Майкл Муркок

Элрик: Лунные дороги

Предисловие к собранию сочинений Майкла Муркока

К 1964 году, проработав считаные месяцы редактором журнала «Новые миры» и издав несколько научно-фантастических и фэнтезийных романов, в том числе «Буреносец», я осознал, что исчерпал себя как писатель. У меня не было новых идей, кроме миниатюрных компьютеров, мультивселенной и черных дыр; все эти идеи я весьма топорно реализовал в романе «Изгнанные миры». Стало ясно, что надо возвращаться в журналистику, писать статьи в газеты и заниматься редактированием. «Моей карьере, – поведал я своему другу Дж. Г. Балларду, – пришел конец». Он посочувствовал и сказал, что у него тоже осталось совсем немного задуманных научно-фантастических историй и те он, быть может, уже не напишет.

В январе 1965 года я жил на улице Колвилл-Террис в лондонском районе Ноттинг-Хилл – тогда это были трущобы, печально известные расовыми погромами. В нашей полукухне-полуванной я садился за пишущую машинку и сочинял книгу, действие которой происходило в том же районе; текст я намеревался сопроводить музыкой и рисунками. Роман назывался «Финальная программа», в нем действовал персонаж, похожий на юношу, которого я видел на нашей улице, и названный в честь местного бакалейщика – Джерри Корнелиус, «мессия века науки». Джерри был в равной степени и персонажем, и писательским методом: не «шпион», как его назвали некоторые критики, но городской искатель приключений, интересующийся и психической средой, и современным физическим миром. Я придумал Джерри под влиянием английских и французских абсурдистов, а также американского нуара. Меня вдохновлял Уильям Берроуз, с которым незадолго до того я стал переписываться. Позаимствовал я и пару идей из научной фантастики, решив тем не менее не сочинять свой роман в каком-либо устоявшемся жанре. Я ощутил тогда, что наконец-то обретаю собственный голос.

К тому моменту я под сильным впечатлением от Мервина Пика и сюрреалистов уже написал короткий роман «Золотая барка» о мире без привязок к странам и эпохам; публиковать эту книгу я не спешил. Ранний автобиографический роман «Голодные мечтатели» о жизни в Сохо был сожран крысами в подвале дома на Лэдброк-Гроув. Меня не удовлетворяли ни мой стиль, ни мои писательские приемы. «Финальная программа» сочинялась девять дней (до 20 января 1965 года); я не переставал печатать, когда мои маленькие дочери пили молоко из бутылочек и засыпали в своих колыбелях. Стоит добавить, что это моя версия событий; когда я излагал ее, моя тогдашняя жена поднимала меня на смех. Как бы то ни было, факт остается фактом: я считал, что могу сделаться серьезным писателем, только если закончу этот роман, невзирая на все его недочеты. Именно тогда появился на свет Джерри Корнелиус, вероятно, мой самый удачный длительный опыт в области нетрадиционной литературы, до сих пор остающийся полезным средством для сочинения непростых историй. Хотя главным образом Джерри ассоциируется с 1960‑ми и 1970‑ми годами, во всех последующих десятилетиях он чувствовал себя как дома. В романах и повестях о Корнелиусе я учился сопрягать различные нарративы и точки зрения в единую и кажущуюся очень легкой (но остающуюся прочной) структуру, которая обходится без множества прежних литературных приемов. В текстах о Джерри Корнелиусе я исходил из того, что роман – это в числе прочего внутренний диалог; поскольку я не считал нужным повторять общепринятые ныне модернистские условности, произведения о Корнелиусе можно считать постмодернистскими.

Не все мои книги были поисками новых форм для новой эпохи.

Подобно многим «революционерам», я смотрел не только вперед, но и назад. Джордж Мередит, экспериментируя с нарративом, нашел вдохновение в XVIII веке, точно так же и я в поисках вдохновения и новых методов письма оглядывался на Мередита, на популярных эдвардианских реалистов Петта Риджа и Зангвилла, на писателей эпохи fin de siecle. Почти навязчивое увлечение фабианцами, многие из которых не видели ничего невозможного в благодушном империализме, в конце концов привело меня к книгам об Освальде Бастейбле, где я исследовал нашу вечную британскую идею империи, являющейся, по сути, орудием добра. Первой из этих книг стал роман «Повелитель воздуха».

Под влиянием эдвардианских юмористов и абсурдистов вроде Джерома и Фёрбенка я сочинил цикл романов и повестей «Танцоры на Краю Времени». Как и более традиционные жанровые вещи, например «Ледовая шхуна» и «Черный коридор», этот цикл создавался по большей части в 1960‑е и 1970‑е годы, в то же время, когда я писал книги о сверхъестественных приключениях Вечного Воителя, помогавшие мне и другим продолжать литературные эксперименты в «Новых мирах». Сочиняя романы, переполненные экшеном и фантастическими допущениями, я мог, кроме прочего, содержать семью. Я писал эти романы быстро, но без цинизма. Я всегда верил, пусть и на манер пуританина, что, раз читатель платит деньги, его нужно обеспечивать развлечениями. Мне нравилось сочинять приключенческие произведения, я старался избегать повторений и в каждой новой книге реализовывал еще несколько своих идей. Эти тексты постоянно учили меня тому, как выражать себя через образ и метафору. Мой Обыватель стал Вечным Воителем, его мечты и амбиции воплощала мультивселенная. Он мог быть обычным человеком, сражающимся со знакомыми проблемами в современных декорациях, или воином, который поражает чудовищ мечом в далеком мире.

Задолго до того, как была написана «Глориана» (в четырех частях по числу времен года), я научился мыслить образами и символами; читая «Путешествие Пилигрима» Буньяна, книги Мильтона и других, я рано понял, что визуальный уровень – это иногда самая важная часть книги, нередко становящаяся историей сама по себе, так же как, скажем, знаменитые исторические деятели благодаря всему тому, что связано с их именами, могут функционировать как отдельный нарратив. Я искал способы рассказать как можно больше историй в одном тексте. У кино я научился использовать образы в качестве объединяющих тем. Образы, цвета, музыка, даже заголовки из популярных журналов способны добавить связности в сравнительно беспорядочную историю, укрепляя ее структуру и предлагая читателю ощутить внутреннюю логику и убедительность концовки, позволяя не прибегать к определенным и уже знакомым литературным условностям.

Когда истории стали того требовать, я сочинял неореалистическую литературу, изучавшую границу соприкосновения героя и среды, в частности городской, в частности Лондона. В одних книгах я сгущал, подтасовывал и разупорядочивал время, чтобы добиться того, что мне было нужно, в других есть ощущение «реального времени», которое все мы воспринимаем как более адекватное; описать его можно традиционными литературными средствами XIX века. Готовясь сочинять книги о Пьяте, я сначала обратился к великой немецкой классике, «Симплициссимусу» Гриммельсгаузена и прочим ранним плутовским романам. Затем я изучил корни определенного рода моралистической литературы, начиная с Дефо через Теккерея и Мередита к новому времени, когда роман о плуте (или мошеннике) мог принять форму, например, роуд-муви. Видимо, мне следует признать, что Пьят и роман «Византия сражается» ускорили распад моего второго брака (что в какой-то степени отражено в «Борделе на Розенштрассе»), но конец 1970‑х и 1980‑е годы были для меня веселым временем; мой любимейший роман того периода – это, наверное, «Лондон, любовь моя». Я хотел сочинить нечто праздничное.

В 1990‑е я вновь попытался объединить разные виды литературы в один роман; итогом стала трилогия «Второй Эфир». Мандельброт, теория хаоса и теория струн словно предложили мне, как я говорил в то время, карту моего собственного мозга. Благодаря ей мне было куда легче развивать идею мультивселенной, представляющей как внутреннее, так и внешнее; мультивселенной как метафоры и средства структурировать и рационализировать чрезмерно фантастический и квазиреалистический нарратив. Миры в ней двигались вверх и вниз по уровням, или «плоскостям», объясняемым через массу, а значит, целые вселенные могли существовать в «одном и том же» пространстве. Результатом развития данной идеи стали главы романа «Война меж ангелов», где абсурдистские элементы выполняли функции мифологии и фольклора для мира, осознававшего себя в терминах новой метафизики и теоретической физики. По мере того как космос на наших глазах уплотняется и становится почти бесконечным, а черные дыры и темная материя воздействуют на нашу реальность, мы можем исследовать их и наблюдать за ними так же, как наши предки изучали нашу планету и наблюдали за небесами.

В конце 1990‑х я вернулся к реализму, иногда с толикой фэнтези, и написал роман «Король города» и рассказы, вошедшие в сборник «Лондонская кость». Я также сочинил новый цикл об Элрике/Вечном Воителе, начатый книгой «Дочь похитительницы снов». В этом цикле миры Хоукмуна, Бастейбла и других сходились с моими реалистическими и автобиографическими историями (еще одна попытка увидеть все мной написанное как единое целое), связывая несопоставимые жанры – через идеи, берущие начало в мультивселенной и Вечном Воителе, – в один гигантский роман. Чуть позже я завершил цикл о Пьяте, попытку рассмотреть корни нацистского Холокоста в мировой культуре – европейской, ближневосточной и американской – и обосновать мое странное чувство вины перед погибшими, одновременно изучив мои собственные культурные корни в свете непреходящего антисемитизма.

В 2000‑е я изучал разные традиционные способы рассказывать истории в последних частях сборника «Метатемпоральный детектив», а также через трибьюты, комиксы, пародии и игры. Я стал оглядываться на тексты, повлиявшие на меня в начале моей карьеры. Достигнув пенсионного возраста, я решил отдохнуть. Вместе с Уолтером Саймонсоном я сочинил «приквел» к циклу об Элрике – графический роман «Становление чародея» – и недолго побыл в шкуре онлайн-редактора сайта Fantastic Metropolis.

В 2010‑е я написал роман о Докторе Кто «Приход террафилов» с поклоном П. Г. Вудхаузу (любимый писатель моего отрочества), продолжил сочинять рассказы и повести и начал работу над первым романом нового цикла «Шепчущий рой», объединяющего чистое фэнтези с традиционной автобиографией. Я по-прежнему пишу истории о Корнелиусе, пытаясь соединить в них всё разнообразие жанров и поджанров, на которые разбилась современная литература.

На протяжении моей карьеры критики то и дело заявляли, что я «оставляю» фэнтези и сосредоточиваюсь на мейнстриме. Истина, однако, в том, что всю свою жизнь с шестнадцати лет, когда я стал профессиональным писателем и редактором, я сочинял истории в том ключе, какого эти истории требовали, и, когда было необходимо, создавал новые формы, потому что старые для меня уже не работали. Некоторые идеи лучше всего укладываются в историю про Джерри Корнелиуса, что-то лучше писать как реализм, что-то – как фэнтези или как научную фантастику. Иногда лучшее – сочетание того и этого.

Я уверен, что буду писать только то, что захочу, и продолжу эксперименты со всеми способами поведать историю и включить в текст как можно больше тем. О чем бы я ни сочинял: хоть о вдове, что старается совладать с одиночеством в своем коттедже, хоть о гигантском, размером со вселенную, разумном космическом корабле, ищущем своих детей, я буду пытаться рассказывать мои истории до самой смерти. Надеюсь, хоть некоторые из них придутся вам по вкусу.

В одном читатель моего нового собрания сочинений может не сомневаться: оно никогда не появилось бы без огромной и незаменимой помощи моего старого друга и библиографа Джона Дэйви. Джон ручается за то, что издания Gollancz – лучшие из имеющихся. Я благодарен Джону за многое, включая то, что он сделал для моего сайта Moorcock’s Miscellany, однако его работа над этим изданием исключительна. Будучи вдобавок состоявшимся писателем, Джон – изумительно хороший редактор: в ходе работы с Gollancz и со мной он указал на все ошибки и недочеты предыдущих изданий (некоторые сохранялись с первой публикации), позволив мне внести исправления или переработать текст. Без Джона я бы этот проект не осилил. Думаю, все мы вместе, Gollancz, Джон Дэйви и я, породили лучшее из возможных изданий, и я очень благодарен Джону, а также Малькольму Эдвардсу, Дэррену Нэшу и Маркусу Гриппсу за их тяжкий труд, без которого данного собрания сочинений просто не было бы[1].

Майкл Муркок

Дочь сновидений

Посвящается моей крестнице, Уне фон Б.,

а также Берри и компании

Примечание автора

10 мая 1941 года, через несколько месяцев после того, как Британия неожиданно одержала решающую победу в «битве за Британию» и наконец остановила продвижение нацистской армии, Рудольф Гесс, заместитель Гитлера и его старейший друг среди членов нацистской верхушки, по собственной инициативе прилетел в Шотландию. Он заявил, что владеет чрезвычайно важной информацией для Черчилля. Его задержали и допросили в МИ‑5, службе британской военной контрразведки. То, что он рассказал МИ‑5, немедленно засекретили. Некоторые документы бесследно исчезли, а те, что остались, до сих пор не преданы огласке. 22 июня 1941 года Гитлер напал на Советский Союз. Многие считают, что именно это намерение Гитлера повергло Гесса в ужас и он в последний раз попытался заключить с Черчиллем сделку. Но Черчиллю так и не позволили встретиться с Гессом, который в 1987 году умер при загадочных обстоятельствах.

Книга первая

Задремлешь – я похищу серебро. А сон увидишь – я похищу душу.

Уэлдрейк. Рыцарь Равновесия

Глава первая

Украденные сны

Меня зовут Улрик, граф фон Бек, и я последний из нашего рода. Родился я в начале столетия в городке Бек в Саксонии, рос болезненным ребенком, да еще и с печатью фамильного проклятия – альбинизмом. Меня учили править нашей провинцией мудро и справедливо, сохраняя статус-кво в лучших традициях лютеранской церкви.

Матушка моя умерла родами. Отец погиб в жутком пожаре, частично уничтожившем старую башню в нашем поместье. Братья мои, все намного старше меня, подвизались на ниве военной дипломатии и проживали в основном за границей, так что забота о наших владениях должна была лечь на мои плечи. Никто не ждал, что я захочу подвергать свои странные, красные, словно рубин, глаза воздействию дневного света дольше необходимого. Впрочем, я и сам принял это – фактически тюремное заключение – как должное. Многие из моих предков не избежали подобной участи. Жуткие семейные легенды ходили о том, что стало с близнецами-альбиносами, которых родила моя прабабка.

Но все тревоги вскоре развеялись, когда в годы сомнений я подружился с местным католическим священником и увлекся поединками на клинках. По утрам мы с братом Корнелиусом обсуждали вопросы богословия, а после обеда я учился фехтовать. Все мое недоумение, все разочарования претворились в постижение этого утонченного и опасного искусства. И я совсем не о той бесшабашной мальчишеской браваде, которую так любят демонстрировать нувориши и купившие дворянство бургомистры. Они лишь следуют нелепым ритуалам инициации, даже не полностью продуманным беспечными гейдельбергскими студиозусами.

Ни один истинный любитель клинков не станет понапрасну так по-плебейски бряцать оружием. Говорю безо всякого жеманства, потому что со временем я стал настоящим мастером, профессионалом в искусстве смертельных поединков. Ибо, в конце концов, для экзистенциалиста, каким я являлся, единственный враг, которому действительно стоит бросать вызов, – это энтропия. Преодолеть энтропию значит прийти к компромиссу со смертью, истинной победительницей во всех человеческих спорах.

Здесь нужно упомянуть, что я решил посвятить свою жизнь цели, которой достичь невозможно, – вероятно, простейшее решение для одинокого аристократа-альбиноса, воспитанного на идеалах прежних веков, кого презирают современники и побаиваются даже те, кто живет по соседству. Для того, кто проводит целые дни в чтении и размышлениях, но не подозревает, что происходит вокруг, что творится за старыми толстыми стенами Бека, в моей Германии с такими богатыми и сложными традициями. Мир начинал шагать в ритме простеньких маршей, так отуплявшем разум народа, что тот обманул сам себя, готовясь к новой войне. К очередному самоубийству.

Еще подростком я посетил долину Нила и другие знаменитые места, после чего, будто по наитию, глубоко погрузился в изучение древности.

Вокруг же разрастался старый Бек. На протяжении многих веков наш замок тоже расширялся, к нему пристраивались дополнительные помещения и хозяйственные постройки. Словно огромное дерево, возвышался он над городом на покрытых буйной растительностью холмах Бека, окруженный кедрами, тополями и кипарисами, которые мои предки-крестоносцы привезли из Святой Земли, а также саксонскими дубами, в коих обитали души моих ранних предков-язычников. Так что мы издавна укоренились в этой земле. Предки мои сражались против Карла Великого, а затем примкнули к нему. Они отправили двоих своих сыновей в Ронсевальское ущелье. Побывали ирландскими пиратами. И даже успели послужить английскому королю Этельреду.

Наставником моим стал старик фон Аш, которого мои братья прозвали Орехом (ибо с возрастом он почернел, как-то съежился и скрючился). Все члены его семьи были либо оружейниками, либо мечниками с тех самых пор, как основатель их рода выковал первый бронзовый клинок. Фон Аш любил меня и щедро делился опытом. Я готов был выслушать любой его совет и перенять каждый трюк, надеясь отточить навыки боя.

Чего бы он ни потребовал, я исполнял с радостью, а со временем даже превосходил его ожидания. Он говорил, что я воплощение вековой мудрости его рода.

Но в премудростях фон Аша не было ничего необычного. Советы он давал ненавязчиво и аккуратно, памятуя о том, как я люблю все красивое, сложное и символичное. Вместо того чтобы поучать, он сеял в меня идеи, будто семена, которые обязательно прорастут, когда придет время. В этом и заключался секрет его наставничества. Ученику казалось – он сам сообразил, что и как нужно делать, как реагировать в той или иной ситуации; кроме того, старик еще учил доверять своей интуиции и полагаться на нее.

Разумеется, именно он поведал мне о том, как поет клинок.

– Ты должен прислушаться к песне, – говорил фон Аш. – Каждый хороший клинок поет по-своему. Как только ты ясно услышишь его песню, так научишься и драться, ибо в песне вся его суть. Мечи куют не для того, чтобы ими украшали стены или поднимали в знак победы и превосходства, их создают рассекать плоть, кости и жилы, убивать. Это – не приложение к мужественности, не выражение твоего «я». Это орудие убийства. В лучших случаях меч борется с несправедливостью и убивает ее. Если эта точка зрения кажется тебе сомнительной, сынок, – я не предполагаю, что ты сразу начнешь претворять ее в жизнь, хотя бы просто признай, что это истина – то лучше тебе отказаться от клинка навсегда. Фехтование – подлинное искусство, но вершины своей оно достигает лишь в вопросах жизни и смерти.

Мне казалось, что именно такой благородной судьбы, борьбы против хаоса, достоин Ворон-меч, наш заслуженный родовой клинок. На протяжении веков не многие интересовались этим странным древним мечом, по чьему длинному лезвию бежали таинственные руны. Подобный интерес даже считался постыдным. Несколько безумцев, кого по причине этого неуемного любопытства не назовешь достойным примером потомкам, находили мечу странное применение. Об этом писали в миренбуржской прессе прошлого века. Один, выдававший себя за легендарного маньяка по прозвищу Красноглазый, устроил настоящую бойню, заколов мечом по крайней мере тридцать человек, а затем скрылся. Некоторое время в этом подозревали фон Беков – здесь всем известна история семейства альбиносов. Но преступника так и не поймали. О нем потом писали в бульварных романах тех лет, словно о Джеке-потрошителе, Фантомасе и Джеке-прыгуне.

Это тоже часть нашего грубого кровавого прошлого, так что мы старательно пытались забыть и о самом мече, и о легендах о нем. В заброшенных, опустевших залах замка Бек не осталось почти никого, кто бы помнил. Лишь несколько слуг, слишком старых, чтобы отправиться на войну или переехать в город. Ну и, конечно же, книги.

Когда пришла пора овладеть мечом, о котором я так мечтал, фон Аш обучил меня его главным песням, ибо этот клинок был особенным.

Сталь обладала невероятным резонансом: при каждом взмахе и повороте руки клинок вибрировал, как живой. Словно идеальный музыкальный инструмент. Он пел в движении. И направлял меня. Фон Аш показал мне, как с ним обходиться и, лаская незаметными движениями пальцев и кисти, извлекать песни – стоны ненависти и презрения, сладчайшие кровожадные гимны, меланхолические думы о давних боях и возмездии. Но никаких песен о любви. Фон Аш сказал, что сердце у клинков – большая редкость.

Так что неблагоразумно полагаться на их верность.

Равенбранд, как мы его называли, был длинным мечом из черной стали, с необычным лезвием в форме узкого листа. Семейная легенда гласила, что его выковал брат Корво, венецианский оружейник, сочинивший известный трактат об оружии. Правда, если верить другой легенде, этот Корво (Кузнец-Ворон, как назвал его Браунинг) клинок где-то нашел, а выковал лишь рукоять для него.

Некоторые считали, что меч принадлежал Сатане. Другие же говорили, что он и есть сам дьявол. В поэме Браунинга описывается, как Корво отдал душу, чтобы вернуть клинок к жизни.

Я мечтал когда-нибудь отправиться в Венецию, прихватив с собой Равенбранд, и узнать, есть ли в этой истории хоть капля правды. Но фон Аш уехал и более не вернулся. Отправился на поиски какого-то особенного металла, который надеялся найти на острове Морн.

Стоял август 1914 года, самый первый месяц войны – я так хотел поучаствовать в ней, но не вышел летами. Я слушал рассказы вернувшихся домой ветеранов, юнцов лишь немногим старше меня самого, и размышлял, как может закончиться подобная война.

Братья мои погибли – загнулись от заразы, или же их разнесло в клочья в какой-нибудь безымянной дыре. Из близких родственников остался лишь древний дед; он нежился в безопасности на окраинах Миренбурга, в Вельденштайне. Во взгляде его огромных выцветших серых глаз ясно читалось: во мне погибло все, ради чего он трудился. Через мгновение он взмахнул рукой и отослал меня прочь. А позже даже отказался позвать к смертному одру, чтобы проститься.

Меня призвали в армию в 1918 году. Я поступил в пехотный полк, где когда-то служил мой отец, получил звание лейтенанта и почти сразу отправился на Западный фронт. Война тянулась достаточно долго, чтобы успеть понять, насколько она жестока и глупа. Мы практически не обсуждали то, чему стали свидетелями. Иногда казалось: миллионы голосов взывают к нам с ничейной земли, умоляя избавить их от боли. «Помогите, помогите, помогите!» – стонали они. По-английски. По-французски. По-немецки. По-русски. Голоса жителей дюжины разрушенных империй. Они кричали при виде своих вывалившихся наружу кишок и оторванных конечностей. Умоляли Бога избавить их от боли. Помиловать их, даровав смерть. Мы понимали, что вскоре и наши голоса могут влиться в этот хор.

Они не оставляли меня даже во сне. Миллионы людей корчились и извивались, кричали и вопили, моля отпустить их. Один кошмар сменялся другим. Разницы между ними не было почти никакой.

Но что еще хуже, сны мои не ограничивались лишь этим военным конфликтом: мне снились все предыдущие войны, когда-либо развязанные Человеком.

Вне всяких сомнений, именно благодаря вдумчивому чтению я стал свидетелем самых жестоких баталий. Я даже узнавал некоторые исторические сражения. Но чаще всего в голове моей повторялись одни и те же мерзости – те, что я наблюдал двадцать четыре часа в сутки, сидя в траншее, – лишь костюмы менялись.

Ближе к концу сны стали повторяться. По полю брани под ногами воюющих сновал красивый заяц-беляк; они его не замечали и не могли причинить ему зла. Однажды заяц обернулся и посмотрел на меня рубиновыми глазами – моими глазами. Я чувствовал, что должен пойти следом. Но постепенно ночные кошмары сошли на нет. Видимо, реальность оказалась намного тяжелее сновидений.

Нам, тем, кто фактически начал войну и, по мнению победителей, проиграл ее, навязали унизительный Версальский договор; европейцы делили трофеи с беспощадной алчностью, вызвавшей отвращение даже американского президента Вудро Вильсона. У Германии отобрали все, в том числе оборудование, которое могло бы помочь нам восстановить страну. За безрассудство правителей пришлось в итоге дорого заплатить обычным людям. Мы жили и умирали, в болезни и здравии, в богатстве и бедности, и все из-за раздутого самолюбия горстки идиотов.

