монастыри б наши и жены и дети в латынско и вере не были; а на Московское государьство выбрати нам государя всею землею, собрався со всеми городы, ково нам государя Бог даст. А до тех мест правити бояром князю Федору Ивановичу Мстиславскому с товарищи и промеж бы всех православных крестьян убиивства, и бою и грабежу и всяково воровства не было. Никому никаковы недружбы не мстити и против вора и литовских людей стояти б всем заодно, чтоб государьства Московского полские и литовские люди и вор, которой называется царевичем Димитрием, до конца не разорили, и веры крестьянской бы не разорили, и всех православных крестьян до конца не погубили. И в Сургутцкои бы уезд к тотаром и к остяком от себя отписали, чтоб они, памятуя свою веру и шерть, были с нами вместе, и против бы полских и литовских людей и того вора, который называется царевичем Димитрием, стояли с нами заодно, чтоб Московским государьством не завладели и нынишние б крестьянские веры не разорили, и жены и дети в латынской вере не были. А целовати бы вам крест, как мы все Московского государьства меж себя крест целовали; а по которой мы записи крест целовали, и с той записи списав послали к вам список; и вы б, господне, целовав крест всякие люди, а татар привели к шерти, укрепя всяких людей в соединенье за православную крестьянскую веру к Московскому государьству, прислали к Москве изо всех чинов выбрав по человеку, и к нам отписали; и жити б, господне, вам от воров бережно. Писана на Москве, лета 7981 году, июля в 24 день.

Образец присяги

Целую крест, имярек, на том: мы дворяне, и чашники, и столники, и стряпчие, и головы, и дети боярские, и сотники, и стрелцы, и казаки, и всякие служилые люди и приказные, и гости, и торговые и чорные и всякие люди всего Московского государьства, били мы челом бояром князю Федору Ивановичу Мстиславскому с товарищи, чтоб пожаловали прямили Московское государьство докуды нам даст Бог государя на Московское государьство, и крест нам на том целовати, что нам во всем их слушати и суд их всякой любити, что оне кому за службу и за вину приговорят, и за Московское государство, и за них стояти, и с изменники битись до смерти; а вора, хто называетца царевичем Дмитреем, на Московское государьство не хотети, и меж себя друг над другом и над недругом никакова дурна не хотети и недружбы своей некому не мстити, и не убивати и не грабити и зла никому ни над кем не мыслити, и вызмену во всякую никому никуда не хотети. А выбрати государя на Московское государьство им бояром и всяким людем всею землею; а бояром князю Федору Ивановичу Мстиславскому с товарищи пожаловати, чтоб им за Московское государьство стояти, и нас всех праведным судом судити, и государя на Московское государьство выбрав с нами со всякими людми всею землею и сослався с городы, ково даст Бог на Московское государство. А бывшему государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Руси отказати, и на государеве дворе не быти и впредь на государстве не сидети, и нам над государем и над государынею и над его братьями убивства не учинити и никакова дурна; а князю Димитрию да князю Ивану Шуйским с бояры в приговоре не сидети.

№ XI

ПИСЬМО

гетмана Жолкевского к москвитянам от 22 июля 1610 года

Ясновельможному боярину князю Федору Ивановичу Мстиславскому с товарищи, боярам, окольничим, дворянам, дьякам и всем думным людям и всех чинов людям великого Московского господарства, находящимся теперь в Москве, братии и приятелям моим Станислав Жолкевский и пр. Я вас как братьев и приятелей поздравляю. Сего июля 22 д. по старому календарю приехали ко мне из Москвы боярские дети: Иван Дивов, Смирный и Григорий Свиньины и Михаил Кочков, и говорили, что князь Василий Шуйский, сложив с себя правление, постригся в Чудове монастырь, а братья его, князь Димитрий и князь Иван Иванович Шуйские, находятся в Москве под крепкою стражею: мы от сего в досаде и кручине великой и опасаемся, чтобы с ними не случилось чего худаго. Сами вы ведаете и нам всем в короне Польской и великом княжестве Литовском ведомо, что князья Шуйские в сем Росийском господарьстве издавна бояре большие, и природным своим господарям верою и правдою служили и голов своих за них не щадили. Князь Петр Иванович Шуйский во Пскове по части военной с большим разумом действовал и всею душею господарю своему служил и радел. И князь Михаил Васильевич Шуйский за сие господарство сильно стоял. А все великия господарства стоят своими великими боярами и ратными военными людьми, которые господарям своим служат верою и правдою. Поелику же наияснейший господарь его милость и великий князь, пан наш милостивый, не желает всем вам боярам и всех сословий людям никакого зла, напротив от всего сердца желает вам и всему славному великому Росийскому господарству всевозможнаго добра, прочнаго мира и спокойствия и прекращения пролития крови христианской, то вы бояре со всеми думными и всех сословий людьми должны иметь крепкую надежду на милость Божию и на его королевския милости и сына короля его милости наияснейшего Владислава Сигмунтовича королевича милосердие и на доброе, христианское расположение его к вам и всем людям Росийского господарства; а между собою должны жить в мире и тишине, не причиняя никому и другим не позволяя причинять никакого безпокойства, печали, разорения и утеснения. Довольно и так уже пролито в сем господарстве невинной крови христианской: время уже ей уняться и вам всем стараться о том, чтобы она более не проливалась. Находящихся в руках ваших князей Шуйских, братьев ваших, как людей достойных вы должны охранять, не делая никакого покушения на их жизнь и здоровье и не попуская причинять им никакого насильства, разорения и притеснения: ибо их наияснейший господарь король его милость с сыном своим королевичем его милостию, равно как и всех вас великих бояр, когда вы будете служить господарям верою и правдою, готов содержать во всякой чести и доверии и жаловать всем господарским жалованьем. Сих же детей боярских, которых к вам о добрых делах с сею грамотой посылаю, отпустите ко мне, не задерживая; равно как и я ваших посланцев, которых станете посылать, буду отправлять к вам без всякого задержания. Писано в стане.

№ XII

ПИСЬМО

Тушинского вора к Яну Петру Сапеге из стана под Москвой от 18/28 июля 1610 года

Великими и важными обстоятельствами, особенно во время таковых возмущений в областях наших, мы приведены были выдерживать различныя не только набеги и опустошения областей наших от пограничных государей, но и должны были сносить необузданную собственных подданных наших измену столь заразительную, что, без помощи и пособия обоих народов, трудно было бы оную уничтожить. Находясь в таком положении и зная, что границы областей короны Польской почти соединены с государством Московским, нашею отчизною и наследственным государством нашим, мы обратились касательно помощи к знаменитой короне Польской: представляя чтобы она в такия бурныя времена воздержалась от неприятельских нападений на государство, наказанное от Бога внутренними раздорами, но чтобы лучше по любви христианской и соседственной, к дальнейшему укрощению своевольства (дабы в последствии свет не имел таковаго примера), подали бы помочь от столь могущественнаго королевства Польского; оба сии пункта нами получены, и они от насильственнаго завладения областей наших удержались. И так приняв во уважение надлежащим образом таковое доброжелательство знаменитаго народа непобедимаго королевства Польского относительно нас и областей наших, мы предприняли и постановили свято, утвердясь на престоле нашем, искать с королевством Польским прочной дружбы и заключить ее постоянным образом. Что же касается теперешняго доброжелательства его, которое оказало нам в этом несчастии, не щадя для нас ни крови своей, ниже имуществ, обещаем и как несомненный долг на себя словом нашим царским принимаем: королю Польскому, тотчас же по возшествии на престол, дать триста тысячь золотых, а в казну Речи Посполитой в продолжении десяти лет будем обязаны давать ежегодно по триста тысяч злотых. Сверх того королевичу также ежегодно в течение сего времени по сто тысяч злотых. Всю землю Ливонскую своим коштом обратно завоевать короне Польской обещаем. Также касательно королевства Шведского собственным коштом нашим помочь королю Польскому обещаем, и пока будет продолжаться эта экспедиция, 15 000 войска способнаго к бою из народа здешняго ставить будем обязаны; обещая притом против каждого из неприятелей короны Польской помогать равным образом своими людьми, в чем и они нам против неприятелей наших помогать долженствуют. А так как между нами и королевством Польским есть недоразумение касательно земли Северской, то мы не прочь от того (когда даст Бог благополучно возсядем на престол предков наших), чтобы вести о семь посредством великих послов наших переговоры; и ежели окажется, что действительно будет что-либо кому следовать, то (желая сохранить любовь и согласие) от должного отступать не будем; но лучше будем желать, чтобы каждый остался при своем. И на предбудущее время во всех выгодах короны Польской и народа сего вспомоществовать обещаем, и все то, что добровольно на себя мы приняли, постоянно сдержать обещаем; равно как удовлетворить всех обещаем и присягаем верою, совестию нашею, и словом нашим царским; также обещаем утвердить это, возсев на престол, с согласием и подписью думных бояр наших. К чему ныне для большей достоверности собственною рукою подписались. Писано в стане под столичным городом Москвою, июля 28 дня 1610.

Димитрий царь

№ XIII

ОБОЮДНЫЕ ЗАПИСИ

гетмана Жолкевского и боярина князя Мстиславского с товарищами, заключенные под Москвой 27 августа 1610 года

Запись Жолкевского

Наияснейшего и великого государя Жикгимонта третьего, Божиею милостью короля Полского, и великого князя Литовского, Руского, Пруского, Жомоитского, Мазовецкого, Киевского, Волынского, Подолского, Подляского, Лифлянского, Естонского, и иных, и дедичного короля Шведского, Кготского, Вандалского, кнежати Финлянского и иных, воевода Киевский, гетман короны Полской, староста Рогатынский, Каменацкий и Калуский, я Станислав Станиславович Жолковский с Жолкви ведомо чина сего моего приговорною утвержденною записью, что по всесильного в Троицы славимого Бога милости и воли, а по благословению и по совету святейшего Гермогена патриархи Московского и всея Руси, и митрополитов, и архиепископов, и епископов, и архимандритов, и игуменов и всего освященного собора, и по приговору всех бояр, и околничьих, и дворян, и дьяков думных, и стольников, и дворян, и стряпчих, и жилцов, и дворян из городов, и голов стрелецких, и всяких приказных людей, и детей боярских, и гостей, и торговых людей, и стрельцов, и козаков, и пушкарей, и всех чинов служилых и жилецких людей великого Московского господарьства, бояре князь Федор Иванович Мстиславский, князь Василей Васильевич Голицын, Федор Иванович Шереметев, да окольничый князь Данило Иванович Межецкий, да думные дьяки Василей Телепнев и Томило Луговский, зъеждчалисе со мною и говорили и советовали о обранью господаря на Владимерское и Московское и на все великие господарьства росийские, и приговорили и дали мне, гетману свою утвержденную приговорную запись за своими руками и печатями; и святой животворящий крест Господень целовали они и все бояре, и околничие, и дворяне, и дьяки думные, и столники, и дворяне, и страпчие, и жилцы, и дворяне из городов, и головы стрелецкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости и торговые люди, и стрелцы, и казаки, и пушкари, и всех чинов служилые и жилецкие люди Московского господарьства на том: что светейшему Гермогену патриарху Московскому и всея Руси, и митрополитом, и архиепископом, и епископом, и архимандритом, и игуменом и всему освященному собору, и бояром, и околничим, и дворянам, и дьяком думным, и столником, и дворяном, и страпчим, и жилцом, и головам стрелецким, и дворяном из городов, и приказным людям, и детям боярским, и гостям, и торговым людям, и стрелцом, и козаком, и пушкарем, и всех чинов служилым и жилецким людям Московского господарьства послати бити челом к великому господарю наияснейшему Жикгимонту королю, и к сыну его королевское милости к королевичу наияснейшему Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб наияснейший государь Жикгимонт король пожаловал их, дал на Владимерское и Московское государьство и на все великие Росийские государства сына своего наияснейшего Владислава королевича; о чем святейший Гермоген патриарх Московский и всея Руси, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимандриты, и игумены и весь освященный собор Бога молят, и господаря Владислава королевича на Росийское государство хотят с радостью. А все бояре, и окольничие, и дворяне, и дьяки думные, и столники, и дворяне, и стряпчие, и жилцы, и головы стрелецкие, и дворяне из городов, и приказные люди, и дети боярские, и гости и торговые люди, стрелцы, и козаки, и пушкары, и всех чинов служилые и жилецкие люди Московского государства наияснейшему государу Владиславу королевичу и потомкам его целовати светый и животворащий крест Господень на том: что им ему государу и потомком его во веки служить и добра хотети во всем, как и прежним прирожденным великим государям царям и великим князьям всея Руси; а лиха ему государу и потомству его не хотети, ни думати, ни мыслити, и иного никого из Московского государства, из иных государств на Московское государство, опрычь государя Владислава королевича, не хотети. А ему государу по которой мере быть на Росийском государьстве, и о том бояре князь Федор Иванович Мстиславский с товарищи дали мне гетману по статьям писмо, и я, гетман, по тому писму о всех статьях с бояры говорил; и о которых статьях я гетман с бояры договор учинили и постановили, и на те статьи дал я боярам, князю Федору Ивановичу с товарищи сюю запись и утвердил своею рукою и печатью, и крест целовали я, гетман, и все полковники и ротмистры за великого государя нашего Жикгимонта короля, и за его сына за великого государа королевича Владислава Жикгимонтовича, и за великие государства за корону Полскую и за великое князство Литовское, и за себя и за всю рать, которая с королем его милостью и со мною гетманом, на том: как благословить Бог и Пречистая Богородица, и великие чудотворцы московские Петр и Алексей, Иона и вси светые, а великий государь наш Жикгимонт король пожалует на Владимерское и на Московское и на все великие государьства росийские сына своего королевича Владислава Жикгимонтовича, и государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, коли он государь придет в столный город Москву, венчатися на Владимерское и на Московское и на все великие и преславные государства росийские царским венцем и диадемою, от святейшего Гермогена патриарха Московского и ото всего освященного собора греческое веры, по прежнему обычаю и достоянию, як прежние великие государи московские венчалися. А будучи государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу на Росийском государстве, церкви Божьи на Москве и по всем городам и по селам во всем Московском государстве чтити и украшати во всем по прежнему обычаю, и от разоренья всякого оберегати, и светлым Божьим иконам и Пречистое Богородицы и всем светлым чудотворным мощем покланятися почитати, и святительскому и свещенническому и иноческому чину и всем православным христианам быти в православной христианской вере греческого закона по-прежнему, и римской веры и иных разных вер костелов и всяких иных вер молебных храмов в Московском государстве и по городам и по селам нигде не ставити; а чтоб в стольном городе на Москве хотя один римский костел быти мог для людей полских и литовских, которые при государе королевиче его милости мешкати будут, о том государю его милости с патриархом и всем духовным чином и с бояры и всеми думными людми намова быти мает, и христианское православное веры греческого закона ничем не рушить и не бесчестить, и иных никаких вер не вводити, чтоб святая православная христианская вера греческого закону имела свою целость и красоту по-прежнему; и Росийского государьства людей православных христиан от греческой веры в римскую и ни в которую иную веру силою и нужею и иными никакими мерами не отводити; и жидом в Росийское во все государьство с торгом и ни с которыми иными делы не ездити; целбоносные гробы и мощи святых государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу мети в великой чести; а святейшего Гермогена патриарха Московского, и митрополитов, и архиепископов, и епископов, архимандритов, игуменов, попов и дьяконов, и священнический и иноческий чин, и весь освященный собор христианское православное веры греческого закону чтити и беречь во всем, и в духовные всякие светительские дела не вступатися, и иных вер, опричь греческое веры, в духовной чин не поставляти. А что дано церквам Божьим и в манастыри отчины или угоден, и что шло при прежних государех ружного хлеба и денег и всяких угоден, и того данья всех прежних государей московских и боярского и всяких людей данья y церквей Божьих и у монастырей не отнимати, быти всему по-прежнему, ни в чем не нарушаючи; и церковных всяких и монастырских чинов ни в чем не рушити, и ружные всякие оброки церковные и монастырские, которым преж сего давано из государское казны, то все давати по-прежнему из государское казны; и милости ради великого Бога к церквам и монастырям всякого наданья прибавливати. Боярам, и околничьим, и дворянам, и дьякам думным, и чашникам, и столникам, и стряпчим, и дьяком, и приказным всяким людем во всех приказех у всяких государственных и у земских росправных дел, и по городом воеводам и дьяком и всяким приказным людем и всяким чином быти по-прежнему, как повелось в Московском государстве при прежних великих государех; а полским и литовским людем на Москве ни у каких земских росправных дел, и по городом в воеводах и в приказных людех не быть, и в намесничество и в староство городов полским и литовским людем не давать; а чтоб обоих государьств думою быть и полским и литовским людем в приказех на порубежных городех до достаточного успокоенья того государьства, о том государь его милость приговор учинит с бояры думными на часе своем, ведь же вся земля про ту статью государю его милости челом бьют, чтоб того не было, опричь дела. А которые полские и литовские люди будут при государу королевичу, и тех государу королевичу его милости устроити и пожаловати денежным жалованьем и поместьем, по их достоинству кто чего достоен. Московского государьства бояр, и околничьих, и дворян, и дьяков думных, и столников, и дворян, и стряпчых, и дьяков, и жилцов и дворян из городов, и голов стрелецких, и всяких приказных людей, и детей боярских, и гостей и торговых людей, и стрелцов, и козаков, и пушкарей, и всех чинов служилых и жилецких людей Росийского государьства мети государу его милости всих по достоинству, в чести и в жалованью и в милости, как было при прежних великих государех московских; и прежних обычаев и чинов, которые были в Московском государьстве, не переменять; и московских княженецких и боярских родов приезжими иноземцы в отечестве и в чести не теснити и не понижати. А жалованье денежное, оброки и поместья и отчины, кто что имел до сих мест, и тому быти по-прежнему; и родителских отчин ни у кого не отымати, и вперед всяких людей Росийского государьства жаловати, смотра по службе и кто чего достоен. Иноземцев всяких, которые выезжали с разных государьств к прежним московским государем, жаловати по-прежнему, и оброков и поместей и отчин у них не отнимати; бояром, и дворяном, и столником, и стряпчым и детем боярским, и всем приказным служилым людям государьское жалованье велети давати из четверти по всякий год, по прежнему обычаю. А будет что кому прибавлено отчин и поместий и денежных оброков не по их достоинству или будет у которых убавлено без вины, о том государу его милости советовати и думати с бояри и думными людми; и як государь его милость приговорит с бояры, по тому так и учинить, яко достоин. А которые дворяне и дети боярские государское жалованье берут за городом, и тем жалованье давати, як преж сего бывало при прежних государех; на Москве и в городех ружником и оброчником, которым при прежних великих государех для их службы жалованье давали, и тем давати жалованье денежное и хлебное из государской казны по-прежнему. На Москве и погородом суду быти и совершатися по прежнему обычаю и по судебнику Росийского государства; а будет похотят в чем пополнити для укрепленья судов, и государу на то поволити, с думой бояр и всей земли, чтоб было все праведно. Великому государю наияснейшему Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому, и его государствам короне Полской и великому княжеству Литовскому быти с великим государем королевичем Владиславом Жикгимонтовичом и со всеми государствы росийскими в миру, в дружбе, в любви навеки неподвижно, и промеж себе рати и воины не вщынати ниякими делы; а которие недруги толко похотят наступать на росийские государьства, или на королевство Полское и на великое княжество Литовское, и против тех всех недругов стояти обоими государствы заодно. На татарских украинах толко надобно будет держати обоих государьств ратных людей, и як будет государь королевич на Московском государьстве, и о том, говора с бояры, сошлется с великим государем его милостью Жикгимонтом королем, як тому делу пригоже с обе стороны быти. Умышленьем нияким, ни засылкою шкоты ниякое и убивства над людьми Московского государьства не делати, и дворов и животов и иного ничего у всяких людей не отнимати, и в Полску и в Литву и виные государства Московского государьства людей не розсылати, и из Полски и из Литвы на их месте никаких людей не приводити; и жен и детей ничьих не позорити ни в чем, и в полон не имати и не ссылати, и с женами и с детьми никого не розводити. А кто винен будет, которого чину нибудь, и казни будет достоен в государских и в земских делех, того по вине его казнити, осудивши наперед с бояры и с думными людми; а жены, дети, братья, которые того дела не делали и не ведали и не хотели, тех не казнити, и быти им во всем по-прежнему, и отчин и поместей и животов и дворов у них не отнимати; а не сыскавши вины и не осудивши судом всеми бояри, никого не казнити, и чести ни у кого не отнимати, и в заточенье не засылати, поместий, отчин и дворов не отнимати. А кто бездетен умрет, и то все, что останется, отдавати ближним его или кому прикажет. А все то делати государу, с приговором и советом бояр и всех думных людей; а без думы и приговору таких дел не совершати. Як ростригу убили всем Московским государьством, и в ту пору на Москве многие руские люди побиты от полских и литовских людей, а от руских людей так же побиты полские и литовские люди, и того дела ныне и вперед не вщынати и не мстити с обеих сторон. А которые полские и литовские люди, полковники, и ротмистры, и шляхта и всякие люди были в полону в Московском государстве, и те с Московского государьства отданы мне гетману без выкупу; а которые полские и литовские люди осталися еще в Московском государьстве, а взяты в нынешнюю ж смуту, и тех сыскавши с Московского государьства отпустити в Полску и в Литву без выкупу ж, а которые дворяне, и дети боярские, и стрелцы, и козаки, и пугакары, и всякие служилые и неслужилые люди, и дворянские, и детей боярских, и стрелцов, и козаков, и пушкарей, и всяких служилых и неслужилых людей матери, сестры, жены, дети и всякие люди

Росийского государьства, мужеска полу и женска, в нинешнюю смуту, при бывшем государе Василии, взяты в полон в Полску и в Литву, и тех государю королю его милости велети, сыскав, от мала и до велика отдати в Московское государьство без выкупу ж. Доходы государские с городов, с волостей, так же с кабаков и с тамог денги и всякие доходы велети государу его милости сбирати по-прежнему, як было при прежних великих государех; а сверх прежних обычаев, не поговоря с бояры, ни в чем не прыбавливати. А которые города от войны запустели, а в те города и в уезды послати государу его милости описати и дозирати, много ль чего убыло, и доходы велети брати с живущего по описи и подозору; а на запустошеные отчины дати и льготы, поговора с бояры; а на невоеваные городы что будет перед прежним, доведется прыбавити, и о том с бояры и с думными людми поговорити. А купцом Московского государьства всех городов в Полше и в Литве, а полским и литовским купцом в Московском государьстве торговати поволно по-прежнему, и тамги в Московском государьстве и в Полше и в Литве велети брати по-прежнему ж обычаю, як брано преж сего, и продаж и насилства с обе стороны торговым людем не чинити. Торговым и пашенным христианам в Литву с Руси и с Литвы на Русь выходу не быть; так же и на Руси промеж себя крестианам выходу не быти. Боярам и дворянам и всем чином держати крепостных людей по прежнему обычаю, по крепостям. На Волге, на Дону, на Яике и на Терке козаков будет надобе, или не надобе, о том государу королевичу говорити с бояры и с думными людми, как будет на господарстве. А про города, Московскому государьству належачие, так те, на которых теперь полские и литовские люди, яко и те, что ныне за вором, я гетман приговорил с паны бояры, что наияснейшему государу королю его милости, и сыну его королевское милости наияснейшему Владиславу Жикгимонтовичу королевичу те города со всем, как были до нынешней смуты, к Московскому государьству очичистити; а великим послом Московского государьства с господарем королем его милостью вперед договор учинити про кош и наклад государя короля его милости, на ратное дело учиненый и про заплату полским и литовским людем, як бы про тое дело сею статью совершити. А про вора, что называется царевичем Дмитрием Ивановичем, мне гетману вместе с бояры думатити и печаль мети, як бы того вора изымати или убити; а коли вор изыман или убит будет, и мне, гетману, с войском его королевское милости от стольного города от Москвы отойти к Можайску, или где прыгоже, по договору с паны бояры, и там великих московских послов поверенья и росказу его королевское милости ожидати. А только вор против стольного города Москвы похочет якое воровство или насильство чинити, и мне, гетману, против того вора стояти и битися с ним, а пана Сапегу с полскими и литовскими людми от того вора отвести. А естли вор от Москвы с рускими людми поидет прочь, а людей полских и литовских при нем что немногих зостало, и мне гетману над ним и людми, которые при нем будуть, с войском короля его милости сполне с паны бояры промышляти вскоре, чтоб крови христианское болше не розливал, и земля бы в тишине зостала. А Марине Мнишковне, которая была за убитым ростригою Гришком Отрепьевым и с нынешним вором по Московском государьстве ходит, государынею московскою не называтися, и смуты никоторое вперед в Московском государьстве не делати, и отвести ее в Полску. А во всем государу его милости королевичу Владиславу Жикгимонтовичу делати по их упрошению, и по договору послов великих с великим государем его милостью Жикгимонтом королем и по сеи утвержденной записи. А про Смоленск мне гетману бити челом и отписати к королю его милости, чтоб по Смоленску бити не велел, и тесноты б ниякое городу чинити не велел. А о крещенью, чтоб государу его милости Владиславу Жикгимонтовичу королевичу пожаловати крестится в их православную христианскую веру греческого закону, и быти в православной христианской греческой вере; и о иных недоговорных статьях и о всяких делех, что се дело здавна меж государствы до нинешнее смуты, как бы меж государьми их милостью и их государствы договор о всем и докончанье учинити; а любовь, милость и приязнь на обе стороны множилась и задержалась навеки. О чем я, гетман, теперь от государа короля его милости науки и порученья не маю, и о том я гетман приговорил с паны бояры, что им послати о том бити челом и договор чинити к государу королю его милости и королевичу его милости Владиславу Жикгимонтовичу. А мне, гетману, в город Москву полских и литовских и немецких и всяких ратных людей, которые со мною и которые с паном Яном Сапегою, без позволенья бояр и без дела, не впущати. А для покупки, прыждчати в город в Москву из полских, из литовских, изо всих обозов с моими гетманскими проежчыми листы, человек по двадцати, или мало больше; а без проезжих листов и болшыи того в город в Москву не вьезжати. А для утверженья, к сеи записи я гетман Станислав Станиславович Жолкевский печать свою прыложил и руку подписал; так же и панове пулковники и ротмистры, которые на тот час при мне, к сеи грамоте руки свои подписали. Писан в обозе под столным городом Москвою, лета от нароженья Исус Христа Господа Бога и Спаса нашего тысяча шестьсот десятого, месяца августа двадцать седьмого дня.

Станислав Жолкевский, воевода Киевский, гетман корунный, рукою своею.

Януш с Збараж Порицкий рукою своею.

Николай Гербурт рукою своею.

Станислав Доморацкий, подстолий Львовский, рукою своею.

Юрий с Кракова Щущий рукою своею.

Мартын Казановский рукою своею.

Александр Балабан.

Андрей Млоцкий.

Васечинский Криштов.

Ян Жебридовский.

Адам Олизар Волчкевич, ротмистр короля его милости, рукою своею.

Николай Козаковский.

Николай Удрицкий, подчаший Бельский.

Войцех Рудвицкий.

Гощиковский Марциан.

Марно Валамовский рукою своею.

Самуил Дуниковский.

Николай Малуский.

Ян Невядовский, ротмистр короля его милости.

Запись Князя Мстиславского с товарищами

По благословению и по совету святейшого Гермогена патриарха Московского и всея Русии, и митрополитов, и архиепископов, и епископов, и архимандритов, и игуменов и всего освященного собора, и по приговору бояр, и окольничих, и дворян, и дьяков думных, и стольников, и дворян, и стряпчих, и жильцов, и дворян из городов, и голов стрелецких, и всяких приказных людей, и детей боярских, и гостей, и торговых людей, и стрельцов, и козаков, и пушкарей, и всех чинов служилых и жилецких людей великого Московского государства, мы бояре, князь Федор Иванович Мстиславский да князь Василей Васильевич Голицын, да Федор Иванович Шереметев, да окольничей князь Данило Иванович Мезетской, да думные дьяки Василей Телепнев да Томило Луговской, съезжалися великого государя Жикгимонта короля Польского и великого князя Литовского с Станиславом Желтковским с Жолкви, с воеводою Киевским, с гетманом короны Польския, с старостою Рогатынским, Каменетским и Калуским, и говорили и советовали о обираньи государском на Владимерское и Московское и на все великия государства Российского царствия, и приговорили на том: что святейшему Гермогену патриарху Московскому и всея Русии, и митрополитам, и архиепископам, и епископам, и архимандритам, и игуменам и всему освященному собору, и нам боярам, и окольничим, и дворянам, и дьякам думным, и стольникам, и дворянам, и стряпчим, и жильцам, и дворянам из городов, и головам стрелетцким, и всяким приказным людем, и детем боярским, и гостем, и торговым людем, и стрельцам, и козакам, и пушкарем, и всех чинов служилым и жилетским людем Московского государства послати бити челом к великому государю к Жикгимонту королю Польскому и великому князю Литовскому, и к сыну его к королевичу ко Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб великий государь Жикгимонт король пожаловал, дал на Владимерское и Московское и на все великия государства Российского царствия сына своего Владислава королевича; о чем святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимандриты, и игумены и весь освященный собор Бога молят, и государя Владислава королевича на Российское государство хотят с радостию. А мы все бояре, и окольничие, и дворяне, и дьяки думные, и стольники, и дворяне, и стряпчие, и жильцы, и дворяне из городов, и головы стрелецкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости, и торговые люди и стрельцы, и козаки, и пушкари, и всех чинов служилые и жилецкие люди Московского государства великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу и детем его целовали святый животворящий крест Господень на том: что нам ему государю и детем его вовеки служити и добра хотети во всем, как прежним прирожденным великим государем царем и великим князем всея Русии; а лиха ему государю и детем его не хотети, ни думати, ни мыслити, и иного никого из Московского государства и из иных государств на Московское государство, опричь государя Владислава королевича, не хотети. А на которой мере государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу быти на Российском государстве, и о том мы бояре, князь Федор Иванович Мстиславской с товарищи, дали гетману письмо по статьям, и по тому письму во всех статьях с гетманом Станиславом говорили; и о которых статьях мы бояре с гетманом договор учинили и постановили, и на те статьи дал нам боярам князю Федору Ивановичу Мстиславскому с товарищи гетман запись и утвердил своею рукою и печатью, и на той записи целовали крест гетман и все полковники и ротмистры за великого государя Жикгимонта короля, и за его сына за великого государя королевича Владислава Жикгимонтовича, и за великое государство за корону Польскую и за великое княжество Литовское, и за себя, и за всю рать, которая с великим государем Жикгимонтом королем и с ним с гетманом; а мы бояре против того дали гетману сее запись за своими руками и за печатьми о тех же статьях: как благоволит Бог и Пречистая Богородица и великие чудотворцы московские Петр и Алексей и Иона и все святые, а великий государь Жикгимонт король пожалует на Владимерское и на Московское и на все великия государства Российского царствия сына своего королевича Владислава Жикгимонтовича, и государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, колико государь придет в царствующий град Москву, венчатись на Владимерское и на Московское государство и на все великия и славныя государства Российского царствия царским венцем и диадимою, от святейшаго Гермогена патриарха Московского и всея Русии и ото всего освященного собору греческия веры, по прежнему чину и достоянию, как прежние великие государи цари московские венчались. А будучи государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу на Российском государстве, церкви Божия на Москве и по всем городам и поселам в Московском государстве и во всем Российском царствии чтити и украшати во всем по прежнему обычаю, и от разоренья ото вскякого оберегати, и святым Божиим иконам и Пречистыя Богородицы и всем святым и чудотворным мощем поклонятися и почитати, и святительскому и священническому и всем православным христианам быть в православной христианской вере греческого закона по-прежнему, и римския веры и иных разных вер костелов и всяких иных вер молебных храмов в Московском государстве и по городам и по селам нигде не ставити; а что говорил гетман по королевскому ответу, чтоб в царствующем граде Москве хотя б один римской костел быти мог для людей полских и литовских, которые при государе королевиче мешкати будут, о том государю королевичу с патриархом и со всем духовным чином и с бояры и со всеми думными людьми говорити; а христианския нашия православный веры греческого закона ничем не рушати и не безчестити, и иных никаких вер не вводити, чтоб наша святая православная вера греческого закона имела свою целость и красоту по-прежнему; и Российского государства людей православных христиан от греческия веры в римскую и ни в которую иную веру силою и нужею и иными никакими мерами не отводити; и жидом в Российское во все государство с торгом и никоторыми иными делы не въезжати; целбоносные гробы и мощи святых государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу имети в великой чести; а святейшего Гермогена патриарха Московского и всея Русии, также и митрополитов, архиепископов, епископов, архимандритов и игуменов, попов и дьяконов, и священнических и иноческих чинов, и весь освященный собор христианския нашия православный веры греческого закона чтити и беречи во всем, и в духовныя во всякия святительския дела не вступатися, и иных вер, опричь греческия веры, в духовной чин не поставляти. А что дано церквам Божиим и в монастыри вотчин или угодей, и что шло при прежних царех ружнаго хлеба и денег и всяких угодей, и того данья всех прежних государей московских и боярского и всяких людей данья у церквей Божиих и у монастырей не отъимати, быти всему по прежнему, ни в чем не нарушаючи; и церковных всяких и монастырских чинов ни в чем не рушати, и ружные всякие оброки церковные и монастырские, которым преж сего давано из государския казны, то все давати по-прежнему из государския казны; и милости ради великого Бога к церквам и к монастырем всякого даяния прибавливати. Боярам, и окольничьим, и дворянам, и дьякам думным, и чашникам, и стольникам, и стряпчим, и дьякам, и приказным всяким людем во всех приказех у всяких государственных, у земских расправных дел, и по городам воеводам и дьякам и всяким приказным людем и всяким чинам быти по-прежнему, как повелось в Московском государстве при прежних великих государех; а польским и литовским людем на Москве ни у каких у земских расправных дел, и по городам в воеводах и в приказных людех не быти и в наместничество и в староство городов польским и литовским людем не давати; а о том, чтоб обоих государств думою быти и польским и литовским людем в приказех на рубежных городех до достаточнаго успокоенья Российского государства, о том бы государю приговор учинити с бояры думными в свое время, и Московского государства всех чинов люди про ту статью великому государю челом бьют, чтоб того не было, кроме дела. А которые польские и литовские люди будут при государе королевиче, и тех государю королевичу устроити и пожаловати денежным жалованьем и поместьем, по их достоинству, кто чего достоин. Московского государства бояр, и окольничих, и дворян, и дьяков думных, и стольников, и дворян, и стряпчих, и дьяков, и жильцов и дворян из городов, и голов стрелецких, и приказных людей, и детей боярских, и гостей и торговых людей, и стрельцов, и козаков, и пушкарей, и всех чинов служилых и жилецких людей Российского государства имети государю королевичу всех по достоинству, в чести и в жалованьи и в милости, как было при прежних государех царех московских; и прежних обычаев и чинов, которые были в Московском государстве, не переменяти; и Московских княженетских и боярских родов приезжими иноземцы в отечестве и в чести не теснити и не понижати. А жалованье денежное, оброки и поместья и вотчины, кто что имел до сех мест, и тому быти по-прежнему; и родительских вотчин ни у кого не отъимати, и вперед всяких людей Российского государства жаловати, смотря по службе и кто чего достоин. Иноземцов всяких, которые выезжали из розных государств к прежним Московским государем, жаловати по-прежнему, и оброков и поместей и вотчин у них не отъимати; боярам, и дворянам, и стольникам, и стряпчим, и детем боярским, и всяким приказным и служилым людем государское жалованье велети давати из чети по всякой год, по прежнему обычаю. А будет что кому прибавлено вотчин и поместей или денежных оброков не по их достоинству, или будет у которых убавлено без вины, о том государю советовать и думать с бояры и с думными людьми; и как государь приговорит с бояры, и потому так учинити, как достоит. А которые дворяне и дети боярские государское жалованье емлют с городом, и тем жалованье давати, как преж сего бывало при прежних государех; на Москве и в городех ружникам и оброчникам, которым при прежних великих государех для их службы жалованье давали, и тем давати жалованье денежное и хлебное из государския казны по-прежнему. На Москве и по погородам быти и совершатись по прежнему обычаю и по судебнику Российского государства; а будет похотят в чем пополнити для укрепления судов, и государю на то поволити с думою бояр и всей земли, чтоб было все праведно. Великому государю Жикгимонту королю Польскому и великому князю Литовскому, и его великим государствам коруне Польской и великому княжеству Литовскому быти с великим государем королевичем Владиславом Жикгимонтовичем и со всеми государствы Российского царствия в миру, в дружбе, в любви навеки недвижно, и промеж себя рати и войны не вчинати никоторыми делы; а которые недруги похотят наступать на Российское государство или на королевство Польское и на великое княжество Литовское, и против тех всех недругов стояти обоими государствы за одно. На татарских украйнах только надобно будет держати обоих государств ратных людей, и как будет государь королевич на Московском государстве, и о том говорить с бояры, сошлется с великим государем Жикгимонтом королем, как тому делу пригоже с обе стороны быти. Умышлением никаким, ни засылкою шкоты никакия и убийства над людьми Московского государства не делати, и дворов и животов и иного ничего у всяких людей не отъимати; и в Польшу и в Литву и в иныя государства Московского царства людей не разсылати, и из Польши и из Литвы на их места никаких людей не приводити; и жен и детей ничьих не позорити ни в чем, и в полон не имати и не ссылати, и с женами и с детьми никого не разводити. А кто винен будет, из которого чину нибудь, и казни будет достоин в государских и в земских делех, того по вине его казнити, осудивши наперед с бояры и с думными людьми; а жены, дети, братья, которые того дела не делали и не ведали и не хотели, и тех не казнити, и быти им во всем по-прежнему, и вотчин и поместий и животов и дворов у них не отъимати; а не сыскав вины и не осудивши судом всеми бояры, никого не казнити, и чести ни у кого не отъимати, и в заточенье не засылати, поместей и вотчин и дворов не отъимати. А кто бездетен умрет, и то все, что останется, отдавати ближним его, или кому он прикажет; и о всем о том делати государю с приговору и с совету бояр и всех думных людей, а без думы и приговору таких дел не совершати. Как ростригу убили всем Московским царством, и втепоры на Москве многие руские люди побиты от польских и от литовских людей, а от руских людей также побиты польские и литовские люди, и того дела ныне и вперед не всчинати и не мстити с обе стороны. Которые польские и литовские люди, полковники, и ротмистры, и шляхта, и всякие люди были в полону в Московском государстве, и те из Московского государства отданы гетману без выкупу; а которые буде польские и литовские люди осталися еще в Московском государстве, а взяты в нынешнюю ж смуту, и тех сыскав из Московского государства отпустить в Польшу и в Литву без выкупу ж: а которые дворяне, и дети боярские, и стрельцы, и козаки, и пуштари, и всякие служилые и неслуживые люди, и дворянские, и детей боярских, и стрельцов, и козаков и пушкарей, и всяких служилых и неслуживых людей матери, и сестры, и жены и дети, и всякие люди Российского государства мужеска полу и женска в нынешнюю смуту, при бывшем царе Василье, взяты в полон в Польшу и в Литву, и тех королевскому величеству велеть всех сыскав от мала и до велика отдати в Московское государство без выкупу ж. Доходы государские с городов, с волостей, также с кабаков и с тамог деньги и всякие доходы велети государю сбирати по-прежнему, как было при прежних великих государех; а сверх прежних обычаев, не поговоря с бояры, ни в чем не прибавливати. А которые города от войны запустели, и в те городы и уезды послати государю описати и дозирати, много ль чего убыло, и доходы велети имати с живущаго по описи и по дозору; а на запустошенныя вотчины и поместья дати льготы, поговоря с бояры; а на невоеванные городы что будет пред прежним доведется прибавити, и о том с бояры и с думными людьми поговорить. Купцам Московского государства всех городов в Польше и в Литве, а польским и литовским купцам в Московском государстве торговати повольно по-прежнему, и тамга на Москве и во всех городех Московского государства, также в Польше и в Литве во всех городех велети имати по прежнему же обычаю, как имано преж сего, и продаж, и насильства с обе стороны торговым людем не чинити. Торговым и пашенным крестьянам в Литву с Руси, а из Литвы на Русь выходу не быти; также и на Руси промеж себя христианам выходу не быти. Боярам и дворянам и всем чинам держати крепостных людей по прежнему обычаю, по крепостям. На Волге, на Дону, на Яике и на Терке козаки будет надобе, или не надобе, о том государю королевичу говорити с бояры и думными людьми, как будет на государстве. А про городы, к Московскому государству належачие, так тые, в которых теперь польские и литовские люди, яко тые, которые ныне за вором, с нами бояры гетман притоворил, что великому государю Жикгимонту королю и сыну его государю Владиславу королевичу городы со всем, как были донынешния смуты, к Московскому государству очистить; а великим послам Московского государства с великим государем Жикгимонтом королем вперед договор учинить про кошт и наклад королевской, на ратное дело учиненным, и про заплату польским и литовским людем, как было про то дело сее статью совершить. А про вора, что называется царевичем Дмитреем Ивановичем, гетману Станиславу Станиславовичу думати и промышляти с нами бояры, как бы того вора изымати или убити; а как вор изыман или убит будет, и гетману со всем королевским войском от царствующаго града от Москвы отойти в Можаеск, или где пригоже, по договору с нами бояры, и там великих московских послов поворотки и указу королевского ждати. А только вор царствующему граду Moскве похочет какое воровство или насильство чинити и гетману Станиславу против того вора стояти и биться с ним, а Яна Сапегу с польскими и с литовскими людьми от того вора отвести. А будет вор с рускими людьми пойдет прочь, а что при нем польских и литовских людей останется немного, и гетману Станиславу над ним и людьми, которые при нем будут, с королевским войском вместе с нами бояры промышляти вскоре, чтоб крови христианския больши не разливал, и земля б в тишине стала. А Сендомирского воеводы дочери Марине, которая была за убитым розстригою Гришкою Отрепьевым и с нынешним вором в Московском государстве ходит, государынею Московскою не называтися, и смуты никоторыя впредь в Московском государстве не делать, и отвести ее в Польшу. И во всем государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу делати по нашему прошенью, и по договору послов с великим государем Жикгимонтом королем и по сей утвержденной записи. А гетману Станиславу Станиславовичу в город Москву польских и литовских и неметских и всяких ратных людей, которые с ним и которые с Яном Сапегою, без позволения бояр и без дела, не впущать. Для покупки приезжать в город Москву из польских и из литовских и изо всех обозов с гетманскими проезжими листы, человек по двадцати, или мало больши; а без проезжих листов и больши того в город Москву не въезжати. А про Смоленск гетману бити челом и отписати к великому государю Жикгимонту королю, чтоб король по Смоленску бити не велел, и тесноты б городу никакия учинити не велел. А о крещеньи, чтоб государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу пожаловати креститися в нашу православную христианскую веру греческого закона, и быти в нашей в православной христианской греческой вере; и о иных недоговорных статьях и о всяких делех, что ся делало меж государств издавна до нынешния смуты, как бы меж государьми и их государствы о всем договор и докончание учинилося; а любовь, милость и приязнь на обе стороны множилася навеки. О чем сказал гетман, что тепере от короля науки не имеет, и о том гетман с нами бояры приговорил, что нам послати о том бити челом и договор чинити к великому государю Жикгимонту королю и к королевичу. А для утвержения, к сей записи мы бояре князь Федор Иванович Мстиславский, да князь Василий Васильевич Голицын, да Федор Иванович Шереметев, да окольничей князь Данило Иванович Мезетской печати свои приложили; а мы дьяки Василей Телепнев да Томило Луговской руки свои приписали. Писан в царствующем граде Москве, лета 7981, августа месяца.

№ XIV

ОКРУЖНАЯ ГРАМОТА

От боярина князя Мстиславского с товарищами об избрании королевича Владислава, с образцом крестоприводной записи, 19 августа 1610 года

Окружная грамота

В Пермь Великую воеводе господину Ивану Ивановичу Чемоданову, да подьячему Пятому Филатову, и Пермских городов посадским и волостным людем, бояре князь Федор Иванович Мстиславский с товарищи челом бьют. Послали есмя к вам прежде сего, что по челобитью всего Московского государства, государь царь и великий князь Василий Иванович всея Русии царство отставил и ныне в чернцах; а вам велено всех чинов людем ехать к Москве чтоб выбрать государя на Московское государство; а гетман Желтовский со всеми литовскими людьми и Иван Салтыков с рускими людьми стоит под Москвою на Сетуни, и из городов посяместа никакие люди не бывали. И мы, всем Московским государством, советовав с святейшим с Гермогеном патриархом всея Русии, с митрополиты, и с архиепископы, и с епископы и со всем освященным собором, с бояры, и с окольничими, и с дворяны, и с дьяки думными, и стольники, и с стряпчими, и с дьяки, и с дворяны, и с детьми боярскими, и с гостьми, и с торговыми людьми, и стрельцы, и казаки, и со всякими служивыми и с жилецкими людьми всего Московского государства, целовали крест королевичу Владиславу Жикгимонтовичу на том: что ему государю быть на Владимерском и на Московском и на всех государствах Российского царствия государем царем и великим князем всея Русии, в нашей православной христианской вере греческого закона. А съезд был под Москвою с корунским гетманом с Станиславом Станиславовичем Желтовским, и по договору с гетманом записи меж себя разнесли и крест целовали, что нам послати бить челом Жикгимонту королю Польскому и великому князю Литовскому, чтоб он государь пожаловал дал нам сына своего Владислава королевича на Московское государство государем царем и великим князем всея Русии; и к королю идут о том бояре бити челом, чтоб король Жикгимонт пожаловал нам сына своего Владислава королевича на государство. И которые литовские люди под городы и в войне, и к тем ко всем гетман писал, а велел от городов и из войны всем литовским людем к себе итти; а сам, дождався с литовскими людьми, хочет от Москвы отойти прочь. А по которой записи мы и всего Московского государства целовали крест, и тое запись послали к вам, подклея под сю грамоту, и вам бы со всеми людьми по той записи крест целовати; и как крест поцелуете, и вам бы о том к нам отписати. Писана на Москве, лета 7581, августа в 19 день.

Крестоприводная запись

Целую сей святый и животворящий крест Господень на том: что святейшему Гермогену патриарху Московскому и всея Русии, и митрополитом, и архиепископом, и епископом, и архимаритом, и игуменом и всему освященному собору, и бояром, и околничьим, и дворяном, и дьяком думным, и столником, и дворяном, и стряпчим, и дьяком, и жилцом, и дворяном из городов, и головам стрелецким, и всяким приказным людем, и детем боярским, и гостем и торговым людем, и стрелцом, и казаком, и пушкарем, и всех чинов служивым и жилетцким людем Московского государства послати бити челом к великому государю к Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому, и к сыну его великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб великий государь Жикгимонт король пожаловал нас, дал на Владимерское и на Московское и на все великие государства Росийского царствия сына своего Владислава королевича; о чем святейшей Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены и весь освященный собор Бога молят, и государя Владислава королевича на Росийское государство хотят с радостью. А мы, бояре, и околничие, и дворяне, и дьяки думные, и столники, и дворяне, и стряпчие, и дьяки, и жилцы, и дворяне из городов, и головы стрелетцкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости, и торговые люди, и стрелцы, и казаки, и пушкари, и всех чинов служивые и жилетцкие люди Московского государства, великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу и детем его, которых ему государю Бог даст, целуем святый и животворящей крест Господень на том: что нам ему государю и детем его вовеки служити и добра хотети во всем, как и прежним прироженым великим государем царем и великим князем всея Русии; а лиха ему государю и детем его нам не хотети, ни думати, ни мыслити, и иного никого из Московского государства и из иных государств на Московское государство, опричь государя Владислава королевича, не хотети по сему крестному целованью; а ему государю делати во всем по нашему прошенью, и по договору послов Московского государства с государем с Жикгимонтом королем, и по утверженнои записи гетмана Станислава Станиславовича Желковского.