Если честно, некоторые из дворян, и я в том числе, решили остаться и восстановить Федеративную Германию, хотя хвастливая агрессия побежденных пруссаков, считавших себя неуязвимыми, совсем не пришлась мне по вкусу. Именно эти горделивые националисты и навязали нам лозунги двадцатых, которые составили основу и нацистской, и большевистской пропаганды, правда, с довольно разными целями. Германия лежала в руинах, побежденная, нищая и опозоренная.

«Черная рука» сербов придавила мир и изменила его почти до неузнаваемости. Бисмарк пытался взрастить в нас чувство единства и национальную идею, но все пошло насмарку из-за амбиций горстки алчных дельцов, промышленников, продавцов оружия и их союзников из королевских семей. В Берлине, например, многие пытались не замечать горького эха войны или переплавить его в искусство, так у нас появились Брехт и Вайль. Широко известные саркастичные ритмы «Трехгрошовой оперы» стали музыкальным аккомпанементом к истории нашей гибели.

Германия балансировала на грани гражданской войны – между правыми и левыми, между бойцами-коммунистами и националистами фрайкора. Такой войны мы опасались больше всего, потому что видели, что случилось в России.

Так просто ввергнуть страну в пучину хаоса, в состоянии паники принимая решения, направленные на предотвращение этого самого хаоса. Германия восстанавливалась. Некоторые умники считали, что если бы в тот момент ее поддержали какие-нибудь силы, Адольф Гитлер просто не появился бы. Но существа, подобные Гитлеру, очень часто зарождаются сами по себе, из вакуума. Они появляются из ничего благодаря нашему негативизму, поистине фаустовским страстям и черной алчности.

Война разрушила нашу семью и значительно сократила ее состояние. Мой друг священник стал миссионером в бывшей германской колонии в Руанде. Я же превратился скорее в жалкого отшельника. Мне часто советовали продать Бек. Оживившиеся барыги и преуспевающие фашисты предлагали купить мое родовое поместье. Они считали, что смогут приобрести влияние в городе точно так же, как покупали большие особняки и мощные автомобили.

Я отчаянно пытался сводить концы с концами, но получалось намного хуже, чем раньше. В каком-то смысле именно это помогло мне понять, с какими ужасами и неуверенностью в завтрашнем дне сталкиваются каждый день простые немцы, видя, как их страна балансирует на краю пропасти.

Проще всего было винить победителей. В самом деле, они наложили на нас несправедливую, бесчеловечную и глупейшую контрибуцию, и именно она стала тем ядом, которым нацисты отравили Мюнхен и всю Баварию.

Даже когда народная поддержка поослабла, нацистская партия смогла удержать контроль почти над всеми силами Германии. Силами, которые раньше принадлежали евреям. Но, в отличие от евреев, они контролировали еще и средства массовой информации. По радио, в газетах, журналах и в кино они начали объяснять народу, кого следует любить, а кого ненавидеть.

Как можно убить миллион-другой своих ближних?

Сначала нужно сказать, что они – другие. Не такие, как мы. Нелюди. Они лишь внешне похожи на нас. Притворяются нами. Но внутри они – чистое зло, даже если здравый смысл подсказывает вам иное.

Затем вы сравниваете их с грязными животными и обвиняете в том, что они замышляют что-то против вас. Очень скоро вы получите достаточно безумия, чтобы устроить холокост.

Разумеется, это не какой-то новый феномен. Американские пуритане объявляли всех несогласных грешниками и безбожниками, а то и колдунами. Эндрю Джексон раздул воображаемую войну, а затем сделал вид, что победил в ней, дабы отобрать у индейцев земли, принадлежавшие им по договору с правительством. Британцы и американцы отправились спасать Китай от опиума, который сами же ему продали. Турки называли армян неверными чудовищами, чтобы под шумок начать отвратительную резню. Но в мое время, если не считать постыдных утверждений Мартина Лютера против еврейства, подобные разговоры в Беке были не в ходу, и я поверить не мог, что цивилизованная нация может настолько терпимо относиться к подобному.

Запуганные люди, однако, слишком легко ведутся на слухи о гражданской войне и верят тем, кто обещает ее предотвратить. Гитлер предотвратил гражданскую войну лишь потому, что она не была ему нужна. Его оппозиционная партия, получившая власть посредством избирательных урн по всей стране, на тот момент была самой демократической в мире, так что во многом превосходила даже Америку.

Оппоненты Гитлера уже и так находились в его власти благодаря полномочиям, которые он захватил. Мы всё это видели своими глазами, ужаснулись, но убедить никого не смогли. Немецкий народ так жаждал стабильности, что с готовностью примкнул к нацистам. Исчезновение соседа-еврея забыть гораздо проще, чем то, что касается твоей собственной родни.

Вот так простой народ и стал соучастником в этом зле, поддержав его словами, или делами, или чудовищным молчанием, защищая его даже против собственной совести, ненавидя себя и других, выбрав самомнение вместо самоуважения и обесценив себя как граждан.

Именно таким образом современная диктатура принуждает нас подчиняться ее воле. Мы маскируем отвращение к себе глянцем дешевой риторики и сентиментальных разговоров о благих намерениях, убеждаем окружающих в том, что мы невиновны, и представляем себя в образе жертвы. А тех, кто противится, просто уничтожают.

При всем своем стремлении к миру я продолжал упражняться с клинком. Фехтование уже не было обычным хобби, став для меня в какой-то мере самоцелью, способом удержать в своих руках хотя бы то малое, что я еще мог контролировать. Чтобы справиться с Ворон-мечом, требовались особые навыки: хотя клинок был идеально сбалансирован, так что я мог вращать его одной рукой, но, сделанный из гибкой стали и довольно тяжелый, он словно жил собственной жизнью. Иногда во время тренировок мне казалось, будто он незаметно перетекает из руки в руку.

Наточить его на обычном камне не представлялось возможным. Фон Аш подарил мне специальный точильный камень с осколками алмазов. Впрочем, в заточке меч не особенно нуждался.

Фрейдистам, что пытались хоть как-то объяснить хаос тех дней, наверняка было бы что сказать о моей тесной связи с клинком и о том, почему я не желал с ним расставаться. Мне же казалось, что он наполняет меня силой. Не той грубой силой хищника, которой поклонялись нацисты, но непрерывной поддержкой.

Куда бы я ни поехал, а это случалось нечасто, я всегда брал меч с собой. Местный мастер изготовил по моей просьбе оружейный футляр, куда Равенбранд идеально укладывался. Я носил его на плече и для посторонних выглядел сельским помещиком, который собрался на охоту или рыбалку.

В глубине души я решил: что бы ни случилось с Беком, мы с мечом обязательно выживем. Не могу точно сказать, имелось ли у него какое-то символическое значение, но в нашем роду его передавали из поколения в поколение по меньшей мере тысячу лет. Считалось, что его выковали для Вотана, что он изменил ход войны в Ронсевальском ущелье, вел чудовищных коней кавалерии Каролингов в атаку на берберов, защищал датскую королевскую семью в Гастингсе и служил саксам в изгнании в Византии и за ее пределами.

Должно быть, я тоже был несколько суеверным, если не совсем чокнутым, потому что чувствовал с мечом связь – и это было больше, чем привычка или просто фантазия.

Между тем жизнь в Германии становилась все хуже.

Даже наш городишко Бек с сонными фронтонами, покосившимися старыми крышами и печными трубами, окнами с зеленой глазурью, еженедельными ярмарками и старинными обычаями не устоял перед грубой реальностью двадцатого века.

До 1933 года по его улицам время от времени проходили маршем небольшие отряды так называемых фрайкоровцев; состояли они в основном из безработных бывших солдат, а командовали ими унтер-офицеры, сами себе присвоившие звания от капитанов и выше. Обитали они по соседству, а не в Беке, поскольку я не позволил им селиться у нас. Полагаю, в родных местах у них была слишком серьезная конкуренция, потому они и пытались показать свою силу горожанам, в основном старикам и детям, там, где большинство мужчин сгинуло во время войны.

Эти самозваные армии контролировали чуть ли не всю Германию и постоянно конфликтовали между собой, а также с коммунистами и политиками, что пытались обуздать их и утверждали: гражданская война неизбежна, если фрайкоровцев не остановить.

Именно это нацисты и пообещали сделать – обуздать силы, которые сами же и использовали, чтобы посеять семена неуверенности в будущем в нашей бедной, униженной Германии.

Я думаю, если бы союзники проявили великодушие и не высосали досуха наши косточки, то Гитлеру и фрайкорам не на что было бы жаловаться. Но ситуация сложилась настолько несправедливая, что в подобном политическом климате даже самые непритязательные бюргеры начинали поддерживать действия тех, кого до войны осудили бы со всей строгостью.

Таким образом, в 1933 году многие из нас, боясь гражданской войны «в русском стиле» больше, чем тирании, проголосовали за «сильную руку» в надежде, что она принесет нам стабильность.

Печально, однако «сильная рука» Гитлера оказалась фикцией, как и у большинства политиков: хотя сторонники и называли его «железным человеком», он, подобно многим другим, был всего лишь гнусным разглагольствующим психопатом.

По улицам Германии бродили тысячи гитлеров, тысячи обездоленных, дерганых хилых невротиков, снедаемых завистью и преисполненных злобой и ненавистью. Полагаясь на свое красноречие и дешевые политические лозунги, Гитлер искал поддержку среди бандитствующих молодчиков, он часто преувеличивал и давил на чувства, говоря о предательстве и жадности – но не правительства или ненасытных победителей, а таинственной, почти сверхъестественной силы, которую он называл «мировым еврейством».

Обычно на такую откровенную чушь велись лишь маргиналы и наименее образованные члены общества, но финансовые кризисы следовали один за другим, и все больше простых немцев и крупных промышленников начали прислушиваться к речам Гитлера и его сторонников, утверждавших, что фашизм – единственный путь спасения.

Посмотрите на Муссолини в Италии, говорили они. Он спас нацию, возродил ее, и другие народы снова начали бояться ее. Он придал Италии мужества. Сделал ее плодовитой, и Германия тоже может стать такой. Именно так они и думали, эти люди.

«Сапоги и пушки, флаги и снаряды. Черное и белое, ложь и правда рядом», – так описал это Уэлдрейк в своих яростных, пусть и не слишком складных стихах в 1927 году, перед самой смертью.

Простые чаяния. Простые ответы. Простые истины.

Над интеллектом, образованием и моральными ценностями начали потешаться, нападали на них, как на заклятых врагов. Мужчины принялись отстаивать свою уязвленную мужественность, требуя, как это бывало и раньше, чтобы женщины сидели дома и рожали детей. На словах их почитали, словно земных богинь, на деле же относились к ним с сентиментальным презрением.

Женщин не подпускали к реальной власти.

Мы учимся слишком медленно. Ни английские, ни французские, ни американские социальные эксперименты не принесли ничего хорошего. Эксперименты коммунистов и фашистов, равно пуританские по своей риторике, продемонстрировали то же самое – обычные люди гораздо сложнее простых истин, простые истины хороши для спора и объяснений, но совершенно не годятся для управления обществом, потому что не отражают всей его полноты и сложности. Не удивительно, что к 1940 году подростковая преступность в Германии достигла масштабов настоящей эпидемии, хотя нацисты этого не признавали, заявив, что в созданном ими обществе проблем не существует.

Несмотря на то, что многие из нас понимали, кто такие нацисты, в 1933 году они захватили большинство голосов в парламенте. Наша конституция превратилась в бессмысленный клочок бумаги и вместе с книгами Манна, Гейне, Брехта, Цвейга и Ремарка сгорела в кострах, устроенных нацистами на перекрестках и городских площадях. Это торжество невежества и мракобесия они называли «культурным очищением».

Сапоги, дубинки и хлысты стали орудиями политической полиции. Мы не могли противостоять им, потому что не верили, что это происходит на самом деле. Мы всё еще полагались на наши демократические институты. В национальном масштабе отказывались признавать то, что творится. Однако уже очень скоро игнорировать реальность стало невозможно.

Она стала невыносимой для тех, кто ценил старые общечеловеческие добродетели и немецкий образ жизни, но наши протесты глушили весьма эффективно. Очень скоро нас, несогласных, остались лишь единицы.

Нацисты все крепче сжимали страну в кулаке, и мы высказывались все реже и реже и даже уже не возмущались.

Штурмовики бродили повсюду. Они задерживали людей просто для того, чтобы те «поняли, что их ждет, если будут нарываться». Некоторых моих знакомых журналистов – у них даже не было каких-либо политических пристрастий! – на несколько месяцев посадили в тюрьму, затем выпустили и снова посадили. Когда их освободили, они не только не рассказали, что там происходило, но от страха вообще перестали говорить.

Нацистская полиция запугала протестующих. Это удалось им с молчаливого согласия церкви и армии, но до конца задушить оппозицию они все равно не смогли. Например, я решил присоединиться к обществу Белой Розы, поклялся уничтожить Гитлера и сделать все, чтобы разрушить его замысел.

Насколько это было возможно, я открыто говорил о своих убеждениях, и однажды мне позвонила какая-то девушка. Сказала, что ее зовут Герти и что она вскоре снова свяжется со мной, когда это будет безопасно. Я решил, что они меня проверяют, хотят убедиться, что я не шпион и не провокатор.

Дважды на улицах Бека на меня показывали пальцем, словно на нечистого или прокаженного. Но мне повезло добраться домой безо всяких происшествий. После этого я стал как можно реже выходить из дома и выбирался, лишь когда наступала ночь. Часто прихватывал с собой меч. Звучит глупо, но клинок придавал мне целеустремленности и отваги, в каком-то смысле с ним я чувствовал себя в безопасности, потому что штурмовики ходили вооруженные пистолетами. Вскоре после второго случая, когда меня оплевали парни в коричневых рубашках, те же самые, что избили моего старого слугу Рейтера за то, что он служил лакеем у аристократа, ко мне вернулись жуткие кошмары. Они стали еще ярче и мучительнее, словно оперы Вагнера. Мне снились тяжелые доспехи и боевые кони, окровавленные знамена, жестокая сталь и зов далеких труб. В общем, вся эта лживая романтика войны. Те самые образы, что питали всё то, с чем я поклялся бороться.

Постепенно сны обретали форму, и меня вновь начали преследовать голоса: на языках, которые я не понимал, они зачитывали длинные списки непривычных имен, которые и не выговорить. Казалось, я слышу имена всех, кто погиб страшной смертью с самого начала времен, и всех, кому еще предстоит умереть.

Возвращение кошмаров повергло меня в смятение. Мои встревоженные слуги считали, что нужно пригласить врача, а лучше всего поехать в Берлин и показаться специалисту.

Но прежде чем я решился что-то предпринять, вернулся белый заяц. Он легко перепрыгивал через трупы, сновал меж ногами воинов в железных доспехах, скакал под пушками и копьями тысяч воюющих из разных народов и религий. Теперь я не знал, хочет ли он, чтобы я следовал за ним. Сейчас он ни разу не оглянулся. Я ждал этого, хотел снова заглянуть ему в глаза, чтобы понять: может быть, он – это я, наконец-то свободный от вечной борьбы? Заяц будто возвещал об окончании ужаса; я хотел понять, что он означает. Я попытался позвать его, но онемел. Затем оглох. И ослеп.

Неожиданно видения мои прекратились. Я просыпался утром со странным ощущением, теряя гаснущие обрывки исчезающей реальности, лишь со смутными воспоминаниями о том, что испытал. А еще с замешательством и леденящим ужасом. Я помнил лишь, как белый заяц скачет по полю битвы среди груд искалеченных тел. Ощущение не слишком приятное, но и оно приносило облегчение после ночной битвы.

Исчезли не только кошмары, но и обычные сны, что приходят перед самым пробуждением, грезы об учебе и прочих безобидных делах. Человек с моей внешностью мог надеяться в лучшем случае на жизнь отшельника в те дни тревожной паузы после вооруженного противостояния, которое мы стали называть «Великой войной, что положит конец всем войнам». Это теперь мы знаем, что все столетие стало веком войн: за одним ужасным конфликтом следовал другой. Добрую половину из них пытались оправдать, используя слова «священная война», «за нравственность» или «права угнетаемых меньшинств». Но почти все они начинались из-за животных инстинктов и краткосрочных целей, из-за жестокой алчности и отвратительного фарисейства, подобно тому, как крестоносцы проливали кровь и сеяли ужас на улицах Иерусалима во имя Бога и справедливости.

На протяжении этого века было украдено немало мирных снов, подобных моим. Так много благородных мужчин и женщин, честных душ, кому наградой стали лишь муки и жестокая смерть.

Вскоре мы увидели, как с молчаливого согласия церкви улицы Бека украсились портретами Адольфа Гитлера, канцлера Германии, в рыцарских сияющих доспехах на белом коне; в руках он нес знамя Христа и Святой Грааль, словно легендарный спаситель нашего народа.

Эти узколобые обыватели презирали христианство, они же сделали свастику символом современной Германии, и они были не прочь извратить наши самые святые идеалы и исторические образы, используя их в своих мерзких целях.

Мне кажется, у всех негодяев-политиков есть одна отличительная черта: они говорят о правах людей и надежде на будущее, подбирая такие фразы, что у избирателей слезы наворачиваются, и при этом всегда обвиняют в мировых проблемах кого-то другого. Ведут вечные разговоры об «иноземной угрозе», страхе перед «чужаками», «тайных агентах» и «нелегальных иммигрантах».

Я до сих пор слышу эти голоса в современной Германии, Франции и Америке и во всех остальных странах, которые мы когда-то считали слишком цивилизованными, чтобы допустить подобные ужасы.

Прошло много лет, но я все еще боюсь, что этот ужасный сон ко мне вернется и проснуться я больше не смогу. Сон, гораздо более реальный, чем сама реальность, сон без конца. Вечный сон. Сон, в котором я испытал всю сложность мультивселенной, во всем ее безграничном разнообразии и полноте, с возможностью причинять зло и способностью творить добро.

Возможно, это единственный сон, который у меня не украли.

Глава вторая

Нежданные родственники

Я все еще ждал повторного звонка Герти, когда, в начале 1934 года, в Бек приехал нежданный гость, и этот визит меня несколько встревожил.

Браки и прочие связи позволили нашей семье породниться с наследными правителями Миренбурга, столицы Вельденштайна, который аннексировали сначала нацисты, а потом и Советы. Родичи наши происходили из славян, но на протяжении сотен лет нас связывали с Германией общая культура, язык и старые традиции. Моя семья по обычаю проводила в Миренбурге по крайней мере несколько месяцев в году. Другие же родственники, к примеру дядя Рикки, в Германии опальный, предпочитали проживать там постоянно.

Правители Миренбурга не устояли перед новыми веяниями века. Они тоже пережили гражданскую войну, спровоцированную иноземцами, что всегда пытались захватить Вельденштайн. Власть перешла к семье Баде-хофф-Красны, но они скорее служили австрийцам, чем были независимыми правителями. Брачными узами они связали себя с фон Минктами, одной из величайших династий Миренбурга. Для мадьяров крохотная страна тоже представляла интерес. Сейчас Вельденштайном правил мой кузен Гейнор, его матушка слыла когда-то первой красавицей Будапешта и даже в почтенном возрасте обладала острым государственным умом.

Я знал тетушку и восхищался ею. Зрелая женщина умела произвести впечатление и правила доставшейся ей страной не хуже Бисмарка.

В последние годы она сильно сдала. Поднимающий голову фашизм привел ее в смятение и подорвал силы. Успехи Муссолини она считала мерзостью, а политические лозунги Гитлера, его амбиции и заявления – непостижимо мелочными и вредными. В последний раз, когда мы виделись, она сказала, что у Германии украли душу и Гитлер обращается к безжизненному телу германской демократии. Он никого не убивал. Он сам восстал из могилы, говорила она. И трупный яд быстро охватил всю страну, как эпидемия.

– И где теперь душа Германии? – спросил я. – Кто украл ее?

– Надеюсь, она в безопасности, – подмигнула тетушка, полагая, что я достаточно умен, чтобы понять ее намеки. И больше на эту тему она не сказала ничего.

Князь Гейнор Пауль Сент-Одран Бадехофф-Красны фон Минкт не обладал рассудительностью своей матушки, но унаследовал яркую мадьярскую внешность и шарм, с помощью которых разоружал своих политических оппонентов. Одно время он разделял политические взгляды матери, но вскоре пошел дорогой, в те дни выбранной многими разочарованными идеалистами: в фашизме он увидел ту силу, что сможет возродить измученную Европу и облегчить боль пострадавших в результате войны.

Расистом Гейнор никогда не был. Вельденштайн традиционно покровительствовал евреям (к цыганам же там относились не столь терпимо), и фашистские взгляды кузена, по крайней мере, то, как он их представил, походили скорее на взгляды Муссолини, чем Гитлера. Тем не менее лично я считал его идеи глупыми и отвратительными, этаким ханжеским попурри эксплуататорского класса. Они не соответствовали ни одной серьезной философской или политической традиции, пусть даже ими соблазнились такие мыслители, как Хайдеггер, основаны они были лишь на нескольких неверно истолкованных высказываниях Ницше.

Однако я смутился, когда он приехал ко мне в черном «мерседесе», украшенном свастикой, да еще и в форме капитана СС – «элитных» частей, считавшихся теперь главнее рёмовских СА, самых первых штурмовиков фрайкора, от которых Гитлер позже открестился. Повсюду еще лежал снег. Летом этого же года Эрнста Рёма и прочих соперников Гитлера по партии, ставших для него обузой, убьют во время так называемой «ночи длинных ножей». Самым заклятым врагом Рёма, чей быстрый подъем в рядах партийной элиты начался тогда же, был невзрачный мелкий ханжа Генрих Гиммлер, глава СС в вычурном пенсне, бывший специалист по куроводству – вскоре он станет вторым лицом после Гитлера.

Мой слуга Рейтер открыл перед ними дверь и, не скрывая пренебрежения, взял у моего кузена визитку. С сарказмом в голосе он объявил, что мы имеем честь принять у себя капитана Пауля фон Минкта. Пока неустрашимый Рейтер вел гостей по лестнице, Гейнора дважды назвали капитаном фон Минктом, сначала его водитель, а затем и прусский лейтенант Клостергейм, с худощавым лицом, напоминающим череп, и глубоко посаженными блестящими глазами.

В черной с серебром форме и черно-красной повязке со свастикой Гейнор выглядел импозантно и зловеще. Он был, как всегда, говорлив и весел и даже пошутил по поводу формы, пока поднимался за слугой по лестнице. Я пригласил его составить мне компанию на террасе перед ужином, как только он устроится в отведенной ему комнате и освежится. Предполагалось, что его водитель и секретарь Клостергейм поужинают в комнате для слуг. Клостергейма это, похоже, задело, но он ничего не сказал, как человек, которого оскорбляли так часто, что он перестал на это реагировать. Я порадовался, что он не будет ужинать с нами. Болезненная сероватая кожа, обтягивающая череп, делала его похожим на покойника.

Вечер стоял довольно теплый, луна начала подниматься, но солнце еще не зашло, и окружающий ландшафт наполнился серебристым блеском и таинственными кроваво-красными тенями. Наверное, это был последний снег в году, и я почти пожалел, что он скоро растает.

Прикуривая сигарету, я краем глаза заметил какое-то движение слева, и вдруг из кустов выпрыгнул крупный заяц-беляк. Он выбежал на багровеющую в лучах уходящего солнца лужайку и замер; посмотрел по сторонам, сделал еще несколько неуверенных прыжков. Заяц выглядел точно так же, как в моих снах. Я едва не позвал его, но инстинктивно промолчал. Побоялся, что нацисты решат, что я спятил, или, еще хуже, начнут меня в чем-то подозревать.

В то же время мне хотелось как-то подбодрить зайца, показать, что здесь ему не грозит опасность. Я чувствовал то же, что, наверное, чувствует отец к своему ребенку.

Наконец заяц окончательно решился и сиганул вперед. Я смотрел, как снежинки поземкой взметались в воздух вокруг лап зверька, пока он бежал к темнеющим дубам на другой стороне лужайки. Сзади раздался какой-то шум, я отвлекся, а когда посмотрел снова, заяц уже исчез.