№ XV

НАКАЗ

послам, отправленным от Московского государства к польскому королю Сигизмунду III в 1610 году

Лета 7581, августа в 17 день, святейшей Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены и весь освященный собор, и бояре, и околничие, [дво]ряне, и дьяки думные, и столники, и стр[апчые] и дьяки, и жилцы, и дворяне из горо[дов, и голо]вы стрелецкие, и приказные люди, и дети [бояр]ские, и гости и торговые люди, и стрелцы, [и ка] заки, и пушкари, и всяких чинов Московского государства служилые и жилетцкие люди, советовав приговорили ехати бити челом к великому государю к Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому, и к сыну его к великому государю королевичу ко Владиславу Жикгимонтовичу, митрополиту Филарету Ростовскому и Ярославскому, да боярину князю Василью Васильевичу Голицыну, да околничему князю Данилу Ивановичу [Ме]зетцкому, да думному дворянину Василью Борисовичу Сукину, да [дияком] думному Томилу Луговскому, да Сыдавному Васильеву; да с ними ж вместе ото всего Московского государства изо всех чинов людем, а списки тем людем даны боярину князю Василью Васильевичу… Нынешнего 791 года, июля в 18 день, били челом государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии всех чинов люди Московского государства, что в Московском государстве при нем государе многие городы не похотели ему государю служити, и от того многая смута в Московском государстве делаетця; и государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, о том порозсудя и не хотя крестьянские крови, государство отставил. А бояре, и околничие, и дворяне, и дьяки думные, и столники, и стряпчие, и дьяки, и жилцы, и дворяне из городов, и головы стрелетцкие, и приказные люди, и дети боярские, и гости и торговые люди, и стрелцы, и казаки, и пушкари, и всяких чинов служилые и жилетцкие люди говорили и советовали, чтоб им, прося у Бога милости и у Пречистые Богородицы и у великих чудотворцов и у всех святых, избирати на Владимерское и Московское и на все великие государства Росийского царствия государя; и говоря и советовав о том, приговорили бити челом великому государю Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому, чтоб великий государь Жикгимонт король пожаловал, дал на Владимерское и Московское и на все великие государства Росийского царствия государем сына своего болшого королевича Владислава Жикгимонтовича; а королевичу б Владиславу Жикгимонтовичу пожаловати креститися в православную христьянскую веру греческого закона. А на какове мере государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу на Московском государстве государем царем и великим князем всея Русии быти, и о том, по благословению и по совету святейшего Гермогена патриарха Московского и всея Русии, и митрополитов, и архиепискупов, и епискупов и всего освященного собора, и бояр, и околничих и всех чинов людей Московского государства, бояре князь Федор Иванович Мстиславской, да князь Василей Васильевич Голицын, да Федор Иванович Шереметев, да околничий князь Данила Иванович Мезетской, да думные дьяки Василей Телепнев да Томило Луговской, съезжалися и говорили великого государя Жикгимонта короля Полского и великого князя Литовского с его государским паном радою с гетманом с Станиславом Станиславовичем Желковским и с боярином Иваном Михаиловичем Салтыковым с товарищи, по договору бояр Михаила Глебовича Салтыкова с товарищи; и о которых статьях гетман с бояры договор учинил, и о тех статьях бояре с гетманом пописали утверженные записи, и на своей записи гетман Желковский и полковники и ротмистры целовали крест за короля и за королевича, и за коруну Полскую и за великое княжество Литовское, и за себя и за всю рать, которая, с королем и с ним с гетманом, и руки свои приписали и печать свою гетман приложил. А бояре, и околничие, и дворяне, и дьяки думные, и столники, и дворяне, и стряпчие, и дьяки, и жилцы, и дворяне из городов, и головы стрелетцкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости и торговые люди, и стрелцы, и казаки, и пушкари, и всех чинов служилые и жилетцкие люди Московского государства целовали крест на том: что святейшему Гермогену патриарху Московскому и всея Русии, и митрополитом, и архиепискупом, и епискупом, и архимаритом, и игуменом, и всему освященному собору, и бояром, и околничим, и дворяном, и дьяком думным, и столником, и дворяном, и стряпчим, и дьяком, и жилцом, и дворяном из городов, и головам стрелецким, и всяким приказным людем и детем боярским, и гостем и торговым людем, и стрелцом, и казаком, и пушкарем, и всех чинов служилым и жилетцким людем Московского государства, послати бити челом к великому государю к Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому, и к сыну его к великому государю нашему к королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб великий государь Жикгимонт король пожаловал, дал на Владимерское и Московское и на все великие государства Росийского царствия сына своего Владислава королевича; о чом святейшей Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор Бога молят, и государя Владислава королевича на Росийское государство хотят с радостью. А бояре, и околничие, и дворяне, и дьяки думные, и столники, и дворяне, и стряпчие, и дьяки, и жилцы, и дворяне из городов, и головы стрелетцкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости, и торговые люди, и стрелцы, и казаки, и пушкари, и всех чинов служилые и жилетцкие люди Московского государства великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу и детем его, которых ему государю Бог даст, целовати святый и животворящий крест Господень на том: что ему вовеки служити и добра хотети во всем, как и прежним прироженным великим государем царем и великим князем всея Русии; а лиха ему государю и детем его не хотети, ни думати, ни мыслити, и иново никово из Московского государства и из иных государств на Московское государство, опричь государя Владислава королевича, не хотети: а ему государю делати во всем по прощенью всех людей Росийского царствия, и по договору послов Московского государства с великим государем с Жикгимонтом королем, и по утверженной записи гетмана Станислава Желковского. А о крещенье, чтоб государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу пожаловати креститися в православную христьянскую веру греческого закона, и быти в православной христьянскои греческой вере, и о иных статьях сказал гетман, от короля науки не имеет; а приговорил о том с бояры, что послати о том ото всего Московского государства бити челом и договор чинити к великому государю Жикгимонту королю и к королевичу Владиславу Жикгимонтовичу. И для того святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и дворяне, и дьяки думные, и столники, и дворяне, и стряпчие, и дьяки, и жилцы, и дворяне из городов, и головы стрелецкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости, и торговые люди, и стрелцы, и казаки, и пушкари, и всех чинов служилые и жилетцкие люди Московского государства приговорили ехати бити челом к великому государю Жикгимонту королю, и к сыну его к великому государю к королевичу ко Владиславу Жикгимонтовичу о том, чтоб великий государь Жикгимонт король пожаловал отпустил на Владимерское и Московское и на все великие государства Росийского царствия сына своего великого государя королевича Владислава Жигимонтовича; а государь бы королевич Владислав Жикгимонтович пожаловал крестился в православную христьянскую веру греческого закона, и о иных статьях, о которых сказал гетман, что у него науки от короля нет; а каковы утверженныя записи бояре с гетманом постановили и закрепили, и боярину князю Василью Васильевичу с товарищи с тех с утверженных записей даны списки слово в слово.

И митрополиту Филарету, и боярину князю Василью Васильевичу с товарищи, и всех чинов людем Московского государства ехати к великому государю к Жикгимонту королю, где король будет, не мешкая нигде. А как приедут в полские и литовские полки, которые стоять под Москвою, и им обослатися с гетманом с Станиславом Желковским, что едут они от патриарха и ото всего освященного собора и ото всех чинов людей Росийского государства к великому государю к Жикгимонту королю и к сыну его к великому государю к королевичу ко Владиславу Жикгимонтовичу для доброво земского дела; и гетман бы дал им приставов, чтоб им дорогою от полских и от литовских людей и ото всяких ратных людей до короля пройти здорово, безо всяких зацепок и без задержанья; а к королю б гетман отписал же, что они с Москвы пошли, чтоб королевскому величеству про них было ведомо. Да как им гетман приставов даст, и митрополиту Филарету и боярину князю Василью Васильевичу с товарищи итти к королю на Можайск, да на Вязму, да на Дорогобуж, да к Смоленску в королевские полки, где король стоить; а из Можайска, или с которого места пригож, послати наперед себя под Смоленск из дворян, ково пригож, к великому государю к Жикгимонту королю и с ним к королю отписати, что идут они к нему к великому государю к Жикгимонту королю и к сыну его к великому государю к королевичу ко Владиславу Жикгимонтовичу от патриарха и ото всего освященного собора, и от бояр и ото всяких чинов людей всего Росийского царствия; и великий бы государь Жикгимонт король Полский и великий князь Литовский пожаловал велел к ним прислати на встречу приставов, чтоб им от его ратных людей шкоты никакие не учинилося, и проехати б им здорово. А отпустя к королю, самим итти в королевские полки с теми приставы, которох с ними пошлет гетман Станислав Желковский; а где будет их королевские приставы встретят, и им итти с королевскими приставы и стати туто, где им королевские приставы место укажут. А став и устрояся, приказати с приставы к паном радам, чтоб король пожаловал велел им быти у себя, и видети б им его королевское величество и сына его великого государа нашего королевича Владислава Жикгимонтовича, их государские очи, не замешкав.

Да как король и королевич пожалуют велят име быти у себя, и митрополиту Филарету и боярину князю Василью Васильевичу с товарищи и всех чинов людем итти к королю и к королевичу; а пришед, правити королю от патриарха и ото всего освященного собора, и от бояр, и от околничих, и от дворян, и от дьяков думных и ото всяких чинов людей челобитье, а молыти митрополиту Филарету: «Божиею милостию, великий государь Жикгимонт король Полский и великий князь Литовский, Руский, Пруский, Жемоитцкий, Мазоветцкий, Киевский, Волынский, Подолский, Подляшский, Лифлянский, Эстонский, и иных, и дедичный король Шветцкий, Кготцкий, Вандалский, княжато Видлянское и иных святейшей Гермоген патриарх Московскии и всея Русии, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены и весь освященный собор Бога молят и вам великиму государю челом бьют».

А после того говорити боярину князю Василью Васильевичу, а молыти: «Божиею милостию, великий государь Жикгимонт король Полский и великий князь Литовский, Руский, Пруский, Жемоитцкий, Мазоветцкий, Киевский, Волынский, Подолский, Подляский, Лифлянский, Эстонский и иных, и дедичный король Шведцкий, Кготцкий, Вандалский, княжато Фидлянское и иных! Бояре князь Федор Иванович Мстиславской с товарищи и всего великого Московского государства всех чинов люди вам великому государю челом бьют».

А будет туто при короле сын его великий государь королевич Владислав Жикгимонтович, и митрополиту Филарету и боярину князю Василью Васильевичу с товорищи правити челобитье великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, а молыти митрополиту Филарету: «Великий государь королевич Владислав Жикгимонтович! Богомолцы твои святейшие Гермоген патриарх Московскии и всея Русии, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены и весь освященный собор о вашем государском здоровье Бога молят, и вам избранному, Божиею милостию, великому государю царю и великому князю Владиславу Жикгимонтовичу всея Русии челом бьют».

А после того молыти боярину князю Василью Васильевичу: «Великий государь королевич Владислав Жикгимонтович! Вашего государского величества Росийского государства бояре князь Федор Иванович Мстиславской с товарищи, и всего великого Московского государства всех чинов люди вам избранному, Божиею милостию, великому государю царю и великому князю Владиславу Жикгимонтовичу всея Русии челом бьют».

А после того подати королю верющие грамоты; а подав верющее грамоты и говорити речь королю.

Боярину князю Василью Васильевичу: «Божиею милостию вам великому государю Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и дворяне, дьяки думные, и стольники, и дворяне, и стряпчие, и дьяки, и жилцы, и дворяне, из городов, и головы стрелетцкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости, и торговые люди, и стрелцы, и казаки, и пушкари, и всех чинов служилые и жилетцкие люди великого Росийского царствия велели бити челом. Был на Росийском царствии государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, и при его государстве многие городы не похотели ему государю служити, и от того учала быти многая смута и рознь, и во многих местех учали называтися многие воры государскими детми, и многая христьянская кровь от того лилася; и Московского государства всех чинов люди били челом государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии, чтоб кровь христьянскую унял, государство отставил, и государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, о том порозсудя и не хотя видети христианского кроворозлитья, государство отставил. И святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и всех чинов служилые и жилетцкие люди великого Московсковского государства говорили и советовали, чтоб, прося у Бога милости и у Пречистые Богородицы и у великих чудотворцов и у всех святых, изобрати на Владимерское и на Московское и на все великие государства Росийского царствия государя царя и великого князя всея Русии».

Околничему князю Данилу Ивановичу: «Божиею милостию, вам великому государю Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и все думные люди, и всех чинов служилые и приказные и жилетцкие люди великого Росийского царствия велели бити челом. И советовав о том, патриарх Гермоген со всем освященным собором, и бояре, и околничие и всех чинов люди Московского государства приговорили бити челом вам великому государю Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому, и сыну вашему великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб вы великий государь пожаловали дали на Владимерское и на Московское и на все великие государства Росийского царствия государем царем и великим князем всея Русии сына своего королевича Владислава Жикгимонтовича, а сыну б твоему, государю нашему, королевичу Владиславу Жикгимонтовичу пожаловати креститись в нашу православную христианскую веру греческого закона, и быти бы ему государю на Российском царствии государем царем и великим князем всея Русии в нашей православной христианской греческой вере, как были прежние великие государи наши цари и великие князи российские. И по благословению и по совету святейшаго Гермогена патриарха Московского и всея Русии, и митрополитов, и архиепискупов и епискупов, и всего освященнаго собору, и бояр, и окольничьих, и дворян, и дьяков думных, и всяких чинов людей Московского государства, бояре князь Федор Иванович Мстиславской, да князь Василей Васильевич Голицын, да Федор Иванович Шереметев, да околничей князь Данило Иванович Мезецкой, да думные дьяки Василей Телепнев, да Томило Луговской съезжались о том и о иных государственных и о земских делех говорити и становити с вашим государьским паном радою Станиславом Станиславовичем Желкевским с Желкви, с воеводою Киевским, с гетманом коруны Польския, старостою Рогатынским, Каменецким и Калуским, и с боярином с Иваном Михайловичем Салтыковым с товарищи, по договору бояр Михаила Глебовича Салтыкова с товарищи».

Думному дворянину Василью Борисовичу: «Божиею милостию, вам великому государю Жикгимонту королю Польскому и великому князю Литовскому святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор, и бояре, и околничьи, и все думные люди, и всех чинов приказные и служивые и жилетцкие люди великого Росийского царства велели бити челом. О которых делех гетманы с бояры со князем Федором Ивановичем Мстиславским с товарищи договор учинили и постановили, и о тех делех и записи утвержденныя пописали с обе стороны, и на своей записи гетман и полковники и ротмистры, которые с ним, на всех статьях, которыя в той записи писаны, крест целовали за вас великого государя, и за вашего государского сына за королевича Владислава Жикгимонтовича, и за ваши великия государства за коруну Полскую и за великое княжество Литовское, и за себя и за всю рать, которая с вами великим государем и с ним с гетманом; а великого Московского государства бояре князь Федор Иванович Мстиславской с товарищи на своей записи крест целовали и печатьми своими запечатали, а дьяки думные руки свои приписали. Да и все бояре, и окольничие, и дворяне, и дьяки думные, и стольники, и дворяне, и стряпчие, и дьяки, и жильцы, и дворяне из городов, и головы стрелетцкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости, и черные люди, и всех чинов служилые и жилетцкие люди Московского государства целовали крест на том: что святейшему Гермогену патриарху Московскому и всея Русии и всему освященному собору, и боярам, и окольничим, и всех чинов служилым и жилетцким людям Московского государства бити челом к вам великому государю к Жикгимонту королю Польскому и великому князю Литовскому, и к вашему государскому сыну к великому государю к королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб вы великий государь Жикгимонт король, пожаловал нас, дал на Владимерское и Московское и на все великие государства Росийского царствия сына своего Владислава королевича».

Думному дьяку Томилу: «Божиею милостию, вам великому государю Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому святейший Гермоген патриарх, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор, и бояре, и все думные люди, и всех чинов служилые и приказные и жилетцкие люди великого Росийского царствия велели бити челом. Святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор о том Бога молят, и государя Владислава королевича на Росийское государство хотят с радостью. А бояре все, и околничие, и дворяне, и дьяки думные, и столники, и дворяне, и стряпчие, и дьяки, и жилцы, и дворяне из городов, и головы стрелетцкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости, и торговые люди, и стрелцы, и казаки, и пушкари, и всех чинов служилые и жилетцкие люди Московского государства великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, и детем его, которых ему государю Бог даст, целовали святый и животворящий крест Господень, на том: чтоб нам ему государю и детем его вовеки служити и добра хотети во всем, как и прежним прирожженным великим государем царем и великим князем всея Руси; а лиха ему государю и детем его нам не хотети, ни думати, ни мыслити, и иного никого из Московского государства и из иных государств на Московское государство, опричь государя Владислава королевича, не хотети: а ему государю, будучи на Московском государстве, пожаловати делати во всем по нашему прошенью, и по договору нас Московского государства послов с вами великим государем Жикгимонтом королем, и по утверженнои записи гетмана Станислава Станиславовича Желковского».

Дьяку Сыдавному: «Божиею милостию, вам великому государю Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому святейший Гермоген, патриарх, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор, и бояре, и все думные люди, и всех чинов служилые и приказные и жилетцкие люди великого Росийского царствия велели бити челом; а о большом деле о крещенье, чтоб государь королевич Владислав Жикгимонтович крестился в нашу православную христианскую веру греческого закона, и быти б ему государю в нашей православной христианской вере, и о иных о многих статьях гетман Желковский вашие государские науки у себя не сказал; а приговорили о том послати бити челом вам великому государю и вашему государскому сыну королевичу Владиславу Жикгимонтовичу ото всего Московского государства послов. И святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и всех чинов служилые и жилетцкие люди великого Росийского царствия прислали нас бити челом к вам великому государю Жикгимонту королю и к вашему государскому сыну к королевичу ко Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб вы великий государь пожаловал отпустил на Владимерское и на Московское и на все великие государства Росийского царствия государем царем и великим князем всея Русии сына своего королевича Владислава Жикгимонтовича; а государь бы наш королевич

Владислав Жикгимонтович пожаловал крестился в нашу православную христианскую веру греческого закона, и был бы он государь в нашей православной христианскои греческой вере, как были прежние великие государи наши цари и великие князи росийские, чтоб ево государя встретити из царствующего града Москвы с чудотворными образы и с честными и животворящими кресты патриарху, и митрополитом, и архиепискупом, и епискупом, и всему освященному собору, и бояром и всем людем, по царскому чину и достоянью».

Боярину князю Василью Васильевичу: «Божиею милостию, вам великому государю Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор, и бояре, и все думные люди, и всех чинов служилые и приказные и жилетцкие люди великого Росийского царствия велели бити челом, чтоб государь наш королевич Владислав Жикгимонтович пожаловал шел на свой царской престол в царствующий град Москву не мешкая, чтоб великие государства росийские, видя его царские пресветлые очи, наполнилися радости и приняли б покой и тишину; а для подлинного становленья о болшом деле о крещенье государя нашего королевича Владислава Жикгимонтовича, и о иных государственных и о земских делех, пожаловали б вы великий государь велел с нами говорити и становити паном радам».

А изговоря речь Жикгимонту королю, говорити речь государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу.

Боярину князю Василью Васильевичу: «Великий государь королевич Владислав Жикгимонтович! Святеиший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и дворяне, и дияки думные, и столники, и дворяне, и стряпчие, и дьяки, и жилцы, и дворяне из городов, и головы стрелетцкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости, и торговые люди, и стрелцы, и казаки, и пушкари, и всех чинов служилые и жилетцкие люди великого Росийского царствия, ваши государские подданые, вам избранному, Божиею милостию, великому государю царю и великому князю Владиславу Жикгимонтовичу всея Русии велели бити челом. Был на Росийском царствии государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, и при его государстве многие городы не похотели ему государю служити, и от того учала быти многая смута и рознь, и во многих местех учали называтися многие воры государьскими детми, и многая христьянская кровь от того пролилася; и Московского государства всех чинов люди били челом государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии, чтоб кровь христьянскую унял, государство б отставил; и государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, о том порозсудя и не хотя видети христьянского кроворозлитья, государство отставил. И святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и всех чинов служилые и жилетцкие люди Московского государства говорили и советовали, чтоб, прося у Бога милости и у Пречистые Богородицы и у великих чудотворцов и всех святых, изобрати на Владимерское и на Московское и на все великие государства Росийского царствия государя царя и великого князя всея Русии».

Околничему князю Данилу Ивановичу: «Великий государь королевич Владислав Жикгимонтович! Святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы и епискупы, и архимариты, и игумены и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и все думные люди, и всех чинов служилые и приказные и жилетцкие люди великого Росийского царствия ваши государские подданные, вам избранному, Божиею милостию, великому государю царю и великому князю Владиславу Жикгимонтовичу всея Русии велели бити челом; и советовав о том патриарх Гермоген со всем освященным собором, и бояре, и околничие, и всех чинов люди Московского государства приговорили бити челом отцу твоему великому государю Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому, и вам великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб отец твои великий государь Жикгимонт король пожаловал дал на Владимерское и на Московское и на все великие государства Росийского царствия государем царем и великим князем всея Русии вас, сына своего, великого государя королевича Владислава Жикгимонтовича: а вам бы великому государю пожаловати креститися б в нашу православную христьянскую веру греческого закона, и быти б вам великому государю на Российском царствии государем царем и великим князем всея Русии в нашей православной христьянскои в греческой вере, как были и прежние великие государи наши цари и великие князи Российские. И по благословенью и по совету святейшего Гермогена патриарха Московского и всея Русии, и митрополитов, и архиепискупов, и епискупов, и всего освященного собора, и бояр, и околничих, и дворян, и дьяков думных и всяких чинов людей Московского государства, бояре князь Федор Иванович Мстиславской, да князь Василей Васильевич Голицын, да Федор Иванович Шереметев, да околничей князь Данило Иванович Мезетской, да думные дьяки Василей Телепнев да Томило Луговской сьежалися о том и о иных государственных и о земских делех говорити и становити, отца вашего великого государя Жикгимонта короля с паном радою с Станиславом Станиславовичем Желкевским с Желкви, с воеводою Киевским, с гетманом коруны Полские, с старостою Рогатынским, Каменитцким и Калуским, и с вашим государским боярином с Иваном Михаиловичем Салтыковым с товарищи, по договору ваших же государских бояр Михаила Глебовича Салтыкова с товарищи».

Думному дворянину Василью Борисовичу: «Великий государь королевич Владислав Жикгимонтович! Святеиший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены и весь освященный собор, и бояре, и все думные люди, и всех чинов служилые и приказные и жилетцкие люди великого Росийского царствия, ваши государские подданные, вам избранному, Божиею милостью, великому государю царю и великому князю Владиславу Жикгимонтовичу всея Русии велели бити челом. И о которых делех гетман с бояры со князем Федором Ивановичем Мстиславским с товарищи договор учинили и постановили, и о тех делех и записи утверженные пописали с обе стороны, и на своей записи гетман и полковники и ротмистры, которые с ним, на всех статьях, которые в той записи писаны, крест целовали за отца твоего великого государя Жикгимонта короля, и за вас великого государя, и за великие государства за корону Полскую и за великое княжество Литовское, и за себя и за всю рать, которая с отцом твоим с великим государем Жикгимонтом королем и с ним с гетманом, и руки свои приписали и печать свою гетман приложил; а великого Московского государства бояре князь Федор Иванович Мстисловской с товарищи на своей записи крест целовали и печатми своими запечатали, а дьяки думные руки свои приписали. Да и все бояре, и околничие, и дворяне, и дьяки думные, и столники, и дворяне, и стряпчие, и дьяки, и жилцы и дворяне из городов, и головы стрелетцкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости, и торговые люди, и всех чинов служилые и жилетцкие люди Московского государства целовали крест на том: что святейшему Гермогену патриарху Московскому и всея Русии и всему освященному собору, и бояром, и околничим, и всех чинов служилым и жилетцким людем Московского государства послати бити челом к отцу твоему великому государю Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому, и к вам великому государю к королевичу ко Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб отец твой великий государь Жикгимонт король пожаловал дал на Владимерское и Московское и на все великие государства Росийского царствия сына своего, вас великого государя Владислава королевича».

Думному дьяку Томилу Луговскому: «Великий государь королевич Владислав Жикгимонтович! Святеиший Гермоген патриарх, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, архимариты, и игумены, и весь освященный собор, и бояре, и все думные люди, и всех чинов служилые и приказные и жилетцкие люди великого Российского царствия, ваши государские подданные, вам избранному Божиею милостию, великому государю царю и великому князю Владиславу Жикгимонтовичу всея Русии велели бити челом; а святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор о том Бога молят, и вас великого государя на Росийское государство хотят с радостью. А бояре все, и околничие, и дворяне, и дьяки думные, и столники, и дворяне, и стряпчие, и дьяки, и жилцы, и дворяне из городов, и головы стрелетцкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости, и торговые люди, и стрелцы, и казаки, и пушкари, и всех чинов служилые и жилетцкие люди Московского государства вам великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу и вашим государским детем, которых вам государю Бог даст, целовали святый и животворящий крест Господень на том: что им вам великому государю и детем вашим вовеки служити и добра хотети во всем, как и прежним прироженным великим государем царем и великим князем всея Русии; а лиха вам государем и детем вашим не хотети, ни думати, ни мыслити, ни иного никого из Московского государства и изыных государств на Московское государство, опричь вас великого государя Владислава королевича, не хотети; а вам великому государю, будучи на Росийском царствии, пожаловати делати во всем по нашему прошенью, и по договору нас Московского государства послов с отцом вашим великим государем с Жикгимонтом королем, и по утверженнои записи гетмана Станислава Станиславовича Желковскаго».

Дьяку Сыдавному: «Великий государь королевич Владислав Жикгимонтович! Святейший Гермоген патриарх, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, архимариты, и игумены, и весь освященный собор, и бояре, и все думные люди, и всех чинов служилые и приказные и жилетцкие люди великого Росийского царствия, ваши государские подданные, вам избранному, Божиею милостию, великому государю царю и великому князю Владиславу Жикгимонтовичу всея Русии велели бити челоме; а о болшом деле о крещенье, чтоб вы великий государь королевич Владислав Жикгимонтович пожаловал крестился в нашу православную христианскую веру греческого закона, и быти б вам великому государю в нашей православной христианской греческой вере, и о иных о многих статьях гетман Желковский вашие государские науки у себя не сказал; а приговорили о том послати бити челом к отцу твоему к великому государю Жикгимонту королю и к вам великому государю к королевичу ко Владиславу Жикгимонтовичу ото всего Московского государства послов. И святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и всех чинов служилые и жилетцкие люди Росийского царствия прислали нас бити челом к отцу вашему к великому государю Жикгимонту королю и к вам великому государю к королевичу ко Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб отец ваш великий государь Жикгимонт король пожаловал отпустил вас великого государя на Владимерское и Московское и на все великие государства Росийского царствия государем царем и великим князем всея Русии; а вам бы великому государю пожаловати креститися в нашу православную христианскую веру греческого закона, и быти б вам великому государю в нашей православной христианской греческой вере, как были прежние великие государи цари и великий князи росийские, чтоб вас великого государя встретити из царствующего града Москвы с чудотворными образы и с честными и с животворящими кресты патриарху, и митрополитом, и архиепискупом, и епискупом и всему освященному собору, и бояром, и всем людем, по царскому чину и достоянию».

Боярину князю Василью Васильевичу: «Великий государь королевич Владислав Жикгимонтович! Святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и всех чинов служилые и приказные и жилетцкие люди великого Росийского царствия, ваши государские подданные, вам избранному, Божиею милостию, великому государю царю и великому князю Владиславу Жикгимонтовичу всея Русии велели бити челом, чтоб вы великий государь пожаловал шел на свой царской престол в царствующий град Москву не мешкая, чтоб ваши великие государства росийские, видячи ваши царские пресветлые очи, наполнилися радости и приняли б покой и тишину; а для подлинного становленья о болшом деле о крещенье и о иных ваших государственных и о земских делех пожаловал бы отец ваш великий государь и вы великий государь королевич Владислав Жикгимонтович велели с нами говорити и становити паном радам».

Да как после посолства велит им король быти у себя, и митрополиту Филарету, да боярину князю Василью Васильевичу с товарищи и всех чинов людем итти к королю и к королевичу; и как король пошлет их в ответ с паны радою, и митрополиту Филарету и боярину князю Василью Васильевичу с товарищи, пришед в ответ, говорити паном радам: «О которых делех били есмя челом на посолстве великому государю Жикгимонту королю и сыну его великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, и вам то ведомо; а которые дела им государем от нас ещо не объявлены, и вам бы паном радам, о тех делех выслушав у нас, донести о том до великого государя до Жикгимонта короля и сына его до великого государя королевича Владислава Жикгимонтовича, а мы вам те дела объявим по статьям». Да говорити боярину князю Василью Васильевичу с товарищи: «Божиею милостию, великому государю Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому, и сыну его великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу святейший Гермоген патриарх Московский и всея Русии, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены, и весь освещенный собор, и бояре, и околничие, и дворяне, и дьяки думные, и столники, и дворяне, и стряпчие, и дьяки, и жилцы, и дворяне из городов, и головы стрелетцкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости, и торговые люди, и стрелцы, и казаки, и пушкари и всех чинов служилые и жилетцкие люди велели бити челом:

Первая статья. Чтоб великий государь Жикгимонт король пожаловал отпустил на Владимерское и на Московское и на все великие и преславные государства Росийского царствия сына своего, государя нашего, королевича Владислава Жикгимонтовича; а государь бы наш королевич Владислав Жикгимонтович пожаловал крестился в нашу православную христианскую веру греческого закона. А креститися б ему государю в Смоленску от митрополита Филарета Ростовского и Ярославского, да от архиепискупа Сергея Смоленского и Брянского, и пришол бы государь наш королевич Владислав Жикгимонтович в царствующий град Москву, крестився в нашу православную христьянскую веру греческого закона, чтоб его государя встретити с чудотворными образы и с честными и с животворящими кресты патриарху, и митрополитом, и архиепискупом, и епискупом, и всему освященному собору, и бояром, и всем людем Московского государства, по царскому чину и достоянию.

Вторая статья. Чтоб государь королевич Владислав Жикгимонтович пожаловал, будучи на Московском государстве, от папы римского их закону о вере не просил и благословения не приимал, и с ним о том не ссылался.

Третья статья. Которые будут Московского государства люди духовного чину, или служилые и приказные, которых чинов нибуди, для каких мер нибуди, или которые гости и торговые люди, для своих пожитков и для безпошлинной торговли и льготы, похотят своим малоумием от греческое веры отступити к римской вере, и государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу поволити бояром и всей земли таких казнити смертью; а поместья и вотчины и дворы и животы имати на себя государя, чтоб за то меж государей и государств ссоры и мятежу не было, а были б государства в покое и в тишине.

Четвертая статья. Чтоб государю королевичу взяти с собою государем в Московское государство из Полши и из Литвы немногих людей, бес которых ему государю быти нелзе; а многих бы людей государь королевич пожаловал, для нынешнего разоренья и пустоты, в Московское государство не имал.

Пятая статья. В титле писатися государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу по тому же, как прежние великие государи цари росийские в титлех писалися; а перед прежним титла пожаловати б ему государю ни в чем не убавливати.

Шестая статья. Как благоволит Бог, приспеет время государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу женитися, и ему бы государю женитися, изобрав в Московском государстве православные христианские греческие веры, у кого ему государю Бог благоволит.

Семая статья. В утверженных записях, как утвержался с бояры гетман корунной Станислав Желковской, написано про городы, к Московскому государству належачие, в которых ныне полские и литовские люди, также и про те, которые ныне за вором, с бояры гетман приговорил, что великому государю Жикгимонту королю и сыну его великому государю нашему Владиславу королевичу те городы со всем, как были до нынешние смуты, к Московскому государству очистити; и великий бы государь Жикгимонт король и сын его великий государь наш королевич Владислав Жикгимонтович, по утверженью гетмана Станислава Желковского, велел все те городы со всем очистити к Московскому государству, как были до нынешние смуты.

Осьмая статья. Которые люди будут при государе королевиче из Полши и из Литвы, и тем бы людем государь королевич поместья велел давати не близко Литовского рубежа; а в Смоленску б и выных порубежных городех тех людей, которые будут из Полши и из Литвы, в порубежных городех поместити не велел, чтоб в порубежных местах в земляных делех от того меж государств ссоры не было.

Девятая статья. Которые дворяне, и дети боярские, и стрелцы, и казаки, и пушкари, и всякие служилые и неслужилые люди, и дворянские, и детей боярских, и стрелцов, и пушкарей и всяких служилых и неслужилых людей матери и сестры и жены и дети и всякие люди Росийского государства мужеска полу и женска в нынешнюю смуту при бывшем царе Василье взяты в полон в Полшу и в Литву, и великий бы государь Жикгимонт король пожаловал, по утверженью гетмана Станислава Станиславовича Желковского, тех всех велел, сыскав, отдати в Московское государство без выкупу по тому ж, как и полские и литовские люди полковники и ротмистры и шляхта и всякие люди были в полону в Московском государстве и отданы из Московского государства гетману Станиславу без выкупу ж.

Десятая статья. Московского государства патриарх, и митрополиты, и архиепископы, и епископы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор, и бояре, и околничие, и всех чинов служилые и жилетцкие люди велели бити челом, чтоб великий государь Жикгимонт король пожаловал от Смоленска со всеми своими ратми отступил, и тесноты б Смоленску никакие чинити не велел. А в записи, на чем целовал крест гетман Станислав Желкевской Царевского Острожку воеводам и всем ратным людем, написано: как даст Бог, добьет челом государю наияснейшему королевичу Владиславу Жикгимонтовичу город Смоленск, и Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому итти от Смоленска прочь со всеми ратными полскими и литовскими людми, а порухи и насилства на посаде и в уезде никакие не зделати; а как гетман Станислав Желковский утвержался с бояры, и он в своем утверженье написал же, что ему великому государю Жикгимонту королю бити челом и отписати, чтоб король по Смоленску бити не велел и тесноты б никакие городу чинити не велел. И великий бы государь Жикгимонт король пожаловал, по утверженью, на чем целовал крест гетман Станислав Желкевский, совершил, от Смоленска отступил и тесноты б никакие Смоленску и Смоленскому уезду чинити не велел, и людей бы всех полских и литовских изо всего Смоленского уезду велел вывести».

А приговоря б и поставя о тех статьях, да на тех бы на всех статьях, и которые статьи с бояры утвердил гетман Станислав Желковской, великий государь Жикгимонт король и сын его государской, великий государь наш, королевич Владислав Жикгимонтович сами целовали крест, и паны б рада коруны Полские и великого княжества Литовского, и полковники и ротмистры и надпреднейшее рыцарство по тому ж на тех записях крестным целованьем затвердили, чтоб то утверженье было крепко и неподвижно навеки. А совершив и укрепя те дела великому государю Жикгимонту королю и сыну его великому государю Владиславу королевичу утверженными грамотами и крестным целованьем, пожаловати великому государю Жикгимонту королю отпустити сына своего, великого государя нашего, королевича Владислава Жикгимонтовича в Московское государство; а великий бы государь наш королевич Владислав Жикгимонтович пожаловал шел на свои царской престол на росийские государства не мешкая, чтоб его великие государства, будучи безгосударны, не опустели и не разорялися; а сам бы великий государь Жикгимонт король пожаловал со всеми полскими и литовскими людми и со всею своею ратью из Московского государства шел в свое государство в Полшу и в Литву, и изо всех городов и мест из Московского государства полских и литовских людей велел вывести. А как будет сойм, и королевское б величество поволил прислати на сойм ото всего Московского государства послов, чтоб на том сойме паны рада коруны Полские и великого княжства Литовского и Речь Посполитая духовная и светцкая то все великое утверженье подкрепили и на тех утверженных записях крест целовали, что тому всему утверженью быти непременну навеки.

А говорити боярину князю Василью Васильевичу, да околничему князю Данилу Ивановичу, да думному дворянину Василью Борисовичу, и дияком думному Томилу Луговскому да Сыдавному Васильеву се статьи росписав по себе по статьям; а будет паны рада попросят тем речем их писма, и боярину князю Василью Васильевичу с товарищи паном раде и писмо речем своим дати; да как после того о тех о всех статьях учнут паны рада с бояры договариватись и постановляти, и боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити о тех статьях.

Будет против первые статьи учнут им паны рада говорити в ответе, что великий государь Жикгимонт король, по прошенью патриарха и всего освященного собора, и бояр, и околничих, и дворян, и дьаков думных, и всех людей Росийского государства, сына своего королевича Владислава Жикгимонтовича на росийские государства государем даст; а быти королевичу в рымскои вере, а вас никого королевич от веры не отводить и ни в чем вашей вере порухи чинити не будете о том и преж сего король ответ свой дал боярину Михаилу Глебовичу Салтыкову, и ныне о том гетман Станислав Желкевский с бояры договор учинил и записми с обе стороны утвердили, и по тому утверженью король и королевич во всем учнут держати крепко и стоятелно.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «о которых статьях бояре с гетманом договор учинили и закрепили утверженными записми и крестным целованьем, то нам ведомо; а о болшом деле, что государю королевичу креститися в православную в нашу христианскую веру греческого закона, и о иных о многих статьях гетман королевские науки у себя не сказал, а написано в утверженных записях, что о крещенье и о иных статьях послати патриарху и бояром и всему Московскому государству бити челом и становити к великому государю к Жикгимонту королю и к сыну его к великому государю королевичу ко Владиславу Жикгимонтовичу. И великого Росийского царствия патриарх Гермоген, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и архимариты, и игумены, и весь освященный собор Росийского царствия, и бояре, и околничие, и дворяне, и дьяки думные, и столники, и дворяне, и стряпчие, и дияки, и жилцы, и дворяне из городов, и головы стрелетцкие, и всякие приказные люди, и дети боярские, и гости, и торговые люди, и всех чинов служилые и жилетцкие люди Московского государства прислали нас бити челом великому государю Жикгимонту королю и сыну его великому государю нашему королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб королевич Владислав Жикгимонтович пожаловал крестился в нашу в православную христианскую веру греческого закона, и пришел бы государь на свой царской престол в царствующий град Москву, крещен в православной христианской вере греческого закона, чтоб его государя встретити с чудотворными образы и с честными и с животворящими кресты патриарху, и митрополитом, и архиепискупом, и епискупом, и всему освященному собору, и бояром, и всех чинов людем Московского государства, по царскому достоянию; и венчатися б ему государю на Росийское государство царским венцом и диадимою, в нашей в православной христианскои греческой вере, так же, как и прежние великие государи наши цари и великие князи венчалися по древнему чину и достоянию. А ведомо про то подлинно государю вашему Жикгимонту королю и вам паном раде: от крещенья Руские земли, как великий государь Владимер Святославич просвятил Рускую землю святым крещением, православные святые греческие веры, тому болши шти сот лет, и от тех мест и по ся места на великих росийских государствах были государи православные христианские веры греческого закона, и толко ныне великий государь Жикгимонт король и государь королевич Владислав Жикгимонтович патриарха и всего освященного собора, и бояр, и всего Росийского государства людей православных християн не пожалует, королевич Владислав Жикгимонтович в греческую веру не креститца, и Московское государство конечно о том оскорбится, и будет о том великая печаль и сетованье; и великий бы государь Жикгимонт король и государь королевич Владислав Жикгимонтович Росийское государство тем пожаловали обрадовали, а королевич бы Владислав Жикгимонтович началное свое жалованье и милость ко всему государству показал, крестился б в нашу в православную христианскую веру греческого закона».

А будет паны рада учнут говорити, что королевич и так крестился в православную христианскую веру, и вдругоряд ему как креститися, другово крещенья християнину не бывает?

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «то мы ведаем, что государь королевич крещен в римскую веру по римскому закону; а толко государь королевич над нами умилосердится, пожалует нас, похочет быти в нашей православной христианской вере греческого закона, и ему государю подобает ныне креститися истинным святым крещением нашие святые христианские веры греческого закона, потому что прежние великие государи наши росийские были нашие христианские греческие веры; а тому как возможно быти, что государю нашему быти не в той же вере, в которой были прежние государи наши? Да и то вам, панове, мочно разсудить, у вас на коруне Полской и на великом княжстве Литовском бывают ли государи иных вер, кроме вашие римские веры? А и последнее, нынешней государь ваш Жикгимонт король был люторские веры; а как учинился королем на коруне Полской и на великом княжстве Литовском, и государь ваш Жикгимонт король по вашему прошенью принял вашу римскую веру».

А будет паны рада сами, или учителей своих приведут, а похотят о вере говорити.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «святейший Гермоген патриарх, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и весь освященный собор, и бояре, и все люди Московского государства прислали нас бити челом к великому государю Жикгимонту королю и к сыну его к великому государю к королевичу ко Владиславу Жикгимонтовичу, а спороватися нам о вере не наказано; и мы ныне так и совершаем: просим у милосердаго Бога милости, а великому государю нашему королевичу Владиславу Жикгимонтовичу бьем челом со слезами, чтоб он государь пожаловал призрил на наше челобитье и всех бы людей Росийского царствия неизреченные радости наполнил, принял бы крещение нашие православные христианские веры греческого закона и был бы на Росийском государстве государем царем и великим князем всея Русии в нашей православной христианской греческой вере так же, как были прежние великие государи наши цари и великие князи росийские. А то вам самим всем ведомо, что наша христианская вера греческого закона из древних лет истинная, святая, непорочная, православная вера и во всем православном основании Божиею благодатию от начала и до сего дни стоит твердо и непоколебимо.

Да рассуждати паном радам, сами они говорят и мы то ведаем: а потом именуем веру дар Божий; авосе милосердый Бог над нами умилосердится, вложит в сердце государю нашему королевичу Владиславу Жикгимонтовичу дар Свой, и похочет креститися в нашу православную христьянскую веру греческого закона, и они б паны рада Божий воли не супротивлялися, государя б нашего королевича от того не отводили, и говорити им всякими мерами, чтоб они государю королевичу о крещенье не отговаривали».

Да как милосердый Бог милость Свою объявит, а государь королевич пожалует произволит креститися в нашу православную христианскую веру греческого закона, а крещенье похочет будет приняти на Москве.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи бити челом государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб он государь пожаловал крестился в Смоленску, или где он государь произволит, хотя и блиско Москвы подшодчи, в котором городе, чтоб ему государю притти на свой царский престол в царствующий град Москву в нашей провославнои вере греческого закона, и встретити б его государя с чудотворными образы и с честными и с животворящими кресты патриарху и митрополитом, и архиепискуном, и епискупом, и всему освященному собору, и бояром, и всем людем Московского государства, по царскому чину и достоянию.

А будет государь королевич Владислав Жикгимонтович о крещенье на тое меру не произволит, а учнет говорити, что, не советовав с обе стороны духовному чину, никак в другие креститися нелзя; а как он государь будет на Росийском государстве, и тогды о том духовный чин с обе стороны переговорят, и на которой мере постановят, и он государь по тому и учинит.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «патриарх Гермоген, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и весь освященный собор, и бояре и все люди Росийского государства прислали нас к великому государю Жикгимонту королю и к сыну его ко государю нашему к королевичу ко Владиславу Жикгимонтовичу бити челом, чтоб великий государь наш королевич Владислав Жикгимонтович пожаловал крестился в нашу православную христианскую веру греческого закона в Смоленску, или где он государь произволит, не доходя Москвы; а в царьствующий град Москву притти бы ему государю, крестився в нашеи православной христьянской вере греческого закону, чтоб его государя встретити с чудотворными образы и с честными и с животворящими кресты патриарху, и митрополитом, и архиепискупом, и епискупом, и всему освященному собору, и бояром, и всем думным людем, и всем людем Росийского государства, по царскому чину и достоянию; и как нам о том приказано бити челом от патриарха, и ото всего освященного собора, и от бояр, и ото всех людей Московского государства, и мы так великому государю Жикгимонту королю и сыну его государю нашему королевичу и бьем челом. И вы, панове рада, великому государю Жикгимонту королю и сыну его государскому, государю нашему, королевичу Владиславу Жикгимонтовичу донесите наше челобитье, чтоб государь наш королевич Владислав Жикгимонтович прошенья и моленья всех православных христиан множества людей Росийского царствия не презрел, чтоб все православные христиане Росийского царствия, слыша его государскую милость и жалованье, наполнилися великие радости».

И будет государь королевич Владислав Жикгимонтович на то не произволит и паны рада конечно о том откажут, что не поговоря о том с обе стороны с духовным чином, учинити того нелзя; а отложит о том государь королевич до тех мест, как будет на Москве, и тогды о том духовной чин с обе стороны переговорят, и на которой мере постановят, и он государь по тому и учинит.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «как нам от патриарха и ото всего собору и ото всей земли наказано бити челом, и мы о том великому государю Жикгимонту королю и сыну его великому государю нашему королевичу Владиславу Жикгимонтовичу и бьем челом; а иного нам приказу о том никоторого нет. И великий бы государь Жикгимонт король и сын его великий государь наш королевич Владислав Жикгимонтович пожаловали поволили нам о том отписати к патриарху и ко всему собору, и к бояром, и ко всем думным людем, и ко всей земле, чтоб им ведомо было, что их государская милость о том ко всему Росийскому царствию; а сам бы великий государь наш королевич Владислав Жикгимонтович шел на свой царской престол на Росийское государство не мешкая, чтоб ево великие государства, будучи безгосударны, не разорялись и не пустели».

Против второй статьи, о ссылке с папою, будет папы рада учнут говорити: которые государи были на Московском государстве наперед государя королевича, и те с папами римскими ссылались, а ныне для чего с папою государю королевичу не ссылатися?

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «прежние великие государи цари и великие князи росийские с римскими папами ссылалися о государственных делех, а о вере и о законе с папою не ссылалась. А ныне, государь королевич Владислав Жикгимонтович будет похочет с папою римским ссылатися, опроче веры и духовных дел, о иных которых царственных делех, и в том его государская воля; а о вере и о духовных делех пожаловати б ему государю с папою не ссылатися, и закону б никакова о вере от него не просити и не приимати, и учителем бы римским и иных вер в Московском государстве не быти». Да однолично всякими мерами то у панов рад отговаривати, чтоб королевичу с папою о законех и о духовных делех не ссылатися, и закону никакова у него не просити и не принимати, и в утверженье б та статья написати имянно.

А против третьей статьи, будет толко хто из Московского государства от греческие веры в римскую веру похочет отступити, учнут будет в ответе паны рада говорити, чтоб того не унимати, хто в какой вере похочет быти, и в том всякому воля.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «изначала в Росийском государстве сияет святая наша непорочная христъянская вера греческого закона, и все люди Росийского царствия держали тое веру крепко и неподвижно, а иных никаких вер не искали и не приимали, и воли в Росийском государстве людем отступати от нашие христьянские греческие веры в ыные веры не бывало, и ныне тому быти не возможнож, и о том бы учинити утверженье, чтоб Росийского государства людей от греческие веры не принимати в римскую веру, были б в своей в старой в греческой вере и учители б римские и иных вер в Московском государстве не были; а только которые руские люди учнут приступати от греческие веры к римской вере, и в том чаяти в людех ссоры и мятежу и всяково не добра; и государь бы королевич Владислав Жикгимонтович о той статье велел в утверженье написати и закрепити по тому, как в статейном списку написали есмя, чтоб вперед за то ссоры и мятежу в Росийском государстве не было и государства б были в покое и в тишине». Да однолично о том говорити паном раде накрепко, чтоб о той статье в утверженье написати имянно, чтоб в том ссоры и мятежу в государстве не было.

А против четвертой статьи, чтоб королевичу с собою взяти немногих людеи, будет паны рада учнут говорити, что королевич Владислав государь великой и сын великого государя, как ему итти в такое великое государство с малыми людми?

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи паном раде говорити: «Государь наш королевич Владислав Жикгимонтович поидет на Росийское государство не воинским обычаем, взял бы государь королевич с собою не многих ближних людей, бес которых ему государю быти нелзя; а где государь королевич велит себя встретити московским бояром, и околничим, и столником, и стряпчим, и жилцом, и иным которым чином, и по его государскому повеленью, бояре и околничие и всех чинов люди тут ево государя и встретят; а толко будут с государем с королевичем многие полские и литовские люди, и то будет Московского государства людем сумнително, и государь бы королевич пожаловал взял с собою немногих людей, да и то им самим ведомо, что Московское государство ныне в разоренье и в пустоте, и государских полных обиходов собрати и привести не отколе».

А будет паны рада учнут говорити, что государю королевичу с малыми людми стыдно и показатися в такое великое государство.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «как государь ваш Жикгимонт король пришол из Свей на королевство Полское и на великое княжство Литовское, и многиель люди с ним государем из Свей пришли, и то вам самим ведомо? И государю б нашему пожаловати, и по болшой мере, всяких людей взяти с собою до пяти сот человек».

Да однолично боярину князю Василью Васильевичу с товарищи великому государю Жикгимонту королю и сыну его великому государю королевичу Владиславу бити челом, чтоб королевичу с собою всяких людей болши пяти сот человек в Московское государство не имати, и в утверженье б о том написати имянно.

О 5-й статье, о титле, будет паны рада учнут говорити, что государь королевич титла прежнего убавливати не будет; а что будет доведетца титла прибавити по его государскому достоянию, и то ему государю будет к болшой славе и к похвале.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «мы о том челом бьем государю королевичу, чтоб великий государь королевич Владислав Жикгимонтович пожаловал велел себя писати в титлах по-прежнему, как прежние великие государи наши цари росийские в титле писалися; а прежних бы Росийского государства титулов пожаловал государь не умаливал, и в утверженье б о том пожаловал государь велел написати имянно».

А будет паны рада учнут говорити: волен Бог, да государь королевич Владислав Жикгимонтович, как похочет в титле писатися, так ему государю и писатись; и учнут будет какие статьи в титлах прибавливати, чего не бывало, или которые титла учнут убавливати и учнут том стояти крепко.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити паном раде: «нам приказано бити челом о том, чтоб государь наш королевич Владислав Жикгимонтович писался ныне во всех титлах по-прежнему, как прежние великие государи наши цари росийские в титлех писались. А будет о том ныне постановленья не будет, и ныне б приговорити о титле: как великий государь королевич Владислав Жикгимонтович будет на Росийском государстве, и ему государю тогды с патриархом и со всем собором, и с бояры и со всеми думными людми о своем государстве титуле приговорити, как ему государю писатися, а болши того нам о том приказу нет».

Против шестой статьи, о королевичеве женитве, будет папы рада учнут говорити: как приспеет время государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу женитись, ему государю женитись, где похочет; а имянно для чего так приговаривати, что ему государю женитись в Московском государстве?

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «мы для того о том ему государю напоминаем, толко он государь женитца, изобрав в Московском государстве, ему государю то будет ко всякому добру, и всем людем Московского государства о том будет радостно; а толко ему государю женитися в ином государстве и не из греческие веры, и то будет Московского государства людем сумнительно для крестьянские веры».

Да будет паны рада на тое меру сойдут, что государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, как ему государю приспеет время, женитися в Московском государстве греческие веры, у кого он государь произволит.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи по тому с паны радами приговорити и в записи написати.

А будет паны рада о том, чтоб государю королевичу женитись в Московском государстве греческие веры, учнут отговаривати; а учнут приговаривати к тому, чтоб ему государю женитися, где он государь похочет, а имянно того написати в запись не похотят, что ему государю женитися в Московском государстве.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити, чтоб о той статье написати в утверженье: как государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу приспеет время женитись, и ему государю о том говорити и советовати с патриархом и со всем освященным собором, и с думными людми, и со всею землею, где ему государю женитись; да как приговорят, и ему б пожаловати по тому и учинить; а без совету патриарха и всего освященного собора, и бояр, и думных людей того не учинити.

А против седьмой статьи, о городех, будет паны рада учнут говорити, что Жикгимонт король Полский и великий князь Литовский и сын его государь Владислав королевич те городы, в которых теперь полские и литовские люди, так и те, которые ныне за вором, со всем, как были до нынешние смуты, велят очистити к Московскому государству; а им бы боярину князю Василью Васильевичу с товарищи договор ныне учинити про кошт и наклад королевской, что королю учинилося в ратном подъеме, и про заплату полским и литовским людем. И учнут просити королевских убытков, что он поднимался в Московское государство под Смоленск; а полским и литовским людем, которые с гетманом и которые были при воре с Сопегою, учнут просити найму.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «ведомо самому великому государю Жикгимонту королю и сыну его, государю нашему, королевичу Владиславу Жикгимонтовичу и вам паном радам, что Московское государство и так до конца разорено и кровь невинная крестьянская многая пролилася, и многой народ крестьянской Московского государства выведен в Полшу и в Литву и в иные государства, и многие городы и места от воины полских и литовских людей запустели, да и ныне многими городами и месты владеют полские и литовские люди; а великий государь Жикгимонт король Полский и великий князь Литовский писал ко всем людем Московского государства, что он государь пришол в Московское государство для успокоенья государства, да и гетман Желковский многажды писал в Московское государство, что великий государь Жикгимонт король пришол в Московское государство и его гетмана прислал для успокоенья, чтоб крестьянская кровь престала литися, а Московское б государство приняло покой и тишину. И Московского государства патриарх, и митрополиты, и архиепискупы, и епискупы, и весь освященный собор, и бояре, и все люди Московского государства бьют челом великому государю Жикгимонту королю, чтоб великий государь Жикгимонт король пожаловал дал на Владимерское и на Московское и на все великие государства Росийского царствия сына своего королевича Владислава Жикгимонтовича, чтоб Божиею милостию и им государем государство Московское было в покое и в тишине, и такие б беды и разоренья и убытки в Московском государстве престали; и великий бы государь Жикгимонт король пожаловал для сына своего, государя нашего, королевича Владислава Жикгимонтовича, убытки свои и наклады отставил, а поход его государя в Московское государство под Смоленск учинился по его государской воле, и города Смоленска доступал, и войною и запустошеньем от полских и литовских людей болши найму Московскому государству убытков починилося, то сами можете разсудити».

А будет паны рада учнут говорити о заплате найму на тех полских и литовских людей, которые были с вором.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «сами то можете разсудити, за то ли тем людем наем давати, что они, без королевского повеленья и без рады Речи Посполитые, пристали к вору и кровь кристьянскую многую пролили, и Московское государство разорили, многие городы и места повоевали и пограбили, и монастыри великие обители выграбили, и раки чудотворные золотые и серебряные поимали, и оклады от образов золотые и серебряные, и сосуды церковные и казны монастырские, от многих лет собраные, розграбили и до конца святые места разорили? Такое зло починили, сложася с воры, чего в Росийском государстве искони не бывало, да сверх того имали они ж наем на воре, збирая Московского государства с городов; о том бы великий государь Жикгимонт король и великий государь наш королевич Владислав Жикгимонтович пожаловали поразсудили своим государским премудрым разумом; а государь бы наш королевич Владислав Жикгимонтович, видячи такие невинные крестьянские крови и разоренья, о своем государстве пожалел, за что таким людем наем Московскому государству платити. Да и ныне те полские и литовские люди, которые были с вором, мимо гетманское утверженье, Московского государства многие городы и монастыри разоряют и пустошат, и кровь крестьянскую проливают и в плен Московского государства людей ведут». Да однолично боярину князю Василью Васильевичу с товарищи бити челом королю и королевичу, как их Бог вразумит, чтоб великий государь король и великий государь Владислав королевич пожаловали, по гетманскому утверженью и крестному целованью, велели изо всех городов и мест Росийского государства, полских и литовских людей вывести; а которые городы в смуте за вором, и те б городы очистили к Московскому государству, а кошт бы королевской и наклад и заплату полским и литовским ратным людем велели от ставити, да и в утверженной бы своей грамоте пожаловали велели о той статье написати имянно.

А будет паны рада о коште и о накладе королевском, и о заплате полским и литовским людем отставити не похотят.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «мы о таком великом деле не токмо делати, и говорити не смеем; волен в том Бог, да государь наш королевич Владислав Жикгимонтович. Как он государь будет на Московском государстве, на своем царском престоле, и тогды он государь о том о всем, посоветовав, с патриархом, и со всем освященным собором, и с бояры, и со всем государством, обошлетца с отцом своим с великим государем с Жикгимонтом королем; да и в утверженной в гетманове записи, как он утвержался с бояры, написано ж: что о том вперед договор чинити. И нам ныне как о таком великом деле говорити без его государского повеленья, и такое великое дело имати на все государство без государского повеленья? А государство все Божье, да его государево; как он государь будет на своем царском престоле, и как он государь приговорит, так то дело и будет. А ныне б великий государь Жикгимонт король и сын его великий государь Владислав королевич пожаловали, свою государскую милость оказали ко всему Московскому государству, велели полских и литовских людей изо всех городов Московского государства вывести и очистити к Московскому государству; а которые городы за вором, и те городы очистити к Московскому ж государству».

Да однолично боярину князю Василью Васильевичу с товарищи о том великому государю Жикгимонту королю, и сыну его великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу бити челом, чтоб Московского государства все люди, услыша их государскую милость, радости наполнилися.

Да как та статья на тои мере постановитца, и боярину князю Василью Васильевичу с товарищи по тому и в утверженье та статья написати.

А против 8-й статьи, о полских и о литовских людех, чтоб их в порубежных городех не поместити, будет паны рада учнут говорити: для чего в порубежных городех полских и литовских людей не поместити?

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «сами, панове, можете разумети, толко полским и литовским людем жити близко свое отчинные земли, и в порубежных местех от них без смуты не будет; а Московского государства в людех сумненье будет от тово, почают в них на рубеже завладенья земли к Литовской земле; и для того в утверженье о том велели написати, что тех людей, которые будут при государе королевиче ис Полши и из Литвы, в порубежных городех не поместити, а в том им убытка никакого не будет, что их государь королевич пожалует не в украинных городех».

А против 9 статьи, Московского государства о людех, которые в Полше и в Литве в полону, паны рада толко учнут говорити, что дворян и детей боярских в Полше и в

Литве в полону никого нет; а которые дворяне и дети боярские иманы на делех или которые сами приезжали, и те все с гетманом с Желковским, а иные при короле на своей же воле, а в Полше и в Литве дворян и детей боярских нет; а которых мелких люден имали в полон, и то где сыскати?

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «ведаете, панове сами, которой год полские и литовские люди воюют Московское государство, а полон безпрестани из Московского государства в те годы отсылали и ныне Московского государства полон в Полше и в Литве многой. А гетман Станислав Желковской о том первое в Царстве Займище острожковским сиделцом целовал крест, а потом бояром и всему Московскому государству целовал крест, что Московского государства всяких людей мужеска полу и женска, которые в нынешнюю смуту, при бывшем царе Василье, взяты в полон в Полшу и в Литву, великому государю Жикгимонту королю велети, сыскав, отпустити из Полши и из Литвы всех до одного человека; и великий б государь Жикгимонт король пожаловал Московского государства полон весь велел сыскати и в Московское государство отпустити, чтоб тех невинных пленных людей слезы обратити в радость».

А против 10 и статьи, о Смоленске, будет великий государь Жикгимонт король от Смоленска не отступил, а учнут паны рада говорити, что от Смоленска королю не хаживать, покаместа Московское государство успокоитца, и городы все королевичу добьют челом и крестно целуют, или иные которые меры учнут о Смоленску вставливать, не хотячи от Смоленска отступити.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «великий государь Жикгимонт король Полский и великий князь Литовский писал ко всем людем Московского государства, что он государь пришел в Московское государство не для чего иного, толко для успокоенья Московского государства; да и гетман Желковский многажды писал в Московское государство, что великий государь Жикгимонт король пришол в Московское государство и его гетмана прислал для успокоенья, чтоб в Московском государстве кровь кристьянская престала литися, а государство б приняло покои и тишину. А по которой записи гетман целовал крест в церкве Займище острожковским сиделцом, и в той записи написано: как город Смоленск государю королевичу добьет челом, и Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому итти от Смоленска прочь со всеми ратными полскими и литовскими людми, а порухи и насилства на посаде и в уезде никакие не зделати; а как гетман утвержался с бояры, и он в своем утверженье написал же, что ему гетману к великому государю к Жикгимонту королю отписати, чтоб король по Смоленску бити не велел, и тесноты б никакие городу Смоленску учинити не велел.

А ныне, милостию Божиею, не токмо что Смоленск, и все Росийское государство государя королевича Владислава Жикгимонтовича изобрали государем, и для того мы ото всего государства приехали, великому государю Жикгимонту королю и сыну его, великому государю нашему, королевичу Владиславу Жикгимонтовичу бити челом, чтоб великий государь Жикгимонт король все Московское государство пожаловал, сына б своего, великого государя нашего, королевича Владислава Жикгимонтовича отпустил на Росийское государство; а сам бы великий государь Жикгимонт король от Смоленска со всеми с полскими и с литовскими ратными людми шел в свое государство, и из

Смоленского б уезду и изо всего Росийского государства полских и литовских людей, которые с гетманом и которые были с вором, велел вывести». Да однолично боярину князю Василью Васильевичу с товарищи Жикгимонту королю и государю Владиславу королевичу бити челом и паном раде говорити, как их Бог вразумит, чтоб король пожаловал от Смоленска шел в свое государство со всеми полскими и литовскими людми и из Смоленского б уезду и изо всего Московского государства полских и литовских людей велел вывести.

А приговоря и постановя о тех статьях, боярину князю Василью Васильевичу с товарищи бити челом великому государю Жикгимонту королю и великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб пожаловали о тех о всех статьях, о которых статьях они договор учинили и постановили, и те статьи, о которых гетман Станислав Желковской с бояры договор учинил и закрепил, велели написати в утверженную грамоту, и печати б свои государские к той грамоте велели приложити, и своими государскими душами закрепили, на той бы своей грамоте крест сами целовали, и паны б рада коруны Полские и великого княжества Литовского и полковники и ротмистры и напреднейшее рыцерство по томуж на тех записях крестным целованьем затвердили, чтоб то утверженье было крепко и неподвижно навеки.

А как те все дела совершатся, и грамотами утверженными и крестным целованьем закрепят, и митрополиту Филарету и боярину князю Василью Васильевичу с товарищи и всех чинов людем бити челом великому государю Жикгимонту королю и сыну его великому государю Владиславу королевичу, чтоб великий государь Жикгимонт король пожаловал отпустил сына своего, великого государя нашего, королевича Владислава Жикгимонтовича на Росийское государство; а великий бы государь королевич Владислав Жикгимонтович пожаловал шел на свои царской престол на Росийские государства не мешкая, чтоб его великие государства, будучи безгосударны, не пустели и не разорялися; а сам бы великий государь Жикгимонт король пожаловал со всеми полскими и литовскими людми и со всею своею ратью из Московского государства шел в свое государство в Полшу и в Литву, и изо всех городов и мест из Московского государства полских и литовских людей велел вывести.

Да митрополиту ж Филарету, да боярину князю Василью Васильевичу с товарищи бити челом королю и королевичу, как будет сойм в Полше и в Литве, и королевское б величество поволил прислати на соим ото всего Московского государства послов, чтоб на том сойме паны рада коруны Полские и великого княжества Литовского, и Речь Посполитая духовная и светская то все великое утверженье подкрепили и на тех утверженных записях крест целовали, что тому всему утверженью быти крепку и непременну навеки.

А будет Жикгимонт король или паны рада учнут говорити, что Жикгимонту королю тех дел закрепляти и креста целовати не годится; а закрепит те дела, крест целует на тех на всех статьях государь ваш королевич Владислав Жикгимонтович.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «многие в тех статьях такие дела, которые настоят меж великого государя Жикгимонта короля и великого государя нашего королевича Владислава Жикгимонтовича, и меж их великих государств и годны те дела обема государем и их государствами и великому государю Жикгимонту королю годитца на тех статьях и самому крест целовати, также б и паном раде коруны Полские и великого княжства Литовского и полковником и ротмистром и напреднейшему рыцарству целовати крест на том на всем, чтоб было Росийскому государству надежно и радостно, и было б такое великое дело стоятелно и неподвижно навеки».

А будет Жикгимонт король или паны рада учнут говорити, что Жикгимонт король и государь королевич Владислав Жикгимонтович утверженную грамоту на все на те статьи написати велят, и печати свои к той грамоте велят приложити, и крест целуют сами и паны рада коруны Полские и великого княжства Литовского и полковники и ротмистры и напреднейшее рыцерство; а им бы боярину князю Василью Васильевичу с товарищи по тому ж утверженная запись на все на те статьи написати и крест на той записи целовати за все Московское государство.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи велети на те на все статьи своя запись написати, и печати свои к той записи приложити и крест целовати. Да как утвержался с бояры гетман Станислав Желковской, и в тех записях написано, чтоб в столном городе на Москве хотя один римской костел быти мог для людей полских и литовских, которые при государе королевиче мешкати будут, и о том государь королевич с патриархом и со всем духовньим чином и с бояры и со всеми думными людми говорити будет.

И толко паны рада учнут о той статье говорити, чтоб та статья ныне в договоре и в совершенье учинити.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «в утверженных записях, как утвержался гетман с бояры, написано и укреплено крестным целованьем, что в Московском государстве и по городам и по селом римских костелов и всяких иных вер молебных храмов не ставити; да и острожсковским сиделцом, воеводам и всем ратным людем, гетман целовал крест, что костелом в росийских государствах не быти; а напомянул гетман в своей утверженной записи, чтоб в царствующем граде, на Москве хотя один римской костел быти мог, и о том написано, что государь королевич с патриархом и со всем духовным чином и с бояры и со всеми думными людьми говорити будет, и ныне нам о том, мимо его государя, как говорити? А Московского государства патриарх и все люди и ныне о том бьют челом великому государю Жикгимонту королю и сыну его великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, чтоб костелу римскому и иных вер ни одному в царствующем граде Москве и во всем Росийском царствии не быти».

И будет паны рада учнут говорити: у них в государстве, в коруне Полской и в великом княжстве Литовском, государь Жикгимонт король римские веры, да и паны болшие радные все и все лутчие люди римские веры, а которых иных вер люди в Полше и в Литве греческие и люторские и иных вер, и тем всем по их вере храмов ставити незаборонно; а вере римской в том порухи никакие нет: все то христьяне.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «в Полше и в Литве то повелось издавна, а в Московском государстве того не бывало; а толко где чево не бывало, а всчати которое дело вновь, и в том будет многим людем сумненье и скорбь великая и печаль; и государю б королевичу Владиславу Жикгимонтовичу пожаловати та статья велети отставити, и Московского государства людей тем не оскорбити, чтоб всем людем на него государя было радостно».

А будет учнут говорити паны рада: как был у царя Бориса Датцкого Фредерика короля сын Яган королевич, а женитца было ему у царя Бориса на дочери, и царь Борис для его велел поставити костел люторской.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «Яган королевич приехал был к царю и великому князю Борису Федоровичу всея Русии того для, что было царю Борису дати за него дочь своя, а ему было креститца в православную христьянскую веру греческого закона, да застигла его вскоре смерть в его в люторской вере; и датцкие послы и все королевичевы люди, которые были с ним, били челом царю Борису, чтоб царь Борис поволил им поставити для королевича тела за городом обруб деревяной, пока места королевичево тело государь их король пришлет, и царь Борис датским послом над королевичевым телом обруб деревяной поставити поволил. А как бы прислал датской король по королевичево тело, и тот бы обруб тотчас и сломали, да и про тот обруб во всем государстве в ту пору на царя Бориса многое сумненье было».

И будет паны рада за то упрямятся, чтоб костел хоть один в Московском государстве на Москве поставити.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити, чтоб тое статью написати в договоре потому ж, как в нынешних записях с гетманом написано, что говорити о том королевичу с патриархом и со всеми думными людьми, как государь королевич будет на Росийском государстве. Да в утверженной же гетманской записи написано, чтоб обоих государств думою быти и полским и литовским людем в приказех на порубежных городех до достаточного успокоенья Росийского государства, о том бы государю приговор учинити с бояры думными в свое время; и Московского государства всех чинов люди про ту статью великому государю челом бьют, чтоб того не было, кроме дела».

И толко паны рада о той статье учнут говорити, чтоб та статья договорити и в совершенье учинити ныне им боярину князю Василью Васильевичу с товарищи.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «напомянул гетман в своей записи, чтоб обоих государств думою быти и полским и литовским людем в приказех на порубежных городех, до достаточного успокоенья Росийского государства, о том бы государю приговор учинити с бояры думными в свое время; и Московского государства всех чинов люди тогда ж о той статье великому государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу били челом, и в утверженной записи написано, чтоб того не было; и ныне нам о той статье как говорити? Отложена та статья до государя нашего королевича, как государь королевич Владислав Жикгимонтович будет на своем царском престоле на Москве».

А будет паны рада за тое статью упрямятца и похотят с бояры о той статье договор учинити, чтоб до успокоенья Московского государства быти в порубежных городех в приказех и полским и литовским людем.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «посмотрите, панове, в утверженные записи, что утвержался с бояры гетман и крестным целованьем укрепили, как та статья написана; а Московского государства бояре и всех чинов и ратные люди, великому государю Жикгимонту королю и государю Владиславу королевичу и ныне велели о том бити челом, чтоб великий государь Жикгимонт король и великий государь королевич Владислав Жикгимонтович пожаловали велели б написати о том в своем государском утверженье имянно, что полским и литовским людем и в порубежных городех в приказех не быти ни на малое время, чтоб от того ссоры и смуты не было и Московского б государства людем сумненья никакого не было».

И будет паны рада учнут говорити: Московскому государству в том убыли никакие не будет, ещо в том прибыль будет, толко полские и литовские люди будут в приказех в порожних городех, до тех мест, покаместа Московское государство достаточно успокоитца; а вперед полские и литовские люди в Московских ни в которых городех не будут.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «как великий государь королевич Владислав Жикгимонтович будет на великих и преславных государствах Росийского царствия, на своем царском престоле в царствующем граде Москве, и мы чаем милости Божьи, что Московское государство успокоитца; а полскими и литовскими приказными людми никоторого успокоенья не будет, опричь того, что Московского государства людем в том будет сумненье; и государь бы Владислав Жикгимонтович тое статью велел отставити».

Да как та статья на той мере совершитца, и боярину князю Василью Васильевичу с товарищи о той статье и в утверженье потому велети написати.

А будет за тое статью станут крепко, и боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «нам отои статье, опроче того, иного приказу никоторого нет; а в прежних записях гетмана Станислава Желковского та статья написана, и ныне б написати в государском утверженье та статья по тому ж, как в гетманове утверженье написано. Да в утверженных же записях, как утвержался с бояры гетман Станислав Желковскои, написано, что о крещенье, чтоб государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу пожаловати креститися в православную христьянскую веру греческого закона и быти в православной христьянской вере греческого закона, и о иных недоговорных статьях и о всяких делех, что ся деяло меж государств издавна до нынешней смуты, как бы меж государми и их государствы о всем договор и докончанье учинилося, а любовь, милость и приязнь на обе стороны множилась и содержалась навеки, о чом сказал гетман, что топере от короля науки не имеет; и о том гетман с бояры приговорил, что послати о том бити челом и договор чинити к великому государю Жикгимонту королю и к королевичу Владиславу Жикгимонтовичу».

И будет паны рада учнут боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити, что с ними приказ о тех делех, что ся деяло меж государств издавна до нынешние смуты, как бы меж государми и их государствы о всем договор и докончанье учинилось; а любовь, милость и приязнь на обе стороны множилась и содержалась навеки.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: о которых делех ото всей земли Росийского государства бояре князь Федор Иванович Мстиславской с товарищи с гетманом с Станиславом Желковским говорили, которые дела надобны всему Росийскому государству, а гетман Станислав о тех делех у себя науки королевские не сказал, и мы от патриарха и ото всего собору и от бояр и ото всех людей Московского государства о тех делех великому государю Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому и государю нашему королевичу Владиславу Жикгимонтовичу и бьем челом, а болши того с нами о иных ни о каких делех приказу нет».

И будет паны рада учнут говорити: в утверженных записях гетмана Желковского написано, что говорити о всяких делех, что ся деяло меж государства издавна нынешние смуты; а в прежних летех государи московские завладели у Литовского государства многими городы и месты, и о тех бы городех ныне с нами паны радою договор учинити, как тем городом вперед быти, чтоб меж государми и государствы любовь, милость и приязнь на обе стороны множилася и содержалась навеки.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «в утверженных записях та вся статья написана по нашему прошенью для того, что в Росийском царствии, в порубежных местех: в Путивле, и в Чернигове, и в Смоленску, и на Белой, и в Торопце, и на Невле, и на Луках, и во Пскове и по иным местом, многими землями завладели насилством к Литовской земле, через старые рубежи, и многие обиды тем городом от Литовских украинных городов чинятца; и бояре гетману говорили, чтоб и о рубежех нанисати в утверженье, что быти рубежом Московскому государству с Литовскою землею потому, как были при великом государе царе и великом князе Федоре Ивановиче всея Русии и по перемирным грамотам 89 году, а в обидах сыскатись; и гетман о том науки королевские у себя не сказал же, и для того та статья написана в утверженных записях, чтоб вперед такие обидные дела в збвенье не были. А ныне с нами и о том не приказано говорити для того, чтоб за тем болшому делу мешкаты не было; а как даст Бог, государь наш королевич Владислав Жикгимонтович будет на Росийском государстве на своем царском престоле, и тогды о тех о всех обидных делех сошлется с отцом своим с великим государем с Жикгимонтом королем. А что вы вменяете к той нашей статье, говорити о своих делех, называючи городы Московского государства к Литовскому государству, и о таких нам великих делех нынеча не токмо что говорити, и помыслити нелзе; ведомо вам самим паном раде: как при прежних великих государех бывали послы и посланники на обе стороны, и о тех делех на обе стороны бывали многие речи, московские послы говаривали Московского государства о городех, которые ныне к Полше и Литве, а литовские послы говаривали, что будто их полские и литовские городы зашли к Московскому государству, толко о том говоря и споровався на обе стороны, отставливали. А ныне мы все целовали крест государю своему королевичу Владиславу Жикгимонтовичу и приехали есмя бити челом, чтоб он государь над нами умилосердился, шел на свой царской престол на Росийское государство, и в ту пору годитца ли нам, подданным его, о таких делех говорити? А как даст Бог, великий государь наш королевич Владислав Жикгимонтович будет на великом Росийском государстве на своем царском престоле, и великий государь наш, посоветовав с патриархом и со всем освященным собором, и с бояры, и со всеми думными людми, тогды о всех делех с отцом своим, с великим государем с Жикгимонтом королем сошлются послы своими; а мы ныне о том не только говорити, и помыслити о том не смеем».

А будет паны рада учнут говорити о каких о новых делех, которые дела в наказе им не даны, чтоб им боярину князю Василью Васильевичу с ними договор чинити и закрепляти.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи о таких статьях паном раде говорити, что им от патриарха и от архиепискупов, и епискупов, и ото всего собора, и от бояр, и от околничих, и всяких думных людей, и ото всее земли, о тех статьях приказу нет, и паны б рада те статьи и ныне отложили, покаместа государь королевич будет на своем царском престоле; и о тех статьях, поговоря государь королевич с патриархом и с бояры и со всеми людми, сошлется с отцом своим с великим государем Жикгимонтом королем.

А будет государя королевича Владислава Жикгимонтовича при короле в Московском государстве не будет, а велит им боярину князю Василью Васильевичу с товарищи король ити к королевичу в Полшу или в Литву, где королевич будет.

И митрополиту Филарету и боярину князю Василью Васильевичу с товарищи и всех чинов людем, которые посланы бити челом ото всего Московского государства, итти ко государю королевичу; где государь королевич будет, и бити челом государю королевичу, и делати и становити о всем по сему наказу.

А будет король или паны рада учнут говорити, что без болшого сойму, не прирадя всею землею, государю королевичу в Московское государство итти нелзя, и для того король велит сойм учинити коруны Полские и великого княжества Литовского всем людем, и они б дожидались сойму; а на сойме король о всех делех постановя, королевича на Московское государство отпустить.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «приехали мы от патриарха и ото всего освященнаго собора, и от бояр, и ото всех чинов людей Московского государства великому государю Жикгимонту королю и сыну его государскому, государю нашему, королевичу Владиславу Жикгимонтовичу бити челом, чтоб великий государь Жикгимонт король, постановя о тех делех, о которых мы ему государю били челом, отпустил бы сына своего, государя нашего, королевича на Московское государство, а великий бы государь наш королевич Владислав Жикгимонтович пожаловал всех людей Росийского царствия, шел на свои царской престол не мешкая. А толко сойму учнет государь наш королевич дожидатся, и Росийские государства, будучи безгосударны, и досталь разорятся и запустеют, и будет о том в Росийском государстве великая скорбь и смута; и великий бы государь Жикгимонт король и государь наш королевич Владислав Жикгимонтович всех людей Росийского царствия пожаловали, велели с нами о тех делех, о которьих мы им государем бьем челом, постановити ныне, не откладывая до сойму; и шел бы государь наш королевич Владислав Жикгимонтович на свой царской престол в царствующий град Москву не мешкая, чтоб Росийского государства все люди, увидев его государские пресветлые очи, наполнились радости и приняли б покои и тишину; а как великий государь наш королевич Владислав Жикгимонтович будет на своих великих и преславных государствах Росийского царствия, и государь наш королевич Владислав Жикгимонтович тогды особно послов своих на сойм пошлет. А будет король и паны рада конечно откажут, что без болшого сойму, без рады всех людей коруны Полские и великого княжства Литовского, отнюдь королевичу на Московское государство не хаживать, и велят им дожидатися сойму, а сойму толко вскоре не чаяти.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи бити челом великому государю Жикгимонту королю и королевичу Владиславу Жикгимонтовичу и паном радам говорити, чтоб ныне Жикгимонт король те статьи, которые ему государю возможно без сойму постановити, велел закрепити и крест бы на тех статьях целовали король и королевич, и паны рада, и полковники, и ротмистры, и напреднейшее рыцерство; а их бы послов со всеми людми отпустили до сойму в Московское государство, и сам бы великий государь Жикгимонт король со всеми полскими и литовскими людми из Московского государства вышел в свои государства в Литву и в Полшу, и всяких бы своих воинских людей из Московского государства велел вывести; а в которое время у них сойм будет, и Московского государства послы к тому времени опять на сойм будут; а в том королю прибыли никоторые не будет, что московским послом дожидатися сойму в Литве, да и в Московском государстве будет о том сумненье, толко послом будет задержанье.

И будет король и паны рада учнут говорити, что тому быти не возможно, что им не дождався сойму и не соверша дела ехати назад, и велят им дожидатися сойму; а сойм толко будет вскоре.

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «в том волен Бог, да великий государь Жикгимонт король и государь наш королевич Владислав Жикгимонтович, как им велят, и они так и делают и сойму учнут дожидатися; а ныне б они государи поволили им о том отписати к патриарху и ко всему собору, и к бояром, и ко всей земле, чтоб про их житье всему государству было ведамо; а которые люди приехали с ними ото всех чинов бити челом королю и королевичу, и король бы и королевич пожаловали их отпустили к Москве, потому что они приехали толко бити челом им государем, а дела на них ни которого не належит. А сам бы великий государь Жикгимонт король пожаловал, со всеми своими людми из Московского государства вышел в свои государства, и людей бы всех полских и литовских из Московского государства вывел, чтоб сына его, великого государя нашего, королевича Владислава Жикгимонтовича великие росийские государства не пустели и не разорялися».

Да на которой мере о том о всем постановят, и митрополиту Филарету и боярину князю Василью Васильевичу с товарищи о том о всем отписати к Москве к патриарху и к бояром.

А будет паны рада учнут спрашивати боярина князя Василья Васильевича с товарищи, на какове мере было утверженье бывшему царю и великому князю Василью с Свейским Карлусом королем и с Свейским королевством?

И боярину князю Василью Васильевичу с товарищи говорити: «в прошлом во 561 году вор, которой называется в прежнего в убитого вора, в Гришкино место Отрепьева, государским имянем царевичем Димитрием, с полскими и с литовскими людми и с воры с рускими людми, пришед под Московское государство и во многих людех Московского государства учала быти смута, и бывшей царь Василей, видячи такое в государстве смятенье, послал в Великий Новгород боярина и воеводу князя Михаила Васильевича Шуйского; а велел ему с Свейским Карлусом королем ссылатися и людей на помочь просити. И боярин князь Михайло Васильевич с Карлусом королем ссылался, и учинили договор и утверженье на том, что Карлусу королю прислати к царю Василью на помочь своих ратных людей на наем; а тем его ратным людем, против вора и полских и литовских людей, стояти вместе с боярином и воеводою со князем Михайлом Васильевичем Шуйским и с рускими с ратными людми, и Московское государство от вора и от полских и от литовских людей очистити; а бывшему царю Василью поступитися было за то Карлусу королю к Свейскому королевству города Корелы с уездом. И по тому договору Свеиской Карлус король прислал воеводу своего Якова Пунтусова с ратными людми. Да и другой был договор после того, боярин князь Михайло Васильевич Шуйский с воеводою с Яковом Пунтусовым учинил, что было воеводе Якову Московское государство от вора и от полских и от литовских людей очистити; а бывшему было царю Василью, и сверх Корелы, Карлуса короля за то почтити, толко б Карлусовым королевым вспоможеньем Московское государство от вора и от полских и литовских людей, которые с вором, очистилося. И про то вам ведомо самим, как было дело бояром и воеводам с гетманом с Станиславом Желковским, и в неметцких людех у чала быти измена: многие неметцкие люди отъехали в полские и литовские полки; а воевода Яков Пунтусов с досталными с неметцкими людми пошол прочь, бояр и воевод подал. И бывшей царь Василей в Корелу писал: города Корелы Карлусу королю давати не велел, потому что воевода его Яков Пунтусов и ратные люди по утверженью, на чем был договор и утверженье, не совершили; а после царя Василья и бояре в Корелу от себя писали, чтоб корелские воеводы и кореляне, города Корелы Карлусу королю не отдавали. А ныне волен Бог, да государь наш королевич Владислав Жикгимонтович; на которой мере похочет быти с Карлусом королем и с Свейским королевством, и в том его государская воля.

№ XVI

ГРАМОТА

патриарха Гермогена к польскому королю Сигизмунду III из Москвы от сентября 1611 года

Божиею милостию великому государю Жикгимонту королю Полскому и великому князю Литовскому, Рускому, Прускому, Жемоицкому, Мозовецкому, Киевскому, Волынскому, Подолскому, Подляшкому, Лифлянскому, Естонскому и иных, и дедичному королю Шведскому, Кгодцому, Вандальскому, княжате Финлянскому и иных; словенского языка, ясносиятельные православные веры греческого закона великого Московского государства соборные великие апостольские церкви престол правящии смиренный Гермоген Божиею милостию патриарх Московский и всея Русии и о Святем Духе Сынове и сослужебники нашего смирения, митрополиты, архиепископы, и епископы, и архимандриты, и игумены со всем освященным собором, и Московского государства бояре, и окольничие, и дворяне, и дияки думные, и стольники, и стряпчие, и дворяне, и дьяки, и всякие приказные люди, и головы стрелецкие, и дети боярские, и гости, и торговые люди, и стрельцы, и пушкари, и всякие служебные и жилецкие люди, и все православные христиане челом бьют и моление приносим вашего величества державе: ведомо вам, благородный и великодержавный королю: от благоверного великого князя Владимира, нареченного во святом крещении Василия, великого государства Владимерского и Московского скифетр российского царствия держали московския государи по своим государским степенем до приснопамятного и праведнаго государя царя и великого князя Федора Ивановича, всея Русии самодержца; и православная наша христианская вера греческого закона сияет яко солнце надо всеми, и Божиим праведным судом он великий государь царь и великий князь Феодор от земного и тлеемого царства преселись в небесное царство, игдеже вси праведнии почивают, иже уготова Бог любящим Ево, а за наши грехи царского их корени Московскому великому государству наследник не остался, и мы вси православнии христиане остались сиры без пастыря, и от тех мест и по ся места, всего Московского царства многонеисчитаемый народ яко море волнуется и аки корабль без кормника, сицеж и Московского великого государства многие неисчитаемые тьмытем народов, православные христиане не могут быть без пастыря; а был государь царь и великий князь Василей Иванович всея Русии, и он государство свое оставил и постригся во иноческий образ. И ныне великого Бога волею и хотением по своей ему воле, понеже царство, Божии жребии, ему же хочет, тому подаст и того возвысит и возвеличит и наставит на стезю правых, и на путь ко спасению; ныне ж молим ваше благородие: православные греческие светлосиятельные веры великого Московского государства, царские хоругви, власть и держава движется изшедшему от ваших чресл, к вашему благородному сыну, наияснейшему государю королевичу Владиславу Жикгимонтовичу, молим вас благодатию Христовою весь освященный собор, и царский синклит вкупе, и великого Российского царствия всенародное множество православных христиан, о великий самодержавный королю! Даруй нам сына своего, его же возлюби и избра Бог во цари, в нашу православную греческую веру, ея же пророцы прорекоша, ея же апостоли проповедаша, ея же святии отцы утвердиша, ея же всии православнии христиане неблазно и крепко содержаша, и по се время красуется и светлеет и сияет яко солнце; сия вера красна добротою паче всего сыном человеческим, на нея же Божественная благодать излиявшись, и яко сладкая цевница движущи новую и благолепную песнь духовную в концы земли в скоре слышаму сотвори. Сия вера точаще нелестное млеко сосца Непорочныя Невесты Христовы, яко же есть писано, духовными наказании воспитает и в мере возраста исполнения Христова сподобляет верных достигнута добре. Сия вера преблаженными и пребожественными дуновении Параклитовыми от всея земли отгна всякую бесовскую губительную прелесть; сею нашею верою святии апостоли и святии мученицы и преподобнии и пустынножители, Богу угодили и вселились в небесное царство. Сию веру многими снисканьми благоверный князь Владимир изыска, и святое крещение прият во имя Святыя и Живоначальныя Троицы, Отца и Сына и Святаго Духа, и от купели здрав изыде, славя Бога и многи люди крестив. О великий державнейшии королю! Великий государь! даруй нам государя, заповеди Божия соблюдати, и державу Рускую сохраняти, и нас во тихости и в кротости и в любви и в милости содержати. Даруй нам царя, им же бы вера христианская не разорилась. Аще царь верен будет Богу, и Бог для его и людем его, согрешения отпустить. Аще ли царь будет Богу неверен, то большое зло наводит Бог на землю ту, понеже той есть глава земле, и пастырь всему Христову стаду словесных овец православных христиан. Патриарх Иаков пасый безсловесныя овца, и человеку хотя ответ дати, а не Богу, и нощь без сна провождая и зной и студень терпя, чтоб ничто от стад онех погубити: кольми паче нам пасти не надбезсловесными стоящими, но над духовными овцами, и не человеку ответ дати, но Богу, и безсловесных снискивают человецы, а словесных взыщет Бог, понеже дела рук Его. О великий королю, государь полский слышим вас яко с великим мудрым доброумием и спехом наше моление приемлете и все стрясше наше печалное и своим послушным люблением к нам пишете. Благодарим Бога всегда о вас, и мним свет Параклитов вселишась в вас и с радостию моление приносим о душах ваших, что не хотите Бога гневить и нашея православный и Богом любимыя веры не хотите порушити, но и писанием своим нас подтверждаете, и мы о том хвалу Богу возсылаем и вас молим и от такого прошения молити не престанем, дондеже услышит нае велие твоей державы благородие, и дарует нам царя с верою приняти святое крещение, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, в нашу православную греческую веру; любве ради Божия смилуйся, великий государь, не презри сицеваго прошения, да не и вы сами Богу погрубите, и нас богомольцев и толиких неисчетных народов многих оскорбите; заповедь государя и завещание крепко имамы вси, еже безо всякого сумнения молити вас великого государя; вам же безо всякого прекословия еже непреслушати нас в заповедях Божиих, а Бог послушает и укрепит вас не токмо в земном, но и в небесном царствии. А послали есмя к вам великому государю ото всего собора о том великом деле бити челом, и молити вас: пресвещеннаго Филарета митрополита Ростовского и Ярославского, да Спаса новаго архимандрита Еуфимия, да Троицы Живоначальныя Сергиева монастыря келаря старца Аврамия, да Николы Чудотворца Угрешского монастыря игумена Иону, да Вознесенского протопопа Кирилла. А милость Божья и Пречистыя Богородицы и великих чудотворцев молитва, и нашего смирения и всего освященного собору благословение и молитва да есть и будет с вашим благородием во веки, аминь. Писана в царствующем граде Москве лета 7119 сентября в…

№ XVII

ДНЕВНИК

осады Смоленска Польским королем Сигизмундом III в 1609, 1610 и 1611 годах

Пана подскарбия надворного великого княжества Литовского и другие квартовые роты все остались позади в непроходимых лесах. Чиновник ксендза бискупа Виленского, известясь, что за паном гетманом следует еще войско на Лукомль, снял мосты и завалил дороги.

СЕНТЯБРЬ 1609 года

5 сентября. В Орше, ничего нового.

6. Пан гетман с паном Пржемыским были у короля. Того числа приказано было пану городничему Оршанскому писать письмо к смоленским обывателям, оправдываясь в нарушении границ смоленских, происшедшем без ведома короля и пана гетмана от своевольных украинских людей, и что будет суд над ними.

7. Три орудия осадные привезены из Витебска.

8. Получено известие из Бобруйска от 4 сентября от пана воеводы Брацлавского, что он предполагал быть у Могилева ко вторнику. Находящиеся, однако ж, при нем роты идут весьма медленно по причине худой дороги. Переправившись в непродолжительном времени в Пиотровицах и починив несколько испорченных возов, он пойдет, куда король прикажет.

9. Пришли большие орудия из Вильны, переправленные с большим трудом через Днепр, ибо 4 дня занимались переправой, которую, однако же, совершили благополучно.

10. Получено известие, что квартовые роты проходили мимо Могилева. Отправлен туда дворянин пан Барановский, дабы они там не останавливались и в том месте не забирали нужного для короля продовольствия.

11. Приведенный москаль сказал, что смоленские обыватели в тревоге, но что ожидают помощи от Скопина; также подтвердил прежние рассказы, что в Смоленске нет ратных людей, кроме 200 детей боярских и 300 стрельцов.

12. Привезен ответ от воеводы Смоленского на письмо пана старосты Оршанского, в коем просит, чтобы король остановил разлитие христианской крови, отведя назад не только войско, с которым сам наступает, но и давно находящееся при Димитрии; Шеин, исчисляя титулы Шуйского, прибавляет к ним, называя его дедичным владельцем Северской земли.

13. Полевые и осадные пушки вывезены из Орши к границе: с ними 400 человек пехоты под начальством пана Граевского.

14. Пан воевода Брацлавский приветствовал короля. Тогда же было тайное совещание. Того же числа отцы иезуиты заложили костел святого Михаила в Орше в присутствии короля.

15. В Орше получено известие, что наши вторглись в пределы Смоленские с людьми пана подскарбия Литовского, и захватили много добычи. Королю было это очень досадно, ибо люди московские, наипаче же холопы, показывали уже наклонность к сдаче.

16. Король из Орши отправился ночевать в Дубровну. С ним шла и его пехота. Следовали также некоторые роты и отряды гусарские и казачьи; королевское знамя, однако же, не было распущено.

17. В Дубровне ожидали целый день прибытия других полков, коих много осталось позади при воеводе Брацлавском.

18. В Ивановицах совещались, переходить ли границу с частью войска, или ожидать, пока соберутся все? Решили, чтобы пан гетман двинулся вперед с пушками, а король медленно следовал бы за ним, оставаясь ночевать в небольшом расстоянии и выжидая идущих позади людей. А затем пан гетман двинулся; с ним при пушках находилось 400 человек пехоты Граевского. Роты гусарской самого пана гетмана 200; квартового войска три роты по 150 лошадей: пан канцлер Литовский также поехал с гетманом.

19. Представлены были 5 москвитян, которые посланы были от земли с просьбой о помиловании и обещанием целовать крест и доставлять продовольствие, лишь бы их не убивали и не жгли.

20. Там же был смотр людям пана Пржемыского:

Того же числа после обеда пехота немецкая пана Вайера, старосты Пуцкого, стройно вошла в королевский лагерь на смотр: хоругвей 7, в каждой по 200 кнехтов, одетых небогато, но зато люди отличные и хорошо вооруженные.

Того же числа посланы универсалы из канцелярии, дабы сдались королю, с обещанием сохранить греческую веру по древнему обычаю и пощадить имущество; причем замечено им, что если станут упорствовать, то подвергнут крайнему разорению себя, жен, детей и все свое достояние.

21. Король двинулся к Московской границе в следующем порядке:

В таком порядке перешли мы через границу, у речки Иваки, и тут пан Щестный-Криский, вице-канцлер Коронный, от имени двора поздравлял короля со счастливым вступлением в ту землю, которую грубый народ осмелился присвоить себе за 96 лет тому назад; он изъявлял желание, чтобы Бог во хвалу святого имени Своего допустил не только счастливо начать предприятие, но и довести оное до благополучного окончания, для расширения владений короля и для доставления ему бессмертной славы. Утро все было пасмурно, и дождь перепадал, но, коль скоро король переехал через мост, около 10 часа в ту же минуту небо так прояснилось, что не было видно ни одной тучи, и погода благоприятствовала до вечера.

Того же числа в Василев прибыла рота князя Порыцкого, в 150 конях состоящая.

22. Идущие впереди короля выступили, а король приостановился в Василеве, поджидая следующих за ним людей.

23. Прибыли в Красное по чрезвычайно худой дороге и там нашли около ста человек Московской черни, которая просила у короля пощады и обещалась целовать крест и дать продовольствие, лишь бы их не отдавать на произвол солдатам.

Того же числа пан канцлер Литовский показывал королю свой полк.

24. Там же. Показывал королю людей своих пан маршал Литовский:

25. Там же. Возвратился из Смоленска ездовой, отправленный туда с универсалом: ответа письменного не привез, а сказал только, что универсалы приняли, и по прочтении Смоленский воевода сказал ему: «Ты много пустого говоришь, короля нет при войске; он остался в Вильне, идет только Лев Сапега с Жолкевским; ежели в другой раз приедешь с такими же предложеньями, напоим тебя водою».

Того же числа около вечера показывал своих людей пан староста Кржеменецкий:

26. Также и пан Хойсцкий показывал королю 40 гусар отличных.

Того числа до Соросны. Рота пана Невядомского с паном Омульским, поручиком казаков пана Литовского канцлера, подошла к самим стенам Смоленска, и, сразившись с москвой, убили несколько людей, а более десятка ранили; захваченных же одного чернеца и нескольких стрельцов отослали к королю. С нашей стороны перебили одному руку бердышом; под другим убита лошадь. Пленные сказывают, что смоленские жители не верят приезду короля; людей, способных к битве, имеют немного, стрельцов только 500; пушек достаточно, но стрелять некому.

27. Над рекой Ухиней.

28. Там же получено известие, что Михайлу Борисовича, который сносился с паном канцлером Литовским и уведомлял о происходившем в Смоленске, повесили при дороге, вложив ему в руку записку, что тот вор Михайло Борисович повешен за свое воровство со Львом Сапегой, коего извещал о том, что делалось в крепости.

29. В Любно. Пан гетман Коронный оттуда ездил к стенам осматривать положение крепости, шанцев и войск. Стычку производили у самых стен. Из крепости стреляли, но не часто, и к нашим отзывались, дабы не стреляли, а дозволили бы говорить с собой. Затем спрашивали: «Идет ли сам король с войском?» Когда же им отвечали, что точно идет сам, то не хотели верить, пока один москаль, пойманный прежде паном Пржемыским, клятвенно не стал уверять их, что король тут находится. Тогда они сказали: «Поедем к старшинам и уведомим их о том, а вам доставим ответ». На стычке наши убили двух человек. Того же вечера сами обыватели начали жечь предместье смоленское, не щадя и церквей. Из Любно видно было большое пламя.