Гейнор спустился на террасу в отличном вечернем костюме и взял из портсигара предложенную ему сигарету. Мы сошлись на том, что зрелище лучей предзакатного солнца, играющих на верхушках старых дубов и кипарисов, заснеженных крыш и покосившихся печных труб Бека, весьма пользительно для души. Мы почти не говорили, наслаждаясь видом, – Гёте непременно описал бы его в стихах. Я упомянул, что по лужайке пробежал заяц-беляк. Кузен отреагировал как-то странно. Пожал плечами и сказал:

– Он нам не помешает.

Даже когда сгустились сумерки и стало холодней, мы продолжили сидеть на террасе под луной, беседуя о всяких пустяках, дальних родственниках и общих знакомых. Он упомянул об одном человеке. Я сказал, что был удивлен, узнав, что тот стал нацистом. И зачем это вообще нормальным людям? Вопрос повис в воздухе. Гейнор рассмеялся:

– Ну что ты, кузен. Не бойся! Я‑то в добровольцы не записывался. Членство в партии – пустая формальность, как и звание почетного капитана СС. Я, как говорится, оказал им честь. Кроме того, в наши дни форма весьма полезна во время поездок по Германии. Несколько недель назад, после того как я побывал в Берлине, они сделали мне предложение. Я согласился. Они заверили, что в случае войны меня точно не призовут! Приехали лично, с посланием. Ты же знаешь, как они относятся к таким людям, как мы. Вон Муссолини даже короля принял в партию. А все потому, что это убеждает даже таких закоренелых скептиков, как ты: нацисты теперь не просто банда необразованных, безработных и недалеких мясников.

Я сказал, что на меня это точно не подействует. В моих глазах они остались такими же бездельниками, которые к тому же тратят все силы и средства и без того разграбленного государства на привлечение в свои ряды аристократов, чтобы благодаря их авторитету к партии начали относиться по-другому.

– Именно так, – согласился Гейнор. – Но ведь мы же можем использовать этих бездельников в собственных целях. Чтобы изменить мир. В глубине души они прекрасно понимают, что у них нет ни реальной нравственной основы, ни приличной политической программы. Они лишь могут захватить власть, и только. Им нужны такие люди, как мы, кузен. И чем больше таких людей вольется в их ряды, тем скорее они станут похожими на нас.

Я сказал ему, что по своему опыту знаю: чаще люди становятся похожими на них. Он возразил: это лишь временно, ведь таких, как мы, в руководстве еще мало.

– Это опасная логика, – отозвался я. – Никогда не слышал, чтобы люди портили власть, но видел многих, кого испортила она.

Гейнор решил, что это весьма забавно, и добавил:

– Все зависит от того, что ты имеешь в виду под властью. И как ты используешь власть, обладая ею.

– Как-как, нападая на граждан, исправно платящих налоги, и распуская слухи об их национальности и религии, – отрезал я. – Ты ведь такую власть имеешь в виду?

– Конечно, нет, – ответил он. – «Еврейский вопрос» – полнейшая чушь. И все это знают. Бедные евреи всегда были козлами отпущения. Ничего, они переживут весь этот политический фарс. Физические упражнения на свежем воздухе еще никому не повредили. Я что, не видел фильмов о том, что творится в лагерях? Там же есть все удобства.

Гейнору хватило такта сменить тему, когда мы пошли ужинать. За едой мы обсуждали нацистскую программу реорганизации юридической системы и как это повлияет на юристов, прошедших традиционную подготовку. В то время мы еще не понимали, как фашизм разрушает души тех, кто верит в него, мы всего лишь обсуждали хорошие и плохие аспекты системы. Лишь через год-два простые люди начнут понимать, какое зло овладело нашим народом. Взгляды Гейнора не слишком отличались от общепринятых. Мы постепенно привыкли к антисемитским лозунгам и считали, что в них нет особого смысла, что их единственная цель – получить дополнительные голоса избирателей правого крыла. Если многие наши еврейские друзья не относились к происходящему всерьез, то нам-то чего бояться? Мы даже не заметили, как и когда нацисты начали претворять лозунги в реальность.

И хотя концентрационные лагеря появились практически сразу, как только нацисты пришли к власти, и методы их в целом не изменились с начала и до самого конца, мы никогда прежде не сталкивались с такой отвратительной жестокостью и ужасом. В своем желании избежать мерзостей, пережитых в траншеях, мы сотворили еще большую мерзость, руководствуясь своими неуемными аппетитами и страхами. Даже когда нам рассказывали вполне достоверные истории о зверствах нацистов, мы думали, что это всего лишь частные случаи. Даже когда евреи наконец поняли, что происходит на самом деле, и когда они стали главным объектом этой жестокости, то и тогда…

Фундаментальные социальные основы демократии, за свободу которой боролись наши предки, шаг за шагом, на протяжении многих веков, мы воспринимали как должное, не ценили то, что составляло костяк нашего общества. И когда его разрушили и забыли, мы растерялись, не зная, что и думать.

Демократические свободы и права были настолько естественны и неотъемлемы, что граждане спрашивали: «За что? Что я такого сделал?» – у банды головорезов, отменившей главенство закона и заменившей его жестокостью, яростной ненавистью, презрением и нездоровой сексуальностью. Из-за отсутствия мужества и самоуважения мы отдали власть не блюстителям закона, а палачам, грабителям, насильникам и убийцам. И они взяли над нами верх! «Нам нечего бояться, кроме самого страха», – сказал великий Рузвельт. В данном случае страх победил.

Я не слишком суеверен, но мне казалось, что наш мир охватило настоящее зло. Как ни парадоксально, в начале века все верили, что вскоре и войны, и любая несправедливость будут искоренены. Может, это расплата за нашу беспечность? Казалось, смрад кровавой бойни англо-бурской войны, побоищ в бельгийском Конго, армянского геноцида, Великой войны, миллионов разлагающихся трупов, наполнивших траншеи и канавы от Парижа до Пекина, привлек внимание демонических сил. Жадно глотая мертвечину, эти силы росли и укреплялись, пока не принялись охотиться на живых.

На террасе стало слишком холодно, поэтому после ужина мы решили перейти в кабинет, чтобы выкурить сигару-другую, наслаждаясь бренди с содовой и старыми добрыми благами цивилизации. Я наконец сообразил, что мой кузен приехал сюда не ради отдыха, а по делу, и ждал, когда он к нему приступит.

Прошлую неделю он провел в Берлине и торопился поделиться последними слухами из жизни гитлеровской верхушки. Геринг оказался величайшим снобом, которому нравилось обхаживать аристократов. Поэтому князь Гейнор (немцы предпочитали называть его Паулем фон Минктом) получил личное приглашение рейхсмаршала, что, по мнению кузена, намного лучше, чем гостить даже у самого фюрера.

– Гитлер, – заверил он меня, – самый заурядный и скучный человек на земле, он без остановки разглагольствует лишь о своих незавершенных планах и постоянно крутит одну и ту же пластинку Франца Легара.

Вечер в компании с Гитлером, рассказывал он, тянулся намного дольше, чем ужин с тетушкой, так и оставшейся старой девой. Гейнор поверить не мог словам старых друзей о том, что раньше Гитлер весь вечер развлекал гостей шутками и пародиями, заставляя их корчиться от смеха. Геббельс держался особняком, лишь изредка вставляя колкие фразы, а вот с Герингом было весело, потому что ему на самом деле нравится искусство, остальные же просто делают вид. Он занялся спасением картин, которым угрожала нацистская цензура. В своем доме в Берлине он собрал целую коллекцию предметов искусства, включая немецкие древности и оружие.

И хотя Гейнор говорил обо всем этом с иронией и издевкой, я засомневался, что он просто подыгрывает нацистам, желая оградить Вельденштайн от их влияния. Он сказал, что проникся политическим прагматизмом ситуации, надеясь, что новые хозяева Германии купятся и позволят его маленькому государству остаться независимым, хотя бы чисто внешне. И все же в его словах ощущалось и кое-что другое. Его затягивало в эту порочную трясину извращенного романтизма. Ему нравилась невероятная сила, которую обрел Гитлер с приспешниками. Казалось, Гейнор желал не просто разделить с ними эту власть, а завладеть ею полностью. Может быть, стать новым князем Великой Германии? Гейнор пошутил, что еврейской и славянской крови в нем столько же, сколько арийской, но нацисты не станут обращать внимания на его предков до тех пор, пока он приносит им пользу.

Стало понятно, что капитан фон Минкт в настоящее время им, видимо, чем-то полезен, раз уж они выделили ему автомобиль с водителем и секретаря. По его поведению я понял, что он прибыл сюда не просто так. Я доверял своим глазам и умел делать выводы. Неужели Гейнор приехал, чтобы завербовать меня?

Или, может, его послали меня убить? Логика подсказывала, что он мог бы сделать это и другими способами, не обязательно напрашиваться на ужин. Уж чего-чего, а убийств политических оппонентов нацисты не чурались. И не слишком их скрывали.

Мне захотелось глотнуть свежего воздуха. Я позвал Гейнора снова выйти на террасу. Яркий лунный свет придавал ситуации драматизма. Неожиданно кузен предложил, чтобы к разговору присоединился лейтенант Клостергейм.

– Его немного задевает, когда к нему относятся, как к чужаку. А он ведь состоит в дальнем родстве с женой Геббельса. Древний горский род. Из тех, что отвергают все почести, из гордости предпочитая им статус землевладельца. На протяжении тысячи лет их семья владела крепостью в горах Гарца. Они называют себя горцами-йоменами, но подозреваю, что почти все эти годы они промышляли разбоем. А еще у него есть родственники среди церковников.

Мне уже было все равно. Общество Гейнора начинало меня раздражать, и приходилось напоминать себе, что он – мой гость. Клостергейм мог слегка разрядить обстановку. Но надежда испарилась в тот самый миг, когда фигура монаха-мертвеца в тесной эсэсовской форме появилась на террасе, с фуражкой под мышкой; белые клубы пара из его рта казались холоднее окружающего воздуха. Я извинился за свою неучтивость и пригласил его выпить с нами. Он помахал карманным экземпляром «Майн кампфа» и ответил, что ему было чем заняться. От него несло фанатизмом, и во многом он напоминал мне своего бесноватого фюрера. Гейнор относился к нему с каким-то странным почтением.

Клостергейм согласился выпить бенедиктина. Я подал ему рюмку; он взглянул на Гейнора и спросил:

– Вы уже рассказали о нашем предложении, капитан фон Минкт?

Гейнор рассмеялся, несколько натянуто. Я повернулся за разъяснениями, но он махнул рукой:

– Небольшое дельце, кузен, можем обсудить его в любое время. Лейтенант Клостергейм весьма прямолинеен и оперативен, но иногда ему не хватает такта.

– Возможно, мы в Клостергейме не привыкли к особому обхождению, – сурово заметил лейтенант. – У нас нет времени на хорошие манеры, жизнь там слишком тяжелая и опасная. От начала времен мы защищали границы. Наши традиции – это все, что у нас есть. Крепости в скалистых горах, гордость и уединение.

Я предположил, что, возможно, его семья захочет заняться туризмом, который приносит неплохой доход. Тогда и жизнь станет полегче. А что? Набил автобус баварцами, покатал их по округе, показал достопримечательности, и можно потом целую неделю лежать на боку. Я бы и сам этим занялся, только у меня не крепость, а всего лишь сельское поместье, пусть и славное. Не знаю, с чего я вдруг так развеселился. Возможно, меня раззадорило его чересчур серьезное отношение. В глубоко посаженных глазах лейтенанта что-то неприятно блеснуло и вновь погасло.

– Возможно, – сказал он. – Да уж, жизнь стала бы намного легче.

Он проглотил свой бенедиктин и сделал неловкую попытку проявить такт:

– Насколько мне известно, граф, капитан фон Минкт прибыл сюда именно для того, чтобы облегчить ваше бремя.

– А я не жалуюсь.

– Скорее, избавить от ответственности и лишних хлопот, – с подозрительным добродушием добавил Гейнор. Клостергейм не заботился о том, насколько угрожающе прозвучали его слова, но кузен явно хотел заручиться моей поддержкой, чтобы получить то, ради чего приехал.

– Ты же знаешь, меня не слишком заботят фамильные реликвии, – заметил я, – если только они не связаны с какими-то личными или семейными обстоятельствами. А тебя что-то конкретное интересует?

– Помнишь тот древний меч, с которым ты часто играл до войны? Черный от старости. Должно быть, он насквозь проржавел. Как и твой наставник фон Аш. Что ты потом с ним сделал? Подарил кому-нибудь или продал? Или он дорог тебе как память?

– Вероятно, ты имеешь в виду Равенбранд, кузен.

– Именно его. Равенбранд. Я уже и забыл, что ты дал ему прозвище.

– Это имя, и другого у него никогда не было. Он такой же древний, как и наш род. О нем ходят всякие легенды, и, конечно же, нет никаких доказательств. Обычные байки, их придумали, чтобы жизнь наших предков-земледельцев казалась интересней. Призраки, древние сокровища и все такое прочее. Ни один антиквар или историк не дал бы за эти легенды и ломаного гроша. Все их знают, и никто в них не верит.

Я слегка встревожился. Не мог же кузен приехать сюда, чтобы отобрать наше древнее сокровище, наше наследие и долг?

– Насколько мне известно, никакой коммерческой ценностью он не обладает. Дядя Рикки однажды попытался его продать. Отвез в Миренбург оценщику и сильно разочаровался.

– Он был бы гораздо дороже в паре. С мечом-близнецом, – со смешком сказал Клостергейм. Губы его как-то по-особенному скривились. Должно быть, он так улыбался. – С противовесом.

Я начал подозревать, что у Клостергейма, как говорят в Вене, «пфеннигов не хватает». Его замечание имело лишь косвенное отношение к разговору, словно он витал в каких-то других, намного более холодных сферах. Проще было не обращать на него внимания, нежели просить объяснить, что он имел в виду. Разве у клинков бывают «противовесы»? Наверное, он один из тех нацистов, помешанных на мистике. Этот странный феномен я замечал не раз: люди, склонные к правому экстремизму, увлекаются всем сверхъестественным и непостижимым. Сам я никогда этого не понимал, но многие нацисты, включая Гитлера и Гесса, с головой ушли в подобные бредни. С их точки зрения, мистика, вне всяких сомнений, выглядела настолько же рациональной, как и расизм. Мрачные абстракции в приложении к реальной жизни производят самое банальное зло.

– Не преуменьшай достижения своего рода, кузен, – Гейнор вдруг вспомнил наши древние победы. – Вы подарили Германии самых доблестных воинов.

– А еще бунтовщиков и отщепенцев.

– А некоторые были и теми, и другими, и третьими одновременно, – подхватил кузен, все еще бодрясь, словно разбойник на эшафоте.

– Взять, к примеру, вашего тезку, – пробормотал Клостергейм. Казалось, от его слов даже воздух становится холоднее.

– Кого?

Голос Клостергейма отдавался эхом:

– Того, кто искал и нашел Грааль. От кого пошел ваш семейный девиз.

Я пожал плечами и предложил зайти в дом. Огонь все еще догорал в камине, и я ощутил вдруг непривычный прилив ностальгии, вспомнив, как мы когда-то праздновали Рождество всей семьей. Только саксонцы умеют так веселиться на Святках. В те времена, когда мои мама, отец и братья были еще живы, к нам приезжали друзья из замка Оши в Шотландии, из Миренбурга, Франции и Америки, они привозили родню, и все весело проводили время, наслаждаясь уютом и гостеприимством. Война все разрушила. И вот я стою у камина с почерневшей дубовой полкой и смотрю, как от умирающего печального огня поднимаются струйки дыма. Изо всех сил стараюсь вести себя, как надлежит радушному хозяину, с двумя господами в черном, приехавшими отобрать мой клинок, в чем я окончательно убедился.

– «Исполняй свое дьявольское дело!» – прочел Клостергейм надпись на гербе над очагом. Я всегда считал ее вульгарной и давно бы убрал, если бы для этого не требовалось снести всю стену. Очередная готическая чушь с алхимическими символами и мрачными украшениями, которые, если верить тому, что пишут о них в книгах, раньше имели совсем другое значение.

– Вы все еще следуете этому девизу, граф?

– С этим девизом связано не меньше легенд, чем с клинком. К сожалению, как вы знаете, к нашему семейному проклятию – альбинизму – предки не всегда относились терпимо, некоторые считали его позором и пытались стереть все упоминания об альбиносах, подобных мне, и обо всем прочем, что казалось им хоть немного странным. Должно быть, они тоже верили, что, сжигая книги, смогут уничтожить неприятную правду. Похоже, все мы в Германии отчасти склонны к этому. Так что достоверной информации почти не осталось. Насколько я понимаю, девиз этот всегда предполагал некоторую иронию.

– Возможно.

Клостергейм иронией, по всей видимости, не проникся и все воспринимал в лоб.

– Значит, вы потеряли чашу? Грааль.

– Мой дорогой лейтенант, в Германии у каждого древнего рода есть своя легенда о Граале и чаша, которая его символизирует. И в Англии то же самое. У короля Артура Камелотов больше, чем титулов у Муссолини. Но все они созданы в девятнадцатом веке, когда вернулся интерес к готике. Расцвет романтизма, знаете ли. Народ пытается заново придумать собственную историю. Вы наверняка и сами слыхали с полдюжины подобных легенд. Вольфрам фон Эшенбах, например, считал, что чаша была из гранита. Лишь некоторые датируют ее старше 1750 года. Могу себе представить, что, раз уж вы и Вагнера заставили служить своим идеям, ваш вождь наверняка нуждается в подобных символах. Но если эта древняя чаша когда-либо и хранилась в нашей семье, то давно пропала.

– Согласен, подобные ассоциации просто смешны. – Гейнор придвинулся поближе к огню. – Но мой отец помнит, как твой дед показывал ему золотую чашу, которая соединяла в себе свойства стекла и металла. Он говорил, она казалась теплой и почти живой.

– Если такая семейная тайна и существовала, кузен, то меня в нее не посвятили. Мой дед умер вскоре после заключения мира. Он никогда не доверял мне своих секретов.

Клостергейм нахмурился, словно решая, верить мне или нет. Гейнор же явно сомневался.

– Если кто из фон Беков и должен знать о подобных вещах, так это ты. Твой отец погиб из-за своих ученых занятий, а ты прочел все книги в библиотеке. Фон Аш передал тебе все, что знал. Да ты, кузен, и сам почти музейный экспонат. А это все-таки лучше, чем быть клоуном в цирке.

– Что правда, то правда. – Я взглянул на жуткие «охотничьи» часы на каминной полке и попросил меня извинить. Пора было откланяться.

Гейнор применил весь свой шарм, чтобы загладить ситуацию, когда понял, что оскорбил меня, но его замечание обидело меня не больше, чем весь этот разговор с ним и Клостергеймом. Подобной грубости в нем я раньше не замечал. Что ж, с волками жить, по-волчьи выть. Именно так он и собирался выживать.

– Но мы же еще не закончили дела, – сказал Клостергейм.

Гейнор отвернулся к огню.

– Дела? Так вы приехали по делу? – я притворился, что удивлен.

Гейнор ответил тихо, даже не взглянув на меня:

– Берлин принял решение. О германских реликвиях.

– Берлин? То есть Гитлер и компания?

– Подобные вещи их завораживают, кузен.

– Они символизируют могущество древней Германии, – резко произнес Клостергейм. – Представляют все то, что утратила германская аристократия, – живую кровь отважного, воинственного народа.

– И зачем вам понадобился мой меч?

– Чтобы лучше его сохранить, кузен, – ввернул Гейнор прежде, чем Клостергейм успел ответить. – Чтобы его не похитили большевики, например. Или он не пострадал каким-нибудь другим образом. Уверен, ты согласишься: этот клинок – сокровище нации. Конечно же, во всех экспозициях укажут твое имя. И наверняка будет предусмотрена финансовая компенсация.

– В любом случае, о так называемом Граале мне ничего не известно. А что произойдет, если я вдруг откажусь отдать вам меч?

– Ты станешь врагом государства. – Гейнор упрямо разглядывал свои начищенные до блеска сапоги. – А значит, и врагом партии и всего, за что она борется.

– Врагом партии? – задумчиво произнес я. – Только глупец может надеяться выжить, бросая вызов Гитлеру.

– Именно так, кузен.

– Что ж, – сказал я, выходя из кабинета, – глупцы в семье фон Беков – большая редкость. Пора спать, завтра поговорим.

– Уверен, что и сны тебе приснятся соответствующие, – таинственно произнес Гейнор.

Клостергейм высказался прямо:

– Современная Германия оставила все сантименты в прошлом, мы создаем новые традиции, граф. Вам меч принадлежит не больше, чем мне. Это достояние Германии, символ древней силы и доблести. Символ нашей крови. Вы же не станете предавать свою кровь.

Я смотрел на стоявших передо мной горца, жертву инцеста и арийца со славянскими корнями. А затем взглянул на свою белую руку с бледными ногтями и темноватыми венами.

– Наша кровь? Моя кровь… Кто вообще придумал этот миф насчет крови?

– Мифы – это древние истины, рассказанные в виде истории, – наставительно произнес Клостергейм. – В этом и заключается секрет успеха Вагнера.

– Да уж, секрет его явно не в музыке. Мечи, чаши, измученные души… Вы упомянули, что у клинка есть пара? Может, владельцу второго меча захотелось получить и мой для коллекции?

Гейнор, стоявший позади Клостергейма, ответил:

– Второй меч, кузен, по слухам, находился в Иерусалиме.

Я отправился спать, не в силах сдержать улыбку, но вскоре меня снова охватило неприятное предчувствие; моя голова еще не коснулась подушки, а я уже начал думать, как спасти меч и самого себя от Гитлера. А затем, в то странное мгновение между явью и сном, я вдруг услышал голос: «Естественно, я принимаю этот парадокс. Ибо из парадоксов и состоит мультивселенная. В этом и заключается суть человечества. Мы существуем благодаря парадоксам». Голос был очень похож на мой собственный. Но он был преисполнен такой власти, убежденности и силы, какими я не обладал.

Сначала я подумал, что кто-то вошел в спальню, но затем вновь соскользнул в сон; в ноздри ударил тяжелый запах. Едкий, почти физически ощутимый, но не сказать, что неприятный. Какой-то кисловатый и сухой. Так, кажется, пахнут змеи. И ящерицы.

Огромные ящеры. Способные летать по небу по приказу смертных и сжигать ядовитым огнем своих врагов. Врагов, которые играют не по правилам и готовы побеждать любой ценой, кем бы ни пришлось стать и что бы ни пришлось делать.

Я видел темно-синие узоры, словно на крыльях гигантской бабочки. Это был сон о полете, но таком, о каком я никогда не слышал. Я сидел как влитой в большом черном седле, вырезанном из цельного куска эбенового дерева, от него тянулось нечто вроде тонкой пленки, связанной с живым существом, которое я оседлал. Я наклонился вперед и протянул руку к чешуйчатой шкуре, горячей на ощупь, и понял, что столкнулся с чужеродным обменом веществ. Что-то с шумом поднялось прямо передо мной, упряжь зазвенела, и огромная тень закрыла небо. Сначала мне показалось, что эта чудовищная голова принадлежит динозавру, и лишь потом я понял: я сижу на драконе, таком огромном, что рядом с ним сам выгляжу карликом. В пасти его торчали золотые узорчатые удила, с кистями на концах, в мой рост размером. Дракон легко мог бы убить меня ими, когда повернул голову. Меня изучал желтый горящий глаз, и в нем светился разум невероятно древнего существа, обитающего в мирах, неведомых человечеству. Мне показалось, или же он смотрел на меня с симпатией?

Изумрудно-зеленый дракон. Говорящий на языке цвета и жестов.

Огненный клык.

Неужели я позвал его по имени?

Запах змея заполнил мои легкие. Из огромных ноздрей дракона вырывались струйки дыма, меж длинных зубов бурлило нечто напоминавшее кислоту. Какой же невероятный обмен веществ у этого создания! Даже во сне я вспомнил о случаях спонтанного возгорания и не удивился бы, если бы мой скакун взорвался, превратившись в пламенный шар под седлом. Я вдруг ощутил, как задвигались огромные кости, мышцы и жилы, заскрежетала чешуя, дракон с шумом захлопал крыльями и вопреки здравому смыслу преодолел все законы гравитации. От резкого рывка я весь задрожал, и мы взмыли в воздух. Мир опрокинулся, как чаша, и остался далеко внизу. Летать оказалось так естественно. Еще один взмах, и мы поднялись к облакам. Полет на спине мифического чудовища был мне так знаком, и управлять им было так же просто, как правят лошадьми лучшие венские наездники. Одним легким прикосновением посоха к чешуе над ухом, слабым подергиванием поводьев.