30. Над речкой Яченкой. Пан канцлер Литовский с паном Пржемыским, опасаясь, дабы по другой стороне Днепра не завезли на гору пушек из крепости, коими могли бы вредить нашему лагерю, построили плоты и переправили несколько десятков казаков и пехоты, которые схватили писаря акцизного княжества Северского с тремя его людьми, осматривающего позицию лагеря и войска. Он рассказывал, что в Смоленске довольно пороху, ядер и другой аммуниции, но что людей способных к битве немного, кажется, до 4000. Сказывал также, что наверное станут защищаться, Утверждал и то еще, что смоленские обыватели имеют намерение поддаться королю, если самозванец овладеет столицей. Писарь сей человек хитрый и сметливый.

ОКТЯБРЬ

1. Пан воевода Брацлавский со своим полком представлялся королю его милости над речкой Яченкой.

Потом король ехал к великому лагерю под Смоленском в следующем порядке.

За королем придворная хоругвь, под которую сего числа вступила рота пана статы Кржеменецкого копейщиков

И другие чиновники придворные, как Коронные, так и Литовские, и прочие дворяне королевские.

А в лагере под крепостью пан канцлер Литовский ожидал короля со своим полком.

Когда мы подступали к лагерю, то москва, увидев королевских людей, встревожилась и зажгла посад, который горел только до дня, хотя домов могло быть до 6000. Часто уже тогда стреляли из крепости. Ночью немецкая пехота, подступив под крепость, дабы получить возможность лучше рекогносцировать оную и ознакомиться с ее местностью, имела стычку с теми, которые при угольной башне выпущены были из крепости к Днепру; притом пехота сия зажгла устроенные неприятелем срубы. От сего встревожился гарнизон в крепости и начал чаще стрелять и звонить в колокола. Потом, однако ж, пехота вынуждена была затушить пламя и отступить назад.

2. Снова пан гетман с несколькими шотландцами и нидерландцами объезжал крепость, осматривая позицию и укрепления города, имеющего 37 башней, а так как ограда представляла более вид круга, чем овала, то доступ к ней не так был удобен, как могло бы то казаться. Ворот было от стороны сожженного посада три, с южной стороны три и с северной также три; двое только были прикрыты деревянными срубами. Множество черни стояло с пожитками над Днепром, и там солдаты пана гетмана захватили из пожитков сих довольное количество и с людьми.

Пополудни пришло 400 лошадей копейщиков пана Людвика Вайера, и когда шли на назначенное им место, то из них конюха одного убили из пушки и за ним лошадь, потому что слишком поднялись на гору, и сей был первый, убитый пушечным выстрелом. У одного товарища из роты пана Тенчинского убиты две лошади из-под повозки. Также убили двух лошадей гайдуцких. Стреляют часто и из пушек дальнометательных. Ночью один капитан немецкий измерил пикой стену крепостную и донес, что толщина ее в 3 локтя.

Получено известие, что немцы оставили Скопина-Шуйского, но когда из Москвы были получены деньги, то Скопин опять уговорил их возвратиться к себе. Между тем пан Иван Сапега ударил на лагерь Скопина, искусно расположенный и шанцами укрепленный, и вломился было уже в шанцы, но немцы, недалеко еще отошедшие, поворотясь, отбили его, однако не с большим уроном. Затем пан Сапега возвратился в свой лагерь.

Князь Шуйский Великий Ивангород и другие два замка уступил Каролюсу. Затем Каролюс послал в Москву на помощь немалое число немцев и шведов.

Люди пана воеводы Брацлавского схватили купца из Смоленска, который рассказывал, что только 300 стрельцов находятся в городе, ибо 200 других воевода отправил в Бриски, а хотя и приказал было им возвратиться, но они не послушались. Сказывал и то, что граждане сначала положили под присягой не жечь посада, но что воевода, видя большое королевское войско, встревожился и объявил им, что невозможно никак защищать вместе и посад и крепость. Тогда все воскликнули: «Жги, жги!» Вследствие чего зажжен был посад. Сказывал еще, что пушкарей находится 100 и пушек также 100. На каждой башне вверху по одной, в середине по две и внизу по одной. А когда стреляли ночью 1 октября, то одна пушка лопнула, и пушкарю оторвало руку, и хотя еще он не умер, но в живых не останется.

Того же числа на Днепре поставлен мост, приведенный 2-го октября из Орши. Всей пехоте, бывшей в лагере, приказано заготовлять туры.

4. Князь Корецкий показывал королю свой отряд из 40 гусар и 40 казаков. Пан гетман приказал сделать поиск при помощи петард. Вследствие сего пан маршал Литовский у краеугольной башни при городе от стороны нашего лагеря за полтора часа до начала дня открыл стрельбу из малых полевых пушек для стращания и из мортир бросал бомбы в крепость, для встревожения простого народа, коего множество в крепости. Пан Вайер, староста Пуцкий с немецкой пехотой должен был приложить петарду к другим воротам от полевой стороны. А пан кавалер Новодворский с паном Шембеком в девять часов от башни над Днепром пошел с другими петардами к Абрамовским воротам. Диверсия пана маршала учинена была хорошо. Петарды пана Людвика Вайера произвели малое действие. А там, где пан кавалер был с паном Шембеком, петарды взорвали и те, и другие ворота, но пехота венгерская, которая должна была наступать со своими начальниками, не хотела идти к крепости. Трубачи, также долженствующие подать сигнал о выбитии ворот, бежали от пана Новодворского. Итак, подвиг ничем кончился. Петардщики, бывшие дважды в крепости, отступили, и войско, стоявшее в готовности, принуждено было отойти. Погибло от ружейного огня и от камней (ибо долго перестреливались) до 10 человек пехоты венгерской и немецкой, а раненных от камней и стрельбы было до 70.

5. В сию ночь пехота немецкая имела лучший успех с другой стороны от Днепра в части города (прилегающей к посаду, сожженному самой москвой), обнесенной валом и имеющей сообщение с крепостью посредством шанцев. Немцы, изгнав москву из шанцев, подложили огонь, причем много неприятелей было убито и сожжено с домами, а именно до 40 служилых немцев, вышедших из крепости, а когда гнались за бежавшими в крепость, более десяти кнехтов вторгнулись в ворота, но должны были отойти по причине весьма сильной стрельбы. Схватили попа, который указал место, где стена была слабее и повреждена от огня. Захвачен также и другой москаль, рассказывавший, между прочим, что народ чуть было камнями не побил воеводу за то, что сжег посад, и что 5 москалей сговорились поджечь порох в крепости; из них один был схвачен и пытан, но не оговорил товарищей своих.

6. Показывали королю:

Обыватели мстиславские прислали своих посланников к королю, предлагая готовность свою споспешествовать предприятию и извещая, что снаряжают под Смоленск до 200 козаков и 150 копейщиков.

7. Пан Юневич, воеводич Бржестский и староста Цеценский, привел на смотр 100 копейщиков.

Того же числа пришли к королю посланники от запорожских казаков, испрашивая хоругви и донося, что их до 300[5] идут к королевскому войску. Они потом расположились лагерем при одном монастыре, по другой стороне над Днепром, вместе с полком пана Вайера, для отпора, если бы москва сделала нападение; москва, узнав, что там находится много людей, не столь отваживалась на вылазку.

8. Пан Гербурт, воеводич Русский, показывал 100 копейщиков.

Ночью пан староста Пуцкий поставил туры против угольной башни, из которой более всего стреляли на лагерь. Для охранения сей батареи и на содержание при ней переменной стражи назначено 400 человек королевской польской пехоты, 200 пана старосты Кржеменецкого и 2 немецкие хоругви. Потом прибавлено еще 200 венгерцев для облегчения службы прочих и для учинения сильнейшего отпора на случай неприятельского нападения.

9. Стреляли из сей батареи в угольную башню, с которой часто отвечали, но без всякого урона для наших, укрываемых самим срубом, москвой занятым, на коем она имела свои шанцы. В башне, однако ж, наши пушки делали значительные проломы. Но москва принялась так удачно засыпать землей, что вскоре завалила башню, хотя прежде ядра насквозь проходили.

Той же ночью пан маршал Литовский по другой стороне Днепра, где москва сожгла посад свой, устроил шанцы, и поутру из полевых пушек поздравлял архиепископа и воеводу. Жители весьма встревожились, ибо пушкарь с первых выстрелов попал в дом воеводы и потом сильно стрелял в крепостную ограду.

10. Пан Вайер начатую с утра стрельбу по башне прекратил в первом часу пополудни, когда король собирался ехать за Днепр, дабы лучше осмотреть крепость. Дано знать, что в двух осадных пушках оказались трещины, так что из них более стрелять невозможно. Затем король отправился на ту сторону Днепра, а перед ним шла хоругвь пана старосты Кржеменецкого. В то время как король производил рекогносцировку, сделано два пушечных выстрела из шанцев пана Вайера по башне, и видно было, как ядра насквозь пролетали, но москва не переставала засыпать землей и отвечала из пушек.

Когда король возвратился в палатку, привели пойманного на фланкировке боярского слугу, который сказывал, что из шанцев пана Вайера убито в крепости 3 пушкаря, что стена значительно повреждена, но башня засыпана, и за ней сделан ретраншемент.

11. Той же ночью пушки из того места, откуда стрелял пан Вайер, привезены в лагерь, ибо напрасно было бы терять порох и ядра.

12. Однако пан маршал приказал сильно стрелять по городу, начав с самого утра.

В полдень был смотр роте пана старосты Брацлавского из 150 копейщиков.

После обеда стреляли опять из шанцев пана маршала, но москва не отвечала. Когда спрашивали пленных почему, то сказывали, что от сильной стрельбы вода пропадала из колодцев, а за водой к Днепру ходить трудно, и оттого в крепости смирно стояли.

Пан староста Хмельницкий приводил на смотр роту.

Ночью пан маршал Литовский подвел ближе к самому городу мортирную батарею для метания бомб в крепость. Тогда же гайдук зажег мост, коего большая часть сгорела; москва хотела было препятствовать сему действию, но была отражена выстрелами.

Там же убиты ядрами один гайдук князя Збаражского и другой пана конюшего Литовского.

13. К вечеру брошены в крепость две бомбы из мортир, дабы узнать, как далеко упадут: одна упала под стеной, другая хорошо перелетела и встревожила людей. Ночью бросали чаще. Сделался пожар, но потушили. Одна бомба упала на башню, где, лопнув, много москве повредила. Той же ночью убита одна женщина боярская и двое детей, отчего в крепости сделался плач и большая тревога.

14. Пришли казаки запорожские числом до 3000 и стали лагерем по другой стороне крепости, где с полком своим стоял пан Людвиг Вайер, поблизости ворот, называемых Абрамовскими, куда ходил с петардами пан кавалер Новодворский. Того числа пан канцлер Литовский отправил одного гайдука в крепость, сказывая, что Богдан Величанин имеет к ним королевское слово. Приказали войти в крепость гайдуку, и когда вошел, то держали его там с час; пан канцлер думал, что хотели его мучить. Однако после совещания отпустили его, сказывая, что готовы слушать, что скажет Богдан. А так как уже был вечер, то и отложено дело сие до другого дня. Потом пан гетман послал в шанцы пана маршала с приказанием удержаться от неприязненных действий. И так ночь проведена в тишине.

Богдан Величанин, сойдясь с ними, сказал: «Король его милость удивляется вашему упорству и грубости, что вы не встречаете его с благодарностью, когда он, как христианский государь, жалея о разлитии христианской крови, столь давно здесь продолжающейся, пришел в намерении прекратить оное, и если окажетесь достойными такой Божией милости, то и принять вас под свое покровительство, по случаю смерти государей ваших и частой перемены их. И потому внемлите доброму намерению короля, который хочет вас помиловать, сберечь жен и детей ваших и сохранить неприкосновенно ваши права и обычаи и веру со всеми обрядами ее». На сие ему отвечали: «Мы похваляем государя короля вашего за то, что хочет поступать с нами по-христиански, но опасаемся литовцев, ибо на них положиться нельзя. Если бы король и обещался в чем присягой, то они не сдержат слова, по примеру стоявших под Москвою, которые хотя и уверяют, что воюют за нас, однако же сами забирают жен, детей и дочерей наших и разоряют наши волости. Впрочем, дав время боярам выспаться спокойно после понесенных ими трудов, завтра отправим к вам на переговоры»; и с тем разошлись, отложив все до другого дня. Однако из крепости сделано несколько выстрелов из пищалей, потому что наши, как люди свободные, часто близко подъезжали к стенам.

16. Москва, приняв Богдана Величанина под крепостью и попотчевав его водкой, сказала ему, как и прежде: «Мы уже Шуйскому, государю нашему, целовали крест, и он обещает помочь нам, и потому пусть король ваш делает, что может, мы же останемся верны нашему государю». Итак, грубый народ успел заставить нас потерять два дня. Затем надлежало уже обратиться к иным средствам.

Того же числа пришли в лагерь 350 выбранцев подляшцев, коих вел пан Чернеевский. Ночью пан гетман приказал пану Вайеру подвести шанцы ближе к стене против Богословской башни. На них поставили 4 осадные пушки. Когда насыпали туры, ружейными выстрелами убиты 2 выбранца подляшских, а 3 опасно ранено.

С утра целый день стреляли из пушек в башню очень часто и сделали немалый пролом. Из крепости отвечали, но изредка и без вреда для наших.

К вечеру пан Гаевский, староста Усцкий, неосторожно стоявший в шанцах, ранен в горло выстрелом из пищали, так что тут же упал и скончался.

18. Стреляли сильно из шанцев пана маршала и пана Байера.

Того же числа стрельбой из шанцев пана маршала убило 5 попов и боярина, молящихся поутру в церкви, называемой Пятница.

19. Часть немецкой и королевской пехоты делали шанцы у самих стен. Из крепости стреляли камнем, часто перестреливаясь из мушкетов и пищалей; двое наших ранено, но не опасно, а наша пушка сбила с разрушенной башни двух москалей, метавших камнями в наших.

20. Ночью пехота по приказанию пана гетмана начала копать траншеи в 30 только шагах от стены. Был там сам пан гетман. Двое наших ранены выстрелами.

21. Вышло было из крепости до 20 москалей для добытия языка, но бывшие на страже увидали их, почему они возвратились в крепость, не сделав ничего.

22. Того числа стреляли часто в город и в стены из шанцев пана маршала и пана Вайера.

23. Валлоны пана Розена были на смотру у короля.

200 Запорожские самые лучшие казаки пришли в королевский лагерь.

24. Казаки пана Соколовского, писаря Литовского, едучи за добычей за несколько десятков миль от Смоленска по направленно к Москве, захватили боярина с подьячим, отправленных из Смоленска к Шуйскому с письмами, и привели их к королю.

После обеда пан Медем, лифляндец, показывал 60 конных рейтар.

Того же числа получено от верных людей известие, что запорожские казаки, бывшие при царе, по приказанию князя Рожинского, гетмана тамошнего войска, пришли к Белой и, убив перед крепостью до 3000 москалей, взяли город; но другие в замке защищаются. Запорожцы сии хотят при удобном времени идти на приступ, ибо огнем не желают брать крепости, в ожидании большой добычи.

25. Несколько десятков москалей, собравшись, схватили пехотную хоругвь пана старосты Сондецкого по неосторожности поручика и по большой оплошности пехоты, поставленной у моста для недопущения до реки выходящих людей за водой из крепости от стороны шанцев пана маршала. При сем случае москали унесли мостовые срубы, из коих поделали себе банкеты. В сем предприятии они направляемы были одним венгерцем, давно уже поселившимся в Москве. Унеся хоругвь, они без всякого урона возвратились в город. Пьяный хорунжий, который хотел было опять отнять хоругвь, был ранен.

26. Запорожские казаки, присланные из-под Белой от тамошнего войска, представлялись королю, изъявляя покорность и послушание и желая именем короля под начальством королевских гетманов продолжать свои подвиги.

К вечеру несколько десятков конных москалей, ободренные вчерашней добычей и успехом, вышли из крепости и ударили на стражу, но при помощи приспевшего подкрепления их обратно вогнали в крепость.

27. Тело покойного пана Гаевского повезено из лагеря в Польшу.

Того же числа был суд над потерявшими хоругвь – поручика приговорили к смерти, а 72 гайдукам предоставлено заслуживать вину свою в голове атаки, когда пойдут на приступ. Но и прежде того должен получить прощение тот из них, который бы до приступа еще отнял хоругвь у неприятеля или сделал какой значительной подвиг.

28. Читаны переводы писем, которые пленные везли из Смоленска к Шуйскому – в них рассказывают все, с ними в то время происходившее, но, по обыкновению москалей, с преувеличением своих подвигов. Пленные сказывают также, что копаются большие слуховые колодцы в пяти местах в предостережение от подкопов.

29. Назначенные посланцами к подмосковному войску пан Пржемыский, князь Збаражский, пан Людвик Вайер, пан Скумин, писарь Литовский, и пан Домарацкий получили известное наставление.

Того же числа от того войска приехал пан Кнут, который сказывает, что ожидают с радостью приказания королевского.

К вечеру пойманного с письмами боярина послали в ближайшие к городу шанцы для переговора с москвой. Будучи в шанцах, он стал убеждать, чтобы ударили челом королю, представляя, что подвергнутся большой опасности, если будут упорствовать. Москва же отвечала из-за стен: «Если бы ты был в городе, то думал бы так, как и мы думаем, но теперь ты говоришь как пленный». Он усиливался уговаривать их, напоминая, что от Шуйского помощи ждать нечего и что людей королевских много и станут разорять волости, почему увещевал, чтобы сжалились над самими собой и над женами и детьми своими. Отвечали: «Не хотим погубить душ своих». Затем он просил, чтобы позволено ему было говорить с ними в другое время. Отвечали: «Ежели о сдаче толковать будешь, то незачем приходить, но о другом каком добром деле всегда и везде свободно тебе будет говорить с нами, когда захочешь», – и так того дня разошлись.

30. С пятницы на субботу во 2 часу ночи началось молебствие в церкви Бориса и Глеба, московских патронов, при которой находится пост от войск пана гетмана. Молебствие было 40-часовое, на котором в воскресенье король был на обедне и на вечерне. Много воинов приходили на молебствие в оба дня и исповедовались и причащались.

31. В субботу к самому вечеру москва сделала вылазку из двух ворот.

Из Копытецких ударили на стражу пана канцлера Литовского, но, будучи мужественно встречены, возвратились в крепость. Из других ворот напали на пана Людвига Вайера и там долго сражались. Один москаль, как кажется, знатный, с собольим воротником, часто прискакивал к нашим, которые старались его окружить, но более десятка стрельцов берегли его и несколько раз выручали. Когда же он возвращался в крепость, то некто Тржебуховский, подбив своей лошадью его лошадь, опрокинул его и, держа уже за воротник, нанес ему саблей две раны в голову, но наконец отпустил его, не выдержав стрельбы отстаивающих его людей. Сам Тржебуховский был ранен в руку рогатиной. В бою пало 6 москалей, но пехота унесла их, как то у них водится.

НОЯБРЬ

1. Воевода велел схватить одного боярина, бывшего сотским, за то только, что сказал: «Однако ж, когда сил недостанет, мы должны будем сдаться, а лучше бы вовремя». На другой день после пытки боярин умер.

Того же числа получено известие, что Скопин-Шуйский из своего войска отрядил 30 бояр, дабы собрали разбежавшихся по лесам людей и перехватывали или убивали наших фуражиров. Из тех бояр некто Тржаска, собрав 3000 крестьян, нападал из лесов и убил 40 пахоликов пана маршала и 10 казаков пана Краковского.

2. Назначен к первым посланцам, имеющим отправиться в Москву, вместо пана Викентия Войны пан Скумин, староста Брацлавский. Вследствие некоторых известий посольство умножено.

К вечеру москва сильно стреляла каменьями в наших и ранила двух пехотинцев.

Передался один москаль, пробравшись чрез отверстие, сказывает, что в крепости большее бедствие и дороговизна. Пуд соли около половины нашего корца продается по рублю; четверть ржи по рублю же. Нет сена для лошадей. В воде недостаток. Вылазки делают для того только, чтобы могли кого отправить к Шуйскому, ибо уже близ 4-х недель как никого не было ни от них, ни к ним. Он же рассказывает, что и сегодня готовятся к вылазке с той же целью. Узнав о том, служившие в полку пана гетмана паны Моравец, Борковский, два Срединские, Давидовский и некоторые другие собирались вечером, а другие за ними, но, прежде чем доскакали, увидели, что стража дерется с вышедшими на вылазку. Бросились дружно и копьями счастливо сразились с москвой. Москва возвратилась в крепость, они преследовали ее с саблями в руках, но наткнулись на пеших стрельцев, которые начали убивать под ними лошадей. Первый пан Давидовский потерял коня, но спасся, мужественно отбиваясь от превосходнаго в числе неприятеля – русских было 150. Младшего пана Средзинского они так окружили, что он не мог спастись, хотя сражался довольно долго; товарищи, удержанные ружейным огнем, не могли пособить ему, и он попал в плен. Другие спаслись невредимыми, с окровавленными саблями; то доказывает, что много москвы погибло, но они трупы своих людей уносят. Пан Борковский только ранен рогатиной в левую руку.

4. Ночью на среду бросали бомбы в крепость; из них 6 попало, и загорелся один дом, так что видно было пламя; множеством народа, однако ж, потушили, хотя и не без потери в людях.

Пополудни стража пана Людвика Вайера поймала москаля, простого мужика, который доносил то же о бедствии и дороговизне, что и передавшийся прежде стрелец, прибавляя, что Средзинского привели к воеводе и спрашивали, скоро ли король отступит. Сказывал также, что наших не изнуряют, и пленным дают по несколько грошей, а есть их до 50, ибо наши столь беспечны, что, возвращаясь с фуражирования, почти мимо самых стен проходят.

5. Сказал тот же москаль, что собираются на вылазку ночью из крепости на шанцы. Поэтому стояла в ружье ночью сотня пехоты, и были в осторожности в шанцах и часто стреляли. Поэтому москва, видя нашу готовность к отпору, ничего не предпринимала.

Того же числа стреляли сильно из пушек в меньшую башню возле Богословской, и сделан значительный пролом вверху.

6. Пришли к королю депутаты от казаков запорожских с изъявлением покорности, с просьбой о пожаловании хоругвей и с извещением, что пан Велегловский манит их к Дмитриевой конфедерации, но что они не хотят поднимать оружия против короля.

Получено также известие, что Дмитриево войско сделало конфедерацию на следующих основаниях: заслуженной платы отыскивать соединенными силами, противиться, ежели бы кто хотел на них вооруженной рукой наступать, и пана своего не покидать. Пахолики, однако же, отозвались, что они не станут служить против своего короля.

7. Другие депутаты от казаков из Вязьмы пришли к королю с изъявлением покорности и готовности служить. Их было до 3000, самых отличных и опытных.

Пан староста Велижский получил известие, что один казак, из полка донских казаков, служивший целое лето под начальством пана Гонсевского, услышав, что пан Гонсевский отправился к королю, отстал от его людей, которых оставил между Торопцом и Велижем, и отправился к Дмитрию. Получив от него грамоту, чтобы ему все повиновались, он, с несколькими сотнями донских переодетых козаков, потянулся к Торопцу. Но торопчане, напав на него, разбили и самого его казнили на столбе.

Между тем пан староста сносится с казаками запорожскими, стоящими у Белой, узнав, что они пришли служить королю.

То еще слышно, что Василий Шуйский и Дмитрий Скопин очень встревожены.

9. Ничего.

10. Казаки, сговорившись с паном Людвиком Вайером, бросились ночью к воротам с топорами, но сильная стрельба из крепости не допустила их к оным.

Той же ночью с другой стороны один поручик из полка пана старосты Пуцкого хотел зажечь ворота, но был убит из пищали.

Того же числа пан маршал в своих шанцах захватил пахолика, который бежал из полка пана воеводы Брацлавского, обокрав одного солдата, и передался смоленскому воеводе. Тот отправлял его уже однажды ночью шпионом в лагерь. Во второй раз он был схвачен. Он много рассказывает, и видно, что обо всем знает, ибо, во-первых, указывает, где хранится порох и сколько есть ядер, исчисляет, кто убит из знатных московских людей и кто где похоронен, а таких много, сказывает, что народ ежедневно понуждает воеводу к сдаче крепости, дабы могли жизнь свою спасти. По словам его, воевода отделывается тем только, что уверяет, будто бы король со дня на день имеет двинуться к столице. Да и когда повозки наших посланцев переправлялись чрез Днепр, они обрадовались, думая что король выступает в поход к Москве.

Пахолик тот берется зажечь пороховые магазины, но ему не доверяют.

11. Получено донесение от пана Добки, которого депутаты наши отправили к Москве с извещением о своем следовании, что пан Вержбицкий, стоящий в Дорогобуже, принял его учтиво и с почтением и под прикрытием 100 человек отослал в Вязьму, где стоит пан Велегловский, имея при себе до 400 москалей. Добка обнадеживает, что королевские посланцы будут там хорошо приняты, ибо и от того войска отправлены к королю депутатами Русецкий, Мархоцкий и Модржевский, кажется, с хорошими известиями, а именно, того только желая от короля, чтобы царице предоставлен был Самбор на вотчинном праве, а им за тяжкую их службу дозволено было воевать Молдавскую землю, и на том хотят покориться королю. Слышно, что Дмитриево войско поразило Скопина.

12. Посланцы королевские отправились в путь к подмосковному войску.

Того же числа пан Коханский, бывший посланником в Турции, возвратился к королю с добрым ответом и с дружеским предостережением о некоторых делах.

Из наших шанцев наряжены два москаля, из коих один брат игуменов, на переговоры с осажденными, ибо прежде желали размена пленных, но потом отреклись. По той стороне от пана маршала были днем о том переговоры, но ни в чем условиться нельзя с этим медвежьим народом.

Долго посланные двое пленных уговаривали к сдаче осажденных, но глухому все сказки – и, поспорив между собой в весьма грубых выражениях с обеих сторон, разошлись. Потом стреляли очень сильно.

14. С пятницы на субботу около шестого часа немцы пана Вайера заметили, что Москва вышла из крепости большой толпой к Днепру за водой, в которой ощущали недостаток. Немцы начали стрелять, дабы не допускать неприятеля к воде; москва, осветив стены плошками, открыла также такую сильную стрельбу, что люди в лагере встревожились. Кто-то, полагая, что делается вылазка на лагерь или на шанцы, приказал трубить тревогу, другие подумали, что уже идут на приступ, и, желая иметь участие в добыче, поспешно прибежали. Стычка продолжалась более часа с жестоким огнем, ибо и бывшие в шанцах сильно стреляли, а Москва из-за стен не умолкала, опасаясь петард, которые они называют такварами; из наших каждый, приспевший верхом или пешком, хотел выстрелить свой выстрел. В лагере все оставались в готовности к бою почти до полуночи.

Пан Коханский вручил турецкие письма, в коих султан удостоверяет о постоянной своей дружбе, прибавляя, что, так как она существовала с нашими предками, то и нам должно стараться ее поддерживать.

Сообщил также некоторые предостережения от поганства, он предварял, что надобно королю присматривать в Польше за некоторыми людьми беспокойными и недоброжелательными.

16. Получено известие от пана Добки, что приехал в Вязьму и был хорошо принят паном Велегловским, только когда хотел писать к пану гетману, то воевода Дмитриев, начальствующий в Вязьме, не хотел, не прочитав писем, дозволить посланным с ними отправиться в путь, и письма сии по сию пору еще не получены.

17. Ночью москва опять толпой высыпала из крепости к Днепру, желая запастись водой; усмотренные нашими, они возвратились в крепость не без урона – с обеих сторон долго стреляли – наши никого не потеряли.

Того же числа пан Модзелевский объяснял пану гетману, что не он причиной бывшего грабежа, но некоторый татарин, по оклику назвавшийся Лупиным. Пан гетман отпустил его с тем, чтобы он отыскал того татарина, ибо иначе из того дела не выпутается.

18. Около полудня (не достав ночью воды и дров) опять неприятели вышли из крепости, еще большей, чем прежде, толпой. Кнехты из шанцев пана маршала с той стороны Днепра и из шанцев пана Вайера принялись их отражать – два гайдука убиты и один кнехт ранен.

19. Пан гетман приказал сделать шанец на одной горе, с которой можно бить в ту часть крепости, куда перебрались бояре с воеводой, дабы укрыться от стрельбы пана маршала. С горы сей удобно обстреливать все заулки той части города.

Того же числа спустился один москаль из крепости, но сломал себе ногу и оттого не скоро пришел к шанцам. Он известил, что к Шуйскому отправлены некоторые лица; за ними послали в погоню. Он сказывал также, что в крепости большое бедствие от недостатка воды, соли и дров.

Того же числа пан Харлинский на русском языке уговаривал народ и стрельцов, дабы не подвергали душ своих такой гибели и сдались богобоязливому королю, который не только им возвратит имения их, но даже возведет их в бояре и разделит между ними боярские волости, лишь бы только они схватили тех, кои с таким упорством ведут их на гибель. Он их еще научал броситься на воеводу. Но они ему не отвечали, а только с умилением слушали.

20. Поутру от пана маршала начали сильно стрелять в часть города, где показался пожар, отчего в крепости много людей пострадало. Однако народ потушил пожар. Того же числа был смотр гусарской роте пана Малинского в 100 коней.

21. В субботу до полудня москва высыпала на лагерь низовых казаков, но вскоре отогнана была с криком обратно в крепость. Оттого люди в лагере потревожились, и была сильная стрельба из шанцев и из крепости. Тогда убит пушечным выстрелом один француз, а другой немец при новых шанцах ранен в руку.

22. Спокойно.

23. На другой день москва толпами выходила, желая запастись, как и прежде, дровами и водой. Усмотрев сие, пехота из шанцев пана маршала не хотела допустить их к воде, но была отбита по причине многолюдства неприятеля, ибо они вышли на битву в числе 600 пехоты и около 300 стрельцов, однако наши, получив подкрепление, снова обратились на них и долго стреляли. Убито наших несколько, а москвы до 10. Убит гетманский казак Олексеевич, оттого что пьяный, гонясь за ними, попал в самую сильную их толпу. Взяты в плен два москаля, слуги боярские, и кто-то из них знатный убит.

Того же числа приехали к королю депутаты от подмосковного войска.

На другой день те депутаты приветствовали короля и отправляли посольство, которое рыцарством принято было с негодованием.

Был совет рыцарства у пана гетмана; туда собрались все паны сенаторы, рассуждая, дать ли ответ депутатам. Многие настаивали, чтобы с ними строго поступить.

26. Депутаты отправлены обратно.

27. Привезены 4 большие пушки из Полоцка и Витебска.

28. Москва высыпала из крепости за дровами и водой. Против них выбежала пехота пана старосты Сондецкого и изгнала их из церкви, находящейся близ крепостных стен; но когда наши возвращались, то из крепости открыли по ним сильный огонь. Убиты пушечными выстрелами поручик пехотный пана старосты Сондецкого и хлопец пана маршала, находящийся при нем. От ружейных выстрелов пали два гайдука при шанцах пана маршала. Из одной пушки убиты два товарища пана Коссовского, рядом стоявшие.

Ночью пан маршал приказал сжечь малую церковь, в которой москва обыкновенно укрывалась, выходя за дровами.

29. Казаки низовые привели москвитянина, шедшего в Смоленск с письмами от царя Шуйского и от Скопина. В письмах не было ничего важнаго, ибо были давно уже писаны; требовалось только, чтобы о себе извещали сколь можно чаще.

30. Из крепости передался один боярин и сказал, что осажденные от недостатка воды и дров доведены до того, что предпочитают ударить на шанцы и испытать последнего счастья, чем гибнуть в нужде. Но воевода не выпускает их на битву, опасаясь, чтобы не потерпели важного урона и даже чтобы не передались королю, отчего в обоих случаях оборона крепости ослабела бы.

ДЕКАБРЬ

I. Пан Блендовский, слуга князя Рожинского, приехал от подмосковного войска с письмами от некоторых лиц к пану гетману и к пану вице-канцлеру Коронному. Он сказал, что князь Рожинский, узнав о приближении пана Добки и королевских послов, тотчас же приехал из-под Троицы в большой лагерь под Москву; что он очень беспокоился о задержании пана Добки, почему и послал немедленно просить его поспешить приездом своим в лагерь под Москву, и что, вероятно, он уже сам отправился к Можайску навстречу послам, которых Блендовский выпроводил из Вязьмы к Москве.

Целое войско по предостережению передавшегося боярина стояло весь день в готовности, ожидая московской вылазки, однако ничего не было.

Пан гетман с сенаторами и некоторыми ротмистрами приговорил к смерти ротмистра пана Модзелевского за то, что не мог оправдаться по делу о грабеже и нападениях на находящихся при короле литовских татар.

4. Казнен Модзелевский.

5. Пан гетман по дошедшим сведениям, что москва собиралась сделать вылазку, приказал войску быть в готовности, что и исполнено, но вылазки не было.

(Под числами 6, 7, 8 и 9 в рукописи ничего не отмечено. – Прим. Д. Бутурлина).

10. Из крепости передался стрелец, рассказывающий о великом недостатке дров и продовольствия и что к реке сделали ров наподобие шанцев, дабы безопасно ходить за водой. Он же донес, что один москаль, пришедший в крепость, сказывал, что литва радуется полученному известно о разбитии Скопина под Троицей.

II. К пану гетману привезли попа, который просил, дабы король дал ему письмо к архиепископу, к воеводам, к стрельцам и ко всему миру. Он уверял, что хотя бы пришлось ему претерпеть мучение, но что он решился уговаривать смолян и направлять их к тому, чтобы они более не противились воле Господней и сдались бы во избежание новых бедствий для земли и бесполезного пролития крови. В залог же своей верности он предлагает оставить сына своего у пана гетмана. Его отправят в крепость, лишь только письма будут изготовлены.

12. Получено известие, что пан Добка возвратился из лагеря подмосковного войска, но что послы взяли его обратно с собою. Он привез послам охранительную грамоту за печатью и подписью Дмитрия, данную королевскому посланнику, для свободнаго и безопасного отправленья их посольства к коронному рыцарству. Добка привез также грамоту и от рыцарства, которое, удостоверяя в безопасности послов, обещалось защищать и охранять их от всякого насилия.

Пан староста Велижский доносит из-под Белой, что, выждав удобное время, он отправил на приступ запорожских казаков и своих поляков, что наши зажгли башню и пробрались было на вал, но сильная стрельба не дозволила им продолжать наступление, и что по сей причине они возвратились в шанцы, причинив значительный урон москве, а сами потеряв весьма мало (ибо только 12 казаков убито на приступе).

Князь Рожинский и пан Велегловский прислали уговаривать казаков, стоящих под Белой, чтобы не отставали от Дмитрия; казаки отвечали, что хотят сохранить верность свою королю и крепко защищать его честь. К сему они присовокупили, чтобы подобных предложений им более не делали, потому что им даже кажется неприличным их слушать.

Приказано отправить 4 пятигорские роты и часть татар в помощь пану старосте Велижскому; в пятницу они выступили к Белой.

14. Посланники получили известие, что Скопин-Шуйский с большим войском наступает на Троицу и, выйдя из Александровой слободы, находился уже в полутора милях от Троицы, где стоит войско Димитриево при пане Сапеге. Скопин, где только делает укрепления, устраивает оные на манер нидерландцев и имеет с собой много немцев.

15. Один поп решился идти в Смоленск, взяв письма от короля к архиепископу, воеводам и посадским, с намерением уговаривать их к сдаче. В залог оставил при пане гетмане своего сына. В понедельник он отправился туда и, кажется, был принят охотно, но и сего дня еще ничего о нем не известно.

16. Замечено, что неприятель начал вести тайник от Пятницких ворот к Днепру для беспрепятственного снабжения водой. Видя сие, и наши сбоку стали копать землю, дабы не допустить осажденных к воде.

Начали в городе раздавать рожь для продовольствия народа, чего у них не делается, как разве по крайней необходимости.

17. Спокойно.

18. Ничего.

19. Ничего.

20. Прибежал гонец с письмами к королю от пана гетмана, извещавшего о новой опасности в Лифляндии от Мансфельда, который, по вступлении войска на квартиры, со свежими силами собирается на Пернов.

21. Был тайный совет.

Того же числа начался в лагере юбилей.

22. Передался один москаль из крепости и рассказывал то же, что и другие, о недостатке дров, воды, соли и продовольствия, также, что копают к реке ров наподобие шанцев, дабы снабжаться водой.

Попа, посланного с письмами от короля, в крепость приняли, но воевода с архиепископом не дозволяют ему показываться публично. Сдаваться не думают, ожидая вскоре сильной помощи от Шуйского.

23. Вечером публиковано с трубами, что один москаль с письмами от Шуйского скрывается по деревням с тем, чтобы пробраться в крепость; приказано его искать и обещано 100 червонцев тому, кто его доставит к пану гетману.

24. Спокойно.

25. Стреляли на стражу, когда сменялась.

26. Приехали к королю капуджи турецкие. 100 товарищей из разных рот отличных и богато одетых, встретили их не столько для чести, сколько для показания, как отлично королевское войско. Потом были отведены они на квартиру.

27. Рыцарство целый день провело в молитве.

28. Паны сенаторы собрались к пану гетману для выслушания капуджиев, коих проводили довольно парадно через лагерь: впереди ехало много красивых товарищей, другие гарцевали по лагерю в разных местах, а пехота разных рот стояла по обеим сторонам с мушкетами. Из пушек также стреляли сильно по крепости. Паны сенаторы приняли их как обыкновенно водится. Они поздравив короля от имени турецкого султана, требовали, дабы сами могли вручить письма королю. Но когда им по некоторым уважениям было в том отказано, то они отдали письма коронному вице-канцлеру и возвратились на свою квартиру.

29. Приехал посланный к королю от запорожских казаков с просьбой о хоругви и жалобой на князя Рожинского, что в письме своем угрожал виселицей за то, что не соглашались служить Дмитрию. Король милостиво его принял и велел дать хоругвь.

30. Немцы пана Вайера, усмотрев тайники, веденные москалями к реке, ударили на них и их оттуда прогнали.

31. Передавшийся из крепости москаль сказывал, что переговоры и увещания ни к чему не поведут и что добывать крепость должно силой. Он говорил еще, что один купец из Полоцка передался в крепость и уверял, что вскоре король отступит, чему москали очень радовались.

Он донес также, что попа, принесшего в крепость письма от короля, пытали и что в крепости умирает множество людей от разных болезней, так что ежедневно хоронят от 20 до 50 человек.

1610 год

ЯНВАРЬ

1. Получены письма от панов послов из Дмитриева лагеря, в который вступили они 14 декабря довольно пышно с 3800 (вероятно, 380. – Прим. Д. Бутурлина) человек пехоты и 400 отличных копейщиков; прочих оставили они позади в нескольких милях для удобнейшего продовольствия. Видно, что Скопин наступлением своим так стеснил тот лагерь в отношении продовольствия, что в оном ощущают не только дороговизну и недостаток, но даже и некоторое опасение. Встречу им делал сперва пан Зборовский с 200 людей, а потом выехал и сам князь Рожинский, в санях, по причине болезни; с ним находился пан староста Сандецкий. У самого же лагеря приветствовал послов москаль Плещеев от имени Дмитрия.

На третий только день они имели аудиенцию, ибо до того времени от них домогались, чтобы они почли государя их своим приветствием, но, так как к нему они не имели никакого поручения, то и отозвались, что не могут сами от себя войти в сношение с ним. Засим рыцарство вынуждено было выслушать королевских послов. Пан Пржемыский отправлял посольство с успехом, ибо знатнейшие казались довольными; другие же или не хотели понимать, или, недослышав, не поняли. Затем требовали от послов сообщения данного им наставления; послы выдали записку с изъяснением причин как посольства, так и вступления короля в Россию.

Рыцарство, собравшись на другой день, вместо совещания занялось ругательством Яниковского, взводя на него, будто бы он самовольно отменил наставление, с коим посланцы их отправлялись к королю; даже чуть его не убили, говоря, что он мерзавец и что ему не следовало распоряжаться их честью, когда своей уберечь не умел. При сем случае произошло великое замешательство; жолнеры разбили решетку, сделанную для преграждения сообщений, и едва старшины успели их унять. Яниковский советовал на словах и немедленно отвечать послам; но прочие и рассуждать о сем не допустили. Пишут, что много есть доброжелательствующих государю и отечеству и что хотя там почти каждый ротмистр ценит заслуженное жалованье свое во сто тысяч, но, видя невозможность получить такую сумму и, с другой стороны, будучи теснимы Скопиным, который начинает их одолевать, они рады были бы лишь что-нибудь получить. Письма из лагеря и показания приезжающих оттуда людей согласуются в том, что им пришлось бы уже отступить со стыдом и уроном, если бы король не вступил в Россию, но что поход королевского войска столько же их ободрил, сколько Скопина встревожил; но всего более их обуздывало войско, пришедшее с панами послами, которое по разнесшимся слухам они полагали в большем числе, ибо от нас отправлено только 2000 человек, а они считали их до 7000. Однако ж знатнейшие пишут, что, хотя бы с ними послы и уговорились и хотя бы москва, при Дмитрии находящаяся, также передастся нам, все еще дело нельзя будет полагать конченым и придется Скопина отражать оружием, а может быть, даже и окончательные трактаты заключать с Шуйским. На 27 декабря велено было отправить по два товарища с каждой роты на переговоры. Полк пана Сапеги и люди пана Вильковского и Копыцинского не хотели подписать конфедерации – что много поможет к лучшему и скорому успеху.

Царица с тем ложным Дмитрием не устыдилась смотреть на въезжающих панов послов, которые по отправлении посольства возвратились в свой лагерь. Царь объявил желание ехать прогуляться под Москву; как слышно, пан Вишневецкий не хотел было его пускать и лошадей велел запереть, но он настоял на своем и выехал с 400 донцов и таким же числом москалей. Из наших никто с ним не поехал. Напротив того, пан Рожинский погнался за ним и привел его обратно в лагерь, не доверяя ему, ибо дело его плохо, и хотя и желают, чтобы в договоре и он, и царица были уважены, но так как не менее того его жестоко ругают и он это знает, то, не полагаясь на наших, он хочет бежать.

2. Донесено пану гетману, что пан Вержбицкий, занимавшей Дорогобуж на имя Дмитрия, возвратился в лагерь с бывшими при нем людьми. Вследствие сего известия отправили ротмистра казацкого Нелюбовича с казаками и со стрельцами, который и занял на имя короля Дорогобуж и тамошние волости, приказав разбежавшимся крестьянам возвратиться в деревни.

3. Казаки пана Коронного кравчего заняли на имя короля какой-то малый замок в сторону от Дорогобужа и также тамошние волости.

4. Получено известие, что Велегловский, находящийся в Вязьме со стороны Дмитрия, узнав, что запорожские казаки послали к королю его милости с предложением своего покорства и с просьбой о присылке им хоругви, возвратился из Вязьмы в лагерь. Казаки от того вознегодовали на подмосковное войско и жаловались, будто тамошний гетман вместо заслуженной платы и награждения угрожает им виселицей.

5. Ротмистр квартового войска Горецкий, уговорившись с несколькими товарищами, ночью подошел к смоленским стенам от Абрамовских ворот и для известной военной надобности измерил высоту каменной стены; но, возвращаясь, был замечен неприятелем и был в большой опасности.

Стреляли часто из крепости и, насмехаясь над паном Вайером, говорили ему: «Отчего не приходишь к нам за колядою, как обещался», а вечером, когда музыканты играли под стенами, один смолянин сказал: «Вы пляшете, а наши жены и дети плачут».

7. Капуджи турецкие отправлены в Вязьму, а письма посланы будут вслед за ними, ибо не было переводчиков в лагере, а держать их более казалось неприлично, ибо под предлогом искать с жидов и армян удовлетворения константинопольских купцов они действительно приехали шпионами, для разведывания о королевских силах.

8. Ничего.

9. Некто Садовский из роты пана старосты Белокаменского проезжал около стен, чтобы стать на стражу, потому что пришла его очередь, но москва, устроив засаду поблизости наших передовых постов, выстрелила по нему из мушкетов, сбила его с лошади и еле живого утащила в крепость, где он и скончался.

10. Спокойно.

11. Получены известия от наших послов, от 24 и 31 декабря. Доносят, что, вследствие первого посольского предложения, сделанного паном Пржемыским, назначено было 27 декабря явиться из каждой роты по два товарища для узнания от панов послов о воле короля его милости и для объявления собственных своих желаний. А потому паны послы принуждены были ожидать назначенного дня, в который, съехавшись, сперва предложили, чтобы король его милость довольствовался согласием Лжедимитрия, которого они поддерживают, на уступку Северской земли и Смоленска и за то способствовал бы возведению на престол самозванца. В ответ им поставили на вид неудобоисполнительность и даже непристойность их предложений, ибо, может быть, труднее было занять предлагаемые области, чем самую столицу, а с другой стороны, не было бы никакого приличия возводить на престол человека, не имеющего ни малейшего права на оный. Тогда они сказали: «Пусть же нам король его милость заплатит заслуженные нами 20 миллионов и притом удовлетворит и Дмитрия, и царицу; тогда мы ему и Речи Посполитой рады будем доброжелательствовать». Когда же и на сие им возразили, что для столь огромной суммы недостанет ни Москвы, ни половины света, то они начали требовать, чтобы король его милость обеспечил 5 миллионов на своих столовых имениях в Польше, а остальное позволил им отыскивать на Северской земле. Паны послы и на то отозвались, что королям, государям нашим, не вольно обременять долгами столовые имения, только в пожизненном пользовании у них находящиеся, и что для сего нужно согласие всех чинов; к сему они присовокупили, что хотя бы и согласие было дано, то и тогда такую значительную сумму не в Польском королевстве найти можно, а разве только на испанских галионах. Также напоминаемо им было и то, что они дело имеют с собственным государем своим и что речь о пользе не одного короля, а общего Отечества, и что им предстоит случай оказать услугу не кому другому, как самой республике. Рыцарство, усовещенное возражениями послов, ограничилось, наконец, требованием, чтобы король его милость удовлетворил жолнеров наличными деньгами как за две протекшие четверти жалованья, так и вперед за третью четверть, и чтобы затем что останется недоплаченным из заслуженных ими денег было им выдано после окончательного завоевания России, обеспечив, впрочем, сей долг на Северской земле. Паны посланники, и на то не соглашаясь, спросили у них, за что королю платить за две четверти, в которые они ему не служили, и откуда взять деньги на заплату третьей четверти вперед, когда они сами знают, что государственные доходы незначительны и собираются с трудом? Притом заметили им, что они обязаны более сделать для Отечества, чем для чужого, которому, однако ж, служили долго и мужественно, не получая от него платы, что, впрочем, не оспаривали права их требовать от России заслуженного жалованья, но не в такой мере, как они написали в списках, поданных Дмитрию, по коим не предстоит никакой возможности удовлетворить их, и что, наконец, если бы когда дошло до платежа, то предстояло бы сделать расчет соразмерно цене, какую прочее рыцарство получает от короля, и только за то время, в какое кто действительно служил, а не за произвольно показанное ими о себе в списках, а также и в исчислении четвертей, просимых в награду сверх службы, должно будет руководствоваться умеренностью и не требовать выше возможного. Кончилось тем, что знатнейшие из рыцарства дали знать, что жолнеры соглашаются допустить поверку списков, не требовать в награду четвертей сверх службы и ожидать платежа из Московской казны, но настаивают на том, чтобы получить немедленно одну четверть и обеспечить участь своего Дмитрия и царицы. С сим вместе согласились, хотя и неохотно, и на то, чтобы паны послы дали знать Шуйскому, что желают вести с ним переговоры об обидах и насилиях, причиненных Речи Посполитой и нашим людям. О том же сообщено было и думным людям, и боярам, и духовенству. Наших в Тушинском лагере людей считают всего до 7000. Москвы множество, которая того только и ожидает, чтобы мы между собой согласились, и готовится обратиться на ту сторону, к которой пристанет польское войско, ибо между ними нет единомыслия, да и в самой Москве многим боярам, а кажется, и всему миру, наскучило уже царствование Шуйского. Пока не ведали о нашествии короля, желали иметь государем Голицына. Находящееся же в поле московское войско нарекает на царство Скопина. Отправляли лазутчиков в столицу. Пан Доморацкий, снесясь с теми, с коими в бытность свою в Москве имел связи, узнал, что купцы наши, негодная Русь, дали знать миру и духовенству, что король его милость хочет восстать против их веры и церквей, а потому увещевали их не приставать к королю. Да и Шуйский распространяет молву, что воюет не для сохранения своего престола, а за веру, желая тем москвичей приманить к себе. Однако ж паны послы отправили других лазутчиков, дабы как можно лучше успокоить мир, бояр и духовенство насчет их веры и обрядов. Да и сами послы делают такие же уверения как тайно, так и открыто находящимся в лагере москалям, обещая им под присягой, что король его милость не обманет их. Хуже всего того, что под Троицей Скопин сильнее пана Сапеги, которому князь Рожинский, по личной злобе, по сию пору не хочет давать помощи. Если же пан Сапега принужден будет отступить от Троицы, то тамошняя москва возымеет более отваги, а напротив, здешняя потеряет дух. Ежедневно ожидаем дальнейших известий, умоляя Бога, дабы сильной рукой Своей споспешествовал начатому к славе Своего имени и к утверждению святой веры. О том ложном государе своем и сами громко говорят, что не тот, который был, да и москва признается также, что не тот. Но наши, за неимением лучшего предлога, хотят под его именем отыскивать заслуженной платы, а бедная москва, боясь лютости Шуйского, желает держаться хоругви его противника, каков бы сей ни был. Удивительно, однако ж, что наши, ведая, что он не тот, за кого себя выдает, и видя, что он человек ничтожный, необразованный, без чести и совести, ужасный богохульник, пьяница, негодяй, сам ничего придумать не умеющий и ничьего совета слушать не хотящий, некресть, который даже о поляках, или, как москва говорит, о литве, не только никогда хорошо не отзывается, но даже, если бы имел власть и возможность, то хотел бы всех их истребить, – за всем сим чтят его, хотя, впрочем, Бог весть, как. Так, например, недавно князь Рожинский в его присутствии ударил по щеке и бил палкой любимца его Вишневецкого, а пан Тышкевич тут же то же сделал без всякого уважения к его особе. Оттого, наверное, если бы нашел возможность, бежал бы в другое место, как и в самом деле о том помышляет, но его стерегут, одним словом, наши держатся предлога, а не человека.

12. Москва из-за стен приглашала на переговоры, но, вероятно, приближался кто-то из начальников, ибо вдруг замолчали, прося, однако ж, обождать до ночи. Затем пан гетман наскоро поехал к шанцам, но более со стен не откликались.

13.

14. Один москаль передался из крепости и рассказывает о большом голоде в войске и в крепости, и что он лучше решился бежать, чем с голоду умереть.

15. Получено известие, что ложный Дмитрий, увидев готовность поляков на соглашение с королевскими послами и к близкому заключению договоров, 6 января, оставив царскую почесть и жену, бежал из лагеря в Калугу, незадолго до вечерней зари.

16. Москва, заметив подкопы, которые наши давно уже вели для взрыва стен порохом (о том по сю пору не упоминалось в дневнике не от неведения, а дабы тайнейшее предприятие не разгласилось между людьми), повели также свои подкопы от угольных ворот, коих верхушка разрушена нашими выстрелами, вверх по горе и обнесли оными несколько башен и куртин. Встретившись при Шембековом подкопе, начали стрельбу с обеих сторон и с большею опасностью для наших. Но как они подошли к подкопу, то ни из пищали, ни из мортиры, заряженной большим каменным ядром, кусками железа и мелкими каменьями, не нанесли нашим вреда, и наши также только четырех из них ранили выстрелами.

17. Несколько бояр из Дорогобужского уезда били челом королю и для других просили покровительства; из них одного послали за людьми, пошедшими к Калуге по повелению царя, для приведения и их к присяге королю его милости. Над сими людьми начальствуют один из Шаховских и Кернозицкий.

18. Вложен пороховой рукав в отверстие подкопа, где наши перестреливались с москвой, и зажгли ночью, дабы взорвать москву и их стены, но так как с нашей стороны не крепко было забито, то порох не подействовал, как следовало, ибо и взад и вперед терялась его сила; однако ж 16 человек москвы были удушены в их подкопе. Они также через отдушину бросили в наш подкоп какую-то пороховую штуку, обшитую кожей и наполненную смрадным веществом, от которой, наверное, наши много претерпели и могли быть задушены, но так как наши вовремя оставили тот подкоп и спустились ниже, тем и избавились от всякого вреда.

Пан Добка, который предшествовал панам послам в поездке их к подмосковному войску и теперь отправленный ими вперед, приехал с известием о скором возвращении их. Насчет переговоров с тушинским польским и московским войском он обнадежил, что дело счастливо начато и, вероятно, хорошо кончится, к чему и сам много содействовал.

21. Пан староста Велижский (пропуск в рукописи, но, кажется, дело идет о князе Льве Шаховском и Гавриле Хрипунове, которые в то время в городе Ржеве первые из русских провозгласили царем королевича Владислава. – Прим. Д. Бутурлина) пришел в Русскую землю прекратить разлитие крови и во всей земле восстановить мир, и хочет королевича его милость возвести на государство Московское, именуя его своим государем и благодаря Всевышнего, что им дал столь великого государя и что его царское имя прояснилось. Просят притом, дабы казаки и другие польские люди над ними не ожесточались и чтобы король их известил, что могут в безопасности прийти к королю, и прислал бы добрых приставов к Бельской границе, с которыми могли бы прийти к нему безопасно, обещая многих бояр с собой привлечь на сторону короля его милости, а королю душевно хотят служить. На то сделав приличный ответ, обещаны универсалы о королевской милости и назначены лица, пристойные к провожанию сих людей.

22. Москаль, вынужденный голодом, спустился из крепости. Его, едва живого, наши унесли в шанцы. Пришедши в себя, рассказывал о большой нужде в крепости и что много померло от голода и болезней.

23. Спокойно.

24. Получено известие, что Каролюса разбил паралич и что все правление осталось в руках старшего его сына, который, под предлогом, что Мансфельд проиграл сражение по стачке с паном гетманом Литовским, огласил его бесчестным и послал в Эстляндию для ареста его несколько десятков драбантов. Но все сие делалось только, чтобы отделаться от платежа Мансфельду, который распустил всех своих людей. Войско его посылало за деньгами в Ревель к комиссарам, которые отвечали, что не в Ревеле место платежа, а в Швеции. Обиженные воины грабили по всей Эстляндии волости, которые находили не приготовившимися к обороне.

Приехали из Тушина князь Збаражский, пан Скумин, пан Доморацкий, а под вечер и пан Людвик Вайер. Они о трудах и стараниях своих так рассказывают: во-первых, что все время, пока ложный Дмитрий не бежал или не скрылся, он занимал их разными прениями и пирами; но 15 января (очевидная ошибка в числе. – Прим. Д. Бутурлина) бежал, когда трубили зорю. В происшедшем тогда замешательстве почти все царское имущество было разграблено; кто что схватил, то и уносил, а притом досталось и некоторым богатым боярам. 17 января (должно читать 7. – Прим. Д. Бутурлина) января собралось коло близ квартиры князя Збаражского, и там взводили разные нарекания, то на князя Рожинского, что будто бы он спьяну прогнал царя, то на послов, что они были причиной его побега. Все, как пешие, так и конные люди панов послов, стояли под ружьем, ибо неоднократно рвались искать в их казенных повозках Дмитрия и королевских денег. Сие продолжалось до вечера; наконец, после долгих прений, пан Бучинский одержал верх и стал обуздывать зачинщиков возмущения, которые были по большей части из пахоликов, мастеровых, портных и сапожников. Поддержали Бучинского пан Андрей Млоцкий, пан Яйковский и много других. Затем, распустив коло, созвали на следующий день другое близ лагеря. Князь Рожинский сам оправдывался. А паны послы начали собираться в дорогу, дабы более не слышать подобных ругательств. Когда о том узнали, то начали поступать смирнее и послали просить их, чтобы приостановились до третьего дня, обещая благоприятный ответ королю его милости. Послы на сие согласились тем охотнее, что приготовления их к отъезду были только притворные; имея поручения от короля, они знали, что в таких обстоятельствах нельзя было уезжать, и решались лучше все претерпевать, чем оставить в таком положении дела Речи Посполитой и короля. Между тем московские люди начали переговоры с панами послами и явно обнаруживали свое благорасположение к королю. Заметив сие, паны послы просили, дабы народ московский собрался в коло. На сей призыв собрались патриарх с духовенством, Заруцкий с военными людьми и Салтыков с думными боярами и придворными чиновниками. Также князь Касимовский явился на коло. Прибыли туда и паны послы и, вследствие данного им наставления, привезли с собою русские грамоты за подписью короля с возвещением москве о королевской милости. Переговоры открыл пан Пржемыский, прекрасной и убедительной речью доказывая, что король его милость пришел в Россию не для разрушения их законов и веры, не для угнетения их народа, но для прекращения разлития христианской крови и для обеспечения государства и народа русского. Потому, если они не будут отвергать Божеского на них милосердия и воззрения, то король его милость, за неимением наследников их государей, готов их принять под свою защиту и покровительство и освободить от невольнического подданства тиранам, без всякого права посягающим на московский престол. Была между москвой радость и слез довольно. Начав с патриарха, все охотно слушали и, приняв грамоты, целовали королевскую подпись и превозносили Речь Посполитую за то, что приспешил час их избавления. Тут же они вступили в конфедерацию с польским войском, обязуясь взаимно не оставлять друг друга и не приставать ни к бежавшему вору, ни к Шуйскому и его братьям. Тайно же многие из них целовали крест королю его милости. Войско польское также обратилось на лучший путь. Жолнеры изъявляют верность и ревность свою к королю и отправляют своих посланников к королю его милости с некоторыми требованиями.

Между тем Дмитрий писал тайно из Калуги царице и другим, что уехал на охоту и что соглашается возвратиться, если поляки обяжутся новой присягой, а изменившие москали будут казнены. Казимирский разносил письма его и успел некоторые раздать. Когда о том узнали, призвали его в коло и отняли у него не розданные письма. Также определили, что кто, имея, письма не возвратит (а узнать было легко, ибо Казимирский мог указать, кому отдал), будет казнен жестоко. Тут же начали сносить письма; принесенные бросали в огонь. Казимирскому обещана смертная казнь, если он осмелится мутить войско и давать повод к неустройствам. Затем прислала царица просить позволения ехать к мужу; ей в том не отказано, но под смертной казнью запретили ехать с ней кому-либо из войска. Раздумав, она просила дозволения жить в Можайске до приезда короля его милости. Но на сие не согласились, опасаясь, чтобы самозванец (в квартире коего, слышно, найден Талмуд) не пришел к ней.

Итак, поляки и москва отправляют посольства со своими требованиями.

Посылает и царица, предавая все свои права на усмотрение и совесть короля его милости.

Требования наших, как слышно, преувеличены, но могут быть уменьшены. В рассуждении несогласия войска и силы Скопина послам нельзя было иначе действовать, однако ж есть надежда и средство все исправить. Дрянь, которая там всем заправляет, может очиститься.

26. Ничего.

27. Москва, заметив другой подкоп, который наши делали, начала копать насупротив и, встретившись, долго из мушкетов один против другого стреляли, пока москва возами, песком наполненными, не завалила отверстия. Бросила она, однако ж, из мортиры большое ядро и много картечи, но так как подкоп был в стороне, то не могли вредить нашим, и весь заряд погребся в землю. Неприятель пустил также три ядра, начиненные особым смрадом, но один гайдук забросал их землей с большой для себя опасностью и тем предупредил их взрыв. Когда же вынесли те ядра из подкопа и одно из них разрубили, то нашли оное наполненным селитрой, порохом, серой, водкой и другими весьма вредными веществами, которых, когда зажгли, никто зловония выдержать не мог.

Приехали в королевский лагерь послы от московского войска, стоявшего при самозванце под столицей. Принятые с почестью, они были встречаемы паном старостой Белокаменским и паном старостой Слонимским. Впереди ехали 5 хоругвей запорожских казаков, много гусар и еще множество народа с королевскими дворянами. Сами послы, богато одетые, ехали на хороших лошадях. Из крепости стреляли очень часто и из больших пушек, но нашим вреда причинили немного, и убит один только казак запорожский.

Ночью также был весьма сильный огонь из крепости.

Того же числа пан староста Пуцкий подложил порох под московский подкоп, с хорошим успехом, и, вероятно, много им нанесено вреда.

29. Получено известие, что из Серпухова (где пан Андрей Млоцкий стоял со своим полком) отошли донские казаки. Пан Млоцкий желал их отвратить от верности к самозванцу, но они отозвались, что присягали ему прежде, чем королю. Наши, не стерпев сего, бросились на них, оставив в городе при своих повозках и вещах немного челяди. Пока наши в поле с ними сражались, обыватели умертвили и растерзали тех, которые были в городе. Засим наши, опрокинув донских казаков, вместо Серпухова обратились к Борисову и заняли Боровск.

30. Пришли к королю его милости посланцами от рыцарства польского, стоявшего под Москвой, паны Хруслинский, Стаборовский, Яйковский, Стравинский, Войтковский, Дворжицкий, Павловский и Пепловский.

31. После обедни паны московские послы были на аудиенции у короля его милости в многочисленном собрании панов сенаторов и рыцарских людей. Старый Салтыков, как первый посланник, поцеловал руку короля его милости, начал краткую речь, в которой свидетельствовал о благорасположении московского народа к королю, благодарил от имени его за милость, изъявленную королем в письме своем и через панов послов, и, наконец, молил Бога о вожделенном здравии короля и о благополучном окончании начатого предприятия. Потом сын его Иван Салтыков бил челом королю его милости от имени Филарета, патриарха Московского, и всего московского духовенства, благодаря, что король его милость как государь христианский и милосердный, зная об общем смятении всех людей Московского государства и о повсеместном разорении и опустошении оного областей, заботится о том, чтобы старанием своим при помощи Божьей водворить в Московском государстве по-прежнему мир и тишину. Затем, исчисляя по порядку государей московских, он упомянул о тех, которые после смерти наследственных владетелей неприлично похитили престол. Наконец Иван Грамотин от имени думных бояр, окольничих, дворян, думных дьяков, стольников, чашников и всякого звания людей бил челом королю и его детям и, приветствуя их, объявлял, что в Московском государстве и во всех великих государствах Российского царства желают иметь королевича его милость государем, ежели король его милость сохранит ненарушимо святую апостольскую церковь и веру греческую и не только не коснется ни в чем древних прав и вольностей Московского народа, но еще прибавит такие права и вольности, каких прежде не бывало в Московском государстве. То же повторил и старый Салтыков, со слезами прося, чтобы король его милость сохранил ненарушимо обряды их веры. Засим они просили о немедленном назначении для переговоров панов сенаторов, с коими они обещали договариваться не только от своего имени, но и от имени всей москвы, как стоящей в Тушине, так и державшейся в столице, уверяя, что на то имеют поручение.

Подканцлер Литовский отвечал им, что король изволит милостиво принимать их доброжелательство и ревность и обещает ни в чем не тревожить их совести и веры, предоставляя, впрочем, обо всем условиться на общем с сенатом совещании. Полчаса спустя отправляли посольство паны посланцы от польского рыцарства, пан Хруслинский от рыцарства, стоявшего под Москвой, а пан Стравинский от пана Сапеги и рыцарства, находящегося под Троицей. Изъявляли верность свою королю и что не хотят служить иноземцу, а только собственному своему королю и Отечеству, и им посвящают свою жизнь. Притом поднесли на бумаге некоторые требования.

ФЕВРАЛЬ

1. Все господа сенаторы имели тайное совещание с паном вице-канцлером Литовским.

2. Часто стреляли из пушек.

3. Ничего.

4. Москва подложила порох в сторону от Шембековых подкопов и с успехом, ибо землей завалило знатную часть подкопа и пана Шембека с 6 гайдуками. Но он, имея правую руку свободную, спасся и, откопавшись саблей, вылез в третьем часу ночи, хотя и с большой для себя опасностью, потому что, пока добежал до шанцев, очень часто в него стреляли, и… горокопатель четвертый.

5. Ничего.

6. Пан Шембек, желая отомстить москве за разрушение порохом его подкопов, подложил порох под их подкоп, и с успехом, ибо подкоп взорвало, и около десяти человек с мастером удушило.

7. Король его милость дал пир москве, приехавшей с посольством. Угощение было торжественное к большому их удовольствию.

8. Схвачены пятеро москалей, которые в нищенской одежде прокрадывались в крепость с письмами от Шуйского; он умоляет их всем, что есть священно, не сдавать крепости королю и постоянно сохранять верность и присягу, обещая поспешить с сильной помощью.

9. Боярин, передавшийся из крепости, рассказывает о большой беде между народом и подтверждает, что подложенный паном Шембеком порох взорвал подкоп и удушил около десяти человек. Мастер убит собственным их подкопом, когда они подложили порох под пана Шембека.

10. Часто стреляли.

11. Передался из крепости москаль и говорил то же, что и прежний, прибавляя, что воевода, приметив, как Афанасий затевает что-то в пользу короля, приказал посадить его в тюрьму.

12. От пана Млоцкого из Серпухова получено известие, что он, встретив товарищество свое, когда ехал из лагеря, остановился в Боровске, дабы дать отдохнуть лошадям. Потом решился снова сделать поиск на Серпухов, куда прибыл с восходом солнца. Его люди, спешившись, пошли на приступ стены и без урона овладели городом. Все было предано огню; множество людей сгорело и много было убито из бежавших к замку.

Тут же он известился, что Боровск намеревается сдаться Шуйскому, а также и тамошний хорошо укрепленный монастырь. Затем, покинув Серпухов, он двинулся наскоро днем и ночью, но, по прибытии своем, нашел, что чернецы, сговорившись с Шуйским, впустили 600 стрельцев в монастырь. Другие люди Шуйского, не полагая, чтобы пан Млоцкий мог так скоро прискакать из Серпухова, также намеревались пробраться в город, и так случилось, что в одно время Млоцкий с одной стороны, а они с другой стороны вступали в Боровск. Но, увидев его, они побежали в монастырь и, будучи преследуемы, потеряли несколько пленных. Млоцкий просит усиленно короля, дабы поспешно прислал ему помощь.

13. Получено известие, что пан Сапега, теснимый Скопиным и ощущая недостаток в продовольствии и воде, отступил к Дмитрову за шесть миль от Троицы. Оставив там свой обоз, он соединился с Лисовским и зашел в тыл Скопину, дабы тревожить его сзади.

Москва подложила порох под третий подкоп, который вел один француз роты пана старосты Пуцкого: действие было такое, что подкоп обрушился, а француза бросило выше стен на снег, однако ж он остался в живых. Ночью сгорело несколько домов, неизвестно отчего.

Было у пана гетмана совещание о требованиях и условиях рыцарства подмосковного войска, но, так как посланцы имели ограниченные полномочия, нельзя было ничего постановить.

Между тем посланцы, придя к московским боярам, грозились им, что станут мстить им, если от короля не получат благоприятного ответа.

16. У пана вице-канцлера Коронного собрались как москва, так и паны сенаторы, и москва, известив о неудовольствии посланцев, просила, дабы им король изволил дать благоприятный ответ, в чем сенаторы охотно обнадежили их.

17. Было тайное совещание.

Того же числа приехал в лагерь посланник царя Персидского, тот же, что и прежде.

18. Приехали к королю Шаховские, с изъявлением подданнической верности и с испрашиванием королевича в государи. Между ними находится один боярин, бывший в Белой воеводой. Сей, проезжая теперь через лагерь наш под Белой, уговаривал засевших в крепости, чтобы сдались, напоминая им, что когда он был у них воеводой, то вместе с ним желали иметь королевича своим государем, но они на то не дали ему ответа.

На другой день один казак подъехал к крепости; к нему вышли несколько знатнейших москалей и воевода под чужим именем. Когда разговаривали между собой и все клонилось к договору, прибежал другой пьяный казак и убил одного москаля, отчего и разошлись, ничего не окончив. Пан гетман написал к пану старосте Велижскому, чтобы он велел тому казаку отрубить голову, желая сим удовлетворением склонить осажденного к какому-нибудь договору.

К пану старосте Велижскому прибыли в помощь 2000 казаков запорожских, пришедших недавно из Украйны; если засевшие в крепости станут еще уклоняться от договора, то наши имеют намерение вскоре сделать над ними поиск.

19. Спокойно.

20. Поутру отправлены посланцы московские и рыцарства, что под Москвой, коим объявлена королевская милость, а на некоторые их требования и условия дан письменный ответ. Того же числа Шаховские изъявляли верность и послушание королю его милости, предавая под королевскую защиту самих себя и все волости Зубцевские и Ржева-Володимирова с несколькими замками. Причем просили послать туда для принятия присяги и отозвать находящихся там казаков.

Около вечера паны сенаторы имели у вице-канцлера тайное совещание.

21. Получено известие, что несколько тысяч донских казаков, взбунтовавшись в подмосковном войске, хотели уйти в Калугу. Но пан Заруцкий вознамерился противиться сему. Дошло до битвы: они начали уже одолевать Заруцкого, но князь Рожинский подоспел с помощью и без большого урона с нашей стороны так их разбил, что немногим удалось бежать, но и тех на дороге разбил совершенно пан Млоцкий.

22. Очень сильно из крепости стреляли на пост пана канцлера Литовского. Однако ж без вреда для наших.

Пришло к королю несколько казаков запорожских, посланных с известием, что из Украйны пришло 7000 отличных казаков на службу королю, желая быть в послушании под хоругвью королевской. Они приняты ласково, и часть их направлена под начальством Богашевского на Рославль, а другая к Брянску под начальством Запорского, дабы заградить самозванцу дорогу в Северскую землю.

34. Ничего.

25. Москва прекратила стрельбу свою на пост пана канцлера Литовского: один человек убит ядром, а несколько людей ранено.

Паны сенаторы совещались тайно с москвой у пана вице-канцлера Коронного, где объявлено было, что пан воевода Брацлавский пойдет к столице пособлять москве и нашим людям.

Москва тому весьма обрадовалась.

26. Пан Запорский послан к казакам запорожским, дабы начальствовать над ними и взять какой-либо город или замок.

27. Паны сенаторы уведомили частным образом посланцев подмосковного войска о принятом намерении прислать пана воеводу Брацлавского, при коем отправится и приехавшая к королю москва.

Посланцы написали к Филарету и другим боярам, извещая о королевской милости и о добрых делах, с которыми они едут.

Того же числа полковник пан Андрей Млоцкий приехал к королю и донес, что принужден был оставить Боровск по недостатку в продовольствии и что туда пришло 2000 людей Шуйского, дабы его захватить, но он вошел с ними в бой, однако ж, по причине глубокого снега не успев сломить их табора, принужден был отступить к Можайску и там расположил свой полк. Король принял его ласково и подарил ему лошадь и 1000 злотых.

28. Москва из крепости стреляла весьма сильно и часто в лагерь, но без всякого вреда.

МАРТ

1. Паны посланцы подмосковного войска уехали, получив достаточный на все ответ от короля и удовлетворение по действительной возможности.

2. Приехали паны Низневский и Обалковский, посланные к рыцарству, находящемуся под столицей, с письмами короля его милости. Они сказали, что войско, возбужденное какими-то неблагоприятными известиями от некоторых людей из здешнего лагеря, очень взволновалось, чему также способствовали и козни царицы, возмутившей казаков донских до того, что в один почти день более 3000 из них бежало в Калугу с несколькими московскими начальниками, а именно с князем Трубецким и с Засекиным, но поступок сей обрек их на погибель, ибо князь Рожинский пустился их преследовать и так поразил, что из них мертвыми пало до 3000, и Трубецкой был убит. Спаслось только несколько сот, которых на пути их бегства встретил и разбил еще Млоцкий. Сказывают также, что вследствие тех же козней и чьих-то писем, из Польши полученных, тамошнее рыцарство до того разделилось, что одни идут в Калугу, другие собираются возвратиться в Польшу, а третьи хотят отправиться на добычу за Волгу. Знатнейшие, однако ж, держат сторону Отечества и короля.

3. Сильно и часто стреляли.

4. Замечен гайдук, который хотел передаться в крепость, – он учинил признание и был повешен.

5. Пан Шит показывал королю гусарскую роту в 100 лошадей, а из крепости очень сильно стреляли в толпу, но безвредно.

6. Король делал смотр гусарской роты пана маршала Литовского.

7. Получено известие, что царица, переодевшись, в сопровождении только одной служанки и мальчика 2 марта ночью бежала с намерением пробраться в Калугу и приехала в Дмитров. Она оставила в лагерь письмо, в коем объясняла, что, не имея терпения более переносить обиды и насмешки и опасаясь лишиться жизни, поневоле принуждена была бежать к мужу. В лагере после ее побега сделалось большое замешательство. Многие из рыцарства восстали против князя Рожинского, обвиняя его, что он или удалил ее своей гордостью, или сам отправил в какую-либо крепость на границу. Но она, приехав верхом в Дмитров, где пан Сапега стоял со своим полком, прислала сказать, что ушла от рыцарства в одном платье. Вероятно, сжалившись над женскими слезами, некоторые отправились к ней и отвезли ее в Осипов. Там, взяв старуху свою панью Казановскую (ибо туда уже приехала женская ее прислуга с братом ее паном старостой Саноцким, который впоследствии отъехал в королевский лагерь), она поехала в Калугу.

8. Получено известие, что 2000 донских казаков и 2000 москалей, над коими по повелению самозванца начальствовал Плещеев, вознамерились овладеть Можайском; казаки для доставления себе надежной опоры оставили москалей в Борисове, а сами, снесясь с некоторыми можайскими жителями, вошли в город и там днем скрывались между народом, которого в столь великом посаде было множество. Однако ж пан Вильчек, воевода Можайский, заметил их и тотчас же известил полк пана Млоцкого, дабы пришел на помощь. Млоцкого люди ночью прискакали в Можайск и, найдя казаков, готовящихся к приступу на замок, окликнули и затрубили тревогу. Казаки, встревоженные неожиданным подкреплением, побежали, но им перерезали дорогу, и выпавшие из замка убили много из них. Также удалось сильно разбить и москалей, поспешавших из Борисова к ним на помощь. Пало в сем сражении до 2000 казаков и москалей; взято много пленных и несколько хоругвей.

9. Отправлен к королю пан Рожнятовский с предложением служить королю его милости.

10. Приехали к королю паны посланцы Лифляндского войска.

Стрельба из крепости, сильно продолжавшаяся несколько недель сряду, умолкла, вероятно, оттого, что в башне, из которой чаще всего стреляли, оказались трещины.

Того же числа получено известие, что пан Казановский, который стоял в Вязьме с людьми своими и других послов князя Збаражского и пана Людвика Вайера, оставив там добрую стражу при обозе, отправился для соединения с паном Бобовским, который, начальствуя тогда над полком пана Млоцкого, донес, что Можайску опять угрожает опасность.

11. Посланцы лифляндские отправляли посольство перед королем.

Наши ночью свезли пушки из шанцев, опасаясь, дабы весенняя вода их не снесла.

12. Спокойно.

13. Получено известие, что из Москвы 12 000 человек двинулось к Можайску. Затем пан Казановский из Вязьмы отправился на соединение к людям пана Млоцкого.

14. Спокойно.

Пан гетман Литовский вечером, не известив о себе, въехал в лагерь и остановился у пана вице-канцлера Коронного в Троицком монастыре.

16. Пришло известие, что царица в Дмитрове явилась на рыцарское коло в том же гусарском платье, в коем бежала, и там плачевным своим лицом и речью взбунтовала многих из товарищества пана Сапеги, так что некоторые провожали ее до Осипова, где, взяв с собой старую панью, поехала прямо в Калугу к тому самозванцу, с которым тайно обвенчалась.

17. Рыцарство полка пана Млоцкого прислало королю хоругви, отнятые у самозванцевых людей в сражении под Можайском. Король принял их очень милостиво.

18. Посланцы Лифляндского войска, приезжавшие к королю с некоторыми требованиями, пан Глебович, пан Радзивилл, пан Кишка, получили бумагу с королевским ответом.

19. Ничего.

20. Пан староста Саноцкий из подмосковного лагеря приехал к королю и рассказывает о больших в том войске несогласиях, что среди происшедшего замешательства выстрелили несколько раз в Рожинского и что он едва мог спастись. Он говорил также, что пан Лисовский с полком своим разбил значительную часть войска Скопина и, кажется, убил у него до 7000 человек и что сам Скопин ранен опасно, но сие еще не достоверно. Он уверяет, что только в первый раз в Осипове узнал от своей сестры, уезжающей в Калугу, что она венчалась с обманщиком, присвоившим себе имя Дмитрия.

21. Получено известие, что Вильчек, воевода Можайский, послал к Шуйскому, дабы прислал людей для принятия от него замка, в чем и сдержал слово. Хотя, когда люди Шуйского подходили уже к замку, он известил наших, прося о помощи, и наши поспешили идти к нему, труд их был напрасен, ибо он сам вышел навстречу людям Шуйского и, сдав замок, уехал в Москву, где ему Шуйский пожаловал 100 рублей.

22. Пан гетман Литовский уехал домой из лагеря; провожали его за полмили многие из рыцарства и все сенаторы.

23. Получено известие, что собравшиеся числом до 1000 с разных королевских рот пахолики с 1000 запорожцев в порядке учинили сильное нападение на город Мосальск, овладели оным и, вывезя все оттуда, подложили огонь: замок и город сгорели, и людей много частью сгорело, частью убито. Некоторые из победителей, возвратившись еще на третий день за добычей, которой были наполнены ямы, нагрузили повозки, но другие из наших же, заехав со стороны города, подняли тревогу; они, думая, что то Дмитриевы татары и донские казаки, побежали, покинув повозки свои, отчего пронесся в лагере слух, будто наших много погибло. Но сами наши придумали устрашить тревогой своих товарищей, дабы воспользоваться нагруженной добычей без участия первоприбывших.

24. Получено известие, что запорожские казаки под начальством Богушевича овладели Стародубом таким образом: когда они подошли близко к городу, стародубские жители, не успев вскорости изготовиться к защите, вышли с двумя хоругвями, объявляя, что хотят сдаться; казаки приняли их хорошо и отправили с ними сотню для принятия их присяги, но они, возвратившись в замок, опустили за собой решетку и вырезали всю казацкую сотню; узнав о сем, запорожцы бросились к лестницам и с огнем в руках сожгли замок и бывших в нем людей умертвили. Взорвано 405 центнеров пороху. Пушки, однако же, были вывезены. Потом посад и город были также сожжены, и все в них люди побиты.

Приехал пан Сапега, полковник подмосковного войска; он рассказывает, между прочим, что товарищество его полка, взбунтовавшись, послало в Калугу к самозванцу, предлагая служить ему, с тем, чтобы по выполнении ими присяги он выдал им за одну треть по 50 злотых на каждого коня, чтобы, пока останутся в его службе, получать им за следующие трети наличными деньгами, и, наконец, чтобы с королем он не затевал никакой вражды, но, напротив, всячески искал примириться.

26. Отпущены посланцы из полка пана Млоцкого, поднесшие королю взятые под Можайском хоругви.

Из Турции получено известие, что персияне взяли у турок Вавилон и наступают с большим войском на Константинополь; что оттого происходит большое замешательство в Константинополе, где люди толпами собираются, что султан послал к татарскому хану, дабы он под опасением потери своего государства со всеми своими силами двинулся против персиян, и, наконец, что султан предписал также Семиградскому воеводе прекратить войну с воеводами Валахским и Молдавским, ежели не хочет потерять своего воеводства.

27. Приехали посланцы от запорожских казаков, которые сожгли Стародуб. Старшина над ними был Искерка.

28. Искерка, изъявляя королю подданническую покорность от имени всего Запорожского войска, сделал следующее донесение: собравшись под Чичерском и прочитав письмо вашего королевского величества, посланное к ним с паном Богуславским, мы учинили совет, вследствие коего переправились за Сож, гнали днем и ночью к Стародубу, так что в сутки проехали 30 миль. 15 марта мы явились под Стародубом и захватили вдруг почти весь город, не ожидавший ниоткуда неприятеля: осталось незанятым только несколько десятков домов в остроге перед самым замком, из коих москали хорошо защищались и начали делать вылазки, однако же были опрокинуты; тогда они вбежали в замок и крепко оборонялись, ибо, имея из пограничных городов сведения о выходе нашем из Запорожья, запаслись достаточно оружием; за острогом на церквах и колокольнях они расставили пушки и пищали и, поделав деревянные тарасы, возили их на санях и по улицам убивали казаков: однако ж все сие им не пособило, хотя и королевские люди потерпели значительный урон, так что у меня, Искерки, было взято 3 хоругви и 130 человек, кроме многих убитых. Затем сами засевшие в остроге зажгли город, намереваясь сильно отстаивать замок, потому что надеялись получить помощь из других замков. Казаки не вдруг пошли на приступ, но сперва послали письма королевское и свое, уговаривая, дабы сдались добровольно, жалея христианской крови и тем спасая жен, детей и имущество. Стародубцы, все сие ставя ни во что, отвечали бранными словами и угрожали отвести казаков связанных к своему царю и на их же спинах въехать в Польшу и Литву. Тогда казаки, разъяренные сим ответом, с четырех сторон ударили на замок и, не видя возможности скоро одолеть защитников, подложили огонь с двух сторон. Пожар все охватил, но и тут стародубцы предпочли бросаться в пламя, чем сдаваться, и так замок, хорошо укрепленный, снабженный пушками и людьми и которого прежде и знатным войском взять было нельзя, истреблен казаками. Они успели, однако, выломав одни ворота, спасти большую пушку и 13 полевых, а также много москалей, из коих значительнейших: тамошнего воеводу князя Андрея Хованского, ротмистров Григория Мазелевского, Гавриила Александровича и боярского сына Григория Суходольского отправили к королю в ознаменование одержанной победы. Король все сие принял милостиво.

29. Получено известие, что пан Горностай, подкоморий Киевский, собрав громаду из разных людей, взял город и замок Чернигов, откуда много московских людей отошло в украинские города. Королю было весьма досадно, что, вопреки приказаниям, ограбили пограничный замок сей, и велел послать универсалы, дабы поступаемо было с тамошними людьми более с лаской, чем со строгостью.

30. Несколько десятков москалей спустились из стен на веревках, в намерении сгребать снег близ отверстия, которое служило слухом наших подкопов, дабы вода не портила фундамента стен. Заметив сие, пан староста Пуцкий устроил засаду из немцев, которые убили из ружья семерых неприятелей. Из немцев же один был ранен в ногу, но не опасно, выстрелом из пищали.

Того же числа узнали, что 15 марта из лагеря под столицей пушки перевезены в Осипов.

31. Воевода Зубчевский, князь Черкасский, и несколько бояр били челом королю и, целуя крест, изъявили послушание, прося, дабы их принял под свое покровительство и запретил своевольным людям их грабить. Король оказал им свою милость и назначил двух приставов, которые бы их охраняли, и если бы кто из волонтеров осмелился их обижать, то извещали бы пана гетмана для надлежащего наказания виновных.

К вечеру приехал пан Александр Зборовский, подмосковного войска полковник, с посольством к королю от рыцарства. С ним приехал и царь Касимовский.

АПРЕЛЬ

1. Пан Зборовский отправлял свое посольство перед королем, изъявляя преданность того рыцарства к королю и республике, и просил о нужном пособии в их недостатках. Ему отвечая, пан вице-канцлер Коронный сказал, что с радостью принимается их покорность, но что предмет, до пособия касающийся, представляется на общее совещание. Ввечеру вышло через калитку несколько десятков москалей, вероятно,

чтобы разгребать снег. Заметив сие, немцы бросились на них и стреляли из ружей. Из пушек также с обеих сторон часто стреляли. Несколько москалей было убито; прочие ушли обратно в крепость; из немцев же убит один наместник.

2. Было частное совещание у пана гетмана Коронного.

3. Царь Касимовский приветствовал короля в следующих выражениях: «Я, холоп твой, приехал сюда на службу вашего королевского величества и прошу дать мне людей, дабы я мог пролить кровь мою на службе вашего величества». Король, приняв его радушно и с почестью, приличной его летам и достоинству, почтил его первым местом между сенаторами.

4. Ночью стрелец спустился из крепости на веревке и рассказывал (чему едва ли можно верить) о большом голоде и бедствии в крепости, уверяя, что много народа умирает от голода, а другие погибают от поветрия, так что ежедневно хоронят от 100 до 150 душ, и при каждой башне, где прежде было по 300 человек, теперь стоит едва по 30. Лошадей в целой крепости нет, кроме 7 у боярина и 8 у архиепископа. Далее он показывал, что и сам воевода хотел сдать крепость королю, но что архиепископ до того не допускает; что однажды мир с воеводой ходил уговаривать архиепископа к сдаче, но архиепископ, сняв с себя облачение и положив посох, объявил, что готов принять мучение, а церкви своей не предаст, и охотнее допустит умертвить себя, чем сдать крепость. Народ, увлеченный сими речами, отменил намерение свое и, надев на него опять святительское облачение, поклялся при нем стоять до последней капли крови. После сего воевода предлагал сделать вылазку, но и на то архиепископ не согласился. Воевода же для того наиболее желает вылазки, чтобы иметь случай вывести людей из крепости и ударить челом королю. Более всего портят дело передающиеся в крепость поляки, которые разносят слух, что король скоро отступит от Смоленска.

5. Ничего.

6. Толпа москалей выбежала за дровами к запорожским казакам, но, отраженные выстрелами, они принуждены были возвратиться в крепость.

7. Запорожские казаки, к коим король послал в начальники Запорского, прислали известие, что 25 марта они сожгли замок Почеп таким же образом, как и Стародуб, ибо, подойдя тайно, соскочили с лошадей и с огнем и приступными орудиями в руках бросились к замку. Долго победа колебалась; с утра до вечера осажденные сильно защищались, однако ж, наконец, были доведены до крайности, и тогда двое главных их воевод первыми вышли из замка с покорными просьбами, а потом священники и весь мир стал просить пощады. Нельзя было потушить огня, охватившего весь замок. Город, однако, остался невредимым. Почепские воеводы, коих Запорский прислал к королю, в удостоверение победы говорят, что при обороне погибло более 4000 москалей. Казаков убито 100, ранено 200.

8. Царь Касимовский безуспешно писал в крепость, уговаривая, дабы сдались королю.

9. Король с рыцарством были на молебствии.

10. Получено известие о смерти гетмана подмосковного войска князя Рожинского.

11. Передался из крепости один москаль, рассказывающий о голоде, поветрии и о проч. то же, что и прежний.

12. Отпущен пан Зборовский с достаточным на все ответом.

13. Получено известие, что пан Хруслинский, который вел пятигорцев в Калугу, скончался от меланхолии.

14. Пан Зборовский и с ним другие послы уехали, довольные данным им ответом.

Того же числа получено известие из Калуги, что товарищество, которое из бывшего

под столицей войска отошло к Лжедимитрию, прельщенное его обещаниями, не видя никакого исполнения по оным, восстало против своих начальников. В сем замешательстве убиты Козелевский и Бозовский, главнейшие бунтовщики.

15. Передался из крепости один москаль, который показывал противное тому, что говорили передавшиеся прежде.

Пан староста Велижский уведомил, что воевода Бельский с людьми выдержал почти полугодичную осаду и, не будучи в состоянии долее защищать крепость (ибо из 100 000 запершихся в оной человек осталось немного более 4000), вошел в переговоры с паном старостой Велижским. К тому побудили их отчасти голод и нужда, отчасти же увещания некоторых московских бояр, поддавшихся королю. 13 апреля осажденные дали присягу, в которую включили и королевича Владислава, и, покорясь королю, сдали крепость с пушками; пан староста Велижский и некоторые из рыцарства также со своей стороны исполнили присягу на условленные с ними пункты. Таким образом, благополучно возвращен город, за сто лет пред сим отторгнутый от королевских владений.

17. Запорожские казаки, находящиеся под начальством пана Богушевского, донесли, что пан Богушевский отправил в Новгородок пространное письмо от имени короля его милости, уговаривая жителей, не проливая крови, предать себя и крепость королю. Они, приняв письмо с благодарностью, изъявили желание покориться. Дабы дело сие не замедлилось, Богушевский, посоветовавшись с Ганченкой, старшим полковником, и со всем рыцарством, двинулся 29 марта с 3000 человек к Новгородку, несмотря на плохое состояние своего здоровья и на распутицу (ибо во многих местах приходилось плыть). 13 марта (очевидно, должно читать 30 марта. – Прим. Д. Бутурлина) казаки встретили в 1 У милях от города новгородскую стражу и захватили несколько стрельцов с сыном боярским, начальствующим стражей. Узнав от сих пленных, что из города и из окрестных селений собралось на защиту замка много людей, послали к ним, предлагая, дабы сдались немедленно или, по крайней мере, открыли бы переговоры. Они согласились на переговоры и прислали двух боярских детей. Между тем казаки 31 марта подошли к городу и к замку и построились в боевой порядок. Тогда из замка прислали несколько значительнейших лиц в аманаты. Пан Богушевский подъехал к самому замку со старшим полковником Ганченкой и с некоторыми еще полковниками; к ним вышли воеводы для переговоров. Первое требование их было, чтобы наши дали присягу в том, что обыватели, жены их, дети и имущество останутся невредимы. Когда же пан Богушевский принял сие условие, то воеводы, бояре, дворяне и весь народ покорились королевичу Владиславу и, избрав воеводу Михаилу Карпова, детей боярских, старших казаков и стрельцов, отправили к королю с казачьими посланниками. Пушек нашлось в Новгородке 24, пищалей 100; ядер больших 430, малых 400; пороху четыре бочки; пуль свинцовых к пищалям 2000. Король все сие принял радушно, обещал казакам награду, а сдавшимся милость. Царь Касимовский, воеводы, бояре и бывшие при короле москали отправили барабанщика с письмами в крепость, увещевая прекратить разлитие крови и не брать на свою душу тех, которые с голоду умирают, а сдать крепость королю. Уведомляли также, что Белая, Новгородок, Стародуб, Почеп, Чернигов и много других замков находятся уже в руках короля, и там начальствующие воеводы прибегнули к королю с челобитьем и изъявлением верности и подданства. Встретили барабанщика у ворот, письма от него приняли, потчевали его медом, но строго запретили ему впредь приходить с подобными письмами.

19. Приехал к королю татарский гонец, отдал письма от царя и уведомлял о большом после.

20. Отправлен в Белую пан Доморацкий, подстолий Лембергский, с увещанием королевским к запорожским казакам (которые, когда уже Белая сдалась, там своевольничали и свирепствовали, требовали с мещан контрибуцию в 15 000 000 рублей и собирались действовать против королевских людей пана старосты Велижского, не допускавших их до неистовства), дабы наказали зачинщиков неповиновения, буйство прекратили и непременно шли к Можайску. Доморацкий еще имел поручение благодарить от имени короля пана старосту Велижского и все рыцарство за труды, понесенные ими во время осады и взятия замка, а также сдавшимся объявить королевскую милость и обнадежить в охранении их жизни, веры и имущества.

Того же числа отправлены королевские универсалы к казакам запорожским, взявшим Стародуб и Почеп, дабы Стародуб сдали Залескому, а Почеп подкоморию Мстиславскому впредь до дальнейшего о том королевского постановления.

21. Большой посол татарский приехал в королевский лагерь.

Того же числа пан староста Саноцкий получил достоверное известие из Калуги, что Лжедимитрий желает снискать милость королевскую и чтобы король его принял в свое покровительство, но от глупости или от гордости ожидает, чтобы король первый прислал к нему посольство. Между прочим, в полученных из Калуги письмах значится, что дела его идут плохо, ибо передовая московская стража подходит к самой Калуге, а людей при нем очень немного. Москве также не доверяет, и, как кто-то пишет, одно Божье заступление может упрочить его безопасность и благоденствие.

22. Пан Дуниковский известил пана гетмана, что несколько десятков бояр, вышедших из Можайска, напали на деревни, в которых наши пахолики брали продовольствие, и, не найдя уже там пахоликов, изрубили крестьян. Потом лазутчики донесли, что Скопин был в Москве с большими силами и идет к Можайску, желая перенести под Можайск театр войны.

В ту же ночь пан староста Пуцкий, будучи на форпостах под стенами, разговаривал с москвой о сдаче крепости. Сам воевода (ибо человек, передавшийся из крепости, узнал его по голосу), с глубочайшим почтением произнося имя короля, разговаривал и спрашивал: «Скоро ли наияснейший король ваш уедет, ибо мы имеем достоверное известие, что он в скором времени отправится в путь».

Татарский посол отправлял обыкновенным порядком посольство свое и привез союзную грамоту, данную покойным царем Кази-Гиреем. Посол подарил королю от имени царя лошадь, предлагал постоянную дружбу и, требуя обыкновенных подарков, благодарил, что король бывшему прежде посланнику изволил обещать усмирить своевольство казаков и оградить татарские владения от их набегов.

24. Было тайное совещание, в котором дозволено пану старосте Саноцкому отправиться в Калугу, дабы своего шурина Дмитрия уговорить к снисканию королевской милости.

25. Пан Староста Саноцкий отправился в путь.

26. Получено известие, что Лжедимитрий во второй раз публично с царицей венчался в Калуге.

Того же числа начали поговаривать о смерти Шуйского.

27. Получено известие, что Скопин с Шереметевым находится в столице и распустил свое войско, с тем, однако ж, чтобы собралось опять, когда пойдет трава.

Того же числа король пожаловал в коронные казначеи пана Варшевицкого, каштеляна Варшавского, который тут же при сенаторах исполнил присягу.

28. Ничего.

29. Пан Слизень отправился с письмами короля в столицу к боярам и к Шуйскому, предлагая им открыть переговоры с королем.

30. Ничего.

МАЙ

1. Один гайдук хотел передаться в крепость, но, когда пробирался к стенам, немцы усмотрели его и поймали. Некоторые думали, что он нанялся снести туда письма, но ничего при нем не найдено, кроме что в ташке был лоскуток, писанный по-русски без начала и без конца: кажется, опись какой-то крепости. Он не сознался ни в чем и на пытке, однако ж, в страх другим, приказано его повесить.

2. Пан староста Велижский донес королевскому войску о полученном известии из Ржева, что Скопин поссорился с Василием Шуйским под столицей, что дошло до сильной битвы и что с обеих сторон было много убитых.

3. Пан Казановский донес из Царева-Займища, что слух о смерти царя Шуйского возобновился. Он уведомляет также о предложении пана Зборовского, чтобы в случае, если то войско примет предложенные ему королем условия и будет служить королю, то или, соединив силы, попытаться наездом взять Можайск, или, достав из Осипова пушки, которые были в лагере под столицей, осадить Можайск.

4. Передавшийся из крепости москаль сказывал, что из нескольких сот бывших в крепости стрельцов осталось едва 100, что много детей боярских померло частью от голода, частью от поветрия и что умирает ежедневно много людей. Соображая сие, он полагает, что если король здесь останется еще месяца три, то крепость будет весьма обессилена. Обывателей удерживает архиепископ, напоминая им, что умрут честно. Перебежчик сей донес также, что при нынешнем вскрытии реки два человека пробрались с письмами от Шуйского, и потому гетман велел загородить реку.