В левой руке я держал традиционный драконий повод, правой – сжимал Равенбранд; от него исходила пульсирующая жуткая тьма, по лезвию текла кровь, и руны сияли ярко-алым. И я вновь услышал голос. Мой собственный голос.

– Ариох! Ариох! Кровь и души владыке Ариоху!

Какое варварское великолепие, какая роскошная дикость, какое древнее, изысканное знание! Но все эти слова, образы и мысли были совершенно чужды просвещенному гуманисту, каким являлся Улрик фон Бек. Разговоры об идеалах отваги и воинской доблести звучали для меня как притягательная, но непристойная похабщина, противная традициям, в которых я был воспитан. И при этом все жестокие, немыслимые идеи проносились в мозгу – и я воспринимал их как должное. Я был полон силы, которой не ведал ни один современный человек. Силы, способной изменить реальность. Колдовской мощи для битвы без новейших боевых машин, но при этом куда более ужасной, превосходящей в кровожадности даже Великую войну, которая недавно закончилась.

– Ариох! Ариох!

Я понятия не имел, кто такой Ариох, однако каждой клеткой тела ощущал незаметное, но очень притягательное зло, настолько изысканное, что оно само себя считало добродетелью. Именно такой же дух шел от Гейнора и Клостергейма, совсем не похожий на ядреный запах моего дракона и его мощных жилистых разноцветных крыльев, которыми он неторопливо бил воздух, взмывая ввысь. Чешуя его шелестела, растущие вдоль спины острые наросты прижались к хребту. Я восхищался природной аэродинамикой, создавшей подобное существо, с позиции современного человека. Тело его излучало сильный жар, что доставляло мне определенный дискомфорт, а из пасти капала ядовитая слюна, она сжигала дотла камни и деревья, и даже вода там, куда она попадала, вспыхивала огнем.

Что за странный поворот судьбы позволил нам стать союзниками? Именно союзниками. С драконом нас связывало то, что связывает обычных людей с обычными животными, глубокая эмоциональная, почти телепатическая связь соединила наши души, мы стали одной кровью. Каким образом мы на заре времен пришли к этому взаимовыгодному союзу?

Человек и животное поднимались все выше и выше, воздух становился холодней, пар шел от драконьей головы и тела, хвост и крылья расслаблялись все больше, когда мы достигли допустимой высоты, и весь мир лежал перед нами, словно развернутая карта.

Неописуемый ужас и экстаз охватили меня. Именно так я представлял себе сны опиумных наркоманов и потребителей гашиша. Бесконечными и бессмысленными. Горящий мир, охваченный войной. Именно таким мог стать и мой мир, мир двадцатого века, но я точно знал, что это не он. Армии и знамена. Армии и знамена. А за ними горы трупов невинно убиенных. Замученных во имя того, в чью честь развевались флаги и с чьим именем армии шли в бой, чтобы защитить добродетели мертвецов или погибнуть.

Облака слегка разошлись, и я увидел: небо кишит драконами. Я насчитал целую эскадрилью летающих рептилий с размахом крыльев не меньше тридцати футов, и всадники их казались настоящими карликами. Эскадрилья медленно парила в небе, ожидая, когда я поведу ее в бой.

От внезапно накатившего ужаса я проснулся. И увидел перед собой ледяные глаза лейтенанта Клостергейма.

– Прошу извинить, граф фон Бек, но у нас срочные дела в Берлине, нам нужно было уехать еще час назад. Я подумал, что вы хотели бы сказать нам кое-что на прощание.

Сбитый с толку сном и разозленный бестактным вторжением Клостергейма, я сказал ему, что скоро спущусь.

В столовой мой старый сонный лакей усердно прислуживал завтракающим; гости уплетали бутерброды с ветчиной и требовали яиц и кофе.

Гейнор поднял чашку, увидев меня.

– Мой дорогой кузен, как хорошо, что ты спустился. Нас срочно вызвали в Берлин. Жаль, что мы оказались такими неблагодарными гостями.

Я задумался, каким образом их могли вызвать. Неужели у них в машине портативная радиостанция?

– Что ж, – ответил я, – придется мне теперь довольствоваться тишиной и спокойствием.

Я сказал это нарочно, заметив, как Клостергейм посмотрел на меня. Он едва сдержал улыбку, уткнувшись в тарелку.

– Так что насчет клинка, кузен? – Гейнор нетерпеливым жестом велел слуге очистить яйцо. – Надеюсь, ты решил передать его на хранение государству?

– Не думаю, что для государства он представляет какую-то ценность, – ответил я, – а мне все-таки дорог как память.

Гейнор оскалился и поднялся со стула.

– Дорогой кузен, не говорю за себя, но если бы тебя услышал Берлин, ты остался бы не только без меча, но и без дома, где его хранишь!

– Видишь ли, я из тех старомодных немцев, что верят: долг и честь – важнее личного комфорта. А Гитлер, как все австрийцы, человек беззаботный и терпимый; уверен, он о таких вещах даже и не думает.

Гейнор, разумеется, уловил иронию и задумался. Но Клостергейм заметно разозлился.

– Может, ты все-таки покажешь нам меч, кузен? – спросил Гейнор. – Просто чтобы мы убедились, что в Берлине разыскивают именно его. Может быть, это совершенно другой клинок!

Я не собирался подвергать такой опасности ни себя, ни меч. Как бы нереалистично это ни звучало, но я не сомневался, что мой кузен и лейтенант вполне способны ударить меня по голове и забрать Равенбранд, как только его увидят.

– Буду рад показать, – отозвался я, – как только он вернется из Миренбурга. Я отвез его фон Ашу, почистить и отреставрировать.

– Фон Ашу? В Миренбург? – встревожился Клостергейм.

– Одному из его родственников. На Баудиссенгатен. Знаете такого?

– Разве фон Аш не исчез? – не понял Гейнор.

– Исчез. Еще в начале войны. Отправился на какой-то остров в Ирландии – собирался отыскать там некий особенный металл, из которого хотел выковать клинок. Подозреваю, он оказался слишком стар для подобного путешествия. Больше мы о нем не слышали.

– И он ничего не рассказывал тебе о мече?

– Только легенды, кузен. Но я почти их не помню. В них не было ничего примечательного.

– И ни разу не упоминал парный меч?

– Никогда. Сомневаюсь, что наш меч – именно тот, что вы ищете.

– Начинаю подозревать, что ты прав. Я постараюсь изложить твою точку зрения в Берлине, но, боюсь, мне будет непросто представить ее в лучшем свете.

– Они взывали к духу Старой Германии, – сказал я. – Так что им стоило бы отнестись к нему с уважением и не извращать его смысл в соответствии со своими варварскими планами.

– Возможно, нам стоило бы сообщить куда следует о подобных предательских настроениях, прежде чем они подействуют на нас.

В странных холодных глазах Клостергейма словно вспыхнул неожиданный отблеск пламени во льду.

Гейнор попытался смягчить угрозу:

– Хочу напомнить тебе, кузен: фюрер отнесся бы благосклонно к тому, кто преподнес бы народу такой подарок.

Гейнор слишком сильно старался, невольно выдавая свое отчаяние. Он кашлянул:

– Это развеяло бы любые предубеждения, будто ты, как и многие аристократы, являешься предателем Новой Германии.

Он почти подсознательно заговорил на языке вуалирования и обмана. Подобное словоблудие – главный признак нравственной и интеллектуальной смерти. Что бы Гейнор там ни утверждал, он уже стал нацистом.

Я проводил их до входной двери и на ступенях дождался, пока водитель подгонит «мерседес». Было еще темно, серебряная луна опустилась к бледнеющему горизонту. Я смотрел, как черный хромированный автомобиль медленно движется к старинным воротам, увенчанным обветшалыми скульптурами. Огнедышащих драконов.

Я тут же вспомнил о сне.

И о том, что он оказался не настолько страшным, как нынешняя действительность.

Когда мне ждать нового визита нацистов – и получится ли отделаться от них так же легко, как от Гейнора и Клостергейма?

Глава третья

Визит незнакомцев

Тем же вечером мне позвонила таинственная Герти. Она предложила на закате спуститься к реке, что протекала по северной окраине нашей земли. Там со мной свяжутся.

Воздух бы прохладен и чист. Я с радостью прогулялся по лугу к небольшому мосту; калитка за ним выходила на тропу, которая когда-то была главной дорогой в город Бек. Колдобины на земле промерзли, превратились в миниатюрные горные хребты. Тропой почти не пользовались, сюда обычно забредали лишь редкие влюбленные или какой-нибудь старик, гуляющий с собакой.

В сумерках, на границе дня и ночи, когда едва заметная дымка начинает дрожать над рекой, я увидел, как к калитке подошел высокий человек и остановился, терпеливо ожидая, пока я отворю. Я торопливо бросился вперед, ощущая вину за то, что не заметил его приближения. Открыл калитку и пригласил его ступить в мои владения. Он быстро шагнул вперед; за ним проскользнул еще один гость, ростом поменьше, и я предположил, что это телохранитель, так как он нес лук и колчан со стрелами.

– Вы друзья Герти? – задал я условный вопрос.

– Мы с ней хорошо знакомы, – ответил лучник. Женским голосом, хотя довольно низким и властным. Капюшон прикрывал лицо, защищая его от холода; девушка вышла из тени высокого незнакомца и пожала мне руку. Крепкая ладонь, сухая и мягкая. Ткань ее плаща и туники переливалась странными, непривычными оттенками. Я решил, что это, должно быть, театральный костюм. Может, она выступала в роли германской полубогини в каком-нибудь бесконечном народном спектакле – из тех, что нацисты начали ставить повсюду. Я пригласил их в дом, но они отказались. Лицо незнакомца выплыло из темноты: мне почудилось свечение вокруг него. Сухопарый мужчина, довольно молодой; его невидящие глаза сверкали, как изумруды, и смотрели сквозь меня куда-то в будущее, столь чудовищное, жестокое и мучительное, что он не мог оторвать взгляда.

– Боюсь, в вашем доме уже установили микрофоны, – сказал он. – И даже если еще нет, лучше вести себя так, будто нацисты могут подслушать наш разговор. Давайте останемся здесь, пока не обсудим дело, а потом можно зайти в дом и перекусить.

– Буду рад.

Говорил он приятным высоким голосом с легким австрийским акцентом. Представился как герр Эл. И его рукопожатие меня подбодрило. Стало ясно, что человек он обстоятельный. Его зеленый плащ с капюшоном и шляпа, довольно обычные для Германии, не вызывали никаких подозрений. Скорее они даже помогали ему укрыться от любопытных взглядов: капюшон можно было затянуть вокруг полей, и лицо оказывалось в тени. Мне он показался знакомым; скорее всего, мы когда-то встречались, возможно, в Миренбурге.

– Предполагаю, вы пришли принять меня в общество Белой Розы? – я обогнул декоративный кустарник. – Чтобы вместе бороться с Гитлером?

– Мы определенно пришли сюда, чтобы помочь вам бороться с Гитлером, – ответила девушка. – Ибо вы, граф Улрик, самой судьбой предназначены для того, чтобы исполнить определенную роль в этой борьбе.

Мне показалось, что и с ней я когда-то встречался. Ее экстравагантный костюм меня удивил – на улицах обычного германского городка он, скорее всего, привлекал к ней нежелательное внимание. Хотя, возможно, она пришла с какого-нибудь праздника или карнавала. Или, наоборот, собиралась туда после встречи.

– Вероятно, вам уже известно, что вчера ко мне приезжал мой кузен Гейнор. Правда, он решил германизировать свое имя и теперь зовется Паулем фон Минктом. И стал нацистом, хотя отрицает это.

– Как и многие другие, Гейнор считает, что Гитлер с соратниками помогут укрепить его собственную власть. Он не осознает, насколько Гитлер и его окружение увлечены властью и даже пристрастились к ней. Они жаждут ее гораздо сильнее, чем обычные люди. Ни о чем другом и думать не могут. Постоянно плетут интриги, пытаются выиграть и оказаться впереди всех, а большинство из нас о существовании этой игры даже не подозревает.

Он говорил с учтивостью венского космополита времен Франца Иосифа. Для меня герр Эл олицетворял жизнеутверждающее прошлое, времена не столь циничные, как нынешние.

Девушка своего лица так и не открыла, я не разглядел и ее глаз за дымчатыми очками. Как она вообще могла что-то видеть в быстро сгущавшихся сумерках, осталось для меня загадкой. Девушка присела на старинную каменную скамью и слушала затихающие голоса птиц. А в это время мы с герром Элом медленно прогуливались мимо клумб, где уже проклюнулись первоцветы. Он задавал мне самые простые вопросы, в основном о детстве и семье, и я с радостью отвечал. Понимал, что члены Белой Розы проявляют осторожность. Если в их ряды проберется хоть один информатор, то гильотина – это лучшее, на что они могут рассчитывать.

Он спросил меня, чего я надеюсь достичь, вступив в общество. Я ответил, что моя главная цель – свержение Гитлера. Тогда он спросил, как я думаю, поможет ли это избавиться от нацистов, и мне пришлось признать, что не поможет.

– Тогда каким образом мы сможем победить нацистов? – герр Эл остановился у статуи, изъеденной временем настолько, что ее лица было уже не различить. – Оружие? Лозунги? Пассивное сопротивление?

Он будто пытался отговорить меня, намекая, что тайное общество вряд ли может повлиять на ситуацию.

Я ответил не задумываясь:

– Положительный пример, что же еще?

Должно быть, ему понравился мой ответ.

– Именно этим большинство из нас и занимается, – кивнул он. – А еще мы помогаем людям бежать. Как бы вы смогли проявить себя в этом качестве, граф Улрик?

– Могу предложить свой дом. В нем немало потайных мест. Я мог бы прятать беженцев. Или, например, хранить радиостанцию. Очевидно, мы смогли бы переправлять людей в Польшу или в Гамбург. Дом расположен очень удобно, почти на границе. Но я, разумеется, предлагаю все это по своей наивности. Какое бы задание вы мне ни поручили, я обязательно его исполню.

– Надеюсь на это, – сказал он. – Снова хочу напомнить, что в вашем доме небезопасно. Им уже заинтересовались нацисты. И вами тоже. И кое-чем еще…

– Полагаю, моим старым почерневшим клинком.

– Именно. И чашей?

– Поверьте мне, герр Эл, о чаше они спрашивали, но я понятия не имею, что они имели в виду. В Беке нет легендарного Грааля. А если бы был, то мы не скрывали бы наше достояние!

– Точно так, – пробормотал герр Эл. – Не думаю, что чаша у вас. Но меч очень важен. Он не должен им достаться.

– У него есть какое-то символическое значение, о котором я не знаю?

– Значение этого конкретного клинка, граф Улрик, почти безгранично.

– Мне говорили, что он может обладать некоей силой, – произнес я.

– Несомненно, – согласился он. – Некоторые даже верят, что у него есть душа.

Мне стало не по себе от того, что наш разговор перешел в мистическое русло, и я попытался сменить тему. Еще похолодало, и я озяб.

– Моим вчерашним гостям, что уехали на рассвете, души как раз не доставало. Они продали ее нацистам. Как вы считаете, Гитлер долго продержится? Я думаю, его свергнут его же соратники. Они уже поговаривают о предательстве.

– Не следует недооценивать слабого человека, который всю свою жизнь мечтал о власти и стремился к ней. К несчастью, он не способен пользоваться властью, но считает, что чем ее больше, тем проще с ней справиться. Мы, граф Улрик, имеем дело с разумом типичного душевнобольного. Это выходит за рамки нашего опыта, мы пытаемся понять его больную логику и принять ее. Придаем его поступкам смысл, видим в них мотивы, исходя из нашего разумения. Но мотивы его, дорогой граф, примитивны. Дики и нецивилизованны. Базовые, животные, первобытные инстинкты, не облагороженные человечностью, его цель – выжить любой ценой, умереть последним.

С высоты моего пуританского образования это объяснение показалось мне несколько мелодраматичным.

– Это же правда, что некоторые последователи называют его «Адольф Счастливчик»? – спросил я. – Разве он не обычный мерзкий уличный крикун, только по случайности доросший до поста канцлера? Разве он не повторяет простые банальности, какими набиты головы всех австрийских мелких буржуа? Именно потому он так и популярен.

– Согласен с вами, его идеи действительно отражают помыслы мелких лавочников, но они раздуты благодаря его психопатической одержимости. Даже слова Иисуса можно свести к сентиментальной банальности, граф Улрик. Кто может объяснить гениальность или хотя бы распознать ее? Мы судим людей по поступкам, по их достижениям. И не в первый раз. Низкорослый корсиканский полковник тоже появился из ниоткуда. Успешные революционеры не представляют собой ничего особенного, но считают себя поборниками добродетели. Крестьяне поддержали Ленина лишь потому, что надеялись: он вернет царя на трон.

– Значит, вы не верите в избранников судьбы, герр Эл?

– Напротив. Верю в то, что время от времени мир порождает чудовищ, что выражают либо самые лучшие, либо самые худшие его чаяния. Время от времени чудовище выходит из-под контроля, и некоторым из нас, как бы мы ни назывались, приходится с ним сражаться, чтобы если не убить, то хотя бы ранить. И не всегда мы сражаемся с помощью ружей и клинков. Порой пускаем в ход слова и избирательные бюллетени. Они столь же действенны, как и оружие. Ибо главная наша задача состоит в том, чтобы народ понял, что движет его вождями. Именно так и происходит в странах с развитой демократией. Но когда демократию запугивают и силой склоняют к мракобесию, она хиреет. И на сцену выходят люди, подобные Гитлеру. Народ довольно скоро начинает понимать, что его слова и действия не соответствуют интересам большинства, перестает его поддерживать, но в этот самый момент он делает последний прыжок в попытке ухватить власть. Благодаря удаче или хитрости он становится во главе великой цивилизованной нации, которая так и не осознала истинной жестокости войны и не хочет осознавать эту реальность. Я считаю, что Гитлер олицетворяет демоническую агрессию народа, утопающего в собственном идеологическом догматизме.

– А кто же тогда воплощает ангельские качества народа, герр Эл? Коммунисты?

– В основном невидимые силы, – со всей серьезностью ответил он. – Обычные герои и героини отвратительной войны между развращенным Хаосом и выродившимся Порядком, в то время как мультивселенная угасает, а ее жителям не хватает воли или, возможно, средств, чтобы помочь ей возродиться.

– Довольно мрачная перспектива. – Я был воодушевлен, узнав его философские взгляды, которые охотно обсудил бы за стаканом-другим пунша. Настроение мое улучшилось, и я предложил гостям незаметно войти в дом и задернуть шторы, прежде чем слуги зажгут лампы.

Мужчина взглянул на бледную юную «Диану», которая так и не сняла очков; кажется, она была не против. Мы поднялись по лестнице на веранду и, открыв застекленную дверь, вошли в кабинет, я задернул тяжелые бархатные шторы и зажег керосиновую лампу на письменном столе.

Мои гости с удивлением разглядывали забитые книгами полки, папки с документами, карты и старинные тома, лежащие повсюду. Горящая лампа окрасила все золотистым теплым светом, усиливая контраст и отбрасывая на стены библиотеки тени гостей, которые колыхались с удивительной грацией, когда те переходили от полки к полке. Сложилось впечатление, что книг они не видели давным-давно. Они пробегали пальцами по корешкам привлекших их внимание томов с такой жадностью, что я чувствовал, будто накормил голодающих. Но даже рассматривая книги, они продолжали расспрашивать меня, будто пытались определить границы моих интеллектуальных способностей. Наконец они удовлетворились и попросили показать им Равенбранд. Я едва не отказал, стремясь защитить свое сокровище. Но гостям я доверился. Они не враги мне и не желали зла.

Преодолев страх предательства, я повел их в подвал, в коридоры – они выходили далеко за пределы фундамента и, по легенде, вели в другие таинственные миры. Однако самым таинственным миром, что мне удалось отыскать, оказалось естественное углубление в камне, холодное и сухое; именно там я и хранил Ворон-меч, нашу древнюю реликвию. Я наклонился и разобрал камни, из которых была сложена стенка, сунул руку в дыру и достал выполненный на заказ футляр. Положил его на старый карточный столик посреди пещеры, вытащил ключ на цепочке и открыл футляр.

Как только я откинул крышку, чтобы показать клинок гостям, в воздухе возникло странное движение; меч начал бормотать и, наконец, запел, словно слабоумный старик. На малый миг я был ослеплен, но не светом, а вспышкой тьмы – она охватила клинок и исчезла. Я моргнул, пораженный странным феноменом, и мне вдруг почудилось, что у стены напротив стоит человек. Такого же роста и телосложения, как и я сам, он смотрел на меня, и красноватые глаза на белом лице светились гневом и насмешкой.

Видение исчезло так же неожиданно, как появилось. Я вынул из футляра огромный меч – двуручный, но с ним можно было управляться и одной рукой. Протянул рукоять герру Элу, но тот решительно отказался, словно опасался даже прикоснуться к нему. И девушка тоже отпрянула от клинка. Через несколько мгновений я положил его обратно в футляр и вернул на место.

– Похоже, в присутствии незнакомцев он ведет себя по-другому, – сказал я, стараясь хоть чем-то объяснить взволновавшее меня происшествие.

Я так до конца и не понял, что случилось, но не хотел верить в то, что меч обладает сверхъестественными способностями. Со сверхъестественным лучше всего встречаться раз в неделю, в компании прихожан местной церкви, слушая добрую проповедь нашего пастора. Я было подумал даже, что незнакомцы разыграли меня, но не заметил с их стороны ни подвоха, ни легкомысленного отношения. Им не слишком-то хотелось приближаться к клинку. Похоже, они тоже ощутили страх или почувствовали нечто странное.

– Это и есть Черный меч, – сообщил герр Эл лучнице. – И вскоре мы узнаем, осталась ли у него душа.

Я, должно быть, невольно поднял брови, услышав это. Мужчина, кажется, улыбнулся.

– Полагаю, вы посчитали мои слова несколько странными, граф Улрик. Прошу прощения. Я так привык говорить символично, используя метафоры, что иногда забываю обычную речь.

– Об этом мече я слышал и не такое, – ответил я. – Особенно от человека, чьи предки его, скорее всего, и выковали. Вы знаете фон Ашей?

– Знаю лишь, что они оружейники. Они до сих пор живут в Беке?

– Здесь жил старик фон Аш, он уехал в самом начале войны. Сказал, ему нужно совершить важное путешествие.

– И вы его ни о чем не расспрашивали?

– Это не в моих правилах.

Мужчина кивнул. Мы вышли из подвала и поднялись по узкой кривой лестнице – она выходила в коридор, заканчивающийся дверью и еще парой пролетов ступеней; только наверху дышать стало полегче.

Вся эта сцена слишком уж напоминала оперу Вагнера, на мой вкус чересчур мелодраматичную, так что я обрадовался, когда мы вернулись в кабинет, и гости начали снова рассматривать книги, ни на секунду не прерывая нашего странного разговора. Не сказать, что они вели себя невежливо, скорее, не скрывали любопытства. Я не сомневался в том, что любопытство и привело их сюда – оно и желание помочь человечеству. Герр Эл поразился, увидев первое издание книги Гриммельсгаузена. Он сказал, что «Похождения Симплициссимуса» – его любимая книга, и поинтересовался, знаком ли я с этим периодом.

Не больше других, ответил я. Личная преданность фон Беков, как и многих иных семей, претерпела изменения в процессе Тридцатилетней войны: сначала они воевали на стороне протестантов, затем переметнулись к католикам. Должно быть, в этом и заключается природа войны?

Гость упомянул дошедший до него слух о том, что мой предок и тезка оставил о том времени мемуары. Они упоминались в неких монастырских записях. Нет ли у меня копии этих мемуаров?

Я ответил, что никогда о них не слышал. Самые известные воспоминания оставил другой мой предок, шалопай и повеса Манфред, который утверждал, что отправился в далекие земли на воздушном шаре и там с ним случились невероятные приключения. Все остальные родственники стыдились его. Его записки сохранились до сих пор, насколько мне известно, написаны они на ломаном английском, но даже их кто-то хорошенько отредактировал. В оригинале же все было до того несуразно и фантастично, что рассказ не вызывал ни малейшего доверия. Даже англичане, которым такое обычно нравится, не слишком поверили моему предку. В нашей скучной семье иногда появляются весьма своеобразные типы. Конечно же, говоря так, я имел в виду и свою странную внешность.

– Несомненно, – отозвался герр Эл, принимая бокал с коньяком. Девушка от предложения выпить отказалась. – Мы и теперь живем в обществе, которое пытается искоренить все различия и требует унификации вопреки действительности. Из людей с прочищенными мозгами хорошие правители не получаются. Не считаете ли вы, граф Улрик, что нам нужно культивировать разнообразие и ценить его, пока у нас есть такая возможность?

Я не чувствовал враждебности по отношению к гостям, но все-таки разочаровался, поняв, что и им что-то от меня нужно.

Неожиданно девушка, которая так и не сняла капюшон и темные очки, что-то пробормотала своему высокому спутнику; он тут же отставил недопитый стакан, они засобирались и торопливо шагнули к стеклянным дверям, ведущим на веранду.

– Один из нас скоро свяжется с вами. Но помните: вы в большой опасности. Они сохранят вам жизнь до тех пор, пока не найдут меч. Не бойтесь, граф, вы еще послужите Белой Розе.

Они растворились в темноте, спустившись с веранды. Я вышел наружу, чтобы глотнуть чистого ночного воздуха. Взглянул в сторону моста и, кажется, снова увидел бегущего белого зайца. На малый миг мне показалось, что над его головой мелькнул белый ворон. Но ни мужчины, ни девушки я так и не заметил. Наконец я потерял всякую надежду, что вновь увижу зайца и птицу, вошел внутрь, закрыл двери и задернул тяжелые шторы. Этой ночью во сне я опять летал на драконе. Но на этот раз все было мирно. Я парил над тонкими башнями и минаретами фантастического города, сверкающего разноцветными огнями. И даже знал его название. Знал, что здесь мой дом.

Но одного взгляда хватило, чтобы сердце мое наполнилось горечью и тоской; я приказал дракону повернуть назад, и он полетел над водами темного, бесконечного океана. К огромному серебристо-золотому лунному диску на горизонте.

Рано утром меня разбудили звуки работающего мотора. Накинув халат и подойдя к окну, я увидел, что перед домом стоят три автомобиля. Весьма официального вида. Два легковых «мерседеса» и черный полицейский автобус. Сцена показалась до банальности знакомой. Вне всяких сомнений, они приехали, чтобы арестовать меня. Или просто напугать, что тоже возможно.

Я хотел уйти через черный ход, но затем представил, как унизительно будет, если меня задержат полицейские, стоящие у дверей. В коридоре раздавались голоса. Они не кричали, просто требовали, чтобы слуги разбудили меня.

Я вернулся в свои покои и, когда вошел слуга, сказал ему, что скоро спущусь. Умылся, побрился и привел себя в порядок, надел армейскую форму и спустился в холл, где меня ожидали два гестаповца – в гражданской одежде, но в одинаковых кожаных пальто. Все остальные, кто приехал с ними, как я и предполагал, видимо, окружили дом.

– Доброе утро, господа, – сказал я, спустившись с лестницы. – Чем могу служить?

Банальная фраза, но отчего-то весьма уместная в данной ситуации.

– Граф Улрик фон Бек?

Говоривший побрился не так успешно, как я. Щеки его покрывали мелкие порезы. Его смуглолицый товарищ выглядел моложе и слегка нервничал.

– Это я. А вы, господа…

– Я лейтенант Бауэр, а это сержант Стифтунг. Нам стало известно, что вы храните у себя имущество, принадлежащее государству. Мне приказано, граф, принять у вас данный предмет либо привлечь вас к ответственности за ненадлежащее хранение. Например, если предмет был утерян, то вам как лицу материально ответственному придется понести наказание. Поверьте, граф, мы не хотим причинить вам неудобства. Так что, надеюсь, быстро придем к удовлетворительному решению данного вопроса.

– То есть либо я должен отдать вам фамильную реликвию, либо вы меня арестуете?

– Как вы понимаете, граф, мы в любом случае должны решить вопрос удовлетворительно. Вы предпочитаете сделать это за колючей проволокой концентрационного лагеря или в комфортабельных условиях вашего дома?

Я потерял терпение, выслушивая эти саркастические угрозы.

– Полагаю, в лагере компания окажется лучше, – сказал я.

И не успел я позавтракать, как меня задержали, надели наручники и посадили в автобус с такими жесткими сиденьями, что, пока мы ехали по старой дороге, ведущей из Бека, при каждом толчке я едва не оказывался на полу. Ни криков. Ни угроз. Ни брани.

Очень плавный переход. Еще минуту назад я был свободен и сам решал свою судьбу, а теперь стал заключенным и не владел даже собственным телом. Реальность накатила очень быстро, даже автобус не успел остановиться, мне приказали, уже не так вежливо, выйти наружу, в холодный дворик. Возможно, это был двор старого замка или чего-то другого, что они превратили в тюрьму. Разбитые стены, выщербленный булыжник. Место, по всей видимости, давно забросили. По верху стены бежала новая колючая проволока и была установлена пара крытых башенок с автоматчиками. Я едва стоял на ногах; меня протащили через арку, по грязным туннелям, и вывели в большой двор, полный наскоро сколоченных бараков, построенных для беженцев во время войны. Я понял, что меня привезли в концентрационный лагерь среднего размера, видимо, ближайший к Беку. Я не представлял, как он назывался, меня тащили от одной двери к другой, привели в главное здание и поставили перед офицером, регистрировавшим вновь прибывших. Вся эта ситуация нравилась ему не больше моего. Я ведь стоял перед ним в военной форме со знаками отличия и не слишком соответствовал образу политагитатора или иностранного шпиона. Я решил, что предстану перед ними именно в таком виде, чтобы они увидели всю абсурдность своего режима.

Он сообщил, что меня подозревают в политической деятельности, угрожающей имуществу и безопасности государства, и поэтому «временно задержали». Мне не предъявили обвинений, но и не разрешили защищать себя. Да в этом и смысла не было. Все, кто принимал участие в грязном фарсе, знали, что это всего лишь спектакль, что нацисты стоят выше закона, который они открыто презирают – точно так же, как презирают христианство со всеми его заповедями.

Мне оставили форму, но отобрали кожаные ремни.

После этого отвели вглубь здания и закрыли в маленькой комнате, размером с монашескую келью. Здесь я должен был дожидаться, когда придет моя очередь и меня вызовут на допрос.

Я уже подозревал, что допрос пройдет не в такой дружеской обстановке, как разговор с князем Гейнором и гестаповцами.

Глава четвертая

Лагерная жизнь

Писатели много лучше меня испытали ужасы и муки гораздо более худшие, чем те, что выпали в лагере на мою долю. Я, можно сказать, оказался в привилегированном положении по сравнению с бедным господином Фельдманом, с которым сидел в одной камере в то время, когда гестаповцы и громилы из СА были заняты «выбиванием» признаний.

Военная форма пропала в первый же день. Меня отправили в душ, и, вернувшись, я обнаружил только полосатую тюремную робу, слишком тесную и короткую, к ней был пришит красный треугольник «политического». Выбора мне не оставили. Одевался я под издевательское улюлюканье и непристойные выкрики охраны, напомнившие мне о печально известных наклонностях их вождя Рёма. Я никогда не предполагал, что мне придется пережить подобный страх и убожество, но ни на секунду не пожалел о своем решении. Их жестокость даже укрепила меня. Чем хуже ко мне относились, чем чаще я становился мишенью их издевательств, тем больше утверждался в том, насколько важна наша фамильная реликвия для нацистов. Сам факт, что люди, обладающие такой властью, стремятся получить власть еще большую, говорил о том, насколько они не уверены в себе.

Их убеждения были оправданиями изгоев, трусов и неудачников. Подобные убеждения не годятся для тех, кто собирается встать во главе государства. Жестокость нацистов с каждым днем лишь усиливалась, поскольку их вождь и его приспешники все больше боялись сопротивления, даже малейшего. И это означало, что они крайне уязвимы.

Первый допрос оказался весьма жестким и полным угроз, но физически я почти не пострадал. Думаю, они хотели, чтобы я «прочувствовал» все ужасы лагерной жизни и размяк. Другими словами, я мог бы найти выход из этого ада, если бы усвоил урок, который мне преподали. И я его усвоил.

Нацисты уничтожали все устои демократии и утвержденного закона, которые они использовали, чтобы дорваться до власти. Но без этих устоев власть их могла удержаться лишь за счет постоянно растущего насилия. Такого, которое, как показывает история, в конце концов уничтожает самое себя. Иногда парадокс является самым обнадеживающим качеством мультивселенной. Весь мой прошлый опыт привел к одной радостной мысли, что Бог и сам является парадоксом.

Как относительно привилегированного узника концлагеря Заксенбург меня поселили в камере, расположенной в замке, где во время Великой войны содержались военнопленные; с тех пор там мало что изменилось. К нам, «внутренним» заключенным, относились не так плохо, кормили получше и позволяли передавать письма на волю, к тем же, кто содержался «снаружи», в бараках, применяли самые варварские методы, их регулярно убивали за малейшие нарушения режима. «Внутренним» постоянно угрожали, что их отправят «наружу», если они не будут вести себя как следует.

Поместите немца туда, где он будет ежедневно испытывать ужасы и несчастья, угрожайте ему расправой, убивайте и пытайте у него на виду других узников, и, если можно сбежать, он обязательно сбежит.

В философию.

Со временем от подобного обращения ваши чувства, рассудок и, вероятно, душа перестанут функционировать. Они больше не смогут воспринимать то, что творится вокруг. И вы превратитесь в зомби.

Но даже зомби хоть что-то понимают и ощущают, пусть и становятся лишь слабым отзвуком собственной личности, наделенным шепотом щедрости и проблеском сочувствия.

Сложнее всего сохранить в себе гнев, который может еще хоть как-то поддержать. Отдельные зомби внешне вполне напоминают людей. Они говорят. Вспоминают. Философствуют. Но не способны ни на гнев, ни на отчаяние. Это самые идеальные заключенные.

Полагаю, что мне повезло оказаться в одной камере с Гансом Хелландером, журналистом, чьи статьи я читал в берлинской прессе. По какой-то бюрократической случайности, когда камеры переполнились, к нам посадили и Эриха Фельдмана – он написал книгу «Генри Гримм» и из-за этого получил вместо желтой звезды Давида красную нашивку «политического».

Трое философствующих зомби. Двое нар, баланда, что мы делили как могли. Иногда нам перепадали посылки от иностранных волонтерских организаций, которым еще позволяли работать в Германии. Мы стали товарищами по несчастью, подобное братство все трое до этого испытывали лишь в окопах. Сквозь стены замка и из наружных бараков до нас доносились леденящие душу вопли, треск выстрелов и другие не менее тревожные звуки – их не всегда удавалось распознать. Сон не приносил ни отдыха, ни избавления. В самых мирных снах я видел зайца-беляка; он бежал по снегу, оставляя кровавые следы. А еще мне снились драконы, мечи и могучие армии. Любой фрейдист сказал бы, что это классический случай. Наверное, так и было, но сны казались мне гораздо более реальными и яркими, чем сама жизнь.

И, кажется, в этих снах я начал видеть самого себя. Фигуру, которая почти всегда находилась в тени, и лицо тоже пряталось в тени, избавляя меня от неподвижного, пристального взгляда рубиновых глаз. Тусклых глаз, видевших намного больше, чем мне хотелось бы знать. Может, я смотрел на себя в будущем?

Почему-то мне казалось, что этот двойник – мой союзник, но при этом я очень боялся его.

Когда приходила моя очередь лечь на нары, я засыпал мгновенно. Впрочем, заснуть я мог даже на жестком полу камеры.

Охрана состояла из штурмовиков и обычной тюремной обслуги, и она изо всех сил старалась придерживаться старых правил и следить, чтобы к нам относились как должно. Получалось не очень, но иногда к нам допускали врача, а одного даже отправили домой к семье.

Мы знали, что находимся на привилегированном положении. В одном из лучших лагерей в стране. Который лишь слегка напоминал такие фабрики смерти, как Освенцим, Треблинка, Дахау и другие, и, конечно же, все это происходило задолго до того, как нацисты поставили себе целью окончательно решить еврейский вопрос.

Я понятия не имел, что мой «урок» только начинается. Примерно через два месяца мучений меня вызвал гауптштурмфюрер СА Хан, которого мы все боялись, особенно когда его сопровождали два ублюдка, Фрици и Франци, один высокий и тощий, а другой – толстый коротышка. Они напоминали героев детских стишков. Хан же выглядел как большинство офицеров СА: опухшее лицо, щетка усов, нос-кнопка и двойной или даже тройной подбородок. Единственное, чего ему не хватало, чтобы походить на своего вождя Рёма, так это отвратительного шрама на лице и хищнических наклонностей, зная о которых, люди прятали своих сыновей, когда банда Рёма приезжала в город.

Я шел зажатый между Фрици и Франци по лестницам, тоннелям и коридорам, пока они не привели меня в кабинет коменданта, где уже ожидал майор Хаусляйтер, законченный алкоголик, которого выгнали бы из любой приличной армии пинком под зад. Со времен нашей первой встречи, когда он устыдился при взгляде на меня, я видел его лишь на расстоянии.

Теперь он совсем разнервничался. Что-то, видимо, случилось, но нечто подсказывало мне: Хаусляйтер узнает, что же на самом деле произошло, самым последним. Он сообщил: меня выпускают по «гуманитарным соображениям» на поруки моего кузена, уже майора фон Минкта, на «испытательный срок». Посоветовал не совать свой нос куда не следует и сотрудничать с теми, кто желает мне лишь добра. Предупредил: если я вернусь обратно в Заксенбург, то привилегий у меня больше не будет.

Кто-то принес мою одежду. Вне всяких сомнений, Гейнор или его подручные привезли ее из Бека. Рубашка и костюм висели на мне, как на вешалке, но я одевался очень тщательно, завязал шнурки на ботинках, долго возился с узлом галстука, чтобы выглядеть как можно лучше при встрече с кузеном.

Фрици и Франци проводили меня во двор замка. Князь Гейнор ждал у автомобиля. Клостергейм с ним на этот раз не приехал, но водитель был все тот же.

Гейнор вскинул руку в нелепом приветствии, позаимствованном из американских исторических фильмов о Древнем Риме, и поздоровался.

Я молча сел в автомобиль, улыбаясь сам себе.

Пока мы выезжали из тюремных ворот, Гейнор спросил, чему я улыбаюсь.

– Просто смешно, что вы готовы так долго участвовать в этом фарсе. И тебе, похоже, не стыдно.

Он пожал плечами.

– Почему бы не подражать чему-то абсурдному? Это же очень просто. Особенно когда весь мир – сплошной абсурд.

– Некоторым заключенным концлагеря совсем не до юмора, – ответил я. В тюрьме я познакомился с журналистами, врачами, юристами, учеными и музыкантами, и с большинством из них обошлись грубо и жестоко. – Мы наблюдаем, как выродки и дикари разрушают культуру, потому что не в состоянии ее понять. Фанатизм стоит наравне с законом и политикой. Упадок и возвращение к варварству хуже, чем в Средневековье, поскольку идеи того времени вдруг стали истинами нашего. Они же явно лгут, утверждая, что шестьсот сорок тысяч евреев контролируют все население. Каждый немец знает хотя бы одного «хорошего» еврея, а это значит, что хороших евреев в нашей стране – шесть миллионов. Что, в свою очередь, означает, что хороших евреев гораздо больше, чем плохих. А Геббельс всё думает, как бы решить эту проблему.

– Уверен, в свое время он ее обязательно решит, – пробормотал Гейнор, снял фуражку и расстегнул мундир. – Лучшая ложь – та, в которой есть доля правды. Даже для самых понятливых из нас знакомая ложь звучит практически как истина. Знаешь, главное – придумать подходящую историю и правильно ее преподнести, и тогда все получится…

Должен признаться, что весенний воздух меня освежил, и я наслаждался поездкой в Бек. Не хотел, чтобы она закончилась, опасаясь того, что обнаружу дома. Гейнор спросил, как мне понравилось в лагере, а после этого почти ничего не сказал до самого конца. Держался он уже не так уверенно, как в последнюю нашу встречу. Возможно, он что-то пообещал своим хозяевам, но не смог сдержать слова.

В сумерках мы подъехали к воротам Бека и остановились у главной двери. В доме стояла непривычная темнота. Я спросил, куда подевались слуги. Мне ответили: все уволились по собственному желанию, когда поняли, что работали на предателя. А один из них даже умер от стыда.

Я спросил, как его звали.

– Кажется, Рейтер.

Ко мне возвратились прежние чувства. Я пал духом. Рейтер! Мой старейший и самый верный слуга. Наверное, они убили его во время допроса.

– Это в свидетельстве о смерти написано, что он умер от стыда?

– Разумеется, официальная причина – сердечный приступ. – Гейнор ступил во тьму и открыл передо мной дверцу автомобиля. – Уверен, такие сообразительные парни, как мы с тобой, обойдутся и без слуг.

– Ты что, остаешься?

– Естественно, – ответил он. – Тебя же выпустили на поруки.

Мы поднялись по ступенькам. На двери висел амбарный замок. Гейнор позвал водителя, чтобы тот открыл дверь. Затем мы вошли в дом, в нос ударил густой запах сырости, запущенности и кое-чего похуже. Ни газа, ни электричества, но водитель разыскал свечи и керосиновые лампы; в их свете я попытался разглядеть, что осталось от моего дома.

Его разграбили.

Все мало-мальски ценное пропало. Картины, висевшие на стенах, исчезли. Вазы. Безделушки. Библиотека! Все остальные вещи, разбитые и разорванные, валялись там, куда их побросали молодчики Гейнора. Ни одна комната в доме не уцелела. А там, где эти гады не нашли ничего ценного, они мочились и справляли нужду прямо на полу. «Теперь только огонь может очистить эту скверну», – думал я.

– Полиция не слишком аккуратничала во время обыска, – легкомысленно отметил Гейнор. В свете керосиновой лампы черты его казались резкими, почти демоническими. Темные глаза светились отвратительным удовлетворением.

Я давно научился сдерживать свои порывы, да и чувствовал себя слишком слабым, чтобы броситься на него с кулаками, но как же сильно мне этого хотелось. Гнев вновь разгорелся во мне, как ни странно, воз вращая к жизни.

– Значит, ты устроил эту мерзость? – спросил я.

– Боюсь, во время обыска я находился в Берлине. Клостергейм со своими людьми закончил все до того, как я вернулся. Конечно же, я отчитал их.

Он и не ждал, что я ему поверю. И тон его оставался все таким же издевательским.

– Без сомнения, вы искали меч.

– Точно так, кузен. Твой знаменитый меч.

– Знаменитый среди нацистов, – отбрил я, – а не среди цивилизованных людей. Насколько я понимаю, вы ничего не нашли.

– Ты хорошо его спрятал.

– Или, возможно, его просто не существует.

– Нам приказали разрушить этот дом, если нужно, разобрать по кирпичику, пока от него не останутся одни руины. Ты можешь спасти его, кузен. И спасти себя. Проведешь свою жизнь в уюте и довольстве, как почетный гражданин Третьего рейха. Разве ты не этого жаждешь, кузен?

– Абсолютно нет. Я и теперь вполне доволен, в тюрьме намного лучше, чем в окопах. И компания хорошая. А жажду я вещей гораздо более всеобъемлющих. И, вероятно, недостижимых. Мира, где образованные люди вроде тебя осознают свою ответственность по отношению к своему народу, а важные вопросы решаются после публичных обсуждений, на основе фактов, без фанатизма и грязных лозунгов.

– Что? В Заксенбурге тебе так и не объяснили, насколько глуп твой ребяческий идеализм? Возможно, пришло время для Дахау или какого-нибудь другого лагеря, где будет уже не так удобно, как в твоих чертовых окопах. Улрик, неужели ты не понимаешь, что эти окопы и для меня кое-что значили? – Издевательский тон вдруг исчез. – И я видел, как умирают люди с обеих сторон, как им лгут и угрожают. И ради чего? Они отдали все просто так. Ни за что. Ни за что. Ни за что! И после всего, как ты видел это ничто, ты еще удивляешься, что я стал циником и понял, что в будущем нас тоже ничего не ждет.

– Можно осознать это и решить, что мы все равно можем устроить жизнь на Земле. При помощи терпимости и доброй воли, кузен.

Он расхохотался. Обвел рукой в перчатке мой разоренный кабинет.

– Ну-ну, кузен. Нравится, до чего тебя довела твоя добрая воля?

– Зато благодаря ей у меня осталось самоуважение и достоинство.

Прозвучало весьма самодовольно, но я понимал, что другого шанса высказаться у меня, возможно, не будет.

– Ах, мой милый Улрик. Ты же видел, как все это закончится. Мы будем корчиться в грязных канавах, пытаясь запихнуть кишки внутрь, и визжать, как перепуганные крысы. Будем карабкаться по трупам друзей ради замусоленной хлебной корки. Или еще хуже. Мы ведь с тобой видели вещи и похуже.

– Или, возможно, все будет лучше. Некоторые, между прочим, видели и чудеса. Ангелов Монса, например.

– Бредни. Преступные бредни. Мы не можем убежать от истины. И нам придется жить как получится в этом жутком мире. Я не солгу, кузен, если скажу, что сегодня Германией правит сатана. Он правит повсюду. Неужели ты не заметил? В Америке, где по первому желанию вешают негров и ку-клукс-клан назначает губернаторов штата. В Англии, где беженцев из Индии убивают и сажают тысячами, а ведь они наивно надеялись, что у них те же самые права, как и у остальных граждан империи. Во Франции. В Италии. Во всем цивилизованном мире, который подарил нам величайшую музыку, литературу, философию и изощренную политику. Ну и каковы результаты этой цивилизованности? Газовые атаки? Танки? Боевые самолеты? Если тебе кажется, что я отношусь к тебе с презрением, то лишь потому, что ты до сих пор веришь во все эти бредни. Я уважаю лишь тех, кто, подобно мне, видит правду такой, какая она есть, и старается сделать все, чтобы жизнь их не рухнула из-за бессмысленных принципов или благородных идеалов. Именно эти идеалы могут привести нас к очередной войне и к той, что последует за ней. Нацисты правы. Жизнь – жестокая борьба. И нет ничего реальней этого. Ничего.

Он меня позабавил. Мысли его показались мне бесполезными и глупыми, исполненными жалости к самому себе. Логика слабого, в своей гордыне считающего себя гораздо сильнее, чем он есть на самом деле. Я повидал таких, как он. Свои личные неудачи они оправдывали, обвиняя во всем другой класс, правительство, расу или страну.

Самые отчаянные пытались обвинять Вселенную в своей неспособности стать героями, какими они себя представляли. Жалость к себе превращалась в агрессию, силу весьма непредсказуемую и недостойную.

– Твоя самооценка, похоже, растет, по мере того как ты теряешь самоуважение, – заметил я.

По привычке он замахнулся кулаком, намереваясь ударить. Но я посмотрел ему прямо в глаза, и рука повисла; он отвернулся.

– Ох, кузен, как же мало ты смыслишь в человеческой жестокости, – прошипел он. – Надеюсь, тебе не придется испытать ее на себе. Просто скажи мне, где ты спрятал меч и чашу.

– Я ничего не знаю ни о чаше, ни о мече, – ответил я. – Ни о клинке-близнеце, если на то пошло.

Я подошел к самой границе лжи и не хотел ее пересекать. Моя честь требовала, чтобы я остановился. Гейнор вздохнул, нервно постукивая ногой по старому паркету.

– Куда же ты мог его спрятать? Мы обнаружили футляр. Вне всяких сомнений, там, где ты его оставил. В подвале. Его мы обыскали в первую очередь. Каким наивным нужно быть, чтобы хранить сокровища в подземелье! Простучали стены и нашли углубление. Но мы тебя недооценивали. Что ты сделал с мечом, кузен?

Я едва не рассмеялся вслух. Неужели кто-то стащил Равенбранд? Видимо, тот, кто не понимал его ценности. Неудивительно, что дом в таком состоянии.

Гейнор походил на волка. Глаза его продолжали рыскать по стенам и нишам. Он нервно ходил по комнате, не прекращая говорить.