Пан староста Велижский донес, что люди Скопина, одни на стругах, другие сухим путем, подошли к Ржеву и нечаянно напали на бывших там запорожских казаков. Из сих запорожцев находившиеся на другой стороне Волги подожгли посад и укрылись в замке, другие по беспечности своей были убиты. С достоверностью не известно, какие и чьи были сии люди. Говорят, что то подошли изгоном находящееся при Скопине немцы; о приближении их известно уже было казакам, которые отрядили против них 2000 человек, но сии где-то пьянствовали, и немцы их обошли. Слух носится, что неприятельское войско немалое. Вследствие чего король приказал нескольким ротам идти в Белую на помощь пану старосте Велижскому.

6. Спокойно.

7. Отпущен татарский курьер.

8. Воевода из Белой приехал в королевский лагерь, и с ним несколько бояр и пан подстолий Лембергский, возвратившийся после укрощения бушующих казаков. На другой день подстолий приветствовал короля со счастливым в делах успехом.

Того же числа отпущен посол татарский.

10. Москва опять приглашала нашу ночную стражу на переговоры, обещая под крестным целованием не стрелять. Поручик пана воеводы Брацлавского, подъехав к самым стенам, говорил им, что Белая сдалась, что тамошний воевода приехал к королю и что и им прилично было бы следовать сему примеру и сдаться королю. Они не хотели верить ни о взятии Белой, ни о приезде воеводы, которого просили показать им. Разошлись, ни о чем не уговорившись.

11. Начали строить мост на Днепре.

12. Дошло известие, что войско, стоявшее под столицей, разделилось: большая часть ушла, а именно пятигорцы, и что всех изумляет полк пана Сапеги, который во время целого похода держал королевскую сторону. Отличнейшие же остались при короле, довольствуясь предложенными условиями, а именно, 6 хоругвей гусарских полка пана Зборовского, рота покойного Вильковского, часть роты пана Бобовского, целый полк пана Андрея Млоцкого, рота пана Рудницкого, рота пана Мархоцкого, и от сих всякий час ожидаем посланников к королю.

13. Дано знать, что Скопин-Шуйский умер, отравленный женой Дмитрия Шуйского. Когда Скопин въезжал в Москву, то весь мир, люди посадские и бояре встречали его с хлебом, солью и подарками. Досадуя на то, Шуйский послал к нему, дабы, нисколько не останавливаясь в своем доме, приехал в крепость. Там царь встретил его следующими словами: «Благодарю тебя за верную службу, оказанную мне и государству моему, но не благодарю за то, что подыскиваешься под мою державу». Скопин отвечал: «Я о державе не помышляю, но тебе советую отказаться от нее и от управления государством, ибо видишь, что счастье не благоприятствует твоему царствованию и что смятения не прекратятся, пока не изберем себе государя царского происхождения». Василий не оскорбился и сказал: «Я охотно оставляю царский посох, только прежде очисти всю Москву от литвы, а потом избирайте кого угодно». Впоследствии жена Дмитрия Шуйского отравила Скопина на крестинах, неизвестно каким образом. Но два боярина (перебежавшие к нам из Можайска) сказывали, что после двухнедельной болезни он не мог оправиться. Да и в Можайск в лазареты присланы подаяния по его душе, и в сем городе звонили в колокола, чего у них не водится. То же подтвердил и пан Слизень, отправленный сенаторами к думным московским боярам, прибавляя, что имеет надежду получить благоприятный ответ.

После смерти Скопина Москва разделилась на три стороны: одни не знают, кого держаться, другие явно желают короля, а прочие остаются верными Шуйскому.

14. Получено известие, что наши пахолики, подступившие изгоном под Рославль, подожгли город и овладели оным; замок, достаточно снабженный пушками, сдался на договор.

Того же числа привели к королю бояр, перебежавших из Можайска.

15. Был военный совет у пана гетмана, на коем советовались паны сенаторы с ротмистрами. Ввечеру приехали посланцы от войска, обратившегося к королю, а с ними и пан Заруцкий.

16. Посланцы отправляли свое посольство на публичном приеме. В говоренной ими речи они повергали прошедшую службу свою и прежние требования свои на благоусмотрение короля, напоминали о королевском обещании прислать 100 000 злотых, просили, дабы служба их считалась с нового года; хотя и благодарили за данное уже повеление считать оную с 6 апреля наравне с прочим королевским войском, объясняли, что довольствуются обеспечением заслуженного платежа на Московском государстве, домогались, дабы с соизволения целой Речи Посполитой, созванной на сейм, две прошедшие трети жалованья их были обеспечены на столовых имениях королевских, и, наконец, требовали обнадеживания, что если по милости Божией король овладеет царством, то чтобы прежде всего было им назначено награждение из Московского государства. Число своих товарищей показывают в 3000. Притом они поручали королевской милости пана Заруцкого.

Того же числа из Рославльского отряда привели в лагерь несколько человек и рославльского воеводу. Пахолики из разных рот королевского войска, собравшись в числе около полутора тысяч и устроив между собой порядок, а также избрав начальником… проселочными дорогами нечаянно подошли к Рославлю. Москва, увидев их, вышла на них из города в нескольких стах человеках, с намерением вступить в бой, который действительно завязался, но наши опрокинули их. После сего они занялись обороной города, к которому наши пошли на приступ. С первого раза не было успеха, но во второй раз некоторые из наших вырубили ворота, другие подложили огонь к острогу и с четырех сторон ворвались в город. Устрашенные москали побежали в замок и сами сожгли часть города; наши на плечах их дошли до самого замка, но тут были остановлены и располагались снова учинить приступ; однако ж укрывшиеся в замке люди изъявили желание вступить в переговоры. Наши на то согласились; взаимно дали аманатов и заключили договор. Таким образом, замок покорился королю.

17. Представлен был королю рославльский воевода, который от лица всех тамошних жителей изъявил готовность к подданству и в том целовал крест.

18. Передался из крепости москаль, который рассказывает о таком голоде и поветрии, что после русской Пасхи померло уже 14 000 человек. Все говоренное согласуется с прежними показаниями.

19. Пан Зборовский прислал известие, что неприятель уже собирается, и во многих местах показывается много войска.

А из Осипова 6 марта (вероятно, 16 мая. – Прим. Д. Бутурлина) товарищество прибежало в Липцы (где квартирует пан Зборовский) и донесло, что 12 марта (вероятно, 12 мая. – Прим. Д. Бутурлина) 2000 москалей и несколько сот немцев изгоном ночью подступили к Осипову, и, нечаянно подложив петарды к воротам пригородка, проломали их. Наши, выскочив из каменного монастыря, вошли с ними в бой, и конные с конными, а пешие с пешими сильно сражались. Наших убито до 60, а москвы и немцев много. Неприятель, вынужденный оставить деревянный пригородок, отступил за милю от Осипова. Наши взяли несколько десятков пленных. Опасаясь, однако же, новых покушений от неприятеля, наши сожгли деревянный пригородок, заперлись в каменном монастыре и просят помощи. Дабы подкрепить их сильнее и удачнее, пан Зборовский 19 мая должен был соединиться у Царева-Займища с паном Казановским и, собравшись в один лагерь за две мили от Царева-Займища, снабдиться конями и хорошо устроить войска, а потом идти на неприятеля.

Осиповские пленные сказывают, что приходило несколько сот англичан и шотландцев, москвы же несколько тысяч, и что после смерти Скопина московское войско разошлось по разным городам.

Говорят, что в столице большое несогласие.

Того же дня приехал из Калуги пан староста Саноцкий и сказывает, что Калужский самозванец отправляет посланников в наш лагерь.

20. Привели боярина, перебежавшего к нашим из Можайска. Он подтверждает известие о смерти Скопина и удостоверяет о мятежах и большем несогласии в Москве.

21. Ничего.

22. Спокойно.

23. Ничего.

24.

25.

26. Были переговоры между паном гетманом и посланцами бывшего тушинского войска; обещано им уплатить 100 000 злотых товарами и наличными деньгами и дать служебные грамоты.

27. Пан староста Велижский известил, что несколько сот запорожских казаков отправил к Торопцу, а несколько сот к Ржеву для добывания языка, дав им в начальники двух московских бояр.

28. Дошло известие, что наши люди, бывшие в Осипове, по прогнании от Осипова немцев и москалей начали между собой ссориться; одни хотели остаться в монастыре и ожидать помощи, другие советовали пробиться сквозь неприятеля, но и из сих некоторые хотели идти в Калугу, а прочие к королю. Затем все вышли в поле, оставив монастырь хорошо снабженным пушками (было их до 20), и расположились лагерем. Там опять вышел раздор и несогласие. Неприятель воспользовался сим, чтобы сильно на них ударить, и разбил их до того, что кто как мог должен был спасаться. Много наших и москалей погибло в непроходимых болотах; также много попалось в плен, и между прочими патриарх Филарет, кажется, раненный.

29. Отпущены посланники Тушинского войска с письменным ответом.

Того же числа привезли пушки из Риги Бабу, Базилиска и Трех Братьев, довольно хорошие и крепкие.

30. Привели боярина, который провожал в столицу бояр, желавших передаться королю, и возвращался уже в Можайск. Он повторяет, что Скопин умер и что в Можайске большое несогласие, что бояре Великого Новгорода за смертью Скопина разбежались по домам, а над оставшимся войском назначены гетманами и начальниками Дмитрий Шуйский и Шереметев. Он рассказ свой дополняет и другими достоверными известиями.

31. Спокойно.

ИЮНЬ

1. У короля было частное совещание, в котором король его милость назначил пана гетмана коронного к тому войску, дабы привел оное в военный порядок и в прежнее послушание и дабы, соединившись с ними, шел против неприятеля, о котором имели известие, что собирается на помощь Смоленску.

2. Пришли к королю бояре и посадские люди из Мещовска, взятого приступом запорожскими казаками. Они целовали крест на имя короля и поневоле изъявили подданство.

Москаль, передавшийся из крепости, рассказывает о разных там болезнях и поветрии, так что примерно из 40 000 бывших сначала в строю осталось едва 2000 здоровых и к защите способных, а 8000 больных. Сказывает и то, что от наших получают всякие известия, и сами наши виноваты, что так долго осажденные держатся.

4. Пан староста Велижский доносит, что казаки, отправленные к Торопцу и к Ржеву, известили, что в Ржеве находится едва несколько десятков москвы, не слышно ни о каком войске, а только о несогласиях в Москве после смерти Скопина.

5. К вечеру москва из стен отозвалась и просила прислать к ним того боярина, который по приказанию Шуйского пробирался в Смоленск и которого наши захватили под Можайском. Удовлетворяя их желанию, послали к ним сего боярина, который уверял их, что не могут ожидать помощи, царские люди разбегаются, а народ и знатнейшие бояре желают пришествия короля и королевича. Но упорный народ не хотел сему поверить и даже ругал того боярина.

6. Пан гетман готовился уже в путь, когда к нему привели двух англичан, захваченных под Белой. Они сказывают, что к Белой идут 3000 англичан, шотландцев, немцев и французов, а с ними и несколько тысяч москвы. Затем надобно было вновь совещаться, и придано ему еще несколько рот гусар, пятигорцев и пехоты, а также вместо того, что прежде предполагалось идти ему прямо к Цареву-Займищу на соединение с бывшими тушинцами, предписано ему обратиться к Белой.

7. Получены письма от пана старосты Велижского, в коих уведомляет о подходе неприятеля, который стоит уже за милю только от Белой, а потому он просит скорой помощи.

Пан гетман выступил того же числа вечером и ночевал за две мили от лагеря.

8. За ним следовали роты:

9. К самому утру москва, выбежав из крепости, захватила несколько стоявших на страже запорожских казаков.

Того же числа некоторые пахолики, стоявшие по деревням для продовольствия, прибежали, извещая, что знакомые с ними москали сказывали, будто несколько тысяч москалей и немцев пробираются через леса из Москвы к Смоленску. Затем пан воевода Брацлавский, заправляющий войском, умножил стражу и несколько десятков казаков разослал по трактам для разведывания, а сам со всех сторон наблюдал прилежно.

10. Пан Казановский прислал знатного боярина, недавно отправленного из Москвы. Он сказывает, что Шуйскому плохо, и у него в людях и деньгах недостаток. Людей и не надеется иметь более. Кроме 3000 прибывших с Понтусом и тех москалей, что были под Белой, у него в сборе не свыше 15 000, и то не отличных. Скопин-Шуйский умер. На место его назначен гетманом Дмитрий Шуйский. Рязанское царство отказалось от повиновения, и многие провинции также не слушают царя. Московские люди желают, чтобы король скорее принял власть. Того же числа пришло известие от пана старосты Велижского, что он в минувшую субботу, т. е. 5 июня, сразился под Белой с немцами, у коих 90 убито, а 20 взято в плен. А около полуночи передалось их 16. В понедельник они шли на приступ, уговорившись с бывшими при наших людях москалями, дабы они в то же время подложили огонь к крепости, но передавшиеся в воскресенье немцы уведомили наших о той измене. Затем, когда начался штурм, немцы, не видев огня, поняли, что измена открыта, почему, потеряв в сей атаке более ста человек, они возвратились к Ржеву, где, кажется, пан гетман встретил их на дороге. А пан староста Велижский москалей, обвиняемых в измене, велел содержать в тюрьме впредь до королевского разрешения.

Казаки стали по деревням убивать московских крестьян за то, что, когда пришло Шуйского войско, начали возить к нему продовольствие и обещали даже дать по 3 рубля на заплату немецкой пехоте, но когда узнали о походе пана гетмана, то отказались давать как припасы, так и деньги.

11. Передавшийся из крепости москаль сказывал, что собираются к самому утру сделать сильную вылазку из крепости. Пан воевода Брацлавский послал сей час ко всем ротмистрам, дабы были в готовности. Отчего в лагере была осторожность. Но из крепости никто не показался.

Того же числа привели от пана старосты Велижского 16 передавшихся немцев и 4 взятых в плен под Белой.

12.

13.

14. Из крепости вышло 200 человек; полагать должно, или за травой, или для разведывания, что делают наши около стен, ибо за несколько ночей до того инженеры там прохаживались. Наши, полагая, что они вышли на вылазку, бросились к лошадям, но москва, увидев сие, сей час отступила.

15. Пан гетман уведомил, что пан Казановский отправил на поиск несколько выбранных поляков и казаков, которые в Жупрове, напав на повозки бывших под Белой немцев, разбили шедших при повозках и все захватили; самое же немецкое войско стало лагерем близ Ржева над Волгой в сильном месте, так что пану гетману трудный до него доступ. Однако ж должно надеяться, что немцы передадутся королю.

16. Привели одного боярина, бывшего сотником у Шуйского, который сказывает, что Василий Шуйский после смерти Скопина некоторых его слуг и чиновников умертвил, а других заключил в тюрьму. Вся его надежда лежит на немцах, коих у него около 6000. Войска Московского может быть до 15 000 в Можайске. В Москве недовольные бояре желают скорого пришествия короля.

Того же числа москва выпала толпой к казакам за травой, но казаки скоро их прогнали.

Того же числа один купец хотел передаться в крепость, но немцы его схватили и прислали к пану воеводе Брацлавскому.

17. Роты пана Краковского, пана старосты Сандецкого, пана старосты Слонимского, пана Щита, ходившие с паном гетманом на выручку Белой, возвратились в лагерь.

18.

19.

20. Привели боярского сына, который из крепости выскочил к нашим, когда король прогуливался. Он приветствовал короля таким образом: «Божий и твой город, великий господарь!» Он извещал о каких-то тяжких болезнях и о том, что Михайло Борисович Шеин, воевода Смоленский, хочет уже сдаться королю, но что посадские люди заставляют его выждать до Петрова праздника по русскому календарю; так (говорят и нашим, которые бывают на страже) в Петров день или мы ваши, или вы наши будете. Однако ж пан воевода Брацлавский, не дожидаясь того дня (ибо людям тем нельзя верить), приказал поставить 9 туров у разбитой башни, для виду только, дабы укрепиться от стороны той разрушенной башни.

Того же числа привезено в лагерь тело князя Рожинского.

21. Тело сие с почестями на другой день отвезено в Польшу. Церемонию сию король изволил удостоить через своего посланника пана Коронного вице-канцлера. А господа сенаторы, ротмистры и рыцарство провожали за лагерь.

22. Приехали к королю посланники от войска Запорожского, которое ведет пан Харлинский из Украйны, и извещали, что на службу к королю идут 3000 конных и 1000 пехоты. Ночью к первым турам прибавлено еще несколько; когда их ставили, из крепости сильная была пальба, однако ж без большого вреда.

23. Пришло известие, что 18 хоругвей немцев, бывших под Белой, отделившись от прочих, отправили 18 человек к пану гетману с тем, что под известными условиями хотят принять службу у короля, но в то же время, когда сии были в дороге, роты пана Лянцкоронского и пана Млоцкого и 2000 запорожских казаков пошли на поиск против тех немцев к Ржеву и нашли их выстроенными в боевом порядке. Нетерпеливые казаки, не зная об отправленных к пану гетману посланниках, ударили на них, чему содействовали и гусарские роты. Немцы начали бросать оружие в знак, что сдаются. Однако ж наши, несмотря на то, не дали им пощады. Затем бедняки сии принуждены были бежать. Много их там убито и ограблено. Остальные заперлись в замке. Той же ночью наши на прекрасной равнине в 60 шагах от стен между воротами Копытинскими и разбитой башней начали ставить туры в том месте, где инженеры советовали устроить батарею. Коль скоро увидели сие из крепости, открыли сильный ружейный и пушечный огонь, со значительным уроном наших людей: ибо один королевский ротмистр ранен в ногу; другому ротмистру, Люблевскому, командовавшему пехотой пана воеводы Брацлавского, ядром оторвало обе ноги, и он в ту же ночь умер. Из пехоты королевской и другой убито около 14, а ранено около 50 человек; также пало и несколько москалей, бывших в турах. Поставили, однако ж, с великой отвагой 50 туров, коих значительную часть насыпали, ибо день не дозволил окончить всю работу. В ту же ночь немцы от траншей начали копать шанцы при насыпании туров. Казаки, со своей стороны, подняли крик, дабы отвлечь москву от тех мест, где наши ставили туры, и тогда оказалось бессилие тех людей, ибо не скоро отозвались с валов; ружейной пальбы почти не производили и только несколько десятков раз выпалили из пушек. Таким образом, оправдываются речи людей, рассказывавших о малом числе осажденных, о смертности и проч.

Того же числа пан Казановский уведомил, что Дмитрий Шуйский с 15 000 москалей и 5000 немцев подступил к Можайску. Наши люди полков пана Зборовского и пана Казановского ожидали в скором времени сражения с ними. Ждут нетерпеливо пана гетмана, который был уже близ Вязьмы, ибо немцев, бывших под Белой, догнать не мог.

Приезжающие оттуда думают, что по разбитии немцев, на коих Шуйский всего более полагается, королю отворятся ворота в столицу, ибо много есть в столице ожидающих единственно наступления короля.

24. Ночью насыпали более туров, притом погибло несколько пеших людей; несколько же было раненых.

25. Ночью с большим мужеством прибавлено еще несколько туров в длину, убито ядрами трое москалей, и ранено ружейными выстрелами несколько пеших.

26. Ночью насыпали шанцы и туры.

27. Пан староста Велижский приехал к королю с несколькими из товарищества: он привез из Белой 40 англичан, частью передавшихся, но большей частью взятых в плен.

28. Пан гетман прислал к королю такое известие: узнав 22 июня, что Дмитрий Шуйский подступил к Можайску, он поспешал, недолго оставаясь на ночлегах и не давая отдыха ни себе, ни рыцарству, ни лошадям, ибо опасался, дабы по своевольству полков, от столицы обратившихся на сторону короля, при наступлении неприятеля не случилось с ними какого бедствия. Так поспешая, остановился лагерем, расстоянием на несколько полетов стрелы от лагеря пана Зборовского и других. Узнав о том, Дмитрий Шуйский сам остался в Можайске, а отрядил Григория Валуева и князя Елецкого с 8000 человек, которые остановились при Цареве и через несколько дней после своего прибытия построили городок по ту сторону реки, текущей под Царевым. Пану гетману казалось нужным наступать на них сколь возможно скорее, дабы развлечь неприятеля и устрашить его, ибо он слишком ободрился тем, что наши отступили от Царева. Затем, переночевав ту ночь у Шуйского, 23 июня расположился со всем войском в полмили от Царева. С паном гетманом двинулись также и люди князей Збаражских. Но люди наши, пришедшие от столицы, выступить не хотели. А когда по совету пана Зборовского пан гетман намеревался ехать к ним в коло, то они объявили, что не хотят до отъезда пана гетмана собираться в коло. Итак, пан гетман принужден был сноситься с ними через посланников. Он отправил к ним пана Гербурта, старосту Тлумацкого, с другими, упрекая их в неповиновении и недоброжелательстве, напоминая о том, как прежде верность свою изъявляли, и прося, дабы, не делая замешательства, вступили в лагерь. Сказал и то – ежели они недовольны оттого, что не получили жалованья (donatium), то сие произошло не от какого-либо дурного намерения, но единственно от затруднения сообщений. Они через пана Гербурта дали такой ответ: что, пока жалованье (donatium) не будет им доставлено, они не хотят повиноваться пану гетману и до будущей субботы не полагают двинуться из лагеря. Они в ожидании сих денег сконфедеровались, но обещали, однако ж, в случае крайней надобности, по призыву пана гетмана, не отказать ему в пособии. После сего объявления пан гетман оставил всякое сношение с ними, дабы их не раздражать более против короля. 24 июня пан гетман выступил из лагеря с несколькими сотнями конницы к Цареву, дабы осмотреть тамошний городок и местоположение и избрать выгодное место для лагеря. Неприятель, узнав о прибытии пана гетмана, переправился через плотину с несколькими сотнями и начал сражаться с нашими, но, по милости Божьей, был удержан нашими и не причинил никакого вреда, ибо из наших никто не был ни убит, ни взят. Неприятелю, отступившему за мост, однако ж, досталось немало; взято в плен два; один из них знатный смолянин, имевший под своим начальством 500 казаков. Те сказывали, что людей в Цареве не более 5000. Осмотрев местоположение, пан гетман того же числа возвратился в лагерь.

29. Бывшая на форпостах стража пана литовского маршала заметила четырех человек, прокрадывавшихся из крепости с письмами к Шуйскому. Одного боярина, который не дал взять себя живого, изрубили на месте, другого схватили, а двоих прислужников их, скрывшихся во рвах и в кустах, нашли потом. Взятый боярин добровольно объявил, что высота стены саженей шесть от поля, 8 У от Днепра; толщина стены саженей три от поля, 4 от Днепра, оттого, что земля там сыпучая. На бруствере стена только в 1 У локтя, от свода до бойниц под зубцами. Толщина стены от верхней подошвы до бойниц локтя 4. В средних окошках так же; внутри средние окошки шириной с лишком в 3 локтя, а нижние в 4. Наружная ширина окошек в 2 локтя. В круглых башнях стена в 3 У локтя, а в квадратных в 3. Против шанцев средние бойницы засыпаны землей и камнями, нижних еще не засыпали, но собираются сие сделать. Вверху сделали сруб на валу и засыпали оный от круглой башни до средней, но можно обойти от зубцов с той стороны. В грановитой и в средней башне от нижних и средних бойниц и сверху сделали сруб и засыпали также землей; ежели бы сие им не послужило, то хотят строить клети за каменной стеной и засыпать землей. О сдаче не помышляют. Посадские люди и чернь повинуются Белянину. Об осажденных дает такое известие: бояр 700, стрельцов 500, посадских купеческих людей 2000, черни только 1000. Все обратились к стороне шанца, от других мест не очень опасаются. Окошки большие, широкие и высокие. Ворота все застроены, кроме царских, заслоненных срубом, через которые ходят к Днепру за водой. Полагаются на решетку, и потому ворота отперты. Он слышал, что когда ходили с петардами, то у Абрамовских ворот два затвора были отперты, а он сам стоял у Копытецких ворот, куда ходили немцы, и говорит, что пробили было пролом поллоктя шириной и в 2 локтя высотой, но пушкарь рогатиной защищал пролом, и уже в крепости взяли начальника, раненного рогатиной, барабан и другие орудия. О вылазке осажденные не думают, ибо ворота засыпаны, и боятся отпирать их, в особенности после вылазки, когда ходили за травой. Как далеко туры от стен, не знает, но траншеи за турами находятся от стены в 60 саженях расстояния – а туры нами поставлены в 10 саженях впереди траншей.

30. 4 малые полевые пушки ночью отвезены в шанцы.

ИЮЛЬ

1. Несколько сот иностранцев, передавшихся от Шуйского к пану гетману, пришли в лагерь.

2. Начали вести тяжелые орудия в шанцы.

Того же числа передался московский мальчик, сказывающий, что в крепости тревога большая, и всю силу обратили к тому месту, где наши поставили туры. Делают колодцы под стенами для подкопов и употребляют такие же хитрости к обороне, как и мы к приступу.

3.

4. Москаль передался из крепости и говорит согласно с прежним.

5. Пан Харлинский пришел в лагерь из Украины с 2000 конных казаков. Король делал им смотр.

6. Приехали посланники от государей Валахского и Молдавского.

7. Пан вице-канцлер Коронный от имени короля говорил речь собранному рыцарству, напоминая, дабы были постоянны в службе королевской.

8.

9.

10. Посол государя Валахского отправлял перед королем свое посольство, изъявляя от имени своего господаря желания доброго здравия и счастливого царствования, заверения в верности и подданстве и благодарения за оказанные ему благодеяния. В знак своего почтения он подарил двух турецких коней.

11. Получено от пана гетмана Коронного известие об одержанной над немцами и москвой победе под Клушиным.

12. О сей победе получены письма следующего содержания от самого пана гетмана. По прибытии пана гетмана москва, запертая в городке, была теснима то острожками (castelami), то бдительной стражей, с пресечением подвоза продовольствия. Третьего июля за два или три часа до рассвета дошло к пану гетману известие, что князь Дмитрий Шуйский, двинувшись из Можайска, ночевал в 8 милях от лагеря королевского войска, собрав все силы, какие только мог иметь, и московские, и немецкие. Собрал же их под начальством Понтуса Делагарди и Эдварда Горна более чем 5000 французов, англичан, нидерландцев, финляндцев и другой неметчины, а москвы 30 000, между коими было много знатных людей и воевод, как то: Андрей Голицын, Данило Мезецкий, Яков Борятинский, Василий Бутурлин и много других. Он полагал, что со своими силами не только городку пособит, но, истребив королевское войско (коим пренебрегал), пройдет и к Смоленску. Затем пан гетман созвал коло из полковников и ротмистров и доказал, что выгоднее предупредить неприятеля, чем на месте ожидать его. А потому, оставив часть войска при городке, со всей королевской пехотой, в исправном порядке, без повозок, того же числа к вечеру двинулся к Клушину, надеясь найти там неприятельское войско, от своего лагеря в 4 милях. К самому восхождению солнца передовые по гулу лагеря заметили неприятельское войско, подошедшее уже ближе к лагерю пана гетмана, минуя Клушино. Настигнутый внезапно неприятель, не имевший никакого о шествии наших известия, мог бы быть атакован спящий, но пан гетман, по причине тесноты прохода в лесу, принужден был дожидаться более часа, пока все войско выбралось из худых дорог, что дало возможность неприятельской страже заметить наших людей. Итак, пришлось войти с ним в сражение 4 июля до восхождения солнца часу в 4-м. Неприятель выстроился над болотом и лесом, бывшим по правой стороне от него. С левой стороны тянулся длинный и высокий плетень; такой же был и впереди, а так как люди наши о нем ничего не знали, то и нельзя было его миновать. Перед плетнем стала пехота, а также и в лесу, примыкающему к левому крылу, коим начальствовал пан староста Хмельницкий; за пехотой стояли рейтары, правое крыло вел пан Александр Зборовский. В середине шел пан гетман. Когда дошло до сражения, наши натиснули столь сильно, что сносили за собой плетень. Пехота неприятельская до того стояла, что почти в ребра нашим прикладывала мушкеты. Тем беднякам нашим довелось часто изворачиваться между плетнями в тесном месте, то на тех, то на других, минуя немцев, и там множество наших лошадей было убито. Под князем Порицким убито две лошади, и когда он садился на третью, то едва самого его лошадьми не затоптали. Однако ж наши мужественной рукой, при счастье королевского оружия, при отваге гетмана, опрокинув их, вступили в бой с рейтарами, но были без копий, которые поломали, и не могли выдержать первого удара. Помощи также невозможно было им дать по тесноте места, и так в сомнительном бою то наши их, то они наших гнали, мужественно сражаясь около 4 часов. Однако ж хоругви пана гетмана, пана кравчего, пана Балабана, пана Гербурта одолели наконец и, преследуя неприятеля, не давали ему отдыха, так что он принужден был миновать стан свой. Другим же, которые теснили наших не стрельбой, но ручным оружием, от левого крыла противостали роты пана старосты Хмельницкого, пана Васичинского, пана Фирлея, пана Даниковского и пана Копыщинского. Там много неприятелей погибло, и в преследовании долго их побивали. Наши, однако ж, не оставили никого в их стане и тем дали способ вышедшему из лесу неприятелю снова занять оный. Между тем москва рассеялась, как кто успел. Коль скоро наши истребили уходивших полем и начали опять наступать на стан, то иностранцы, увидев решимость сию, начали – одни вступать в переговоры, другие – прямо передаваться. То же делали и некоторые из москалей. Но всего более встревожило иностранцев то, что при первом натиске начальники их Понтус Делагарди и Эдвард Горн бежали; а так как Делавиль больной остался в Погорелом, то не было при них никого из старших вождей. Победа казалась уже совершенной, и пан гетман собрался на молебствие для благодарения Бога, когда Понтус с Горном, возвратившись из леса, начали опять разрывать переговоры. Пан гетман, не оставляя молебствия, приказал наступать на лагерь, когда люди возвращались из преследования, – и тут же французы начали более передаваться. Остальное рыцарство иноземное тоже не слушалось своих начальников. Дмитрий Шуйский, увидев, что солдаты не слушали ни Понтуса, ни Горна, ни его великих обещаний, с остальными людьми, окопавшимися с ним в городке (а могло их быть еще несколько тысяч), ушел ночью через находившийся вблизи лес; он бежал так быстро, что преследовавший отряд не мог его достигнуть, однако ж много из уходящих было побито, и наши ворвались в его лагерь; с нашими ворвались и иностранцы. Лагерь был большой и обильный; там взяли саблю, булаву и шишак Шуйского, также собственную его карету и другие повозки. Князь Яков Борятинский был убит, а Василий Бутурлин взят в плен, также и разрядный дьяк Яков Декудов, который из Москвы привез деньги иностранцам, в субботу перед сражением, и отдал им 10 000 рублей наличными деньгами и, кроме того, привез 20 000 собольими мехами и сукном, что все осталось у наших, ибо иностранцы, кроме денег, ничего не взяли. С ними пан Адам Жолкевский, много в том трудившийся, заключил следующий договор: они должны были сохранить все свое имущество, и если бы кто из них захотел вступить в службу короля, то сие отдавалось им на волю – те же, которые пожелают возвратиться в свою землю, будут свободно отпущены. Капитаны подачей рук учинили присягу и удостоверили от своего имени и от имени своих подчиненных, что никто из них не будет нести оружия против короля, наипаче же в Московском государстве. Потом пан гетман возвратился в свой лагерь, а за ним на другой день пришли бывшие в неприятельском войске все иностранцы: немцы, испанцы, французы, англичане, шотландцы, наступив прежде на Понтуса за то, что он получил для них деньги из Москвы и им не дал – Понтус едва успел от них уйти с Эдвардом Горном, со шведами и с некоторыми финляндцами в Погорелое, в намерении взять с собой Делавиля и перейти в Нидерланды, ибо обещался и руку в том дал пану гетману, что не будет воевать против королевских людей и не пойдет в Швецию. Убитых было в том сражении москалей несколько тысяч, немцев до 700. Голицына встретили раненого на телеге близ Можайска, и он, не останавливаясь в Можайске, отправился в столицу. Дмитрий Шуйский куда девался – неизвестно. Знают то только, что в побеге он потерял лошадь и, как москва сказывает, ходил пешком по лесу. Новгородские, костромские и другие московские люди разбежались по своим городам. Беляне обратились к Белой на королевское помилование. В Можайске заперлись сами посадские люди и немного немцев, с ними там оставленных. Окончив сие, пан гетман возвратился в свой лагерь. Когда каждый ротмистр прибрал своих раненых и убитых, то едва одну или две ночи провели спокойно, а потом с городка люди 6 июля сделали сильную вылазку; наши сильно противостояли, так что после многих схваток со значительным для них уроном вогнали их обратно и опять стеснили. Затем пан гетман отправил к ним младшего Салтыкова для переговоров, а для вящего успеха присоединил к нему и своего племянника, пана Адама Жолкевского. Наших несколько лиц посланы в аманаты. Они также послали на переговоры знатных людей, начавших по обыкновению своего народа высокопарно, но когда предложения их были отринуты с пренебрежением, то требовали, дабы им показать условия, заключенные королем с их людьми, прежде пришедшими от столицы в королевский лагерь. Увидев оные, отложили все размышления и проволочки и городок с пушками, с хоругвями и самих себя отдали на королевскую милость. Затем московского войска из того городка осталось при пане гетмане 5000, а знатных людей послано к королю 34. В тот же день приехал воевода Можайский, сдавая замок, в который пан гетман отправил пана Бобовского с 1000 человек. На другой день явились к пану гетману некоторые из иностранцев, ушедшие после сражения в Погорелое (где лежал больным Делавиль), с тем, что сдают ему Погорелое. Люди сии так отпотчевали начальников своих Понтуса, Эдварда Горна и того Делавиля, что едва с одним платьем их оставили. Затем являлись люди то с того, то с другого города, сдавая оные на имя короля, до того, что все изменившие места, Борисов, Боровск, Осипов, Ржев и многие другие обратились снова на верность к королю, и к ним отправлено нашего народа благонадежные воеводы. Сам же пан гетман двинулся к Можайску, направляясь к столице и послав нарочных к королю с известием о победе и с добычей. При пане гетмане осталось москвы 10 000, французов и других иностранцев более 2000.

Во всех стычках и в генеральном сражении мы потеряли из каждой роты следующее число людей:

Андрей Борковский, Ромиссовский, Конарский, Низмирский убиты

В числе убитых один ротмистр Лянцкоронский и двое хорунжих.

13. Посол Молдавского господаря имел у короля аудиенцию и от имени своего господаря изъявил верность и послушание и подарил красивого коня.

Того же числа пан староста Велижский по просьбе москвы пошел под город переговариваться, и там без ссоры, прилично с обеих сторон, говорили и о короле с почтением отзывались, и во всем были смирнее, чем прежде. А когда пан староста сказывал им о победе пана гетмана, то не хотели верить и требовали, дабы им показать пленных.

14. Поддавшееся после Клушинского сражения пану гетману иностранцы пришли в лагерь королевский, испрашивая паспортов для свободного возвращения домой.

15. На другой день после них пришли посланные от пана гетмана с добычей, приобретеной на одержанной по Божьей милости победе.

16.

17. Спокойно.

18. Паны посланники от пана гетмана и от рыцарства отправляли перед королем посольство, состоявшее из следующих пунктов. Во-первых, изъявив от имени пана гетмана как начальника и от всего рыцарства подданство и верность, напоминали о великом искусстве и мужестве пана гетмана и о трудах и храбрости рыцарства, посвященных чести короля и пользе государства.

2. Поднесли трофеи победы, булаву Шуйского и несколько десятков хоругвей, в числе коих была и хоругвь самого Шуйского. Также исчислили, сколько взятых хоругвей гетман оставил при себе.

3. Просили короля, дабы по примеру милости, которую изволил всегда оказывать после победы, пожаловал бы не в зачет одну треть жалованья.

4. Просили короля, дабы обратил милостивое внимание на раненых и на потерпевших убыток в челяди, в лошадях и в амуниции, вознаградив рыцарство за все сие денежной суммой.

5. Просили убедительно короля о заплате заслуженной трети жалованья, дабы подать им возможность пополнить понесенные в сражении утраты.

6. Просили, дабы изволил наградить оставшихся при пане гетмане, так, чтобы всякий получил повышение соразмерно занимаемой им степени и открывающимся ваканциям.

Все сие король принял благосклонно и обещал дать из Сената ответ. Потом бояре смоляне целовали руку короля и изъявили подданническое послушание.

19. Два переметчика из крепости рассказывают, что после дошедшего известия о победе начинают там думать о покорстве, и вместо того, что прежде не дозволено было и намекать о сдаче, теперь говорят о том свободно.

К вечеру спустился со стен один пушкарь и сказывает, что после разговора, который из шанцев имел с ними Белянин, Михайло воевода сказал народу: «Слышите рассказ этого Белянина, вы ведь его хорошо знаете, думайте же, что будет вперед, а я города не удержу, ибо люди вымерли». Народ отвечал: «Волен Бог и ты, Михайло Борисович, в чем воля Божья, в том и мы». И с того времени люди в крепости начали ходить толпами, совещаясь между собой и намекая о сдаче.

20. Находящиеся при короле московские бояре отправили под крепость для переговоров несколько знатных из среди себя и там начали рассказывать о сражении с Шуйским и о боярах, сдавшихся в городке. Смирно слушали. Потом отозвались: «Отчего не стреляете на нас из пушек». Отвечали: что король его милость по нашей просьбе еще приостановил штурм, ибо мы уверили короля, что вы не пренебрежете нашими советами и сдадитесь; но ежели станете упорствовать, то не надейтесь пощады, по крайней мере, отдайте нам жен, братьев и матерей наших, дабы они вместе с вами не погибли. Затем спрашивали из крепости: «Где вы взяты?» На то они отвечали, что взяты в сражении и при городке, а теперь испытываем милость и снисхождение короля. Они сказали: так и мы испытаем большую еще милость и снисхождение короля. В заключение сих переговоров отправили в крепость со своими письмами и с увещанием одного человека, которого пан гетман поймал пробирающегося с письмами от Шуйского в Смоленск.

21. Кульбака прибыл с Украины в лагерь с 2500 казаками и показывал их королю.

22. Из крепости бежал боярин с одним поляком, каким-то Каменским, бывшим у них 1 У года в плену: рассказывают о большой тревоге, но что, однако ж, ни на что еще не решились.

23. Ночью бежал из крепости москаль, повторяющий то же, что и прежний.

24.

25.

26. Москва подложила порох под шанцы, которые вел Апельман к стенам и подходил уже близко к башне. Подействовало так сильно, что часть шанцев взорвало, и землей задавило несколько десятков немцев. Однако ж Апельман не оставил работы и тем же местом пошел к стенам.

27. На другой день ночью подошел к самым стенам и хотел разбивать их, но, найдя от земли вышиной в полчеловека камень красный широкий, квадратно тесанный, не мог ничего сделать, если же пушки успеют разбить, то будет продолжать работу.

Той же ночью бывшие на сшибке подняли большой крик и открыли частую пальбу из ружей. Из пушек также стреляли по зубцам.

28. На рассвете отправили в крепость решительное письмо, уговаривая, дабы перестали сопротивляться и чтобы через 3 часа дали ответ. Но воевода глаз не кинул на сие письмо и не хотел его принять. Затем пан воевода Брацлавский приказал стрелять в четвероугольную башню, и с хорошим успехом, ибо под вечер сделался довольно большой пролом. Тогда стали готовить лестницы, петарды и другие нужные для приступа орудия и расставляли войска, желая испытать счастья.

С рассветом отрядили старосту Пуцкого со 100 немцами пана Вайера, а пана Горецкого со 100 венгерцами к пробитой башне, дабы ворваться в нее и, буде можно, засесть в ней. За ними приказано наступать 500 казакам Харлинского и 500 казакам Кульбаки. Немцы с венгерцами смело ворвались и отважно дрались с неприятелем, но казаки, вместо ожидаемого от них пособия, ушли в сторону, хотя начальники их стояли мужественно. От того и передние должны были отступить не без урона, ибо убитых было несколько немцев и несколько венгерцев, а раненых до 20. Другие запорожцы в разных местах делали оклики и придвигали к стенам лестницы, но сильная пальба из крепости не допустила их. Кавалер Новодворский шел к воротам с петардами, но так как уже рассвело и людей при нем было немного, то он вынужден был оставить свое предприятие. То еще нашим препятствовало, что москва пролом в воротах ночью заколотила деревом, хотя наши пушки выбили заделку, но сломленное дерево завалило башню, так что для очищения прохода в оную нужно было подкладывать огонь. Для успешнейшей атаки под вечер пробили еще другой пролом шириной в две сажени в стене в сторону от разрушенной башни.

Ночью в крепости было спокойно, а наши, дабы удобнее подходить к стенам, пустили ровик к пролому, каковую работу продолжали в следующий целый день.

30. Днем сильно стреляли из пушек в стену. Отправлен также один гайдук к стене с письмами, дабы осмотрел, что делают в крепости, какая оборона и какие укрепления против башни, но он не успел ничего увидеть, кроме рва и нескольких мортир.

Потом отправлен немец с той же целью, но повторяет известие, данное гайдуком. Московские бояре просили у короля позволения еще раз съездить в крепость для переговоров. Получив дозволение, подъехали к стене, уговаривая, дабы опомнились и не доводили себя и всех до крайнего несчастья. Из крепости отвечали, требуя, дабы король прислал к ним одного из своих придворных для переговоров. Потом стали требовать сенатора, а так как обещать им сего было невозможно, то и переговоры окончились без успеха.

31. Имея готовый пролом и все нужные орудия, пан воевода Брацлавский приказал войску стать в ружье, и когда оно выстроилось, то с утра отрядил к башне 200 немцев и 200 венгерцев, дабы сперва овладели зубцами. Казакам велено наступать за ними, а потом и ротам гусарским, охотникам и другим. Когда же немцы с венгерцами вошли в башню, москва открыла сильный огонь с ближних башен из пушек, из баб, из самопалов, и наши не могли удержаться. Подкрепление не пришло, и они, начав уже доброе дело, должны были отступить, а затем войско было распущено безуспешно.

АВГУСТ

1. Начали стрелять из пушек по двум круглым башням, ближайшим к разрушенной четвероугольной башне.

Того же числа по просьбе москвы пан староста Велижский ездил под крепость для переговоров, но, так как уже было поздно, отложили переговоры до следующего дня.

2. Приехал к королю от пана гетмана пан Средзинский, с несколькими московскими боярами, извещая, что думные бояре и весь мир, 27 июля придя в замок к князю Василию Шуйскому, взяли его, отвели на его старый двор и отдали под стражу князю Лыкову и князю Нагому. Схватили также и отдали под стражу братьев его Дмитрия и Ивана Шуйских и любимейших из его приверженцев и все поклялись не принимать на царство вора, именующего себя Дмитрием, но, напротив, сопротивляться ему. В самом деле, когда самозванец пришел 25 июля к Москве и, остановившись на Коломенской дороге, хотел силой ворваться в Москву, они ему сделали удачное сопротивление.

Все желают королевича. Потом, 28 июля, по просьбе бояр и всех сословий князь Василий Шуйский постригся в монахи. Затем правление всего государства вверили князю Федору Ивановичу Мстиславскому с товарищами, с которыми уже пан гетман (здесь должно догадываться, что пропущено слово «сносился». – Прим. Д. Бутурлина). Он двинул войско 30 июля к столице, дабы и с боярами переговоры окончить, и истребить самозванца, если бы он захотел сопротивляться королю. Сами бояре его о том просят.

Пан Гонсевский известил о сем Шеина, но осажденные не хотели верить, ниже приступать к переговорам.

Затем наши в знак торжества ударили в барабаны, трубили и стреляли из пушек в круглые башни, дабы разрушить боковые бойницы, из коих очень нашим вредили.

3. Стреляли в башни, а москва (подобно как и наши) не оставила своих работ. Мину, которую вел Апельман к их подкопу, они взорвали с малым для наших уроном; погибло только 15 московских холопов и 3 венгерцев.

Того же числа к вечеру сделаны значительные в башнях проломы, которые, однако ж, они у самого входа из крепости сильно заколотили. А против разрушенной средней башни и разбитой стены от круглой башни до другой таковой же они восстановили бывший там старый вал и отесали землю вышиной в две сажени. На валу же поставили срубы, насыпанные землей, и в них спереди поместили несколько больших пушек, а по бокам поставили по 4 малые пушки, заряженные картечью, дабы вредить отовсюду нашим, если бы мы хотели через пролом или через среднюю башню пробираться в крепость.

Пан воевода Брацлавский приказал войску быть готовым к приступу и, направив стрельбу на три башни и на часть стены, дабы узнать, какая за башнями защита, отрядил несколько сот венгерской пехоты и несколько сот немцев с 1000 казаков. За ними предполагал вести на приступ войско, к чему явилось много охотников из рыцарства. Но, к общему удивлению, едва начали перестреливаться, и войско стало наступать, как из малой тучи полился дождь, заливший с обеих сторон пушки и продолжавшийся два часа; земля оттого сделалась скользка. Итак, Господь Бог помешал приступу, неизвестно, к их или к нашей пользе. За два часа до приступа хотели переговариваться, и пан канцлер Литовский с паном вице-канцлером Коронным подъезжали к стенам, но так как они полагали первым условием, чтобы войско возвратилось в лагерь и чтобы перестали стрелять, войско же с досады начало бунтовать, то и не могли начать переговоров, а потом дождь всему помешал.

5.

6.

7.

8. Ночью передалось двое боярских детей, сказывающие, что бояре и народ очень наклонны сдаться королю, но купцы весьма тому противными являются, почему и прочие не осмеливаются явно объявить своего мнения. Ожидают, пока шанцы взведены будут с другой стороны и пока сделан будет новый пролом, дабы те, которые желают сдаться, могли сильнее восстать против упорствующих. Говорят также, что несколько десятков боярских детей знали о их выходе из крепости и сами хотят выйти. Пробитый пролом сильно заделан; все лучшие люди обращены к обороне того места: устроены три полка таким образом, что, когда собьют первый, должен наступать второй, а потом и третий полк, а в полку по 300 человек с ручным оружием, не считая пушкарей. По сторонам пролома справа и слева разрушили насыпанные землей клети, потому что при стрельбе из пушек земляные комья вредили людям. Когда же со стены камни собьют до окошек, то те, которые по сию пору стоят на стене, должны отойти в шанцы на старом валу и стрелять в наших, если бы кто взобрался на стену. Таким образом, если приступ будет с одного места от пролома, осажденные могут защищаться. В пробитых башнях нужны лестницы в полтора человека длины, по коим бы можно добраться к отверстиям в зубцах. Бывшей за несколько дней атаке помешал дождь, а когда уже осажденным на зубцах недоставало камней, то они сбежали за нами вниз, и тогда купцы начали бежать и от вала, и от стены. Они полагают, что хотят покориться королевичу.

9.

10.

11.

12.

13. Получено известие от пана гетмана, что он 3 августа с королевским войском остановился за милю от столичного города Москвы, и когда наш авангард появился, то московские люди, приняв их за войско обманщика, начали было перестреливаться. Но, узнав, что они королевские люди, стали смело с ними здороваться. Приехали потом Иван Салтыков, Валуев и с другими бывшими при пане гетмане боярами и начали разговаривать, со слезами обнимая друг друга; но разговор их прекратился по причине, что к Москве подступило войско обманщика, ибо, в надежде воспользоваться приходом пана гетмана, он с другой стороны поджег предместье, кирпичный завод и некоторые строения, но Москва сильно ему противостояла. Тут же приехал от князя Мстиславского Федор Телушкин, давая знать, что князь Мстиславский готов был сноситься с паном гетманом о добром деле, но, так как люди вора подступили, он принужден был приказать идти с ним сражаться; притом просил пана гетмана помочь им против обманщика, или, по крайней мере, чтобы, когда он там людей своих против него направит, то чтобы не было помех со стороны королевского войска; также просил послать к пану Сапеге, дабы перестал подъезжать под Москву и жечь. Пан гетман отпустил боярского сына, с тем, что пошлет к пану Сапеге, дабы он оставался спокойным, и что о добром деле он охотно желает сноситься с князем Мстиславским и с другими боярами. Относительно же помощи отвечал, когда они доброе дело окончат между собой в пользу короля, тогда он будет их защищать королевским войском и от того вора, и от всех неприятелей.

Того же числа вечером приехали к пану гетману посланные от войска обманщика с просьбой, дабы в такой близости (ибо расположены были в 1 У мили расстояния) не дозволял своим людям подать какой-либо повод к раздору, а взаимно и они обещаются избегать всякой к несогласию причины. Притом просили, дабы их свободно пропустили к королю. Пан гетман на сие согласился и обещал с паном Сапегой снестись об общей пользе. На другой день князь Мстиславский прислал к пану гетману письмо от себя и от бояр, но пан гетман не дал письменного ответа и отпустил посланного, сказывая, письмо на письмо, и конца делу не будет. Прислан был потом боярский сын Богдан Глебов, с тем, что сами бояре желают съехаться для переговоров с паном гетманом, коль скоро назначено будет время и место, и для переговоров назначен будет пан подстолий Лембергский. Затем пан гетман назначил третий час после восхождения солнца 5 августа, место на большой дороге против девичьего монастыря, а для переговоров пана Балабана и пана Лембергского подстолия из польской нации, а Ивана Салтыкова, князя Хворостинина, воеводу Рославльского, и Валуева из московских людей.

Пятого августа выехали на назначенное место. Из московских людей из столицы выехали также четверо князей, Иван Троекуров, коего отец был посланником у короля Стефана, Андрей дьяк Иванович, второй после большого дьяка, третий Федор Колычев и Иван Глебов. Коль скоро они съехались, по их обычаю, пан Доморацкий, Лембергский подстолий, говорил им речь, напоминая, почему и по чьей просьбе король пришел в Московское государство и какие потом были наказы и просьбы к королю его милости. Они, приняв сию речь с великой благодарностью, сказали, что некоторые о том слышали и знают, а затем боярам и целой земли не достает того только, чтобы сколь возможно скорее видеть королевича царем своим государем по милости Божьей и королевской, не полагая других условий, кроме лишь бы королевич был их вероисповедания. Несколько сот бояр выехали было с теми четырьмя, но стояли в стороне, а после переговоров приехали к нашим, здороваясь и сказывая, что им возвратятся золотые времена, когда будут иметь государем королевича Владислава. Одно только затруднение в разности веры. А князя Василия Голицына, который посягал на царство, имея на своей стороне и патриарха, пан Доморацкий так описал, что вместо царства едва ли останется и при боярском сане, как и Шуйский.

К королю приехали посланные от войска обманщика паны Бычинский, Казимирский, Яниковский, Улик.

15.

16.

17.

18.

19. Желая каким-либо успехом ознаменовать предприятие добытия Смоленска, пан воевода Брацлавский решился испытать счастье на приступе. Для того собрал всех ротмистров в Коло, и там все изъявили на письме свою готовность, кроме некоторых панов ротмистров дворских хоругвей.

20. Но, когда настало время, товарищество некоторых рот взбунтовалось и не хотело слезть с лошадей, питая неудовольствие за то, что не требовали их предварительного согласия. Пан воевода Брацлавский послал просить их, дабы помогли другим в деле; выехал и пан маршал Литовский, требуя именем короля, дабы не подавали худого примера, а неприятелю повода к радости. Потом опять поехали от пана воеводы пан Скумин, писарь Литовский, и пан Горский, подсудок Каменецкий, с увещаниями. Но все сие не подействовало на рыцарство. Наконец, сам пан воевода Брацлавский с сенаторами ездил от одной роты к другой и умолял всеми святыми, чтобы уважили волю короля и настоятельную нужду. Наконец столь сильные увещания победили упорство, и все, спешившись, пошли в шанцы, но так как уже было поздно и неприятель заметил приготовления, то день тот прошел без действий.

Не хотели сойти с лошадей роты:

Князя пана Краковского.

Пана подскарбия Коронного.

Пана старосты Сандецкого.

Пана старосты Слонимского.

Князя Корецкого.

Пана Ивана Потоцкого.

Пана Николая Потоцкого.

Пана Снопковского.

Пана Хосцкого.

Пана Горецкого.

Пана Коссовского.

Но сами паны ротмистры шли охотно и много пособили пану воеводе уговорить людей спешиться. Рыцарство провело целый тот день в шанцах. Когда ночь наступила, приготовляли до самого рассвета лестницы, полотна, кули со мхом и прочие для приступа орудия.

21. Каленик, гетман запорожских казаков, привел их к башне и мужественно сражался; пехота немецкая и венгерская перестреливалась более часа, пока день настал: но не было возможности удержаться, ибо осажденные били камнями, засыпали глаза песком, из ружей и из пушек сильно стреляли и, так защищаясь, показали равную храбрость в отпоре, как наши в наступлении. Далее наступали гусары, над коими, в особенности же над ротой пана воеводы Брацлавского, начальствовал пан Струсь, староста Хмельницкий. Полком предводительствовал пан маршал. Бросились все с чрезвычайной отвагой, но, подступив к широкому и глубокому рву, не могли перепрыгнуть и принуждены были отступить. В другой раз еще бросились, желая испытать счастья, но были остановлены широтой рва и без успеха, но не без урона отступили.

Погибло на том приступе, по регистрам:

22. Отпущены посланные от пана гетмана и от рыцарства.

Того же числа посланные от войска обманщика отправляли посольство, предъявляя письменно некоторые условия.

23. Пан Гонсевский, рефендарий Литовский, уехал в столицу с некоторыми от короля поручениями.

24. Отпущен посол господаря Валахского.

25. Отпущен посол господаря Молдавского.

26.

27.

28. Пан гетман прислал королю известие, что все время с его прибытия к Москве до 18 августа проведено в переговорах и сношениях с боярами. Пан гетман сам дважды выезжал с ними в поле. Также князь Мстиславский, князь Василий Голицын, Федор Шереметев, князь Данило Мезецкий, канцлер Телепнев, дьяк Луговский и многие другие от всех сословий. Объявили от имени всего Московского царства, что хотят целовать крест на имя королевича, лишь бы только пан гетман целовал крест на некоторые их условия, между коими было много несправедливых и невозможных. Пан гетман отводил их, предлагая им отправить к королю посольство из своих знатных людей, уполномочив их к окончательному постановлению. А затем, когда они не могли от пана гетмана получить ничего свыше условий, соглашенных королем с боярами под Смоленском, они обещали окончательный ответ доставить к 19 августа. Во все сие время, вопреки своему обыкновению, они выказывали дружеское расположение к людям короля, но, что еще важнее, пленных, бывших в заточении (было их несколько сот), всех освободили по просьбе пана гетмана.

Частые бывают стычки между войском обманщика и городом, ибо обманщик, стращая их, посылает к городу людей, дабы подложить огонь, и едва не успел в своем предприятии, если бы не спас их пан Иван Салтыков с московскими людьми, находящимися при королевском войске. Бояре были тем весьма довольны и торжественно благодарили пана гетмана за помощь, и он снискал тем выгодное о короле мнение у знатных бояр и у народа.

30. Приехал к королю посол от князя Лотарингского.

СЕНТЯБРЬ

1. Посол князя Лотарингского имел у короля аудиенцию.

Того же числа приехали двое боярских сынов, отправившихся 28 августа из стана пана гетмана с известием, что 27 августа целовали крест бояре князь Федор Мстиславский, князь Василий Голицын, Федор Шереметев, князь Данило Мезецкий, думный дьяк Михайло Луговский. А князь Иван Куракин и князь Андрей Голицын остались для охранения замка, ибо вор наступил в то время, когда бояре отправлялись для переговоров. Сказывают и то, что пан гетман неоднократно имел свидание с боярами, а по последнем свидании послал с вооруженным отрядом в Московский город Ивана Салтыкова и Григория Валуева и наших человек до 20; и там, на крыльце, между передней и большой палатами, всему народу читали запись, которая всем им понравилась. По некоторым только статьям осталось еще несогласие, и о том договариваются с паном гетманом и отправляют посланников к королю.

Обманщик сжег много слобод под Москвой – Красное село, Данилов монастырь, Кожевенную слободу и Калун, куда отправлены немцы.

2. Спокойно.

3. Приехали к королю от московского войска находящиеся при пане гетмане Молчанов и Соловицкий.

На другой день они были приведены к целованию руки короля, дали отчет в действиях своих со времени отлучки от пана гетмана и уведомили о посланниках, собирающихся к королю из столицы.

Того же числа приехал в королевский лагерь Иерусалимский архимандрит со своим товарищем; 6 лет держали его в заключении в Москве, а ныне пан гетман его освободил.

5. Получено известие от пана гетмана, что уже кончены все трактаты между ним и московскими боярами. 26 августа все утвердили в палатках знатнейшие бояре и пан гетман с панами ротмистрами. Все же прочие имели целовать крест 28 августа в соборной церкви в замке. Посланниками также из столицы назначены люди знатные Василий Голицын, Федор Шереметев, князь Данило Мезецкий, Телепнев и других около 100; Псковский митрополит от духовенства.

С тем же посланным от пана гетмана приехали трое бояр, отправленные в Смоленск с письмами и со словесным от князя Мстиславского приказанием, дабы смоленский воевода покорился и бил челом.

6. На другой день они посланы были в крепость, но, так как наши не хотели дать аманатов, то их не пустили в крепость.

7. На другой день, однако ж, они без дальних отговорок были впущены в крепость: осажденные, приняв их, начали учтивее обходиться с нашими и менее упорствовать.

8. В самом деле, на другой день одного из них же отправили к королю, объявляя, что желают нарядить посланников для переговоров. На сие дано с нашей стороны согласие, и назначено 20 число сентября.

9.

10. Явились из крепости 6 посланников от всех сословий. Они были приведены прежде к панам сенаторам, и когда оказалось, что не имели никаких особенных предложений, то были допущены к королю и там сильно упрашивали, дабы стрельба была приостановлена и дабы приказано было отвести назад людей. Ответ на сие отложен до следующего дня.

Того же числа король отпустил посланника князя Лотарингского.

11. Итак, на другой день съехались паны сенаторы к пану Коронному подкоморию, туда же за ответом приехали и посланные из крепости. Там пан канцлер Литовский упрекал их в ожесточении и в нарушении доброй веры при действиях своих не только с польскими людьми, но и с самим королем, ибо посланников его не только с почтением, но и вовсе принять не хотели, письма и здравые увещевания короля отвергали, хотя должны были знать, что с давних времен принадлежали к государству короля его милости и суть и были природные королевские подданные. А потому и следовало бы им просить о помиловании, а не вымышлять того, о чем и думать невозможно. Когда же окажут должную покорность, то паны сенаторы обещают все просить короля отложить свой гнев и оказать им свою милость, уверяя их, что вера и имущество их будут сохранены ненарушимо. С сим ответом они уехали в крепость.

12.

13. Несколько десятков москалей приехали из столицы, извещая, что по причине худых дорог и перевозов посланники не могут приехать так скоро.

14. Приехали опять из Смоленска, объявляя, что не хотят и не могут отложиться от столицы, ибо из столицы не имеют приказания поддаться другому государю. Затем были хуже еще, чем прежде, выбранены, и сказано им, дабы приезжали с лучшим делом, а о подобных прежним предложениям вовсе не думали.

Ночью того же числа передались три боярина и сказывали о большем между теми людьми несогласии. Бояре, которых есть около 200, стрельцы числом около 12 000, с духовенством и воеводой желают сдать крепость на имя короля, полагая, что им все равно, жить под властью ли короля, или его сына, коль скоро их вера и права будут сохранены. Но посадские люди, то есть купцы, коих есть много знатных и богатых, никак не хотят отложиться от столицы, а желают по примеру столицы целовать крест королевичу.

15. Собрались на генеральную думу, из которой прислали известие, что завтра сам воевода выедет из замка на переговоры с панами сенаторами.

16. Из крепости вышли 2 боярина к пану воеводе Брацлавскому, прося, дабы на другой день воевода Смоленский мог съехаться в поле с паном канцлером Литовским. Затем с соизволения короля выехал в поле пан канцлер, и туда прибыл с несколькими боярами смоленский воевода, который никаким образом не дал себя уговорить без согласия всех московских сословий отделиться от столицы; окончание трактации было отложено до приезда великих посланников, следующих к королю из столицы.

Того же числа из-под столицы от пана гетмана получено известие, что после заключенных им с московскими боярами трактатов и по крестном целовании одно только осталось затруднение с обманщиком и с его людьми, коих через посольство увещевал, дабы и сами обратились к королю, и своего пана уговорили сдаться на милость и усмотрение короля. Но пан гетман, найдя их до того упорствующими, что никакие увещевания не действовали, и не полагаясь более на посольства, решился прибегнуть к последнему с ними способу. И потому двинулся на них налегке, без повозок, и так успел скрыть свое предприятие, что за час до утра они увидели перед самым своим лагерем королевское войско, с которым соединились и бояре из города со всеми своими силами. Пан гетман послал к пану Сапеге, приглашая его на переговоры. Сапега выехал с десятью или более депутатами от своего войска. Долго разговаривали. Они наставали на том, чтобы им не потерять своего заслуженного жалованья и чтобы пан их, для которого столь много трудились и которого не оставлять на конфедерации клятвенно обязались, получил от короля какой-либо знатный удел. Относительно всего того пан гетман обещал просить короля и ходатайствовать о них и о наделении их пана в Польше или Литве, ежели бы он предался милости королевской. А как все таковым обещанием были довольны, то пан гетман и обратил назад людей своих и московское войско. Рыцарство, собранное в коло, одобрив поступок пана Сапеги, послало к обманщику, бывшему со своей паньей за три мили в одном монастыре, с объявлением, что если не станет искать милости у короля и не будет довольствоваться предложением пана гетмана, то они не хотят более помогать ему в его предприятии. Он притворился, будто доволен тем предложением, однако ж думал другое и приготовлял все нужное к скорому побегу. Пан гетман, уведомленный о том и снесясь с боярами, 6 сентября двинулся с войском в час ночи, дабы осадить тот монастырь. Гетман проходил через деревянные города и каменные замки со всем иностранным и казачьим войском к Мичальской дороге, на которой уже дожидались бояре из столицы. Когда уже все войско шло вперед, а пан гетман разговаривал с боярами о порядке и устройстве в нападении, прибежал москаль, пробравшийся из того монастыря, с известием, что обманщик, предваренный одним москалем, бежал, посадив на лошадей свою панью и других женщин. Затем войско возвратилось через город в лагерь. Бояре же отправили к замкам, куда обманщик обратился, с требованием, чтобы сдались на имя королевича и того плута задержали.

18.

19. Москва опять приехала из крепости с тем же, что и прежде, поручением, но их еще сильнее выбранили, однако ж заключили условие о размене пленных.

20.

21. Отпущены по условию из крепости все пленные: было их десяток с чем-то; другие померли.

22. На другой день передался боярский сын, бывший приставом у Средзинского, и сказывал о большем несогласии между боярами, воеводой и богатейшими из купцов.

23. Опять москва приехала на переговоры, но их побранили за то, что повторяли прежнее, и отправили обратно.

24.

25. Опять москали из крепости приехали к переговорам, но так как ничего нового не предлагали, то и были строго выбранены, и приказано им более не являться в лагерь с такими делами под опасением лишения живота.

26. Запорожские казаки, вышедшие на поиск из королевского войска, ограбили Козельск и Мещевск, которые взяли нечаянно, перерезали всех, не давая никому пощады, и с большой добычей возвратились в королевский лагерь.

27. После переговоров со смолянами в одну ночь 18 разного звания людей передалось из крепости и сказывают о несогласии между стрельцами и боярами, желающими сдать крепость, не дожидаясь прибытия послов из столицы, и знатными мещанами, которые хотят дождаться послов.

28. Ночью передалось 7; рассказывают то же, что и прежние.

Того же числа посланники от лифляндского войска отправляли посольство перед королем.

29. От пана гетмана из столицы получено известие такого содержания: думные бояре объявили, что выдадут королю всех Шуйских, с тем только, чтобы король не оказывал им никакой милости. Имущество их все взято в царскую казну. Пан подстолий Лембергский и пан Борковский так их ограбили, что остались едва с платьем, которое на себе имели. Бояре не решались еще выдать за границу Василия, бывшего царя, дабы в чужих государствах не колол им глаза. Советовали отправить Дмитрия и Ивана Шуйских в Польшу, дабы этот дом, который с давних времен помышлял много худого против государей, не сделал какого в государстве замешательства. Требовали от пана гетмана удостоверения, которое и получили, что король их не помилует, ибо в противном случае хотели их убить; жен же их постригли в монахини. Для сдачи крепостей, а именно Пскова, Великих Лук, Торопца и других, отправили Григория Валуева и Ивана Салтыкова. Войску же, бывшему с обманщиком, для удобнейшего продовольствия сами бояре указали путь в Северскую землю. Посольство свое отправляют 21 сентября, а с ним вместе и Шуйских. Одним словом, с каждым днем более привязываются к королю его милости и к нашему народу.

30. Посланы универсалы королевские в Смоленск, дабы не медлили сдачей крепости, а если не сдадутся до третьего дня, то имения их будут розданы другим боярам, покорившимся королю, и никакого потом помилования не получат. Посадских также имения будут конфискованы, и сами они лишатся живота.

ОКТЯБРЬ

1.

2. Передавшийся из крепости москаль подкопами вынул порох, который москва подложила под шанцы; а было его 7 больших возов.

3. В другом месте москва зажгла порох и взорвала часть шанцев, однако ж без потери людей, которые своевременно убежали.

4.

5. Нарочный, присланный от великих послов из столицы, целовал руку короля и известил о посольстве. Того же числа прибыл к королю из столицы сын Молдавского воеводы Александра Маруция. Он, путешествуя, зашел в Москву во время Федора, который женил его на своей родственнице, не соглашаясь выпустить из своего государства. Потом, после убийства Дмитрия, осужденный сидел в Новгороде и едва ныне вышел оттуда при успехе королевского войска.

6. Посланные от войска Сапегина, которое после побега обманщика обратилось к королю, отправляли перед королем свое посольство, требуя, дабы оное не лишалось заслуженного жалованья и было бы сравнено с полком пана Зборовского.

7. Пан Залеский вручил королю знамена, им взятые при поражении казаками москвы в Почепе.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16. Пан гетман прислал из столицы следующее известие: после всех заключенных паном гетманом с думными боярами трактатов бывшее при обманщике войско препятствовало окончанию дела, но наконец, по убеждениям пана Сапеги, старосты Усвятского, 27 сентября двинулось к Боровску, направляясь на Калугу: ибо пан Сапега объявил, что, буде король ему велит, он будет стараться, если возможно, добрым способом убедить тамошнего плута сдаться королю. В сем же намерении пан гетман отправил пана Валевского в Калугу, уговаривать самозванца; если же станет упорствовать, то должно будет против него действовать, и пан гетман намерен сильно тому помогать с королевским войском. После ухода пана Сапеги с его полком бояре, видя непостоянство мира и народа, советовали пану гетману ввести войско в столицу. Но, когда пан референдарий Литовский с паном старостой Хмельницким были 26 сентября в городе для расписания квартир и от бояр требовали, дабы по условию кто-нибудь был назначен содействовать им, один чернец ударил в колокол, сзывая народ и объявляя, что войско входит в город. Сами бояре испугались и пришли тотчас же к пану гетману, прося приостановиться еще до третьего дня, дабы им дать время управиться с партией Шуйского. Затем выдали пану гетману тех князей Шуйских: он отослал князя Василия, бывшего государя, в Осипов, вверив надзор над ним пану Бартошу Руцкому, ибо просили его о том бояре; князей Дмитрия и Ивана отправил в Белую с паном Невядомским. Бояре сильно упрашивают, чтобы король не допускал сих князей до себя и чтобы их содержать в строгом заключении. И хотя немного не дошло до того, чтобы бояре их убили, но пан гетман, рассуждая, что королю столь важные люди могут пригодиться, предпочел оставить их в живых. Патриарх, однако ж, после выдачи Шуйских не переставал делать замешательства. 10 октября он собрал много народу, и то не простого, но и дворян, и людей служилых, которые о том советовались с ним, как бы нарушить крестное целование. Патриарх посылал потом дважды за боярами, дабы пришли к нему; бояре отговаривались, что заняты государственным делом. Тогда он послал с таким внушением, что если не хотят прийти к нему, то он пойдет к ним со всеми собравшимися у него. Тогда бояре пошли к нему и там пробыли часа с два. Князь Мстиславский всячески опровергал мятежнические отзывы о пане гетмане и о рыцарстве; то же делали и другие бывшие с ним, храня чистосердечно свою клятву и давая грозный ответ на их речи. Сильнейший упрек состоял в том, что пан гетман против Калужского вора не отправляет никого из полковников или из ротмистров, но ведет их в город – и что жены и дети их останутся беззащитными, ибо всех высылают на службу. Пан Гонсевский, Литовский референдарий, предостереженный одним приятелем, что замешательство наипаче оттого происходит, желая разрушить сие мнение и успокоить умы, отправил князя Василия Черкасского к князю Мстиславскому с известием, что он послан от пана гетмана для объявления, кого отправляет полковником над всем войском, и что сие хочет сделать завтра, лишь только бы московское войско было готово. Гонсевский просил, дабы определили место, где бы могли его выслушать.

Поступок сей много способствовал всем, державшим королевскую сторону. Тогда же князь Мстиславский передал патриарху громко слова пана Гонсевского, подтверждая, что пан гетман поступает с ними искренно, что сам народ тому виноват, что по сию пору войско еще не послано, ибо за возникшими мятежами московское войско не может собраться против вора, а пан гетман ожидает только оного, сам будучи уже несколько дней готов со своим войском. Мстиславский объявил притом, что никогда не нарушал своей присяги и что и теперь готов умереть за того, кому крест целовал; патриарх замолчал, как и все прочие. А наконец, расходясь, сказали патриарху, дабы смотрел за церковью, а в светские дела не вмешивался, ибо того и прежде никогда не бывало, чтобы попы управляли государственными делами. Потом бояре ушли в свои дома, и пан референдарий с ними. Они были очень довольны его объяснением, которое пришло так кстати, а 4 мятежников велели посадить в тюрьму.

На другой день все бояре приехали к пану гетману с теми, которые собрались было у патриарха. Пан гетман оправдывался в том, что на него взводили, будто сам хочет быть у них царем, – что все несправедливо на него наклепали. Потом Салтыков с Шереметевым, Голицыным и Грамотиным попеременно разъезжали посреди мятежников, строго выговаривая им и приказывая таких мятежей более не замышлять. Затем мятежники сознались, что виноваты, и упрашивали пана гетмана и бояр о помиловании. Уладив сие таким образом, пан гетман ввел часть войска в город, расположив целый полк пана Зборовского в Белом городе перед самим замком, по дворам посольским, Вильчковом и по другим; полк пана Казановского перед замковыми воротами во дворцах Дмитрия и Ивана Шуйских, а в замке стал сам пан гетман. Потом вступил еще в город полк пана Гонсевского. Полки пана гетмана и пана Струся, старосты Хмельницкого, расположились в Можайске, в Борисове и в Верее, дабы с той стороны тревожить обманщика. Бояре, присоединив к ним часть войска московского с князем Воротынским, хотят окончательно разделаться с тем обманщиком, от которого много городов уже отстало, как то: Касимов, Коломна и Нижний Новгород. Также города, к Северному морю лежащие, Вологда, Белое Озеро, Тотьма и другие целовали крест Владиславу. Из Великого Новгорода прислали письма к боярам, спрашивая, чем кончилось дело с королем, и объявляя, что ежели будут уверены в сохранении их веры, то и они также хотят крест целовать. К ним отправлен Иван Салтыков. А в Торопец, Луки, Себеж, Невель, Заволочье, Опочку, Остров и Псков пошел Григорий Валуев. Все ближайшие к столице города – Троица, Ярославль, Владимир, Кострома, Переславль, Ростов, Суздаль, Углич и Кашин – послушны королю. Бояре послали нарочных в Казань и в Астрахань, дабы и там приводить к крестному целованию.

Распорядив все таким образом, пан гетман заключил условие с иностранцами, договорившимися с паном гетманом служить королю. Они хотели было уйти толпой в Швецию и собрались пройти вооруженной рукой для соединения с Делавилем, который, обманув москву, завладел Ладогой. По соглашению с боярами гетман отделил иноземную конницу и отослал ее, весьма изнуренную от трудов и ненастного времени; 150 всадников только оставил при пехоте, которую всю удержал при себе. Бояре очень заботились о том, чтобы их не пропускать к Новгороду, ибо там никакой не имеется защиты, а Понтус писал к ним письмо с угрозами, порицая короля и предлагая им избрать в государи князя Каролуса.

17. Послы из столицы въехали в королевской лагерь. Принимал их князь Збаражский, староста Кременецкий. Навстречу выехало много товарищества из разных рот и также придворных короля. А когда они проходили мимо крепости, некоторые смоленские жители, имеющие жен своих в крепости, порывались говорить с вышедшими перед воротами людьми, но наши не допускали их к тому и отгоняли саблями, так что было несколько раненых. Приставами назначены пан Скумин, писарь Литовский, пан Кохановский, ловчий Коронный, и пан Мясковский, королевский коморник.

18.

19.

20.

21.

22. Послы имели у короля аудиенцию, на которой, отдав торжественно обыкновенный поклон, целовали руку короля, начав с митрополита, до самого меньшего, и посольство отправляли стоя все время. Сущность оного была: просили, дабы король изволил дать им на государство королевича Владислава и назначить панов сенаторов для совещания и постановления артикулов. Наконец, каждый особо подносил подарки. Затем с почестью по обыкновению были отведены до квартиры.

23. Тайное совещание.

24.

25.

26. Паны сенаторы съехались к королю, потом там же королю представлялись и московские послы, которые начали переговоры с панами сенаторами.

27.

28.

29. Второе заседание панов сенаторов с московскими послами.

30.

31.

Примечания

Часть I

1 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом» и кн. Флетчера Д. «О государстве русском». (Вероятно, по изданию: Устрялов Н. Г. Сказания современников о Димитрии Самозванце, СПб., 1831–1834, в 5 ч.).

2 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

3 См. Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной Коллегии иностранных дел, изд. 1813–1826.

4 См. Морозовскую летопись.

5 См. Сибирские летописи.

6 См. Русскую летопись по никоновскому списку, летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом» и кн. Ж. Маржерета «Состояние Российской державы и великого княжества Московского с присовокуплением известий о достопамятных событиях, случившихся в правление четырех государей, с 1590 по сентябрь 1606» (последнее, вероятно, по указ. изд. Н. Г. Устрялова).

7 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

8 Самый текст сего первого закона до нас не дошел, а только дополнение оного, изданное в 1597 году и установляющее пятилетнюю давность на возвращение владельцам беглых их крестьян. См. Приложение № I. (Приложения указ. к каждой части).

9 См. Приложение № II.

10 В старину в России при открытии наследства великокняжеского престола дядья, как старейшие в роде, предпочитались племянникам, так что после умершего великого князя наследовал не сын, а брат покойного. Храбрый сподвижник героя Донского, князь Владимир Андреевич Серпуховский, первый торжественно отказался от сего преимущества в 1389 году в пользу сына Донского; но 36 лет спустя второй сын Донского, князь Юрий Дмитриевич, оспаривал еще престол у племянника своего Василия Васильевича Темного.

11 Замечательно, что первый пример местничества, о коем упоминается в наших летописях, дан в 1500 году боярином Юрием Захарьевичем, прапрадедом царя Михаила Феодоровича Романова. Сей боярин отказывался от начальства в Сторожевом полку, потому что не полагал себя меньше начальствовавшего Большим полком князя Данилы Щени, хотя сей происходил от великих князей Литовских, а по бабке своей был двоюродным племянником государя.

12 Местничество было учреждение довольно многосложное. Воинские и придворные должности разделялись на разные степени достоинства. Так, например, первый воевода Большого полка, то есть главнокомандующий, почитался степенью выше первого воеводы Правой руки, а сей степенью выше первого воеводы Передового полка, и, следственно, первый воевода Большого полка был уже двумя степенями выше первого воеводы Передового полка и т. д. Также не все сыновья одного отца пользовались одинаковым старшинством. Напротив того, если взять в пример двух отцов, А и Б, из коих у А было три сына, В, Г и Д, и у Б также три сына, Е, Ж и З, и положить, что А был выше Б одной степенью, то В будет иметь преимущество одной же степени над Е, двух степеней над Ж и трех над З; Г будет равен Е, одной степенью выше Ж и двумя степенями выше З; наконец, Д будет одной степенью ниже Е, равен Ж и одной степенью выше З.

Легко себе вообразить, что в многочисленных семьях расчеты сии производили довольно запутанности и часто лишали правительство возможности употреблять людей по мере их дарований. Но сии неудобства, хотя и действительные, были преувеличены писателями, всегда и без всякой разборчивости охулявшими местничество. В важных случаях, где государственная польза требовала более иметь в виду настоящее достоинство лиц, чем воспоминание о заслугах предков, царь останавливал действие местничества, приказывал служить без мест. Тогда никто не мог отказаться поступить под начальство к тому, над кем имел старейшинство, но зато такого рода случаи записывались в разрядах с отметой, чтобы оными никогда не руководствоваться, а считать их действия небывалыми и, следственно, оставлявшими всех чиновников при прежнем их старшинстве. Хитросплетенный механизм сего глубокообдуманного учреждения действовал так удачно, что одного века достаточно было для довершения унижения княжеских родов без всяких самопроизвольных и угнетательных мер. В начале XVII столетия местничество, будучи уже без цели и выказывая одни неудобства свои, вероятно, было бы уничтожено, если бы царский дом не пресекся. Но даже помраченный блеск фамилий, происходящих от Рюрика, мог еще казаться опасным для первых государей новой династии Романовых, и они долго не касались местничества. Существование учреждения, пережившего свой век, продолжалось до 1682 года, в коем царь Феодор Алексеевич отменил оное с согласия собранной для того Земской думы (Земского собора.)

13 Ошибка автора. Старицкого.

14 См. Д. Флетчера «О государстве русском».

15 Из надгробных надписей в Троицкой лавре. (См. прим. автора 283 к 5-й книге. Вдовствующая королева Ливонская скончалась прим. в 1612 или в 1614).

16 Ошибка; Симеон Бекбулатович был объявлен «царем и великим князем всея Руси» в 1575 году и оставался им до 1576 года.

17 См. указ. соч. Ж. Маржерета и Русскую летопись по никоновскому списку.

18 См. избирательные грамоты на царство Бориса Годунова и Михаила Романова.

19 Донесение австрийского гонца Шиля.

20 См. избирательные грамоты на царство Бориса Годунова.

21 См. указ. соч. Ж. Маржерета.

22 Собор составляли: патриарх, 4 митрополита, 6 архиепископов, 3 епископа, 23 архимандрита, 31 игумен, 21 старец (все из разных монастырей); 11 протопопов; 22 боярина, 17 окольничих, печатник, думный дворянин, постельничий, наместничий, стряпчий с ключом, боярин земского дворца, сокольничий, ясельничий, 4 думных дьяка, 42 стольника, 26 приказных дьяков, 95 дворян, 21 стряпчий с платьем, 34 выборных из городов, 7 голов стрелецких, 4 бараша, 11 дворцовых ключников, 40 жильцов, 22 гостя, 5 старост гостиных сотен и 16 сотников черных сотен; всего 474 особы. См. Приложение № III.

23 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

24 См. Дело о ссылке Романовых в Русской летописи по никоновскому списку.

25 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

26 См. Приложение № IV.

27 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

28 См. указ. соч. Ж. Маржерета, М. Бера «Летопись московскую», П. Петрея «Историю о великом княжестве Московском» и летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом». (Кн. М. Бера и П. Петрея, вероятно, по указ. изд. Н. Г. Устрялова.)

29 Тогдашний рубль делился на 100 копеек или денег, на 200 московок и на 400 полушек.

30 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

31 См. указ. соч. М. Бера.

32 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

33 См. указ. соч. Ж. Маржерета и Разрядные книги.

34 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

35 Неизвестно, почему Н. М. Карамзин полагает, что голод прекратился еще в 1603 году. Летописи единогласно утверждают, что оный продолжался не два, а три года, и ни один современный писатель не противоречит ему. М. Бер именно говорит, что бедствие сие продолжалось до 1604 года, и, описывая приезд в Россию в июне месяце того года императорского посланника, барона фон Логау, упоминает об усилиях царя, чтобы скрыть дороговизну от новоприезжих; следственно, дороговизна сия еще существовала. Сходно сему и Палицын пишет, что в течение двух лет и четырех месяцев похоронено в Москве 127 000 жертв голода. Карамзин сам принимает сей расчет за неоспоримый, но каким же образом двадцать восемь месяцев мерли от голода, когда оный продолжался только два года? Напротив того, все объясняется, если взять в соображение, что обыкновенно новый хлеб в России собирается в августе месяце. Но отнюдь нельзя предполагать, чтобы в ожидании нового урожая всякий оставался при последнем куске своем и чтобы смертность тотчас же началась. Напротив того, вероятно, что первую зиму еще люди находили средства пропитаться кое-как, тем паче что дороговизна могла сделаться чрезмерной только тогда, когда по открытии весны исчезла всякая надежда на новый урожай. Таким образом, смертность должна была начаться в апреле 1602 года и продолжаться до августа 1604 года, что именно составляет двадцать восемь месяцев.

36 См. летопись А. Палицына.

37 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

38 См. указ. соч. Ж. Маржерета.

39 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

40 См. указ. соч. Ж. Маржерета.

41 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

42 Н. М. Карамзин, кажется, сомневается, чтобы царевич действительно имел на себе такие приметы. Правда, ни один из наших летописцев не упоминает об оных. Но редко летописцы сии занимались описанием наружного вида не только царских детей, но даже и самих царей, а с другой стороны, нельзя не взять в соображение, что если бы сии признаки на царевиче были выдумкой самозванца или его приверженцев, то, по смерти Отрепьева, бояре не преминули бы противоречить воеводе Мнишеку, который ссылался именно на сии приметы как на одну из главнейших причин, приведших его в заблуждение насчет подлинности мнимого Димитрия. Напротив того, увидим, что сие важное обстоятельство оставлено ими без всякого возражения и что во всех манифестах, выдаваемых на изобличение самозванца, даже о сем вовсе умалчивалось.

43 См. Русский хронограф.

44 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

45 См. Русский хронограф.

46 Лицо, поющее на крылосе.

47 См. челобитную чернеца Варлаама царю Василию Ивановичу (по-другому Извет старца Варлаама по убиению Разстригине царю Василию Ивановичу всея России.) и Русскую летопись по никоновскому списку.

48 См. письмо кн. Василья Острожского к королю Сигизмунду III.

49 См. рукопись Товянского.

50 См. Грамоту патриарха к архимандриту Сольвычегодскому и «Сказание и повесть, еже содеяся в царствующем граде Москве и о расстриге Гришке Отрепьеве и о похождении его».

51 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

52 Выписка из архива Министерства иностранных дел.

53 См. рукописьТовянского.

54 Из польских дел в архиве Министерства иностранных дел.

55 См. А. Gilli «Historie di Moscovia» [А. Джилли «Историю Московии» (ит.).

56 См. Annuae litterae Societatis Jesu de rebus Transylvanicis temporibus Principum Bathory (1579–1613) [Годовые отчеты Общества Иисуса из Трансильвании во времена князя Батория (1579–1613) (лат.).

57 См. Г. Гревенбруха «Московская трагедия, или Рассказ о жизни и смерти Димитрия».

58 См. Ю. Немцевича «События царствования Сигизмунда III».

59 См. А. Нарушевича «Историю Яна Кароля Ходкевича, воеводы Виленского, великого гетмана великого княжества Литовского».

60 См. Н. М. Карамзина «Историю государства Российского».

61 См. Приложения № V и № VI.

62 Из польских дел в архиве Министерства иностранных дел, см. также Ю. Немцевича «События царствования Сигизмунда III».

63 Из архивных дел.

64 См. челобитную чернеца Варлаама царю Василию Ивановичу.

65 См. Морозовскую летопись.

66 Ошибка; за тринадцать, т. е. в 1591 году.

67 См. указ. соч. М. Бера.

68 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

69 Из показаний П. Хрущева.

70 Из показаний П. Хрущева и из польских дел в архиве Министерства иностранных дел.

71 См. «Рукопись С. Жолкевского» (изд. П. Мухановым), М., 1835.

72 См. указ. соч. Г. Гревенбруха.

73 См. Г. Паерле «Описание путешествия Ганса Георга Паерле». (Вероятно, в указ. изд. Н. Г. Устрялова.)

74 Сей был сыном Юрия Мнишека, воеводы Сандомирского.

75 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621). (Вероятно, в указ. изд. Н. Г. Устрялова.)

76 См. С. Борша «Поход московского царя Димитрия в Москву».

77 См. указ. соч. Г. Паерле.

78 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских». (Скорее всего в указ. изд. Н. Г. Устрялова.)

79 См. указ. соч. Н. М. Карамзина.

80 См. указ. соч. С. Борша и Г. Паерле.

81 Польская конница была двух родов: гусарами назывались латники или нынешние кирасиры, а легкая конница означалась под именем пятигорцев.

82 См. хронографы.

83 См. Русскую летопись по никоновскому списку и указ. соч. Г. Гревенбруха.

84 Т. е. занимая вторую должность.

85 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

86 См. указ. соч. С. Борша и «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

87 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

88 См. хронографы и грамоты патриарха к Сольвычегодскому архимандриту.

89 См. указ. соч. А. Нарушевича и ответы Сигизмундовых послов в 1608 году.

90 Из польских дел в архиве Министерства иностранных дел.

91 Там же.

92 См. указ. соч. С. Борша.

93 См. там же и указ. соч. Ж. Маржерета.

94 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских» и указ. соч. С. Борша.

95 См. Разрядные книги 1605 года.

96 См. указ. соч. М. Бера и Русскую летопись по никоновскому списку.

97 См. Разрядные книги 1605 года.

98 См. указ. соч. С. Борша и Ж. Маржерета.

99 Отрепьев не имел при себе более 23 000 человек под ружьем. Н. М. Карамзин дает ему только 15 000, но он основывает сей расчет на показаниях Бера и Паерле, которые, очевидно, везде увеличивают число царских войск и убавляют таковое же самозванцевых. Достоверно то, что в Севске было при Лжедимитрии 12 000 запорожцев и 1500 поляков, как показывает очевидец, служивший в числе польских полковников, пан Борш. Кроме того, другой очевидец, Маржерет, пишет, что расстрига в бытность свою в Комарицкой волости собрал, сколько мог, русских воинов и присоединил к ним довольно земледельцев, коих приучил владеть оружием. Не без вероятия полагать можно, что он имел в сборе до 10 000 русских воинов.

100 См. указ. соч. С. Борша.

101 После отъезда Мнишека Дворжицкий был назначен главным начальником оставшихся при Отрепьеве польских войск.

102 См. указ. соч. Г. Паерле.

103 См. указ. соч. С. Борша и Ж. Маржерета.

104 См. указ. соч. П. Петрея.

105 См. указ. соч. Ж. Маржерета.

106 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

107 См. там же.

108 См. указ. соч. Ж. Маржерета.

109 См. указ. соч. С. Борша.

110 См. хронографы и ответы польских послов в 1606 году.

111 См. указ. соч. Г. Паерле.

112 См. ответы польских послов в 1606 году.

113 Присылка золотых сих поселила раздор между воеводами. Начальник Левой руки, Василий Петрович Морозов, не принял царского дара, потому что второй воевода Большого полка князь Андрей Андреевич Телятевский, которого он считал моложе себя, получил золотой одинакового достоинства с присланным ему. Он был отозван, но на место его назначенный Замятня-Сабуров также обижался быть только начальником полка Левой руки, когда князь Иван Васильевич Голицын, коему он не уступал в старейшинстве, начальствовал над более почетным Передовым полком.

114 См. Разрядные книги и указ. соч. М. Бера.

115 См. житие Димитрия царевича в Четьи-Минеях Димитрия Ростовского.

116 См. Русскую летопись по никоновскому списку и указ. соч. С. Борша.

117 См. указ. соч. Ж. Маржерета.

118 См. житие Димитрия царевича в Четьи-Минеях Димитрия Ростовского и указ. соч. М. Бера и Г. Паерле.

119 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

120 См. указ. соч. С. Борша.

121 См. указ. соч. Г. Петрея.

122 См. указ. соч. М. Бера.

123 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

124 См. Русский хронограф.

125 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

126 См. Русский хронограф.

127 См. указ. соч. Г. Паерле.

128 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

129 См. Хронограф С. И. Кубасова.

130 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

131 Следствие сего назначения было также перемещение других воевод. Бывший второй воевода Большого полка, князь Телятевский, принял начальство над Сторожевым полком, а командовавший сим последним окольничий Годунов поступил в первые воеводы Передового полка вместо князя Василия Голицына, которому передали оставшееся за отозванием князя Дмитрия Шуйского праздным начальство над полком Правой руки.

132 См. указ. соч. Ж. Маржерета.

133 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

134 См. указ. соч. Г. Паэрле.

135 См. письмо самозванца Ю. Мнишеку от 1/11 мая 1605 года.

136 См. указ. соч. С. Борша.

137 См. указ. соч. Г. Паерле.

138 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

139 См. письмо Отрепьева Ю. Мнишеку от 14/24 мая 1605 года.

140 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

141 См. указ. соч. Ж. Маржерета.

142 См. указ. соч. С. Борша.

143 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

144 См. указ. соч. М. Бера.

145 См. там же и Русскую летопись по никоновскому списку.

146 Смотри Приложения № VII.

147 См. указ. соч. Ж. Маржерета и М. Бера.

148 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

149 См. указ. соч. М. Бера.

150 См. Разрядные книги.

151 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

152 См. Приложения № VIII и IX.

153 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

154 Шерефединова.

155 Вот точные слова летописца: «Царевича ж многие часы давиша, якож не младости в те поры дал Бог ему мужество, те же их злодеи убоицы ужасошеся, яко един с четырмя боряшеся; един же от них злодеи убоица взять его за таеные… и раздавы».

156 См. указ. соч. Г. Петрея.

157 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

158 См. указ. соч. С. Борша.

159 См. указ. соч. М. Бера.

160 См. указ. соч. Г. Петрея.

161 Т. е. погода.

162 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

163 См. указ. соч. С. Борша.

164 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

165 См. письмо Я. Бучинского расстриге от января 1606 года.

166 См. хронографы.

167 См. Разрядные книги.

168 См. М. Бера «Летопись московскую».

169 См. упом. письмо Я. Бучинского расстриге.

170 Боярскую.

171 Н. М. Карамзин полагает, напротив того, что действительно сенат был учрежден Лжедимитрием. Мнение сие основано только может быть на существовании в архиве Коллегии иностранных дел росписи (см. Приложение № Х) московским сенаторам, писанной по-польски в июне 1605 года рукой расстригина секретаря Яна Бучинского, и еще на том обстоятельстве, что Бер называет сенаторами самозванцевых думных советников. Но если взять в соображение, что ни один из русских летописцев не упоминает о преобразовании Думы и что даже в 1606 году указы писались от имени одних бояр, то нельзя ли полагать, что роспись Бучинского оставалась проектом без исполнения и что Бер называл тогдашних бояр сенаторами только из подражания полякам, так переводившим русское слово боярин, и с коими он дружился более, чем с русскими. Только действительно при дворе введены были некоторые новые должности, как, например, великого мечника, каковое наименование дается и в государственных бумагах того времени князю Шуйскому-Скопину.

172 Смотри Приложение № XI.

173 См. Н. М. Карамзина «Историю государства Российского».

174 См. окружную грамоту царицы Марфы от 21 мая 1606 года.

175 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

176 См. указ. соч. М. Бера.

177 Н. М. Карамзин, полагаясь на современное сочинение (Legende de la vie et de la mort de Demetrius [Сказание о жизни и смерти Димитрия (фр.). иностранного купца, жившего тогда в Москве, утверждает, что мать и брат самозванцевы были заключены в темницу, но иноземец мог только верно описывать, что происходило в его глазах, а не в отдаленных местах государства. Келарь Авраамий Палицын, коего свидетельство гораздо достовернее, упоминая о речах Варвары Отрепьевой и ее сына и деверя, прибавляет только, что Смирной был сослан и принял много озлобления от своего племянника. Троицкий монах, не упускающий ни одного случая поносить самозванца, часто даже с некоторым пристрастием, не преминул бы поставить на вид жестокое обращение его с самой матерью своей. Но Палицын сего не делает, и, следственно, Варвара Отрепьева оставлена была в покое.

178 См. П. Петрея «Историю о великом княжестве Московском».

179 См. «Сказание и повесть, еже содеяся в царствующем граде Москве и о расстриге Гришке Отрепьеве и о похождении его».

180 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

181 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

182 См. Ж. Маржерета «Состояние Российской державы и великого княжества Московского с присовокуплением известий о достопамятных событиях, случившихся в правление четырех государей, с 1590 по сентябрь 1606».

183 См. Русский хронограф.

184 См. упом. письмо Я. Бучинского расстриге.

185 См. указ. соч. Ж. Маржерета и Русскую летопись по никоновскому списку.

186 См. Русский хронограф.

187 См. П. Петрея «Историю о великом княжестве Московском» и «Рукопись С. Жолкевского», М., 1835.

188 См. С. Борша «Поход московского царя Димитрия в Москву».

189 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

190 См. упом. письмо Я. Бучинского расстриге.

191 См. Г. Паерле «Описание путешествия Ганса Георга Паерле».

192 См. указ. соч. М. Бера и А. Нарушевича «Историю Яна Кароля Ходкевича, воеводы Виленского, великого гетмана великого княжества Литовского».

193 См. Сказания президента Ж.-де Ту. (Вероятно, в указ. изд. Н. Г. Устрялова.)

194 См. указ. соч. М. Бера.

195 См. Русский хронограф.

196 См. письмо Ю. Мнишека к Лжедимитрию из Кракова от 25 декабря 1605 года.

197 См. упом. письмо Я. Бучинского к самозванцу.

198 См. указ. соч. А. Нарушевича.

199 Смотри Приложение № XII.

200 Смотри Приложение № XIII.

201 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

202 См. «Рукопись С. Жолкевского».

203 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

204 См. Ю. Немцевича «События царствования Сигизмунда III».

205 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

206 См. Приложение № XIV.

207 См. указ. соч. Ю. Немцевича.

208 См. упом. письмо Ю. Мнишека к самозванцу.

209 См. грамоту Лжедимитрия к Ю. Мнишеку из Москвы от 5 ноября 1605 года.

210 См. наказ Я. Бучинскому.

211 См. письмо самозванца к папе Павлу V из Москвы от декабря 1605 года и письмо нунция Рангони к самозванцу из Кракова от 5 февраля 1606 года.

212 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

213 См. указ. рукопись С. Жолкевского.

214 См. письмо Я. Бучинского к Лжедимитрию из Кракова от января 1606 года.

215 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

216 См. письмо С. Бучинского к Ю. Мнишеку из Москвы от 27 декабря 1605 года.

217 См. грамоту Лжедимитрия Ю. Мнишеку из Москвы от 29 января 1606 года.

218 Надгробная надпись в Троицко-Сергиевом монастыре.

219 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

220 См. письмо самозванца Я. Бучинскому из Москвы от 28 февраля 1606 года.

221 См. Legende de la vie et de la mort de Demetrius.

222 См. указ. соч. Ж. Маржерета и М. Бера.

223 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

224 См. указ. соч. Ж. Маржерета.

225 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

226 См. письмо нунция Рангони к самозванцу из Кракова от 25 февраля 1606 года.

227 См. указ. соч. М. Бера.