– Мы знаем, что меч в доме. Ты его не выносил. И своим гостям не отдавал. Так куда ты его спрятал, кузен?

– В последний раз я видел Равенбранд в футляре.

Он поглядел на меня с отвращением.

– Ну и как такой идеалист может быть таким прожженным лжецом? Кто мог достать его из футляра, кузен? Мы допросили всех слуг. Даже старик Рейтер не признался, хотя его допрашивали до тех пор, пока это не потеряло всякий смысл. Так что остаешься только ты, кузен. Его нет ни в печных трубах. Ни под полом. Ни в потайных нишах в стенах, ни в потайном ящике в буфете. Мы знаем, как обыскивать старые усадьбы. Ни на чердаке, ни на карнизах, ни на балках, ни в стенах мы так его и не нашли. Мы знаем, что чашу твой отец потерял. Выбили признание из Рейтера. Он слышал лишь одно имя – «Миггея». Тебе оно известно? Нет? Кстати, не хочешь увидеть Рейтера? Правда, ты его, возможно, не сразу опознаешь.

Держать гнев в узде больше не имело смысла, и я получил огромное удовольствие, вмазав кузену по уху, словно школьник-хулиган.

– Помолчи, Гейнор. Ты изрекаешь банальности, как злодей в мелодраме. Что бы ты ни сделал с Рейтером или со мной, я уверен: это самое мерзкое, на что способен твой мерзкий ум.

– Довольно бессмысленно пытаться мне льстить, особенно сейчас, – проворчал он, потирая ухо и продолжая мерять шагами мой разоренный кабинет. Он уже привык к грубой силе. И вел себя как взбешенная обезьяна. Пытался успокоиться, но не мог.

Наконец Гейнор немного пришел в себя.

– В верхней спальне уцелела пара кроватей. Спать будем там. Я дам тебе ночь на размышления. А затем с радостью отдам тебя на милость Дахау.

И вот в той самой спальне, где матушка родила меня и потом умерла, я уснул, прикованный наручниками к стойке балдахина, а на соседней кровати спал мой злейший враг. Мне снился невнятный пейзаж, и заяц-беляк привел меня к высокому мужчине, одиноко стоявшему на поляне. Моему двойнику. Он в упор посмотрел на меня своими красными глазами и пробормотал слова, которые я не услышал. На меня вдруг накатил такой ужас, какого я прежде не ведал. На малый миг я, казалось, увидел меч. И проснулся от собственного крика, к вящему удовольствию Гейнора.

– Ну что, пришел в себя? – он сидел на кровати, завернутый в цветастую простыню. Зрелище казалось почти неприличным. Он выбрался из постели в одном шелковом белье и позвонил. Спустя несколько мгновений явился его водитель в идеально отглаженной форме. С меня сняли наручники, протянули мне одежду в наволочке. Я постарался привести себя в порядок как можно тщательнее, пока Гейнор нетерпеливо приплясывал у единственной работающей уборной, ожидая своей очереди.

Водитель подал нам сыр с хлебом на блюде, которое, по всей видимости, сам и вымыл.

На полу я заметил крысиный помет и вспомнил, что меня ждет. Дахау. Принялся за еду. Возможно, этот завтрак последний.

– Ты его где-то закопал? – О манерах Гейнор уже не вспоминал, ему явно не терпелось со всем покончить.

Я доел сыр и радостно улыбнулся.

– Понятия не имею, где он находится. – На душе было легко, потому что лгать не пришлось. – Похоже, исчез по собственной воле. Возможно, последовал за чашей.

Кузен злобно рявкнул и поднялся. Схватился за кобуру, висевшую на ремне; увидев это, я от души рассмеялся.

– Каким же шарлатаном ты стал, Гейнор. Тебе надо в кино сниматься. Видел бы тебя сейчас герр Пабст – с радостью предложил бы тебе роль. Откуда тебе известно, лгу я или говорю правду?

– Мне приказано не допустить, чтобы из тебя сделали мученика. – Он говорил таким низким яростным голосом, что я едва мог расслышать. – Ты умрешь тихо, там, где тебя никто не увидит. И только это, кузен, сдерживает меня от того, чтобы посмотреть, как долго ты будешь держаться за правду. Ты вернешься к радостям Заксенбурга, а оттуда тебя переведут в настоящий лагерь, где знают, как поступать с подобными вредителями.

А потом он ударил меня ногой в пах и отвесил пощечину.

Я был в наручниках.

Водитель вывел меня из дома к автомобилю.

На этот раз Гейнор посадил меня рядом с водителем, а сам потягивался, курил и скалился, сидя на заднем сиденье. И больше ни разу не посмотрел мне в глаза.

Его хозяева, вне всяких сомнений, начали думать, что переоценили его способности. Даже несмотря на то, что я находился в его руках. Я надеялся, что меч забрали герр Эл, «Диана» и общество Белой Розы, чтобы использовать его против Гитлера. Моя собственная смерть и молчание все-таки не станут напрасными. Я использовал эту поездку как мог: немного поспал, съел все, что дали, снова задремал и не успел опомниться, как скоро мы въехали в ворота, оказавшись в черной тени замка Заксенбург.

Меня уже поджидали Фрици и Франци. Как только я вышел из авто, они бросились ко мне. Так рады были снова увидеть меня дома.

В ход пошли дубинки, я упал, и они отделывали мое исхудавшее тело, пока автомобиль Гейнора, взревев мотором, не исчез в ночи.

Из окна наверху раздался голос, и меня, почти потерявшего сознание, вернули в камеру. Хелландер и Фельдман попытались обработать самые серьезные раны, пока я лежал на нарах, в агонии, уверенный, что мне переломали все кости.

На следующее утро за мной не пришли. Пришли за Фельдманом. Они поняли, как можно меня сломать. Но я решил, что ни за что им не сдамся.

Фельдман вернулся без зубов. Рот его превратился в сплошную кровавую рану, и глаз навсегда закрылся.

– Ради Бога, – невнятно произнес он, еле шевеля губами, – не говори им, где меч.

– Поверь, я и не знаю, где он. Но всем сердцем желал бы взять его в руки прямо сейчас.

Невелико утешение. Утром Фельдмана снова забрали, и в коридоре он кричал, называя их подлецами и трусами. Его вернули в камеру после полудня. Сломанные ребра. Пальцы. Перебитая ступня. Он едва дышал, каждый вздох давался ему с трудом. Он сказал, чтобы я не сдавался. Что они нас не победят. Они нас не разделят.

Мы с Хелландером рыдали, пытаясь облегчить его боль. На третий день его снова забрали. Пытали так, что живого места не осталось, ни снаружи, ни внутри, и в ту ночь он умер у нас на руках. Я заглянул в глаза Хелландеру и увидел, что он в ужасе. Он понял их тактику. И кто будет следующим.

А потом, когда Фельдман испускал свой последний вздох, я вдруг заметил, что позади Хелландера стоит четкая, но бесплотная фигура – мой двойник в капюшоне. Странный альбинос с моими глазами.

В первый раз я услышал, что он говорит.

– Меч!

Хелландер заметил мой взгляд и обернулся. Я спросил, видит ли он что-то, но сокамерник лишь покачал головой. Мы положили тело Фельдмана на каменный пол и попытались сказать несколько слов в его память. Но Хелландер был из рук вон плох, а я не знал, как ему помочь. Снились мне белый заяц, двойник в плаще с капюшоном, потерянный черный клинок и девушка-лучница, которую я прозвал Дианой. Ни драконов, ни прекрасных городов. Ни армий. Ни чудовищ. Только мой двойник, который отчаянно пытается мне что-то сказать. И меч, который я почти чувствовал в руках.

Сквозь сон я услышал, как тяжело ворочается Хелландер. Спросил его, все ли в порядке. Он сказал, что все хорошо.

Утром я проснулся и увидел висящее тело; оно слегка раскачивалось в воздухе над Фельдманом.

Ему удалось сбежать, пока я спал.

Прошло еще долгих двадцать четыре часа, прежде чем охрана убрала трупы из камеры.

Глава пятая

Военный марш

Фрици и Франци пришли за мной через пару дней. Не выводя меня из камеры, они вытащили дубинки и избили прямо на месте. Фрици и Франци любили свою работу, они были настоящими мастерами, обсуждали, как я держусь, как мое странное бледное тело реагирует на удары. Необычный цвет синяков. Они даже жаловались, что им еле удается выбить из меня крики и стоны. Впрочем, эту небольшую проблему они надеялись вскоре решить. После того как они ушли, меня посетил Клостергейм, дослужившийся до капитана СС, и предложил хлебнуть из его карманной фляжки; я отказался. Не собирался помогать ему, вдруг он решил накачать меня наркотиками.

– Прямо какая-то полоса несчастных случаев. – Он оглядел камеру. – Наверное, чувствуете себя слегка подавленным, граф?

– Ну что вы, напротив, мне не приходится общаться с нацистами, – ответил я. – Полагаю, это серьезное преимущество.

– Ваши понятия о преимуществах мне чужды. Похоже, именно они и довели вас до такого состояния. Сколько потребовалось штурмовикам, чтобы прикончить вашего друга Фельдмана? Вы, конечно, покрепче и помоложе. Так сколько им понадобилось? Три дня?

– Для триумфа Фельдмана? – спросил я. – Три дня, чтобы доказать: все, что он написал о вас, – чистая правда. Его мнение вы подтвердили полностью. Так что все, что он опубликовал, приобрело дополнительный вес. Любому писателю это бы понравилось.

– Это победа мученика. Умные люди назовут ее бессмысленной.

– Только глупцы, считающие себя умными, могут сказать такое, – отозвался я. – И мы знаем, до какой степени нелепы эти тщеславные болваны.

Я радовался, что он пришел. Ненависть к нему помогала забыть о боли.

– Еще раз говорю вам, капитан: у меня нет ни меча, ни чаши. Верьте во что хотите, но вы ошибаетесь. Я с радостью бы умер, чтобы изменить ваше мнение, но мне не нравится, когда из-за меня гибнут другие. Раз уж вы считаете, что имеете власть делать это, то примите на себя и ответственность, устраивает вас это или нет. Ибо одного без другого не бывает. И вина полностью лежит на вас.

Я отвернулся, и он тут же ушел.

Спустя несколько часов Фрици и Франци вернулись продолжить свои эксперименты. Когда я потерял сознание, мне явился двойник. Он что-то настойчиво повторял, но я не мог расслышать слов. Затем он исчез, и вместо него возник Черный меч; на стали клинка, омытой кровью, виднелись те же самые руны, но теперь они горели алым светом.

Очнувшись, я увидел, что лежу на нарах, без одежды и одеяла. Они все-таки решили убить меня. Обычный способ – замучить голодом и холодом, тогда узник ослабеет и сам загнется от инфекции, скорее всего, от пневмонии. Этот метод они применяли к тем, кто отказывался умирать от сердечного приступа. Я понять не мог, почему этот фарс до сих пор продолжается. Возможно, они просто блефуют? Не станут ведь они убивать меня, если до сих пор считают, что я могу привести их к мечу или к чаше.

Однажды ко мне в камеру пришел майор Хаусляйтер. С ним был Клостергейм. Майор, думаю, пытался меня урезонить, но надрался так, что лыка не вязал. Клостергейм напомнил мне, что его терпение закончилось, и снова принялся угрожать самым нелепым образом. Чем можно угрожать проклятому? Я ослабел настолько, что даже не мог ему ответить. Лишь улыбнулся разбитыми губами.

Наклонился вперед, словно хотел прошептать ему на ухо какую-то тайну, и с огромным удовольствием смотрел, как моя кровь капает на его идеально чистую форму. Кап-кап. Он с отвращением отодвинулся и толкнул меня так, что я свалился на пол.

Дверь с грохотом захлопнулась, и наступила тишина. Этой ночью никого не пытали.

Я попытался встать и заметил, что кто-то сидит на нарах. Мой двойник махнул мне рукой и пригнулся к голому матрасу.

Я заполз на нары. Двойник исчез. Но на его месте лежал Равенбранд. Мой меч. Клинок, который все они искали. Я протянул руку и коснулся знакомой стали, в тот же миг меч исчез. И все-таки я знал: он мне не привиделся. Я знал, что он обязательно найдет меня снова. Но прежде, чем это случилось, вернулись Фрици и Франци. Методично избивая, они обсуждали, на сколько еще меня хватит. Считали, что выдержу еще один «медосмотр», а затем они дадут мне передышку на день или два и лишь потом «потеряют» меня. Майор фон Минкт придет ко мне попозже. Глядишь, может, он еще чего придумает.

Дверь с грохотом закрылась, щелкнул замок, я остался в темноте и четко увидел своего двойника. Его фигура почти светилась. Он подошел к нарам, я кое-как повернул голову, но двойник уже исчез. Я знал, что это не галлюцинация. Чувствовал: если мне хватит сил доползти до нар, я снова увижу там меч.

Каким-то образом эта мысль придала мне сил. Мало-помалу я дополз до нар, и рука коснулась холодного металла. Рукояти Ворон-меча.

Сгибая по одному перебитые пальцы, я схватил рукоять. Возможно, это был лишь бред умирающего, но металл казался реальным. Как только я сжал меч в руке, он что-то низким голосом промурлыкал, приветствуя меня. Я решил, что буду держать его, насколько хватит сил, и не позволю ему снова исчезнуть, даже если не смогу поднять его.

Как ни странно, металл потеплел, наполняя энергией руки и запястья; я смог заползти на нары и лечь, прикрыв клинок своим телом, чтобы никто не увидел его, если даже заглянет в камеру. Металл завибрировал по-новому. Словно в самом деле ожил. И хотя эта мысль меня взволновала, она уже не казалось такой безумной, как несколько месяцев назад.

Не знаю, сколько времени прошло, может, целый день. В голове моей теснились образы и истории. Меч как будто заразил меня. Позже, в ту же ночь, явились Франци и Фрици. Принесли тюремную робу и начали орать. Требовали, чтобы я поднялся. Собирались отвести меня к майору фон Минкту.

Все это время я собирался с силами и молился, готовясь к этому моменту. Сжал рукоять меча обеими руками, повернулся, поднял клинок и навалился на него всем своим весом. Острие уперлось в живот толстому коротышке Франци и скользнуло внутрь с пугающей легкостью. Он начал захлебываться. Стоявший за ним Фрици замер, не понимая, что произошло.

Франци закричал. Издал долгий, леденящий кровь мучительный вопль. И когда он затих, я уже стоял на ногах, отрезав Фрици от двери. Громила всхлипнул. Его ужаснул мой вид, а может, неожиданный прилив сил. Во мне бурлила мощная, неестественная энергия. Но я ей радовался. Я вытянул жизненную силу Франци и окреп. И хотя мне была отвратительна сама мысль о произошедшем, я отнесся к этому безо всяких эмоций, со знанием дела выбил дубинку из красных крестьянских рук Фрици и пронзил мечом его бьющееся сердце. Кровь хлынула по всей камере, забрызгав мое обнаженное тело.

А я лишь засмеялся, и губы мои сложили незнакомое слово. То самое, что я слышал во сне. Я произносил и другие слова, но не понимал их смысла.

– Ариох! – воскликнул я, убивая его. – Ариох!

Обнаженный, с переломанными ребрами и разбитым лицом, с перебитой ногой, не способной выдержать вес тела, с исхудавшими руками, которые не могли поднять огромный боевой клинок, я вытащил ключи из кармана Франци и поковылял по темному коридору, открывая двери камер. Я не встретил сопротивления, пока не дошел до комнаты охраны в конце прохода. Несколько толстых штурмовиков дремали на стульях после пары пива. Они проснулись и поняли, что убиты, только ощутив сталь моего меча у себя в кишках. Это прибавило мне сил; они бурлили в жилах, заставляя забыть о боли и переломах. Я прокричал лишь одноединственное имя, в несколько секунд превратив комнату в покойницкую; тела и отрубленные конечности лежали повсюду.

Цивилизованный человек, каким я когда-то был, испытал бы омерзение, но всю цивилизованность выбили нацисты, оставив на моем месте лишь яростного, кровожадного, почти бесчувственного монстра. Он жаждал мщения. И я не противился. Он хотел убивать. И я ему это позволил. Кажется, я хохотал. Выкрикивал имя Гейнора, призывая его выйти ко мне. Кричал, что меч, который он так хотел заполучить, у меня. Я ждал его.

Позади в коридор высыпали узники, они не верили в то, что происходит. Я бросил им ключи и вышел в ночь. Когда я добрался до двора, в замке заметались огни.

Охрана услышала непонятные крики и пугающие звуки в тюремном помещении. Ковыляя, как старый раненый волк, я направился к баракам, где держали несчастных заключенных, которым повезло еще меньше. Убивал всякого, кто угрожал мне или пытался пристрелить. Размахивая мечом, будто косой, разрубал деревянные ворота, колючую проволоку и людей. Я перебил опоры будки для автоматчиков, и она рухнула, утянув за собой колючую проволоку. Бежать стало проще. Спустя мгновение я стоял уже у бараков, рубя замки и засовы на дверях. Понятия не имею, скольких нацистов я успел убить, прежде чем открыл все бараки и выпустил узников. Испуганные, они бросились наружу. На стенах замка наконец-то загорелся прожектор, защелкали выстрелы, охрана целилась в случайных заключенных. А затем я увидел, как несколько человек в полосатых робах бросились к стене в попытке добраться до источника света. Через несколько секунд лагерь погрузился в темноту, раздался звон разбитых прожекторов. Я услышал голос майора Хаусляйтера: визг обезумевшего от страха коменданта перекрывал звуки боя.

Одному Богу известно, что они думали обо мне: неестественно бледный, покрытый кровью, с длинным мечом с лезвием в форме листа в перебитой руке, красные глаза горят в экстазе неукротимой мести, с чуждым именем на устах.

– Ариох! Ариох!

Словно в меня вселился какой-то демон, и ему плевать на убеждения о том, что жизнь священна. Неужели это чудовище таилось во мне долгие годы, ожидая, когда его разбудят? Или это мой двойник, которого я принял за меч, испытывал дикое удовольствие от бесконечного кровопролития?

Вокруг свистели пули. Я побежал с остальными заключенными, пытаясь укрыться за стенами бараков. Те, кто явно имел опыт уличных драк, принялись собирать оружие убитых нацистов.

Вскоре пули полетели из темноты и в обратную сторону, один пулемет затих. Заключенные больше не нуждались во мне. Их лидерам хватало дисциплины, и решения они принимали очень быстро.

В лагере воцарился хаос, я вернулся в замок и начал подниматься по лестнице в поисках Гейнора.

Но не успел я добраться до второго этажа, как увидел лучницу в плаще, ту самую таинственную «Диану», что приходила с герром Элом, а затем являлась мне во снах. Глаза ее все так же скрывали дымчатые стекла очков. Белые волосы рассыпались по плечам. Она была альбиноской, такой же, как я.

– Нет времени искать Гейнора, – сказала она. – Нужно выбираться отсюда как можно скорее, иначе будет поздно. В городе целый гарнизон штурмовиков, и кто-нибудь обязательно до них дозвонится. Идите за мной. У нас есть автомобиль.

Как она пробралась внутрь тюрьмы? Может, это она принесла мой меч? Или двойник? Они работают в паре? Она пришла спасти меня? Пораженный силой Белой Розы, я повиновался. Я давно решил послужить обществу и готов был исполнить любой приказ. Желание убивать постепенно улеглось, но странная темная сила еще оставалась. Казалось, будто я принял какой-то мощный наркотик с разрушительными побочными эффектами.

Но меня не заботили последствия. Наконец-то я поквитался с выродками, убившими столько невинных людей. Я не гордился незнакомыми прежде чувствами, что яростно бушевали во мне, но и не отвергал их.

Вместе с девушкой в капюшоне мы прорвались к главным воротам через драку, завязавшуюся во дворе лагеря. Лучница на мгновение останавливалась, чтобы вытащить стрелы из тел, а затем открыла ворота и вывела меня. Тут же сработала система аварийного освещения. Освобожденные узники бросились к выходу и, пробегая мимо нас, исчезали в ночи. По крайней мере, хотя бы некоторые из них не умрут страшной, унизительной смертью в полной безвестности.

Как только мы дошли до дороги, я услышал где-то неподалеку рев мотора. Зажглись передние фары, и раздались три коротких сигнала. Охотница повела меня к автомобилю. За рулем сидел мужчина лет сорока в темной форме, которую я не смог опознать; он поприветствовал нас. Как только мы уселись, он рванул с места. По-немецки он говорил хорошо, с явным английским акцентом. Похоже, британская разведка уже в Германии.

– Большая честь познакомиться с вами, граф. Капитан Освальд Бастейбл, ГТА, к вашим услугам. В последнее время дела в этом регионе идут на лад. Мы захватили для вас одежду, она на заднем сиденье, но остановимся чуть позже. Мы и так несколько задержались. – Он обернулся к моей спутнице. – Он собирается отправить их на Морн.

Несколько пуль угодили в землю, по крайней мере одна задела автомобиль.

Ярость боя во мне улеглась, я осмотрел себя. Избитый и окровавленный, все тело – один сплошной синяк. В чем мать родила. Изуродованные пальцы правой руки сжимают длинный меч. Жуткое зрелище! Я попытался поблагодарить англичанина, но мощный «дюзенберг» взревел мотором, и меня отбросило на спинку сиденья, мы неслись прямо на свет приближающихся фар. Без сомнения, штурмовики прислали подкрепление из Заксенбурга.

Но капитана Бастейбла это ничуть не смутило. Он спокойно нацепил на рукав нацистскую повязку.

– Притворитесь, что вы без сознания, – велел он мне. Когда к нам подъехал первый грузовик, капитан сбавил скорость и уверенно помахал. Затем вскинул руку вверх и быстро посоветовал водителю быть начеку. Заключенные сбежали. Захватили охранников, заставили их надеть на себя тюремные робы и выпустили во двор. Так что, если кого-то застрелят без проверки, есть вероятность, что убьют кого-то из своих.

Надуманная история наверняка привела их в недоумение и, возможно, помогла сохранить жизнь нескольким бежавшим заключенным. Бастейбл убедил штурмовиков, в большинстве своем не самых сообразительных типов, что у него какое-то неотложное дело в Берлине, и они умчались в ночь.

На огромной скорости мы неслись несколько часов кряду, пока не очутились на узкой дороге; по обе стороны ее темнели сосны. Мне вдруг вспомнились горы Гарц, куда я частенько ходил в походы еще подростком. Наконец я заметил дорожный знак «Магдебург. Тридцать километров». Заксенбург лежал на востоке от Магдебурга, что расположен в северной части Гарца. Еще один знак – железнодорожный переезд. Хальберштадт, Магдебург и Берлин с одной стороны, Бад-Гарцбург, Хильдесхайм и Ганновер с другой. Мы поехали в сторону Ганновера, но, не доезжая до Хильдесхайма, Бастейбл свернул на узкую петляющую дорогу, выключил фары и сбавил скорость. Я надеялся, что он просто хочет выждать время.

Он остановился у неглубокого ручья с пологими берегами, куда я легко мог спуститься и искупаться в ледяной воде. Несмотря на холод, мне требовалось это очищение, а потом я с наслаждением вытерся полотенцем, которое дал мне Бастейбл. Меня слегка смутило, что привезенная одежда оказалась моей собственной, той, что я обычно надевал на охоту: кожаные сапоги до колена, бриджи из твида и кепка с ушами, в Англии такие называют «охотничьими». Я застегнул ее под подбородком. Выглядел, наверное, как клоун, прикидывающийся джентльменом, но кепка хотя бы прикрыла мои белые волосы, так что, если мое описание разослали, узнать меня будет немного сложнее. Потом я натянул потертую куртку и был готов. Чисто психологически одетым я почувствовал себя гораздо лучше. Наверняка с охотничьим ружьем я смотрелся бы естественней, чем с мечом, но, может, если клинок во что-нибудь завернуть, то вид получится не такой дикий.

Бастейбл же выглядел и держался как опытный солдат. Когда я вернулся, он оторвался от карты, которую изучал, и покачал головой.

– Тут в округе все чертовы города начинаются на букву «Г», – пожаловался он. – Я уже в них запутался. Вроде бы нужно было свернуть вправо у Хольцминдена. Или Гокстера? В любом случае, кажется, мы заехали дальше, чем нужно. Похоже, мы на полпути в Гамм. Скоро рассветет, а я хочу спрятать автомобиль. У нас есть друзья в Детмольде и Лемго. Думаю, еще до рассвета мы сможем добраться до Лемго.

– Вы собираетесь вывезти нас из страны? – спросил я. – А другого выхода нет?

– Боюсь, именно до этого и дойдет, – приятное, с орлиным носом лицо Бастейбла стало задумчивым. – Я надеялся, что за ночь мы доберемся. Это бы все изменило. Но если залечь на дно в Лемго, куда довольно сложно добраться, то, возможно, у нас будет шанс ускользнуть от Гейнора. Клостергейм, скорее всего, догадается, куда мы направились, если автомобиль кто-нибудь узнает. Но я старался ехать окольными путями. В Лемго мы отдохнем и завтра вечером будем готовы к следующей части путешествия.

Я задремал от усталости, но проснулся, когда автомобиль начало трясти и раскачивать на разбитой дороге, хотя Бастейбл старательно огибал ямы. А затем на горизонте показались первые лучи солнца, и перед нами предстало невероятное разнообразие крыш, печных труб и фасадов; на их фоне Бек, несомненно, выглядел городом будущего. Вид за окном напоминал иллюстрацию к детской сказке. Мы будто въехали на огромном современном автомобиле в мир Бензеля и Гретель и погрузились в средневековую фантазию.

Разумеется, мы прибыли в Лемго, в этот странно напряженный город, который самым изысканным образом украсил каждую составляющую своего облика а-ля «книжка с картинками». За этой причудливостью скрывалась его мрачная, жуткая история. Я бывал здесь пару раз на каникулах, но из-за туристов оставался лишь ненадолго.

Из Заксенбурга мы ехали окружными путями, чтобы сбить погоню со следа. Вопросов я не задавал. Слишком устал, к тому же понимал, что общество Белой Розы не должно раскрывать своих секретов. Я довольствовался уже тем, что жуткий кошмар остался позади.

Интересно, какое значение имел Лемго для моих освободителей? Он был воплощением эксцентричности Германии. Этот укрепленный ганзейский город когда-то обладал настоящей властью, а в наши дни стал провинциальным городишкой под патронатом герцогов Липпе, с которыми фон Беки состояли в дальнем родстве. Улицы Лемго восхищали приезжих: состязаясь, чей фасад красивее, жители не жалели сил и средств и украшали их кто резными фигурами фантастических животных и сказочных персонажей, кто библейскими цитатами и строками из Гёте, кто гербами и картинами сцен из местных мифов и легенд.

На доме бургомистра красовался барельеф с изображением льва: зверь нападал на женщину с ребенком, а двое мужчин пытались отогнать его. Дом, известный как Старый Лемго, покрывали всевозможнейшие цветочные узоры. Но вычурней всех, как я помню, был Хексенбурге-мейстерхаус. Возведенный в шестнадцатом веке на Брайтештрассе, он принадлежал бургомистру. Я мельком рассмотрел его, пока автомобиль почти бесшумно двигался по спящим улицам. Массивный фасад изящно сходился зубчатыми фронтонами к нише наверху, где Христос держал в руках весь мир, а чуть ниже Адам и Ева поддерживали еще один фронтон. Каждую деталь покрывала богатая причудливая резьба. Квинтэссенция германской архитектуры. Приятное впечатление, однако, несколько омрачалось тем фактом, что свое имя здание получило в честь известного охотника на ведьм, бургомистра Ротманна. В 1667 году он отправил на костер двадцать пять женщин. Тот год стал годом его триумфа.

Предыдущий бургомистр сжигал не только женщин, но и мужчин, не пожалел даже пастора из церкви Святого Николая. Другие пасторы бежали или были изгнаны из города.

На великолепном доме палача на Нойштрассе был начертан какой-то благочестивый девиз. Охота на ведьм приносила приличный доход. Я не мог избавиться от ощущения, что это место – своего рода символ Новой Германии с ее сентиментальностью, любовью к фольклорной версии истории и мрачной ненавистью ко всему, что подвергнет сомнению ее слащавые мечты о семейном очаге. До 1933 года Лемго никогда не казался мне настолько зловещим. То, что поначалу представлялось невинной ностальгией, в нынешней ситуации исполнилось извращенной романтизированной угрозы.

Бастейбл завел машину под арку, через двойные ворота в гараж. Кто-то уже ждал нас, и двери немедленно закрылись. Зажглась керосиновая лампа. Там стоял герр Эл с улыбкой облегчения. Он хотел обнять меня, но я попросил этого не делать. Та сила, что передал мне меч, еще не иссякла, но переломанные кости и ушибы давали о себе знать.

Мы пересекли небольшой дворик и прошли сквозь другую старинную дверь. Проем оказался таким низким, что мне пришлось пригнуться. Внутри же мне стало так уютно и спокойно, словно кто-то произнес над домом защитное заклинание.

Герр Эл предложил осмотреть меня. Я согласился, и мы зашли в небольшую комнатку рядом с кухней. Она сильно напоминала операционную. Наверное, герр Эл служил в Белой Розе врачом. Я представил, как он обрабатывает здесь огнестрельные раны. Осмотрев меня, он отметил, что удары наносились весьма умело.

– Эти парни били вас со знанием дела. Они знают, как продлить страдания физически крепкого человека. А ваше состояние, граф фон Бек, удивительно хорошее. Все эти тренировки с мечом не прошли даром. Уверен, вы очень быстро восстановитесь. Но те, кто это сделал, явно разбирались в анатомии!

– Теперь они делятся своими знаниями с коллегами в Аду, – мрачно произнес я.

Герр Эл тяжело вздохнул. Он сам обработал раны и наложил повязки. Явно когда-то учился на медика.

– Придется потерпеть. Конечно, вам бы какое-то время отдохнуть, но с завтрашнего дня времени на это уже не будет. Вы в курсе, что происходит?

– Как понимаю, меня каким-то тайным путем доставят в укрытие.

Он криво улыбнулся.

– Если повезет.

Затем герр Эл попросил рассказать все, что я помню. Когда я отметил, что стал одержимым, словно в меня вселился некий адский двойник, он с сочувствием похлопал меня по плечу. Но не смог или же не захотел объяснить это.

Он дал мне снотворное. Насколько помню, спал я очень крепко и без сновидений, пока девушка не потрясла меня тихонько за плечо и не сказала, что нужно встать и немного поесть. Ее настойчивый голос окончательно разбудил меня. Я наскоро принял душ, позавтракал ветчиной, сваренными вкрутую яйцами и свежим хлебом с маслом, вспомнив, какой вкусной может быть простая еда, а затем пошел обратно в гараж. Бастейбл уже сидел на водительском месте, девушка устроилась рядом с ним. Стрелы она положила в короб, а лук использовала как посох. Теперь она выглядела как старуха лет семидесяти. Бастейбл надел всё ту же форму, похожую на эсэсовскую, а я – свою привычную одежду; кепка прикрывала белые волосы, а темные очки – красные глаза.

Девушка повернулась ко мне и попросила забраться в «дюзенберг».

– Мы можем обмануть кого угодно, кроме фон Минкта и Клостергейма. Они догадываются, кто мы на самом деле, и вряд ли недооценивают нас. Инстинкты у Гейнора, как вы его называете, просто невероятные. Как он так быстро нас нашел, понять невозможно, но его автомобиль уже проехал Кассель. Ситуация опасная, все зависит от того, кто первым доберется до цели.

Я спросил, куда мы направляемся. Она назвала еще один живописный город, о котором рассказывали легенды.

– Гамельн, всего в нескольких километрах отсюда. Но дорога к нему просто отвратительная.

Некоторые считают Гамельн самым популярным городом в Германии. Он известен повсюду, особенно в Англии и Америке, благодаря истории о крысах, детях и крысолове с дудкой.

И снова мы ехали без света фар, чтобы нас никто не смог опознать. Менее крепкий автомобиль давно бы заглох, но американский «дюзенберг» оказался таким же надежным и быстрым, как самые дорогие «роллс-ройсы» или «мерседесы». Мы летели на скорости под семьдесят километров в час, но мотор его стучал ровно, как огромное сердце. Любуясь дерзким, оптимистичным романтизмом его стиля, я задавался вопросом, не в Америку ли мы едем. Или мне все-таки предстоит сражаться с Гитлером не так далеко от дома?

Утесы и леса мелькали в лунном свете. Монастыри, поселки, церкви и фермы. Все, на чем держалась Германия. Но всю ее историю, фольклор и мифологию нацисты присвоили себе, и все это стало ассоциироваться с тем низким и порочным, что было в Германии и немцах.

Здоровье нации, думал я иногда, можно измерить по степени, с какой она сентиментализирует опыт.

Наконец мы увидели Везер, реку, издали похожую на длинный темный шрам; на ее берегу и стоял Гамельн. Старинные, но всё еще крепкие здания из камня и дерева, «приют крысолова», Хохцайтхаус, откуда Тилли со своими генералами двинулся в поход на Магдебург… Мой предок и тезка бок о бок воевал с Тилли в том сражении, покрыв позором наш род.

Мы свернули на крутом повороте и внезапно наткнулись на первое заграждение. Нас поджидали штурмовики. Бастейбл понимал: если они начнут проверять документы, то очень быстро поймут, что мы не те, за кого себя выдаем. Нужно было двигаться дальше. Когда автомобиль замедлил ход, я вскинул руку в нацистском приветствии и приказал пропустить нас – дело связано с побегом предателя. Бастейбл как мог делал вид, что он обычный водитель СС. Сбитые с толку штурмовики позволили нам проехать. Я надеялся, что они не свяжутся с другими, если таковые стоят на нашем пути.

Объехать Гамельн не получалось – а я вообще сомневался, что по старому мосту можно пересечь Везер на такой большой машине, – так что другого выхода не было. Бастейбл снизил скорость, надел фуражку и приобрел весьма внушительный вид. Я же мог сойти за почтенного гражданина, сопровождающего матушку. До парома мы добрались без происшествий, но стало окончательно ясно, что веса автомобиля он не выдержит. Бастейбл подвез нас как можно ближе к мосту, и дальше мы пошли пешком. Оружия (кроме лука и черного меча, который я, ковыляя позади всех, держал на плече) у нас не было. Мы перешли по мосту на другую сторону, Бастейбл повел нас по тропе, едва различимой в лунной дымке. Я заметил огни Гамельна, отраженные в реке, и высокие деревья на ее берегах. А еще мелькание автомобильных фар. Похоже, нас преследовала небольшая армия. Бастейбл ускорил шаг, я кое-как поспевал за ним. Он точно знал, куда идти, но тревожился все сильнее.

Где-то вдали раздался рев моторов, гудки клаксонов, и стало ясно, что Гейнор с Клостергеймом уже дожидаются. Есть ли дорога там, куда нас ведет Бастейбл? Или они бросятся за нами вдогонку пешком? Я спросил об этом у Бастейбла.

Он ответил спокойно:

– Думаю, они разделятся на две группы. Одна двинется со стороны Хильдесхайма, другая – из Детмольда. Проблем с рекой у них не будет. Но дороги там довольно плохие, и я не знаю, насколько хороши их автомобили. Если им удалось заполучить «дорнье-форд-йейтс», то нам крышка. Этих чудовищ ничто не остановит. Но мы почти добрались до ущелья. Будем молиться, чтобы они не поджидали нас там. Однако нельзя недооценивать Гейнора.

– Вы его знаете?

– Виделись, но не здесь, – загадочно ответил Бастейбл.

Мы спотыкались в узком ущелье, которое, как мне показалось, заканчивалось тупиком. Я вдруг заподозрил, что Бастейбл заманил нас в ловушку, но он дал знак молчать и осторожно повел вдоль склона, стараясь держаться в тени. Через недолгое время мы подошли к огромной гранитной плите, которая отрезала пути к отступлению, и вдруг сверху и со всех сторон раздались голоса. Я замер в замешательстве. Загорелся прожектор и снова погас. Ловушка, дрянная ловушка!

– Меч! – воскликнул Бастейбл, прижавшись спиной к камню; огни фонарей заплясали вокруг. – Фон Бек, вы должны ударить мечом.

Я не понял, что он имел в виду.

– Что ударить?

– Да вот это самое. Стену. Скалу!

Мы снова услышали рев моторов. Наконец мощный прожектор разорвал тьму. Я узнал голос Гейнора, он требовал ехать вперед. Но водитель не смог выполнить приказа. Раздался отвратительный скрежет, мотор взвизгнул, чихнул, автомобиль выкатился на свет.

– Сдавайтесь! – откуда-то раздался голос Клостергейма, усиленный рупором. – Вам некуда бежать!

– Меч! – прошипел Бастейбл.

Девушка надела колчан на плечо и натянула свой странный лук.

Неужели он хочет, чтобы я прорубил выход в граните? Да он с ума сошел.

Может быть, они все сумасшедшие, а меня настолько сбили с толку, что я поверил, что они спасут меня?

– Ударьте по скале, – велела девушка. – Так надо. Это нас спасет.

Я не мог поверить, но тем не менее попытался занести меч над головой. И в тот самый миг, когда я уже решил, что ничего не выйдет, опять явился мой двойник. Невнятно и с явной болью он знаком приказал следовать за ним. А затем шагнул в скалу и исчез.

Я закричал и изо всех сил обрушил боевой клинок на гранитную стену. Раздался странный звук, словно треснул лед, но стена устояла. К моему удивлению, меч тоже выдержал. На нем не осталось ни царапины.

Где-то сзади застрекотал пулемет.

Я еще раз замахнулся клинком. И снова ударил по скале.

На этот раз в глубине гранита что-то застонало и хрустнуло, и по стене поползла тонкая трещина. Я оторопел. Если бы клинок не был так хорошо сбалансирован, я не смог бы взмахнуть им в третий раз. Но я это сделал.

И вдруг клинок запел, голоса вибрирующего металла и вибрирующего гранита каким-то образом слились в изумительной гармонии. Песня проникала в самую душу, становилась громче и громче, пока не заглушила все остальные звуки. Я попытался поднять меч в четвертый раз, но не смог. С оглушительным треском огромная плита разделилась. Расщепилась, как доска, с резким хрустом, и что-то холодное и древнее потекло из щели, окутывая нас. Бастейбл тяжело дышал. Девушка остановилась и выпустила несколько стрел в нацистов, попала или нет, я не увидел. Бастейбл неуверенно двинулся вперед, мы пошли следом – в огромную пещеру, по полу, гладкому, словно мрамор. Мы слышали эхо. Звуки напоминали человеческие голоса. Перезвон колоколов вдали. Мяуканье кошки.

Я испугался.

Неужели я стою у врат Ада? Я понимал: если каменная стена закроется за моей спиной, как в легенде о крысолове, я буду похоронен здесь живьем, отрезанный от всего, что любил и ценил. Ненормальность того, что произошло, что я каким-то образом создал резонанс, расколовший огромную скалу и открывший пещеру, подтверждала странную легенду, которая, как все знают, появилась на основе реального события – детского крестового похода в тринадцатом веке. Я едва не потерял сознание. Но затем почувствовал, как девушка коснулась моего локтя, и пошел вперед. Каждый ушиб, трещина и перелом причиняли мне почти невыносимую боль. Вперед, во тьму.

Бастейбл бросился вперед, и я потерял его из виду. Я позвал его.

– Нужно пройти через сталагмитовый лес, – отозвался он. – Поторапливайтесь, граф. Стена пока не закрылась, а Гейнору хватит смелости последовать за нами!

Раздался визг тормозов. Пещера ярко осветилась: это автомобиль Гейнора заехал внутрь сквозь пролом в скале. Кузен напоминал безумного охотника в погоне за жертвой. На машине вместо коня. Его не пугали ни препятствия, ни трудности, пока он шел по следу.

Снова застрочил автомат. Что-то загудело, словно колокол, а затем звякнуло, как разбитое стекло. Нечто тяжелое прилетело из темноты и упало рядом со мной. Меня окутало облаком мелких осколков.

Выстрелы попадали в горную породу, типичную для этих пещер. В свете фар я попытался разглядеть, что там впереди.

Бастейбл и юная лучница тоже всматривались в свод пещеры, опасаясь, что из-за выстрелов он может обрушиться.

Рухнул очередной сталагмит, и осколки оцарапали мне лицо и руки. Я снова поднял глаза, внезапно оступился и покатился вниз по склону, по осыпавшимся камням.

Бастейбл сверху крикнул:

– Не выпускайте меч, граф Улрик! Если мы потеряемся, отправляйтесь на Морн и найдите офф-му.

Эти слова казались бессмысленными и нелепыми. Но мне некогда было задумываться, я одновременно пытался остановиться и удержать в руках Равенбранд. Отпускать его я больше не собирался.

Мы стали единым целым.

Человек и меч объединились в страшном союзе, и один зависел от другого.

Я подумал, что если один из нас погибнет, то и другой в тот же миг перестанет существовать. И произойти это могло в любую секунду: склон становился все круче, и падал я все быстрее, вниз и вниз, на невозможную глубину.

Глава шестая

В земных глубинах

Когда мое тело наконец перестало кувыркаться и остановилось, я мучительно зарыдал. Ладонь моя словно срослась с рукоятью клинка. В глубине души я понимал, что Черный меч – мой единственный шанс на спасение. Как ни странно, но, кажется, при падении я даже ничего не сломал. Обычно после такого не выживают. Крепкая стеганая охотничья кепка защитила голову от ударов. Сдвинув упавший на глаза козырек, я понял, что лежу в полнейшей темноте. Крики и случайные выстрелы остались далеко наверху, но они еще как-то связывали меня с человечеством. Мне захотелось подать голос, сообщить, где я, хотя я понимал: если сюда придут нацисты, они убьют меня и заберут меч.

Но я даже крикнуть не мог. Хорошо еще зрения не лишился. Огни осветили край скалы, и я смог примерно определить высоту, с которой рухнул. Достиг ли я дна, трудно сказать. Вполне могло оказаться, что, сделав шаг-другой, я упаду в еще одну холодную бездонную пропасть – или в саму преисподнюю, где буду вечно болтаться между жизнью и смертью, сознанием и мрачным небытием. Обрету судьбу, что являлась мне во снах – они, как теперь представлялось, предсказывали постигшее меня невероятное приключение.

Я начал с облегчением ждать его окончания. Меня тут никто не найдет. Вскоре я засну, а потом умру. Я сделал все что мог, восстав против нацистов, и жизнь моя наконец-то обрела смысл. Если я и должен умереть, то умру, исполнив свой долг, с мечом, моим защитником, в руке. Умру непобежденным, как и мечтал. В наши времена мало кто может на это надеяться.

Что-то коснулось моего лица. Мотылек?

Раздался голос девушки. Она тихо прошептала на ухо:

– Молчите, пока они не уйдут.

Девушка сжала мою руку, и это настолько успокоило меня, что я сам удивился. Каждый прерывистый вздох отдавался болью в груди. На мне живого места не осталось, но ее прикосновение утоляло боль. Я тут же воспрял духом. Что я ощущал по отношению к ней, почти девочке, трудно сказать. Товарищество? И лишь слабый намек на сексуальное влечение. Поразительно: ведь ее чувственность и грациозность привлекли бы внимание большинства мужчин. Вероятно, я уже перешел ту грань, когда человек способен ощущать страсть и похоть. Такие потребности при столь мрачных обстоятельствах приводят лишь к неврозам и саморазрушению, что-то похожее мне довелось наблюдать в жизни родственников-эротоманов. Для них не было ничего слаще запаха пороха.

Я спросил, не согласится ли она назвать свое настоящее имя. Неужели ее в самом деле зовут Герти? Она засмеялась.

– Меня так никогда не звали. Имя Уна вам знакомо?

– Только из Спенсера[2]. Имя леди истины.

– Возможно. А мою мать вы не помните?

– Вашу мать? А мы были знакомы? Встречались в Беке? Или в Берлине? А может, в Миренбурге?

Как ни странно, мне казалось, что я совершаю бестактность, непростительную ошибку.

– Простите, но…

– В Кварцхасаате.

Она произносила гласные так, словно бегло говорила на арабском. О месте с таким названием я никогда не слышал, о чем ей и сообщил. Кажется, она не поверила.

– В любом случае, благодарю вас, фройляйн Уна, – произнес я как можно учтивее. – Вы стали для меня настоящим благословением.

– Надеюсь, – рассеянно отозвалась она из темноты, словно прислушивалась к чему-то.

– Беспокоюсь, что случилось с Бастейблом.

– Не волнуйтесь. Он может позаботиться о себе. Даже если нацисты схватят его, он так или иначе вырвется на свободу. По крайней мере, на время, пока не сыграет свою роль. Бастейбл объяснил мне, как добраться до реки, а она выведет нас к Му-Урии.

Название показалось мне смутно знакомым. Я вспомнил одну книгу из своей библиотеки. Вроде тех странных мемуаров, что появились на волне популярности «Симплициссимуса» Гриммельсгаузена и «Мюнхгаузена» Распе. Возможно, под этим псевдонимом писал мой предок, утверждавший, что побывал в подземном царстве, убежище изгнанников, где жили существа из камня, а не плоти. В детстве эта сказка мне очень нравилась, но с годами наскучила, как и все фантастические истории, потому что там все время повторялось одно и то же.

Я упомянул, что чувствую себя неважно для дальнего похода. Размеры системы пещер меня уже поразили. Я поинтересовался, знает ли Уна, насколько глубоко и далеко они уходят.

Вопрос ее позабавил.

– Некоторые считают, что они уходят в бесконечность, – ответила она. – Но до сих пор никто не составил полной карты.

Она попросила меня подождать и исчезла в холодной тьме. Я поразился тому, с какой легкостью она находила путь. Вернувшись, девушка начала что-то мастерить. Спустя некоторое время Уна приподняла меня за плечи и, протащив пару метров, уложила на кусок холстины. Меч положила рядом.

– Хорошо, что нацисты морили вас голодом, – сказала она. – Иначе мне не хватило бы сил.

Ткань подо мной натянулась. По сторонам обнаружились длинные жердины, гладкие, но не из дерева. А затем мы начали двигаться вперед. Уна-лучница потащила меня на самодельных волокушах.

С неким смятением я отметил, что мы все еще движемся вниз, а не вверх, к трещине, которая появилась в результате песни меча. Прежде я почти никогда не испытывал клаустрофобии, даже в окопах на полях Фландрии, но теперь она зашевелилась в груди. Кроме того, я понимал: Уна не настолько сильна, чтобы вытащить меня на поверхность. Похоже, она все-таки знала, что находится впереди. Должно быть, какое-то укрытие, о котором рассказал ей Бастейбл. Я надеялся, что майора не схватят. Ни один цивилизованный человек не может представить, какие пытки изобрели эти звери. От одной мысли, что Гейнор найдет меня в теперешнем состоянии, бросало в дрожь. Я пытался поговорить с Уной, но от усилий только закружилась голова. А вскоре даже это меня перестало волновать – я наконец потерял сознание.

Очнувшись, я заметил, что вокруг все изменилось. Тишина из зловещей превратилась в мирную. Ветер шептал, шелестя листвой, а вдалеке даже виднелась полоска света, как будто я смотрел на горизонт.

Силуэт Уны был едва различим на темном фоне. Она готовила еду. Что-то пахнущее турнепсом на вкус походило на имбирное пюре, довольно неприятное и склизкое, но после него прибавилось сил. Уна сказала, что сделала завтрак из местных растений. Она и раньше собирала их здесь.

Я спросил, похожа ли эта сеть пещер на римские или какие-нибудь другие катакомбы, где прятались жертвы религиозных гонений, иногда создавая целые поселения.

– Здесь временами появляются беженцы, – ответила Уна. – И, наверное, находят здесь убежище. Но с самого начала тут обитал другой народ, они почти никогда не поднимаются на поверхность.

– Вы хотите сказать, в пещерах есть целая цивилизация?

– Поверьте, граф Улрик, здесь внизу вы обнаружите гораздо больше, чем одну цивилизацию.

Разумом я не мог сразу принять это фантастическое утверждение. Даже пещеры Карлсбад в Нью-Мехико, исследованные совсем недавно, не настолько велики.