228 См. указ. соч. Г. Гревенбруха, Legende de la vie et de la mort de Demetrius и указ. соч. М. Бера.

229 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

230 См. Русскую летопись по никоновскому списку и показания С. и Я. Бучинских в мае 1606 года.

231 См. Русскую летопись по никоновскому списку и грамоту Лжедимитрия в Кириллов монастырь от 29 марта 1606 года.

232 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

233 См. указ. соч. Ж. Маржерета и «Сказание и повесть, еже содеяся в царствующем граде Москве и о расстриге Гришке Отрепьеве и о похождении его».

234 См. грамоту царя Василия Ивановича в Сольвычегодскую обитель из Москвы от 19 октября 1607 года и польские дела в архиве Министерства иностранных дел.

235 См. там же.

236 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

237 Прилагаем список всех особ, въехавших в Россию с Мариной:

Кроме того, более 300 человек и столько же лошадей, не принадлежащих собственно к свите, ехали также при обозе.

238 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

239 См. там же.

240 См. там же и указ. соч. Г. Паерле.

241 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

242 См. там же.

243 См. «Сказание и повесть, еже содеяся в царствующем граде Москве и о расстриге Гришке Отрепьеве и о похождении его».

244 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

245 См. там же и указ. соч. Г. Паерле.

246 Скородумом назывался внешний город, известный ныне под именем Земляного.

247 См. указ. соч. М. Бера.

248 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

249 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

250 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

251 См. там же.

252 Ответ Лжедимитрия польским послам из рукописей бывшей Пулавской библиотеки.

253 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

254 См. там же.

255 См. там же.

256 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

257 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

258 См. Legende de la vie et de la mort de Demetrius.

259 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

260 Из польских дел в архиве Министерства иностранных дел.

261 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

262 См. указ. соч. М. Бера.

263 См. Разрядные книги.

264 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

265 Т. е. приобрести цесарское достоинство (от лат. majestas).

266 Трон сей, присланный в 1605 году шахом Аббасом царю Борису, еще теперь находится в Оружейной палате в Москве.

267 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

268 См. там же.

269 См. там же.

270 См. там же.

271 См. указ соч. М. Бера.

272 См. показания С. и Я. Бучинских.

273 См. «Сказание и повесть, еже содеяся в царствующем граде Москве и о расстриге Гришке Отрепьеве и о похождении его».

274 См. указ соч. М. Бера.

275 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

276 См. указ соч. М. Бера.

277 См. «Сказание и повесть, еже содеяся в царствующем граде Москве и о расстриге Гришке Отрепьеве и о похождении его» и «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

278 Если верить показаниям Бучинских, отобранных у сих секретарей расстриги после его смерти, действительно он имел намерение во время потехи велеть полякам убить двадцать знатнейших бояр, в том числе Мстиславского и обоих Шуйских, дабы потом по своей воле переменить веру и обычаи народные. Теперь, не имея никаких других данных, трудно решить, Бучинские оклеветали ли из низкого подобострастия память благодетеля своего в угодность торжествующим его врагам, или в самом деле самозванец надеялся злодейским подвигом отстранить все доселе встречаемые им противности.

279 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

280 См. Legende de la vie et de la mort de Demetrius.

281 См. «Сказание и повесть, еже содеяся в царствующем граде Москве и о расстриге Гришке Отрепьеве и о похождении его»

282 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

283 См. «Сказание и повесть, еже содеяся в царствующем граде Москве и о расстриге Гришке Отрепьеве и о похождении его» и Legende de la vie et de la mort de Demetrius.

284 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

285 В дневнике польских послов сказано, что ответ сей дан самозванцу князем Димитрием Шуйским, но нет вероятия, чтобы сей князь находился при расстриге в то самое время, когда родной брат его собирал уже народ для нападения на дворец. Разве князь Димитрий не был ли в числе гостей, пировавших ночью с Лжедимитрием?

286 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

287 См. указ. соч. М. Бера и П. Петрея.

288 См. указ. соч. Г. Паерле.

289 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

290 См. там же.

291 См. указ. соч. Г. Паерле.

292 См. указ. соч. М. Бера.

293 См. указ. соч. Г. Паерле.

294 См. там же, М. Бера, Ж.-де Ту «Сказания» и польские дела в архиве Министерства иностранных дел.

295 См. указ. соч. Ж. Маржерета и «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

296 См. указ. соч. П. Петрея.

297 См. указ. соч. Г. Паерле, М. Бера, «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

298 О сем содействии русских духовных лиц свидетельствует, впрочем, только поляк, писавший дневник Марины.

299 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

300 «Об убийстве Димитрия, государя московского», в рукописях бывшей Пулавской библиотеки.

301 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

302 См. указ. соч. Г. Паерле.

303 См. там же.

304 См. Legende de la vie et de la mort de Demetrius.

305 См. указ. соч. М. Бера.

306 См. «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси», М., 1837.

307 Смотри Приложения № XIV и XV.

308 См. указ. соч. Ж. Маржерета.

309 См. Русскую летопись по никоновскому списку и «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

310 Большая часть сих доводов приведены в доказательство подлинности царя Димитрия известным польским писателем Немцевичем, который в «Истории царствования Сигизмунда III» разыскания свои о сем предмете сделал с таким легкомыслием или пристрастием, что не усомнился присовокупить еще к сим доводам письмо Харлецкого, в коем сей польский шляхтич убеждает неизвестного приятеля своего верить, что самозванец, в службе коего он находится, есть истинный Димитрий. Но письмо сие, в подлиннике приведенное самим Немцевичем, вовсе не относится до Отрепьева, ибо писано в октябре 1607 года, то есть семнадцати месяцев после смерти первого самозванца. В оном Харлецкий домогается выдать за истинного Димитрия второго Лжедимитрия, в летописях русских называемого Тушинским вором, в самозванстве коего никто никогда ни в России, ни в Польше не сомневался. На таких-то достоверных свидетельствах основывается польский историк!

311 Т. к. находившийся между польскими рукописями Пулавской библиотеки дневник пана Борша никогда напечатан не был, но вошел в число употребленных нами материалов, то полагаем необходимым представить оный в русском переводе. См. приложение № XVII. (Дневник С. Борша был опубликован впервые в 1872 году в Петербурге.)

Часть II

1 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

2 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

3 См. Н. М. Карамзина «Историю государства Российского».

4 Из послужных списков старинных чиновников.

5 См. Записки, к сибирской истории служащие. (Вероятно, по 2 изд. Древней российской вивлиофики).

6 См. Столяровский хронограф.

7 См. «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси», М., 1837.

8 См. чин венчания на царство царя Василия и «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

9 См. Ж. Маржерета «Состояние Российской державы и великого княжества Московского с присовокуплением известий о достопамятных событиях, случившихся в правление четырех государей, с 1590 по сентябрь 1606».

10 См. грамоту царя Василия в Кириллов монастырь от 29 мая 1606 года в Соловецком летописце.

11 См. указ. соч. Ж. Маржерета, М. Бера «Летопись московскую» и выписки из посольства князя Волконского.

12 См. «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси» и Русскую летопись по никоновскому списку.

13 См. Приложение № I.

14 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

15 См. там же.

16 См. там же; донесения послов в рукописях в Пулавской библиотеке; Г. Паерле «Описание путешествия Ганса Георга Паерле».

17 Тут Гонсевский скрывает истину. Много поляков осталось еще при самозванце, да и Мнишек с товарищами возвратился в Польшу не из послушания королевскому приказу, а вследствие возмущения шляхты. Это доказывается тем, что обещание послать универсалы дано Огареву из Варшавы в первых числах февраля, то есть когда уже там должны были знать об оставлении Мнишеком Лжедимитрия, ибо воевода выехал из лагеря расстриги 4 января.

18 См. Приложение № II.

19 См. грамоту царя Василия Ивановича в Сольвычегодскую обитель от 19 октября 1607 года, Столяровский хронограф и Русскую летопись по никоновскому списку.

20 См. М. Бера «Летопись московскую».

21 См. Разрядные книги.

22 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

23 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

24 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

25 См. указ. соч. Ж. Маржерета и «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

26 См. Псковскую летопись.

27 См. указ. соч. Ж. Маржерета.

28 См. грамоту царя Василия пермскому воеводе князю Вяземскому из Москвы от 9 декабря 1609 года и указ. соч. М. Бера.

29 См. указ. соч. Ж. Маржерета.

30 См. Разрядные книги.

31 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

32 См. «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси» и летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

33 См. Приложение № III.

34 Тут встречаем разительный пример, что старейшинство по местничеству имело преимущество над старейшинством по чинам. Хотя в отряде под Кромами находились бояре князь Борис Львов и Михайло Нагой, но главное начальство имел стольник князь Трубецкой, и бояре, несмотря на важность занимаемого ими сана, беспрекословно подчинялись малозначущему чиновнику единственно потому, что по местничеству он считался выше их.

35 См. Русскую летопись по никоновскому списку, указ. соч. М. Бера, «Дневник Марины Мнишек и послов польских» и Разрядные книги.

36 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

37 См. Столяровский хронограф.

38 См. две грамоты митрополита Филарета к протопопу Устюжского собора из Ростова от 30 ноября 1606 года.

39 См. Столяровский хронограф и Русскую летопись по никоновскому списку.

40 См. царскую грамоту в Пермь Великую от 9 декабря и патриарха Гермогена митрополиту Казанскому Ефрему от 22 декабря 1606 года.

41 См. грамоту князя Хворостинина к нагайскому князь Иштереку.

42 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

43 См. Разрядные книги.

44 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

45 См. Разрядные книги.

46 См. Русскую летопись по никоновскому списку и Латухинскую степенную книгу.

47 См. указ. соч. Г. Паерле.

48 См. указ. грамоту патриарха Гермогена митрополиту Казанскому.

49 См. грамоту митрополита Ростовского устюжскому протопопу из Ростова от 30 ноября 1606 года.

50 См. Столяровский хронограф и Разрядные книги.

51 См. указ. грамоту митрополита Ростовского устюжскому протопопу.

52 С. Кобержицкого «Историю Владислава I, владетеля Польши и Швеции».

53 См. указ. грамоту митрополита Ростовского устюжскому протопопу.

54 См. Латухинскую степенную книгу.

55 См. указ. грамоту митрополита Ростовского устюжскому протопопу.

56 Гарнизоны городов и укрепленных мест в летописях называются сидельцами.

57 См. Русскую летопись по никоновскому списку и Разрядные книги.

58 См. указ. соч М. Бера.

59 См. Разрядные книги.

60 См. «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси».

61 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

62 См. Латухинскую степенную книгу.

63 См. грамоту митрополита Ростовского устюжскому протопопу от 8 декабря 1606 года.

64 Из послужных списков старинных чинов.

65 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

66 См. там же и Столяровский хронограф.

67 См. указ. соч. М. Бера.

68 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

69 См. указ. соч. М. Бера.

70 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

71 См. окружную царскую грамоту из Москвы от 26 мая 1607 года и Русскую летопись по никоновскому списку.

72 См. Столяровский хронограф и указ. грамоту патриарха к Казанскому митрополиту.

73 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

74 Рокошем называлось в Польше восстание против короля, в некоторых случаях допускаемое государственными постановлениями.

75 Из польских дел в архиве Министерства иностранных дел.

76 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

77 См. Степенную книгу.

78 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

79 См. Разрядные книги.

80 См. Приложения № IV и V.

81 См. «Историю российской иерархии» А. Орнатского.

82 См. Приложение № VI.

83 См. Столяровский хронограф.

84 См. указ. соч. М. Бера.

85 См. Столяровский хронограф.

86 См. указ. соч. М. Бера.

87 См. грамоту царя Василия в Сольвычегодскую обитель от 19 октября 1607 года.

88 См. указ. соч. М. Бера.

89 См. Русскую летопись по никоновскому списку и Разрядные книги.

90 См. указ. соч. М. Бера, Русскую летопись по никоновскому списку, Столяровский хронограф, указ. соч. Н. М. Карамзина и Латухинскую степенную книгу.

91 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

92 Послужной список.

93 См. указ. соч. М. Бера,

94 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

95 См. Разрядные книги.

96 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

97 См. окружную царскую грамоту из Москвы от 26 мая 1607 года

98 См. грамоту митрополита Ростовского протопопу Сольвычегодскому из Ростова от 1 июня 1607 года, Столяровский хронограф и Русскую летопись по никоновскому списку.

99 См. Столяровский хронограф.

100 См. царскую грамоту князю Дмитрию Шуйскому из Алексина от 29 июня 1607 года.

101 См. Столяровский хронограф.

102 См. указ. царскую грамоту князю Дмитрию Шуйскому из Алексина.

103 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

104 См. указ. соч. М. Бера.

105 См. Столяровский хронограф.

106 Так Бер и Петрей объясняют его происхождение. В России и в Польше носились также слухи, что он был жид, но молва сия основывалась единственно на том, что его видали в походное время читавшего в ставке своей Талмуд и книги раввинов. Никоновская летопись признает, что настоящее происхождение второго Лжедимитрия покрыто неизвестностью, а Палицын, называя его поповским сыном Матвеем Веревкиным, очевидно, ошибается, смешивая его со стародубцем Веревкиным, возбудившим своих сограждан в его пользу.

107 С. Кобержицкого «Историю Владислава I, владетеля Польши и Швеции».

108 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

109 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

110 См. грамоту Тушинского вора в Смоленск из Орла от 14/24 апреля 1608 года.

111 См. указ. соч. М. Бера.

112 См. П. Пясецкого «Chronica».

113 См. письмо Харлецкого своему приятель из Оскудлева от 9/19 октября 1607 года.

114 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

115 См. Летопись о многих мятежах и Разрядные книги.

116 См. указ. письмо Харлецкого своему приятель из Оскудлева.

117 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

118 См. Польскую библиотеку Г. Ленгниха.

119 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

120 См. указ. соч. М. Бера.

121 См. там же и «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси».

122 См. Столяровский хронограф.

123 См. указ. соч. М. Бера и окружную царскую грамоту из Тулы от 13 октября 1607 года.

124 См. Столяровский хронограф.

125 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

126 См. указ. соч. Н. М. Карамзина.

127 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

128 См. указ. соч. М. Бера.

129 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

130 Из польских дел в архиве Министерства иностранных дел.

131 См. указ. соч. М. Бера.

132 См. Ю. Немцевича «События царствования Сигизмунда III».

133 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

134 Никоновская летопись упоминает еще о третьем астраханском самозванце Осиновике, самими казаками повешенном на Волге. Но, так как в грамоте Лжедимитрия, писанной в Смоленске, где подробно исчислены все в то время явившиеся самозванцы, ни слова нет об Осиновике, то, вероятно, сие прозвание относится к которому-либо из восьми юртовских самозванцев, кроме лже-Федора, коего кончина несообразна с указанием летописи.

135 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

136 См. Столяровский хронограф.

137 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

138 Царь, весьма довольный славной защитой Брянска, наградил князя Кашина и Ржевского шубами и кубками. Но Ржевский жаловался, что получил шубу хуже данной Кашину, хотя он один заправлял всем в Брянске, а Кашин был только именем воевода. Ему отвечали, что его нельзя было сравнять с Кашиным, который был боярином и по местничеству стоял выше его. Ржевский, сознавая старейшинство Кашина над собой, не переставал утверждать, что служба его была так велика, а служба Кашина так ничтожна, что несправедливо ему определять меньшую награду.

139 См. Разрядные книги.

140 См. указ. соч. М. Бера

141 См. Разрядные книги.

142 См. указ. соч. Ю. Немцевича.

143 См. Дневник Сапеги (вероятно, на польском, напечатанный К. Когновицким в «Жизни Сапег», 1790–1792).

144 См. Приложение № VII.

145 См. Столяровский хронограф.

146 См. указ. соч. М. Бера.

147 См. Степенную книгу.

148 См. указ. соч. М. Бера.

149 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

150 См. указ. соч. М. Бера.

151 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

152 См. R. Manly «The Russian Impostor» [Р. Мэнли «Русский самозванец» (англ)\.

153 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

154 См. Русскую летопись по никоновскому списку и указ. соч. М. Бера.

155 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

156 См. указ. соч. М. Бера.

157 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

158 См. указ. соч. Н. М. Карамзина.

159 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

160 См. указ. соч. М. Бера.

161 См. Разрядные книги.

162 Князь Мосальский жаловался, что ему не пристойно было быть ниже князя Ромодановского; царь хотя не переменил его назначения, однако удовлетворил его выдачей ему невместной грамоты, по силе коей настоящая служба его не вредила старшинству его на будущее время.

163 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

164 См. «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси».

165 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

166 См. Разрядные книги.

167 См. Степенную книгу.

168 См. Русскую летопись по никоновскому списку и указ. соч. М. Бера и П. Петрея.

169 См. указ. соч. П. Пясецкого.

170 См. Столяровский хронограф.

171 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

172 См. там же и Столяровский хронограф.

173 См. Разрядные книги.

174 Бутурлин не принял начальства над Сторожевым полком, потому что не полагал себя меньше князя Лыкова. Царь, не желая обидеть его, велел ему быть в Большом полку в ряду; Сторожевым же полком заправлял второй воевода князь Волконский.

175 Из польских дел в архиве Министерства иностранных дел.

176 См. Приложение № VIII.

177 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

178 См. Разрядные книги.

179 См. указ. соч. М. Бера.

180 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

181 В официальных актах того времени Новгородская область называется государством.

182 См. Псковскую летопись.

183 Действительно, много немцев находилось в шведской службе. Кроме того, в то время самих шведов русские часто называли немцами.

184 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

185 См. И. Видекинда «История шведско-московитской войны»; из шведских дел в архиве Министерства иностранных дел.

186 См. Дневник Сапеги.

187 См. там же, см. также письмо Тушинского вора к Мнишеку из лагеря под Москвой от 12/22 августа 1608 года и указ. соч. П. Пясецкого.

188 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

189 См. там же; из шведских дел в архиве Министерства иностранных дел.

190 См. указ. соч. П. Пясецкого.

191 См. Дневник Сапеги.

192 См. указ. соч. М. Бера.

193 См. письмо Тушинского вора к Мнишеку из лагеря под Москвой от 26 августа / 5 сентября 1608 года.

194 См. Дневник Сапеги и письмо Тушинского вора к Мнишеку из лагеря под Москвой от 29 августа / 8 сентября 1608 года.

195 См. Дневник Сапеги.

196 См. указ. соч. М. Бера.

197 См. указ. соч. Ю. Немцевича.

198 См. Дневник Сапеги.

199 См. Приложения № IX и X.

200 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

201 См. Дневник Сапеги.

202 См. указ. соч. М. Бера и Ю. Немцевича.

203 См. Разрядные книги.

204 См. Русскую летопись по никоновскому списку, Дневник Сапеги и указ. соч. М. Бера и Ю. Немцевича.

205 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

206 См. Столяровский хронограф.

207 См. продолжение дневника Марины Мнишек из рукописи в библиотеке графа Хрептовича.

208 Нетями назывались в то время не явившиеся на вызов служивые люди.

209 Заречной Украйной означалась страна, лежащая на правой стороне Оки от Калуги до пределов рязанских, что составляет ныне губернии Курскую, Орловскую, Тульскую и часть Калужской.

210 См. указ. соч. М. Бера.

211 См. Дневник Сапеги.

212 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

213 Ни в какой летописи не упоминается о числе защитников монастыря, но оное выводится, с одной стороны, из удостоверения Палицына, что во время осады побито и померло старцев, ратных людей и поселян всего 2125 человек, кроме женщин, детей и не способных к бою мужчин, а, с другой стороны, из письма, писанного из Троицы от 6 июля 1609 года Соломонидой, служанкой царевны-инокини Ольги Борисовны Годуновой, к матери своей, которую она извещала, что по пресечении мора осталась в обители только треть людей в живых. По другому известию, Палицыным же нам сообщенному, ежедневно расходовалось в монастыре по 20 четвертей хлеба и по 10 сухарей, что составляло ежедневного продовольствия на 3600 душ. Довольно вероятно, что около шестой части сего количества расходовалось на женщин, детей и не способных к бою мужчин.

214 См. Приложение № XI.

215 См. Дневник Сапеги.

216 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

217 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

218 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

219 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

220 См. Разрядные книги.

221 См. Дневник Сапеги и указ. соч. М. Бера.

222 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

223 См. Дневник Сапеги.

224 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

225 См. Дневник Сапеги.

226 См. отписку устюжан к сольвычегодцам от 27 ноября 1608 года.

227 См. указ. соч. М. Бера.

228 См. отписку князя Шуйского-Скопина в разные города в декабре 1608 года и отписку Федора Палицына устюжанам в марте 1609 года.

229 См. Дневник Сапеги.

230 См. отписку устюжан к сольвычегодцам от 30 ноября 1608 года.

231 См. Русскую летопись по никоновскому списку и отписку нижегородских воевод в Пермь Великую в январе 1609 года.

232 См. Разрядные книги.

233 См. указ. соч. И. Видекинда.

234 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

235 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

236 См. царскую грамоту Устюжу-Железопольскому из стана на Волоцкой дороге от 23 декабря 1608 года.

237 См. отписку устюжан сольвычегодцам от 27 ноября 1608 года.

238 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских» и летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

239 См. отписку Владимирского воеводы Вельяминова Сапеге от декабря 1608, письма самозванца к Сапеге от 7 января 1609 года и отписку Сапеги Вельяминову того же месяца и года.

240 В сохе поместных дач заключалось десятин: доброй земли 400, средственной 500, а худой 600. Малая же сошка состояла из 40 десятин.

241 См. Дневник Сапеги.

242 См. указ. соч. М. Бера.

243 См. отписку нижегородцев в Пермь от января 1609 года, отписку Нижегородского Вознесенского архимандрита Иоиля к Луховскому Никольскому игумену Иову, Русскую летопись по никоновскому списку, Память Нижегородских воевод в Муромский уезд в декабре 1608 года и Столяровский хронограф.

244 См. отписку вологжан в Устюг в декабре 1608 года.

245 См. Дневник Сапеги.

246 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

247 См. отписку тотмичей к устюжанам от января 1609 года и отписку Василия Вербышева к сольвычегодцам из Вологды этого же времени.

248 См. 2 отписки воеводы Федора Плещеева к Петру Сапеге от декабря 1608 года.

249 См. Русскую летопись по никоновскому списку, Дневник Сапеги и отписку Суздальского воеводы Федора Плещеева Юрьев-Польскому воеводе Федору Болотникову от 11 февраля 1609 года.

250 См. отписку Суздальского воеводы Плещеева Сапеге от марта 1609 года.

251 См. отписку Костромского воеводы Вельяминова Сапеге.

252 См. отписку Федора Палицына к устюжанам от марта 1609 год, отписку ярославского воеводы князя Борятинского Сапеге от 13 февраля 1609; грамоту самозванца Сапеге от 11 марта 1609; Дневник Сапеги.

253 См. отписку воеводы Вышеславцева в Вологду от апреля 1609 года.

254 См. Дневник Сапеги.

255 См. отписку Колязинского игумена Феодосия Сапеге от мая 1609 года.

256 См. отписку Муромского воеводы Никиты Плещеева Сапеге от января 1609 года, отписку Владимирского воеводы Вельяминова Сапеге от этого же времени и Дневник Сапеги.

257 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

258 См. Дневник Сапеги.

259 См. отписки Федора Плещеева и Андрея Просовецкого Сапеге от апреля 1609 года.

260 См. Дневник Сапеги и отписки боярина Наумова Сапеге, ярославцев сольвычегодцам и устюжан соль-вычегодцам, все 3 от мая 1609 года.

261 См. отписку Костромского воеводы Вельяминова Сапеге.

262 См. отписку Наумова Сапеге.

263 См. Дневник Сапеги.

264 См. отписку Вологодских воевод Пермскому воеводе от июня 1609 года.

265 См. Дневник Сапеги.

266 См. отписку вятчан устюжанам от января 1609 года.

267 См. отписку Казанских воевод Вятским воеводам.

268 См. Дневник Сапеги.

269 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

270 См. там же и Дневник Сапеги.

271 См. отписку ярославцев в Пермь Великую.

272 См. Дневник Сапеги и отписку к Сапеге Просовецкого.

273 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

274 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

275 См. Разрядные книги.

276 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

277 См. Латухинскую степенную книгу, Столяровский хронограф и Русскую летопись по никоновскому списку.

278 Автор имеет в виду Земский собор.

279 См. показание подьячего Матвея Чубарова, отобранное в Тушине 8 мая 1609 года, и Русскую летопись по никоновскому списку.

280 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

281 См. отписку Троицких властей царю Василию.

282 См. письмо царицы Ксении к тетке своей из Троицы от 29 марта 1609 года, отписку к келарю А. Палицыну Троицкого воеводы князя Долгорукого и монастырских священников и братии и летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

283 В 1-й книге сего сочинения ошибочно показано, что королева Ливонская, Марья Владимировна, в инокинях Марфа, скончалась в 1597 году. Так полагал Карамзин, сам весьма естественно введенный в заблуждение неисправной надгробной надписью, читанной им в Троицкой лавре. Напротив того, вновь открытые профессором С. В. Соловьевым в Швеции документы удостоверяют, что королева в 1609 году находилась в живых и обитала в Троицком монастыре вместе с несчастной царевной, дочерью Бориса Годунова.

284 Из актов, найденных в Швеции проф. С. В. Соловьевым; см. также Дневник Сапеги.

285 См. письмо из Троицы Соломониды, служанки царевны Ксении, к матери своей в Москву.

286 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

287 См. Дневник Сапеги.

288 См. отписку воеводы князя Долгорукого келарю А. Палицыну и троицких старцев царю Василию от 3 июля 1609 года.

289 См. Приложение № XII.

290 См. Приложение № XIII.

291 В отписке князя Скопина к царю, от мая 1609 года, число вспомогательного войска выставлено в 12 000, но кажется, что в сем случае князь поверил на деле не оправдавшимся обещаниям шведских генералов. Как шведские, так и польские писатели согласуются в том, что шведы увеличивали свои силы.

292 См. О. Далина «Историю Шведского государства».

293 Т. е. Морица Нассауского.

294 См. отписку князя Скопина царю из Новгорода.

295 См. указ. соч. И. Видекинда.

296 См. Приложение № XIV.

297 А. Фрикселя «Рассказы из шведской истории».

298 См. отписку князя Скопина к сольвычегодцами и к царю из Новгорода.

299 См. указ. соч. А. Фрикселя и отписку князя Скопина к царю от мая 1609 года.

300 См. указ. соч. И. Видекинда.

301 См. отписку князя Скопина вологжанам.

302 См. Псковскую летопись.

303 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

304 См. отписку князя Скопина царю.

305 См. указ. соч. И. Видекинда.

306 См. отписку князя Скопина царю.

307 См. указ. соч. О. Далина и Русскую летопись по никоновскому списку.

308 См. указ. соч. И. Видекинд.

309 См. отписку князя Скопина царю.

310 См. царскую грамоту Вологодскому воеводе Пушкину из Москвы от 15 мая 1609 года.

311 См. Степенную книгу.

312 См. указ. соч. П. Пясецкого, указ. соч. М. Бера и «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси».

313 См. отписки Смоленских воевод Шеина и князя Горчакова к царю от 1609 года.

314 См. Разрядные книги.

315 См. указ. отписки Смоленских воевод Шеина и князя Горчакова к царю.

316 См. указ. соч. И. Видекинда.

317 См. письмо Зборовского к Делагарди из Твери от 21 июня 1609 года.

318 См. указ. соч. О. Далина.

319 См. там же, царскую грамоту вологжанам из Москвы от 26 июля 1609 года, «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси» и Русскую летопись по никоновскому списку.

320 См. отписки князя Скопина Ярославским и Вологодским воеводам от июля 1609 года.

321 См. указ. соч. П. Пясецкого.

322 См. указ. соч. О. Далина.

323 См. царскую грамоту Ярославским воеводам из Москвы от 28 июня 1609 года, Столяровский хронограф и Русскую летопись по никоновскому списку.

324 См. грамоту Сургутских воевод Волынского и Благого в Кетский острог и Русскую летопись по никоновскому списку.

325 См. царские грамоты к воеводам Вологодским и Ярославским из Москвы от 26 июня 1609 года.

326 См. грамоту самозванца к Сапеге из Тушинского стана от 30 июня / 10 июля 1609 года.

327 См. его же 2 грамоты к тому же из Тушинского стана от 14/24 июля 1609 года.

328 См. Дневник Сапеги.

329 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

330 См. указ. соч. О. Далина.

331 См. письмо Делагарди к царю из Твери от 2 августа 1609 года.

332 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

333 См. Дневник Сапеги.

334 См. там же и летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

335 Сие число показано в дневнике Сапеги. Палицын же пишет, что приступ был 31-го. Но в сем случае дневник заслуживает более веры, тем паче что Палицын, писавший по рассказам других, часто сбивается в числах.

336 Осаждающие ходили на приступ со всем войском своим 14 октября, 27 мая и 28 июля. Прочие приступы были только частные, хотя некоторые из них производились также с величайшим ожесточением.

337 См. указ. соч. И. Видекинда.

338 Из шведских дел в архиве Министерства иностранных дел.

339 См. Дневник Сапеги.

340 См. там же, см. также указ. соч. М. Бера и летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

341 См. Псковскую летопись.

342 См. отписку князя Скопина-Шуйского в Пермь Великую от августа 1609 года.

343 См. его же отписку в Соловецкий монастырь от ноября 1609 года.

344 См. челобитную Пермских воевод князю Скопину-Шуйскому от 1609 года.

345 См. царскую грамоту в Пермь Великую из Москвы от 30 декабря 1609 года.

346 См. указ. соч. И. Видекинда.

347 Из шведских дел в архиве Министерства иностранных дел.

348 См. Приложение № XV.

349 См. Приложение № XVI.

350 См. указ. соч. О. Далина.

351 См. Русскую летопись по никоновскому списку и указ. соч. И. Видекинда.

352 См. Приложение № XVII.

353 См. Приложения № XVIII и № XIX.

354 См. Приложение № XX.

355 См. Русскую летопись по никоновскому списку и Дневник Сапеги.

356 См. отписку устюжан пермичам от августа 1609 года и царскую грамоту к Делагарди тогда же.

357 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

Часть III

1 См. А. Нарушевича «Историю Яна Кароля Ходкевича, воеводы Виленского, великого гетмана великого княжества Литовского».

2 См. «Рукопись С. Жолкевского».

3 См. указ. соч. А. Нарушевича.

4 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

5 См. отписку Смоленских воевод Шеина и князя Горчакова царю в 1609 году.

6 См. наказные памяти тех же воевод Ивану Жидовину и отписки его к ним.

7 См. П. Пясецкого «СЬгошса».

8 См. Дневник осады Смоленска в Приложении № XVII.

9 См. «Рукопись С. Жолкевского».

10 См. Дневник осады Смоленска.

11 См. указ. соч. А. Нарушевича.

12 См. Дневник осады Смоленска.

13 См. Приложение № I.

14 См. челобитную смолян царю Василию.

15 См. Дневник осады Смоленска и «Рукопись С. Жолкевского».

16 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

17 См. Дневник осады Смоленска.

18 См. Дневник осады Смоленска и «Рукопись С. Жолкевского».

19 См. челобитную смолян царю Василию.

20 В записках Жолкевского сказано, что по переписи, найденной в городе после взятия оного, число жителей всякого возраста простиралось при начале осады до 200 000; исчисление, очевидно, преувеличенное! Вероятно, в списках сих помещены были и уездные волостные крестьяне, которые, как сказано, не пошли в осаду вопреки своему долгу и посланным к ним приказаниям.

21 Распоряжения на случай осады Смоленска, сделанные 28 августа 1609 года, из рукописей проф. С. В. Соловьева.

22 См. «Рукопись С. Жолкевского».

23 См. там же, «Дневник» С. Маскевича (1594–1621), Дневник осады Смоленска и отписки к царю Смоленских архиереев, воевод и посадских людей.

24 См. «Рукопись С. Жолкевского».

25 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

26 См. «Рукопись С. Жолкевского».

27 См. отписки Смоленских воевод царю.

28 См. Дневник осады Смоленска.

29 См. «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси».

30 См. Дневник осады Смоленска.

31 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621) и Дневник осады Смоленска.

32 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

33 См. Дневник осады Смоленска.

34 См. Ю. Немцевича «События царствования Сигизмунда III».

35 См. Дневник осады Смоленска.

36 См. И. Видекинда «Историю шведско-московитской войны».

37 См. Разрядные книги.

38 См. Дневник Сапеги и летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

39 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

40 См. там же и Дневник Сапеги.

41 См. указ. соч. Ю. Немцевича.

42 См. там же и Дневник Сапеги.

43 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

44 См. Дневник Сапеги.

45 См. указ. соч. И. Видекинда.

46 См. там же и Русскую летопись по никоновскому списку.

47 См. Дневник Сапеги.

48 См. отписку сольвычегодцев пермичам в декабре 1609 года.

49 См. Дневник Сапеги.

50 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

51 См. Псковскую летопись.

52 См. челобитную слуги Шереметева Индрика на дьяка Василия Семенова от 26 октября 1609 года.

53 См. отписку Вятских воевод Пермским от ноября 1609 года.

54 См. отписку пермичей к вятчанам от конца декабря 1609 года.

55 См. Дневник осады Смоленска.

56 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

57 См. Дневник осады Смоленска.

58 См. указ. соч. Ю. Немцевича.

59 См. Дневник осады Смоленска.

60 См. там же и С. Кобержицкого «Историю Владислава I, владетеля Польши и Швеции».

61 См. М. Бера «Летопись московскую».

62 См. Дневник осады Смоленска.

63 См. П. Петрея «Историю о великом княжестве Московском».

64 См. Дневник осады Смоленска.

65 См. указ. соч. С. Кобержицкого.

66 См. «Дневник Марины Мнишек и послов польских».

67 См. Приложение № II.

68 См. Дневник осады Смоленска.

69 См. указ. соч. М. Бера.

70 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

71 См. указ. соч. М. Бера.

72 См. Дневник осады Смоленска.

73 См. указ. соч. М. Бера.

74 Н. М. Карамзин, говоря подробно о смерти Годунова, говорит: «Еще живого кинули в реку; он ухватился за лодку: злодей Михайло Бутурлин отсек ему руку, и сей мученик верности утонул». К сожалению, должно заметить, что сей рассказ не имеет ни малейшего исторического основания. Как можно называть мучеником верности вельможу, за год перед тем передавшего Тушинскому вору его попечению вверенный город Владимир! Обращаясь к злодеянию, приписываемому Михайле Матвеевичу Бутурлину, открывается, что историк почерпнул подробности оного в Латухинской степенной книге, где сказано: «Михайло Бутурлин собрався с ворами и прииде под град Калугу, и нача приступати. В том же граде сидел Иван Иванович Годунов, за ним убо бысть Ирина Никитична Романовых, Феодора Никитича сестра. Егда же град взяша и болярина Ивана Годунова с башни свергоша, людей же многих посекоша, а имения их разграбиша. Но еще болярин Иван Годунов жив бысть, и о нем возвещено бысть Михайле Бутурлину. Он же повеле его на Оку реке привести и в воду посадити; егда же приведоша и в воду его ввергоша, тогда он за край струга удержася. Михайло же, выняв саблю, и отсече ему руки и потопи его в воде. И тако скончася мученически, но к советником розстригиным не приложися. Жена же его Ирина Никитична, горько по нем плакася, не от убийства их свободна бысть. А Михайла Бутурлина порази дух неприязненный лют зело, и пребысть так до кончины своея». Сие известие не представляет ни малейшей достоверности: ни Михайло Бутурлин, и никто другой из сподвижников самозванца не брал Калуги приступом, потому что город сей, после занятия его Болотниковым, никогда не отставал от изменников; показанию, что

Бутурлин поражен был духом неприязненным, противоречит то обстоятельство, что он после смерти Годунова занимал важные должности и в 1616 году был даже назначен главноначальствующим над войском, посланным под Смоленск; наконец, как замечает и сам Карамзин, Степенная книга относит смерть И. И. Годунова ко временам расстриги, хотя достоверно, что все царствование Отрепьева он оставался в звании окольничего, а в послужном списке показан убылым только в 7118 году, с такой отметой убит в Калуге от вора. Казалось, что после того историку оставалось только считать изложенное о нем в Степенной книге пустой басней, но он решился придать ей историческое бытие, произвольно отнеся оное к 1610 году и отстраняя показание о взятии города, отчего небывалое дело получило печальное вероподобие. Удивительно, что Карамзин впал в такую ошибку, имея в виду, что, как в Летописи о мятежах многих, так и в Никоновской вовсе умалчивается о мнимом участии М. М. Бутурлина в убиении И. И. Годунова, и что неестественно полагать, чтобы царь Михайло Феодорович, дававший важные поручения Бутурлину, и царь Алексей Михайлович, возведший его даже в знатный чин окольничего, так честили злодея, бесчеловечно поступившего с супругом Ирины Никитичны, которая была родной теткой первого из сих государей и, следственно, бабкой второго.

75 См. Дневник осады Смоленска.

76 См. указ. соч. Ю. Немцевича.

77 См. Дневник осады Смоленска.

78 См. грамоту короля Сигизмунда к боярам, управлявшим государством, из стана под Смоленском от 11/21 сентября 1610 года.

79 См. Дневник осады Смоленска.

80 См. указ. соч. А. Нарушевича.

81 См. Приложение № III.

82 См. Приложение № IV.

83 См. указ. соч. С. Кобержицкого.

84 См. Дневник осады Смоленска.

85 См. указ. соч. С. Кобержицкого.

86 См. Дневник осады Смоленска.

87 См. О. Далина «Историю Шведского государства».

88 См. Приложение № V.

89 См. Приложение № VI.

90 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

91 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

92 См. Дневник осады Смоленска.

93 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

94 См. указ. соч. О. Далина.

95 См. указ. соч. С. Кобержицкого.

96 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом», Русскую летопись по никоновскому списку и указ. соч. И. Видекинда.

97 См. Дневник Сапеги.

98 См. письмо князя Рожинского к королю Сигизмунду из Тушина от 17/27 января 1610 года.

99 См. Дневник Сапеги.

100 См. указ. соч. М. Бера.

101 См. Разрядные книги.

102 См. Дневник Сапеги.

103 См. указ. соч. И. Видекинда.

104 См. Степенную книгу.

105 См. Дневник Сапеги.

106 См. указ. соч. М Бера.

107 См. указ. соч. И. Видекинда.

108 См. Дневник осады Смоленска.

109 См. Псковские летописи.

110 См. Дневник осады Смоленска.

111 См. там же.

112 См. указ. соч. С. Кобержицкого.

113 См. R. Manly «The Russian Impostor».

114 См. указ. соч. Ю. Немцевича.

115 См. Приложение № VII.

116 См. указ. соч. С. Кобержицкого.

117 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

118 См. Дневник осады Смоленска.

119 См. указ. соч. И. Видекинда.

120 См. там же, Русскую летопись по никоновскому списку, Столяровский хронограф и летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

121 См. указ. соч. С. Кобержицкого.

122 См. Дневник осады Смоленска.

123 См. Дневник Сапеги.

124 См. П. Пясецкого «Chronica».

125 См. «Рукопись С. Жолкевского».

126 См. П. Пясецкого «СЫотса» и указ. соч. И. Видекинда.

127 См. «Рукопись С. Жолкевского».

128 См. указ. соч. А. Нарушевича.

129 См. дневник осады Смоленска.

130 См. указ. соч. А. Нарушевича.

131 См. «Рукопись С. Жолкевского».

132 См. дневник осады Смоленска.

133 См. там же и наказ самозванца Новгород-Северским воеводам князю Борятинскому и Карпову от 14 марта 1610 года.

134 См. «Рукопись С. Жолкевского» и Дневник осады Смоленска.

135 См. Русскую летопись по никоновскому списку и указ. соч. И. Видекинда.

136 См. указ. соч. С. Кобержицкого и Дневник осады Смоленска.

137 См. «Рукопись С. Жолкевского».

138 См. указ. соч. М. Бера.

139 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

140 См. Псковские летописи.

141 Царь Василий Иванович имел только в 1609 году дочь Анну, скончавшуюся скоро после рождения.

142 См. указ. соч. И. Видекинда.

143 См. Русскую летопись по никоновскому списку, летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом» и Псковские летописи.

144 См. указ. соч. И. Видекинда.

145 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

146 См. указ. соч. О. Далина и Псковские летописи.

147 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

148 См. Дневник осады Смоленска.

149 См. там же, Русскую летопись по никоновскому списку и указ. соч. С. Кобержицкого и И. Видекинда.

150 См. П. Пясецкого «Chronica».

151 См. Русскую летопись по никоновскому списку и указ. соч. И. Видекинда.

152 См. «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси».

153 См. «Рукопись С. Жолкевского» и Дневник осады Смоленска.

154 См. указ. соч. Ю. Немцевича и Дневник осады Смоленска.

155 См. указ. соч. И. Видекинда.

156 См. «Рукопись С. Жолкевского».

157 См. Дневник осады Смоленска.

158 См. «Рукопись С. Жолкевского».

159 См. Дневник осады Смоленска.

160 См. Разрядные книги.

161 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

162 См. указ. соч. И. Видекинда.

163 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

164 См. Разрядные книги.

165 См. Дневник осады Смоленска.

166 См. указ. соч. И. Видекинда.

167 См. «Рукопись С. Жолкевского».

168 См. там же и Русскую летопись по никоновскому списку.

169 См. Дневник осады Смоленска.

170 См. указ. соч. А. Нарушевича.

171 См. «Рукопись С. Жолкевского».

172 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

173 См. «Рукопись С. Жолкевского».

174 См. письмо Жолкевского королю Сигизмунду из Царева-Займища от 18/28 июня 1610 года.

175 См. «Рукопись С. Жолкевского» и «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

176 См. указ. соч. И. Видекинда.

177 См. «Рукопись С. Жолкевского».

178 См. указ. соч. И. Видекинда.

179 См. там же, «Рукопись С. Жолкевского» и «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

180 См. Дневник осады Смоленска.

181 См. Н. Мархоцкого «Историю Московской войны».

182 См. «Рукопись С. Жолкевского» и Дневник осады Смоленска.

183 См. Приложение № VIII.

184 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

185 См. Дневник осады Смоленска.

186 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

187 См. «Рукопись С. Жолкевского» и Дневник осады Смоленска.

188 См. Дневник Сапеги.

189 См. указ. соч. Н. Мархоцкого.

190 См. Дневник Сапеги.

191 См. «Рукопись С. Жолкевского».

192 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

193 См. Дневник Сапеги.

194 См. «Рукопись С. Жолкевского».

195 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

196 См. «Рукопись С. Жолкевского».

197 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

198 См. Столяровский хронограф.

199 См. Приложение № IX.

200 См. Русскую летопись по никоновскому списку, Степенную книгу и летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

201 См. Русскую летопись по никоновскому списку, «Рукопись С. Жолкевского», Столяровский хронограф и указ. соч. И. Видекинда.

202 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

203 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

204 См. там же, «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси», Русскую летопись по никоновскому списку, Разрядные книги и «Рукопись С. Жолкевского».

205 В сем случае мы следуем Никоновской летописи, которая называет Тюфякиным отрекавшегося за царя, а Н. М. Карамзин, основываясь на сказании Палицына, говорит, что сим поступком запятнал себя князь Туренин. У Палицына тут очевидная описка. Бархатная книга свидетельствует, что в то время не было никакого Туренина по имени Василий, а там же князь Василий Тюфякин точно является современником царя Шуйского.

206 Т. е. Земский собор.

207 См. Приложение № X.

208 См. Дневник осады Смоленска.

209 См. Приложение № XI.

210 См. Русскую летопись по никоновскому списку и «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси».

211 См. «Рукопись С. Жолкевского».

212 См. там же, Дневник осады Смоленска и указ. соч. А. Нарушевича.

213 См. Приложение № XII.

214 См. окружную грамоту князя Мстиславского и бояр из Москвы от 19 августа 1610 года.

215 См. «Рукопись С. Жолкевского».

216 См. Дневник Сапеги.

217 См. Дневник осады Смоленска.

218 См. «Рукопись С. Жолкевского».

219 См. Приложение № XIII.

220 См. указ. соч. С. Кобержицкого.

221 См. Дневник Смоленской осады.

222 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

223 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

224 См. Приложение № XIV.

225 См. «Рукопись С. Жолкевского».

226 См. ответ польских послов русским послам на съезде на реке Вопе в 1615 году.

227 См. «Рукопись С. Жолкевского» и дневник осады Смоленска.

228 См. Дневник осады Смоленска.

229 См. Дневник Сапеги.

230 См. «Рукопись С. Жолкевского».

231 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

232 См. «Рукопись С. Жолкевского».

233 См. «Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея Руси».

234 См. окружную грамоту князя Мстиславского с товарищами из Москвы от 4 сентября 1610 года и «Рукопись С. Жолкевского».

235 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

236 См. Дневник Сапеги.

237 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

238 См. Дневник осады Смоленска.

239 См. «Рукопись С. Жолкевского».

240 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

241 См. «Дневник» С. Маскевича (1594–1621) и донесение Ивана Салтыкова королю из Новгорода от 17 ноября 1610 года.

242 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

243 См. И. И. Голикова «Деяния Петра Великого».

244 См. Приложение № XV.

245 См. И. И. Голикова «Деяния Петра Великого».

246 См. Русскую летопись по никоновскому списку.

247 См. Приложение № XVI.

248 См. «Рукопись С. Жолкевского».

249 См. дневник осады Смоленска.

250 См. там же.

251 См. указ. соч. М. Бера.

252 См. Дневник осады Смоленска.

253 См. указ. соч. И. Видекинда и Русскую летопись по никоновскому списку.

254 См. донесение боярина Ивана Салтыкова королю Сигизмунду из Новгорода от 17 ноября 1610 года.

255 См. Дневник Сапеги.

256 См. «Рукопись С. Жолкевского».

257 См. ответ польских послов князю Воротынскому на Вопском съезде в 1615 году.

258 См. Столяровский хронограф.

259 См. «Рукопись С. Жолкевского».

260 См. Дневник Сапеги.

261 См. летопись Авраама Палицына «В память предыдущим родом».

262 См. Дневник осады Смоленска.

263 См. ответ польских послов князю Воротынскому на Вопском съезде в 1615 году, Дневник осады Смоленска, «Рукопись С. Жолкевского» и «Дневник» С. Маскевича (1594–1621).

264 Так как находившийся между польскими рукописями Пулавской библиотеки дневник осады Смоленска никогда напечатан не был, но вошел в число употребленных нами материалов, то полагаем нужным представить оный в русском, хотя и худом, но почти буквальном переводе. См. приложение № XVII

Примечания

1

7113 (1605) года, 11 июня. – Ред.

2

Шерть – присяга на Коране мусульман. – Ред.

3

7114 (1606) года, 21 мая. – Ред.

4

То есть русские. – Ред.

5

Очевидная ошибка, вместо 300 должно читать 3000, основываясь на записках Жолкевского.

Content

Дмитрий Петрович Бутурлин
История Смутного времени в России в начале XVII века

Часть I

Глава 1 (1584–1605)

Глава 2 (1605–1606)

Часть II

Глава 3 (1606–1608)

Глава 4 (1608–1609)

Часть III

Глава 5 (1609–1610)

Глава 6 (1610)

Приложения к части I

№ I

№ II

№ III

№ IV

№ V

№ VI

№ VII

№ VIII

№ IX

X

№ XI

№ XII

№ XIII

№ XIV

XV

№ XVI

№ XVII

Приложения к части II

№ I

№ II

III

IV

V

№ VI

№ VII

№ VIII

№ IX

№ XI

№ XII

№ XIII

№ XIV ГРАМОТЫ

№ XV

№ XVI

№ XVII

№ XVIII

№ XIX

№ XX

Приложения к части III

№ I

№ II

III

№ IV

№ V

№ VI

№ VII

№ VIII

№ IX

№ X

№ XI

№ XII

№ XIII

№ XIV

№ XV

№ XVI

№ XVII

Примечания

Примечания