Но все-таки в душе мне почему-то хотелось поверить. Казалось, я слышу отголоски таинственной истины, известной мне с давних пор – или, скорее, известной моему предку и оставившей след в памяти рода. Немецкая богема давно увлекалась идеей существования подземного мира, вход куда лежит на Северном полюсе, в это поверили даже нацисты, такие как чудак-вегетарианец Гесс, но я никогда не допускал, что нижний мир – это больше, чем просто фантазия. Скорее всего, нет. Система пещер, как бы огромна она ни была, рано или поздно где-то заканчивается, но пока я не увидел ни одного доказательства того, что здесь обитают люди или какие-то другие существа. Возможно, Уна и сама просто верит в легенды. Выбора у меня не было, приходилось полагаться на ее здравомыслие. В конце концов, она уже не раз спасала мне жизнь.

Я был убежден, что Гейнор и Клостергейм все еще гонятся за нами: мой меч слишком много значил для них. Если бы потребовалось, они последовали бы за ним даже в Ад.

Стало немного светлее, и я огляделся. Эхо подсказывало мне, что свод пещеры находится очень высоко; я гадал, как долго мы сможем двигаться вперед, пока гравитация не раздавит нас. В основном я видел что-то вроде свечения, отраженного от сталактитов и сталагмитов. Мы продвигались по гладкой каменной дороге – вероятно, древнему лавовому туннелю, который уходил вниз к сияющему горизонту. По мере того как мы приближались к нему, все явственнее слышался шум; он становился все громче, а потом перерос в рев. Я не представлял, что может издавать подобные звуки. И источник света угадать не мог.

Все чаще мы останавливались, чтобы Уна отдохнула. Силы оставляли ее, и рев стал настолько громким, что мы едва могли расслышать друг друга. Тем не менее девушка была полна решимости продолжать путь. Пятнадцать минут отдыха, и она снова хватала волокуши и тащила их вниз по сверкающему склону, пока он наконец не закончился. Мы оказались на пригорке, впереди плясала лента тусклого, словно оловянного, света.

Я попытался спросить ее, что это, но Уна не расслышала. Она совсем выбилась из сил. Девушка с трудом взвалила на плечи шесты и поправила ремни, чтобы двигаться дальше.

Ко мне силы пока так и не вернулись. Если в ближайшем будущем меня не осмотрит врач, то кости вряд ли правильно срастутся, да и сломанные ребра могут повредить внутренние органы.

За себя я не боялся, просто понимал истинное положение дел. Я уже примирился со смертью. Главное, что меч не достанется врагам, мне этого хватит.

Мы продолжали ползти, метр за метром, двигались навстречу свету и звуку. Примерно каждый час Уна останавливалась и пила из фляжки. Затем заставляла и меня выпить несколько глотков отвратительно пахнущего пойла.

– Ведьминское зелье! – сказал я.

– Как скажете, – отозвалась она.

Я понятия не имел, как долго мы находились в пути. Рев становился все громче и уже молотками стучал в ушах. В голове стоял гул, словно в университетской аудитории. Я почти ничего не осознавал. Свет стал настолько ярче, что даже резал глаза, хотя по обычным меркам он был довольно тусклым. Я с трудом повернул шею, но, когда мне это удалось, заметил, как искрящаяся яркая лента поднялась вверх, осветив стоявшие во тьме фантастические фигуры. Глыбы застывшего камня казались живыми, похожими на сказочных животных, здания, людей и растения.

Бесцветные скалы. Серебристый свет на фоне бескрайней беспросветной тьмы. Царство пугающих теней. Монохромный, черно-белый мир. Таинственное зрелище.

«Неужели никто до сих пор не открыл и не описал это место? – думал я. – Не изучил его географию и историю?» Мысль о том, что сюда доберутся нацисты, одержимые исследованиями, и безо всяких сомнений захватят эту странную нетронутую территорию, внушала отвращение. Нацистов отчего-то притягивала тьма. Они искали ее повсюду.

Что же до меня, то, хотя я узнал о существовании подобного мира, мне хотелось выбраться отсюда как можно скорее. И так полумертвому, мне этот мир слишком уж напоминал могилу.

Впрочем, стало ясно, что я начал восстанавливаться. Снадобье, которым Уна поила меня, вызвало прилив такой энергии, какой не смог дать мне меч. Даже острая боль из-за переломов, разорванных мышц и ушибов ослабла, стала тупой и ноющей, но вполне терпимой. Я почувствовал себя чище и свежее, словно с утра искупался в реке рядом с домом.

Остался ли у меня еще дом? Или кузен Гейнор исполнил обещание и разобрал его по кирпичику?

Возможно, теперь он считает, что в моих руках не только меч, но и чаша, и больше не причинит вреда Беку и его обитателям. Но если так, то он должен быть где-то поблизости. Он наверняка пытается захватить меч, уверенный, что я знаю, где находится таинственный Святой Грааль (скорее всего, не существующий в действительности).

Рев охватил нас со всех сторон. Мы влились в него и, словно загипнотизированные, двигались к его источнику. Противиться мы и не думали, ведь, по всей видимости, именно туда и направлялись.

Теперь, опираясь на шест от волокушей, я ковылял позади Уны; меч висел у меня на спине, привязанный куском крепкой ткани – его дала мне девушка.

Свет сиял очень ярко, словно магниевая вспышка, которой обычно пользуются фотографы. Так ярко, что Уна вскоре вновь водрузила на нос дымчатые окуляры, а я надвинул на глаза козырек охотничьей кепки. Ослепленные и оглушенные, мы продвигались очень медленно и осторожно.

Фосфоресцирующее свечение изгибалось широкой лентой, тянулось вдоль горизонта и исчезало в сияющей черноте, словно радуга. А за ним лежал другой светящийся участок, намного шире сияющей ленты, пронзающей тьму обширной пещеры. Но и в этом свете невозможно было разглядеть своды. Лишь гулкое эхо намекало на высоту пещеры. Вероятно, она возвышалась над нами на милю или две.

Рев исходил от того же источника, что и свет. И теперь я ощутил и исходящее от него же тепло.

Если развитые формы жизни и в самом деле существовали так глубоко под землей, то теперь стало понятно, как они обходились без солнца.

Влажность усилилась, и я решил, что мы приближаемся к реке, о которой упоминал Бастейбл. Когда же мы подошли к ней, я оказался совсем не готов к увиденному. Скалы, мигавшие, как светлячки, вдруг ожили, налились тем же серебристым свечением, что мы видели впереди. Мелкие звездочки расцвели и погасли в воздухе, осыпались на нас дождем.

Стало мокро. Сперва я подумал, что это ртуть, но тут же понял, что это обычная вода с фосфоресцирующим веществом; она капала на нас из источника, находящегося ближе к поверхности; вероятно, мы оказались под дном моря. Уна, должно быть, видела это и раньше. Она подошла к источнику, зачерпнула воду ладонью и предложила мне напиться.

Вода была свежая. Руки девушки засветились, и я сразу вспомнил, как обычно изображают святых в иллюстрированных Библиях.

Уна откинула волосы, и вокруг ее головы возник светящийся нимб. Все, чего касалась вода, начинало блестеть, как олово или ртуть. Девушка показала, что я могу выпить еще, если хочу. Поднесла сложенные руки ко рту и напилась сама. На малый миг губы ее засияли, как серебро, рубиновые глаза задорно взглянули на меня. Кажется, ее забавляло мое удивление. Несколько мгновений вода, спускаясь по горлу девушки, подсвечивала изнутри ее вены и органы, так что Уна казалась совершенно прозрачной.

Я был очарован эффектом. Хотел разузнать побольше, но оглушительный рев не утихал, и на горизонт невозможно было взглянуть.

Капли фосфоресцирующей воды падали на головы и тела, покрывая нас мелкими искрами. Мы поднимались вверх по скользким гладким камням и добрались до места, где огромная стена света начала изгибаться вниз.

Наконец стало понятно, что там так ревело. Путешествовал я немало, но ничего подобного нигде не встречал. С этим великолепием не могли сравниться даже семь чудес света, а ведь они до сих пор изумляют живущих на поверхности. Раньше я говорил, что чудеса света не зря назвали именно так. Их нельзя сфотографировать или снять на кинопленку, невозможно воспроизвести то ощущение величия, что наполняет тебя, когда видишь их своими глазами, будь то египетские пирамиды или Гранд-Каньон. Казалось, что эти неизвестные, не имевшие названия водопады могут существовать лишь на Небесах, но не на нашей планете. Наблюдая за ними, я одновременно почувствовал себя крепче и слабее. Описать это я не в силах, просто представьте себе сверкающую реку, намного более широкую, чем водопад Виктория или Ниагара. Да еще и под таким высоким сводом, что невозможно угадать, насколько глубока и широка эта пещера, потому что стены ее тоже теряются где-то в полной темноте.

Огромная пугающая масса воды низвергалась и грохотала, сотрясая камни, на которых мы стояли. Ревущий поток напоминал хор человеческих голосов. Вода отбрасывала чудовищные тени. Освещала галереи, башни, дороги и каменные заросли, которые отражали свет, пронзая пространство серебристыми лучами. Вода из внешнего мира бесконечно текла в самое сердце творения, чтобы обновить его и обновиться самой.

Удивительное зрелище укрепило мою растущую веру в существование сверхъестественного. Это настоящая привилегия – оказаться здесь, на краю величественного водопада, несущего сверкающую огнями воду. Она кружилась, искрилась, пенилась, срываясь со скалы, подножие которой невозможно было разглядеть, а затем снова превращалась в реку. Мы видели, как внизу сияющая вода петляет по неглубокой долине, а затем разливается во всю ширь. И я вдруг понял, что это настоящее подземное море (по крайней мере, если считать, что география здесь такая же, как на поверхности). По обе стороны реки на крутых берегах возвышались тонкие башни белого и серого цвета, такие разнообразные, что вполне могли сойти за многоэтажные жилые дома Нью-Йорка. Таких странных скал я раньше не встречал. Мой брат-геолог, погибший при Ипре, был бы удивлен и восхищен, если бы оказался здесь. Мне ужасно хотелось записать все свои впечатления от увиденного, но теперь я понимал, почему ни один исследователь не сфотографировал это место. Описания подземного мира могли существовать только в фантастических книгах, слишком уж трудно было поверить в него, не увидав собственными глазами. Окруженный грохочущим потоком и серебристой водяной дымкой, я даже не думал, что мы будем делать дальше, и встревожился, когда Уна начала жестами показывать, что нам пора спускаться. Она интересовалась, хватит ли у меня сил, или же нам стоит провести ночь на этой вершине.

Несмотря на слабость, я изъявил согласие пойти дальше. Мне все еще казалось, что даже здесь Гейнор может нас догнать. Я знал, что буду себя чувствовать в большей безопасности, если оставлю его далеко позади. С другой стороны, мои обстоятельства удручали меня: я бы лучше выбрался на поверхность, чтобы добраться туда, где смогу продолжить борьбу против Адольфа Гитлера и его бесноватой хищной банды.

Спускаться мне не хотелось, но если это единственный способ, то я готов был попробовать. Уна указала на сверкающую дымку на полпути в ущелье, и там я заметил очертания природного каменного моста, изогнувшегося над водой от одного берега до другого. Видимо, туда мы и направлялись. Я кивнул и приготовился идти следом за ней. Уна осторожно пошла вниз по неровной тропе, покрытой каплями воды, словно ртутью. Ревущая вибрация, длинные каменные пальцы, спускавшиеся со свода или поднимавшиеся из земли наверх, свет, мощный поток воды – все это просто завораживало. Мне казалось, что я покинул реальный мир и отправился в фантастическое путешествие, которое посрамило бы даже фантазии Шиллера.

Вокруг камень стекал застывшими природными каскадами. Казалось, все живые существа на Земле проникли сюда и замерли кривляющимися химерами. Каменные деревья становились чередой монахов, а монахи – ухмыляющимися гномами. Головы древних черепах поднимались над гнездами из раков с глазами василисков. Они тянули к нам свои клешни.

Боги и богини напоминали искусные резные колонны индуистских храмов и бирманских пагод. Трудно было поверить, что все это создано природой, а не чьим-то разумом. Каменные фигуры словно отражали жизнь на поверхности, людей и животных, растения и насекомых, фантастически искаженных или увеличенных в двадцать раз. Будто сам Хаос, так и не успев обрести форму, застыл в момент рождения замысла. Будто чье-то воображение начало творить весь мир во всем его разнообразии, но, будучи прерванным, не успело закончить.

Наблюдая картину так и не рожденного мира, я вдруг захотел вернуться во тьму, которая скрывала ее от меня. Наверное, я начинал сходить с ума и неожиданно понял, что не готов к подобному опыту. Но что-то толкало меня вперед и заставляло идти. Кажется, в Египте и Мексике люди попытались воспроизвести то, что увидели здесь. Об этом они упоминали в Книге Мертвых. Тут были божества со звериными головами, герои и героини, ангелы и демоны всех мифологий мира. Границ это поле с застывшими хрустальными статуями, похоже, не имело, мы шли, не видя ни конца ни края. Должно быть, забрались так глубоко, что даже компас не помог бы. Да и нормальных ориентиров здесь не наблюдалось. Только река.

Возможно, нацистские лжеученые были правы, и мир в самом деле является выпуклой сферой, заключенной в камне, а то, что нам кажется звездами, – это лишь лучи холодного огня, проникающие сквозь толщу скал?

То, что я обнаружил доказательство их теории, меня не утешало. Безо всяких вопросов мы считали скалы вечными. Но что, если камень когда-то был живым? Или он просто имитировал жизнь? Возможно ли, что он от сотворения являлся органическим существом, подобным нам? Мог ли он пытаться придать себе форму, как у всего живого на поверхности, но в упрощенном варианте, подобно тому, как цветок или дерево пробиваются к свету? Теперь в это верилось с легкостью.

Чтобы понять, что я испытал, нужно лишь найти изображение Карлсбадских пещер.

Столбы, по всей видимости, изваяли какие-то вдохновенные безумцы, изобразив на них всевозможные формы, лица и чудовищ. Один камень перетекал в другой, их бесчисленное множество шагало во тьме, силуэты четкими рельефами и темными тенями мерцали в белых искрах могучей фосфоресцирующей реки, несущей бесконечные воды в самое сердце мира. Ниагара, превратившаяся в залитый лунным светом мир эльфов, кошмарное видение одурманенных опиумом, вот что представляло собой величественное зрелище Нижнего мира. Неужели я увидел места, где обитают души проклятых? Мне казалось: в любой миг скалы оживут, одним прикосновением обратят меня в камень, а после снова уснут на тысячу лет, пока не почуют забредших сюда по чистой случайности несчастных, ослепленных, оглушенных и потерянных навсегда, как мы.

Красота, освещенная рекой, внушала благоговение и трепет. Высоко над нами подобно тончайшим трубам колдовского органа висели сотни и тысячи хрустальных цилиндров, горящих холодным серебристым светом. Иногда на хрусталь падало отражение чего-то плывущего по реке, рассыпалось разноцветными сверкающими пятнами в водяной дымке, кружась в бесконечном ревущем водовороте, эхом отраженном по сводам и аркам, поднимавшимся над нашими головами.

Я не мог поверить, что система пещер может быть настолько глубокой и обширной. Она казалась бесконечной. Не прячутся ли здесь чудовища? Такие, как на гравюрах в книгах Жюля Верна? Огромные змеи. Гигантские крокодилы. Потомки динозавров.

Я напоминал себе, что настоящие звери остались позади. Ни Верн, ни даже Уэллс не смогли предсказать появление нацизма, истинного воплощения зла.

Вне всяких сомнений, и у Гейнора, и у его соратника Клостергейма имелись свои собственные амбициозные мотивы, они гнались за мной не ради того, чтобы послужить нацистам. По всей видимости, как только нацисты стали бы им не нужны, они в ту же секунду вышли бы из партии. Именно поэтому они представляли для нас еще большую опасность. Они служили лишь самим себе и потому готовы были поддержать кого угодно. Гейнор уже продемонстрировал мне и свой шарм, и свою злобную натуру. Я предполагал, что у него гораздо больше оттенков и того, и другого, чем мне удалось заметить. Он многолик. И в этом кузен очень сильно походил на Гитлера.

Я не смогу объяснить, как долго и медленно спускался по скользкой тропе с помощью Уны, с каждым шагом проклиная сломанную ступню, хотя сильной боли я благодаря удивительному снадобью уже не ощущал. Однако понимал, что рано или поздно измученное тело откажется мне служить.

Наконец мы добрались до необычного моста. Он поднимался над скалистыми берегами, словно живое, но застывшее существо. На фоне светящейся водной дымки его бледные каменные колонны выглядели как прекрасный собор, вроде фантастических творений безумного каталонского архитектора Гауди или нашего баварского короля Людвига, но более искусный и утонченный. По обеим его сторонам возвышались шпили и башни, созданные могучей силой природы, тоже похожие на живых существ, сам же мост износился от времени, стал гладким, вполне удобным для человеческих ног. Изящные серебристые башни окружали ущелье, по которому несся сияющий поток «сквозь мглу пещер гигантских, пенный, впадая в сонный океан»[3]. Неужели поэты-опиумисты эпохи Просвещения в Англии видели то же, что и я? Или все это и было создано их воображением? Эта пугающая мысль посещала меня не раз и не два. Разум мой отказывался понимать истинную природу того, что видели глаза, и я, как обычный безумец, пытался найти логическое объяснение, просто чтобы удержать себя от прыжка с высокого моста навстречу неминуемой смерти.

Но по натуре своей я не был склонен к суициду. Все еще надеялся получить врачебную помощь и как-нибудь выбраться наверх, где смогу даже сделать что-то полезное. Рев воды в ущелье внизу не дал мне возможности расспросить Уну, так что оставалось лишь ждать и надеяться. Немного отдохнув, мы медленно перешли через мост, я опирался на меч, как на костыль, а Уна вместо посоха использовала свой резной лук.

Водяная пена, клубясь у подножья моста, окутывала его блестящей дымкой. Мало-помалу я разглядел в ней фигуру, примерно моего роста, что возникла у нас на пути. Существо выглядело несколько странно и тоже опиралось на посох. Уна торопливо зашагала вперед, явно радуясь встрече.

Приблизившись, я вдруг понял, что встречает нас огромный рыжий лис, стоящий на задних лапах. В костюме французского аристократа семнадцатого века, с кружевами и вышивкой, он опирался на длинную узорчатую щегольскую трость. Изящной лапой лис несколько неуклюже снял с себя широкополую шляпу с перьями, пробормотал слова приветствия и поклонился.

Я потерял сознание и тяжелым кулем рухнул на дрожащий мост, испытав при этом облегчение, ибо избавился от жуткого кошмара.

Глава седьмая

Жители глубин

Мои жизненный опыт и образование больше не могли вынести подобных испытаний, и мозг мой отключился, пытаясь хоть как-то спастись. Я погрузился в видения, столь же фантастические, как и реальность, но в них у меня была хотя бы иллюзия контроля. Сидя верхом на огромной летающей рептилии, я ликовал: в этот раз я управлял не одним драконом, а целой эскадрильей. Мы мчались в холодном зимнем небе, а позади меня, прижимаясь к моей спине и наслаждаясь полетом, сидела она. Та, кого я любил.

И вновь появился мой двойник. Он протягивал ко мне руки. Женщина в тот же миг исчезла, и оказалось, что я больше не сижу верхом на драконе. Двойник подошел еще ближе; я заметил, что его лицо скривилось, словно от боли. Из красных глаз текли бледные кровавые слезы. Я тут же перестал его бояться. Скорее даже почувствовал сострадание. Да и он мне не угрожал; возможно, пытался о чем-то предупредить?

Постепенно видение погасло, и я ощутил себя необычайно счастливым. Словно родился заново, но на этот раз без боли и страданий. Я расслабился, и ум мой мало-помалу пробудился.

Теперь я мог принять тот факт, что подземное царство велико и, возможно, даже безгранично. Я мог принять и понять, как повлияли на мое воображение странные каменные образования. Но лис из сказки – это уж слишком! Наверное, он мне просто померещился, когда я пытался вместить все увиденное мной. А может, я уже настолько привык к фантастическому миру, что не узнал актера в театральном костюме из комедии «Вольпоне»[4].

Разумеется, открыв глаза, никакого лиса я не увидел. Надо мной нависал гигант, чем-то похожий на статуи острова Пасхи. И как это ни парадоксально, он глядел на меня с тревогой. Поначалу я насторожился, заметив его военную форму, но затем быстро сообразил, что форма не немецкая, отчего еще больше удивился. На нем был аккуратно залатанный мундир офицера французского Иностранного легиона. Военный врач? Неужели мы добрались до Франции? Или Марокко? Мой практичный мозг бросился на самое логичное объяснение, как кот на птицу.

Мощный легионер помог мне приподняться на постели и спросил:

– Чувствуете себя получше?

Я торопливо ответил на том же языке и лишь потом сообразил, что это классический греческий.

– Вы не говорите по-французски? – спросил я.

– Разумеется, говорю, друг мой. Но здесь все общаются по-гречески, так что использовать другой язык попросту невежливо, хотя хозяевам здешних мест знакомо большинство земных наречий.

– И кто эти хозяева? Разодетые лисы ростом с человека?

Легионер трескуче рассмеялся. Словно гранитная плита дала трещину.

– Ну конечно, вас же встречал лорд Реньяр! Очень хотел поприветствовать вас первым. Думал, вы его узнаете. Кажется, он дружил с вашим предком. Они вместе с вашей спутницей, мадемуазель Уной, срочно отправились в Му-Урию, чтобы посоветоваться. Насколько я понимаю, друг мой, мне выпала честь общаться с графом Улриком фон Беком? А я – ваш смиренный слуга, Жан-Луи Фроменталь, лейтенант французского Иностранного легиона.

– Как вы сюда попали?

– Случайно, вне всяких сомнений. Так же, как и вы, месье граф. – Фроменталь помог мне усесться на узкой, длинной кровати, невысокие бортики поддерживали мое истощенное тело. – Пытался сбежать от недружелюбных бандитов с винтовками. Они напали, когда мы искали древний город Тон-аль-Урн. Мой товарищ погиб. А я, раненый, укрылся в старом храме. Оказалось, он ведет под землю, правда, гораздо глубже, чем я предполагал. Так и попал сюда.

В комнате все будто выцвело. Все тут и впрямь напоминало египетские гробницы, которые мне довелось осматривать в юности во время школьной экскурсии по древним странам и Святой земле. Так и казалось, что бледные стены расписаны орнаментальными завитками. На мне была узкая рубаха, что-то вроде ночной сорочки, в Египте такие называют джеллаба. Комната походила на длинный тесный коридор, который вместо светильников освещали тонкие сосуды со светящейся водой.

Все здесь было тонким и высоким, вытянутым, словно застывшие куски жидкого стекла. Будто я попал в зеркальную комнату смеха, что были так популярны в Вене несколько лет назад. Даже крупный француз выглядел в этом интерьере довольно приземистым. Но каким бы странным здесь все ни казалось, я вдруг понял, что чувствую себя отлично. Таким крепким и здоровым я не ощущал себя с тех самых пор, когда упражнялся со стариком фон Ашем.

Тишина лишь подкрепляла это ощущение. Капающая где-то вдали вода еще больше успокаивала. Мне не хотелось говорить, но любопытство пересилило.

– Если это не Му-Урия, то где мы находимся?

– Строго говоря, это вообще не город, а Университет. Хотя здесь ведется намного более обширная деятельность, чем в большинстве университетов. Он стоит на обоих берегах светящейся реки, чтобы ученые могли изучить воду и понять ее язык.

– Язык? – удивился я, хотя перевел довольно близко по смыслу.

– Здешние жители не считают воду разумной, такой, как животные, например. Но они полагают, что она наделена определенными свойствами; если их понять, можно будет жить в полной гармонии с окружающей природой. В этом и заключается суть их исследований. Они не слишком разбираются в механике, но все свои открытия используют только во благо.

Мне вдруг представилось, что это какая-то затерянная восточная страна, вроде Тибета, где жители только тем и занимаются, что размышляют о духовном. Наверное, они попали сюда примерно так же, как и мы, убегая от врагов, а со временем окончательно оторвались от земных дел, по крайней мере так выглядело с моей, весьма пуританской точки зрения.

– Именно здешние жители исцелили вас, – сообщил Фроменталь и добавил, словно читал мои мысли: – Просто они хотели, чтобы вы очнулись в окружении более знакомых лиц. Вскоре вы с ними встретитесь. Их исследования имеют и практическое применение. Долгое время вы провели во сне, в прудах исцеления. Костосращиватели и мышечные расслабители работают только там.

Он улыбнулся, заметив мое замешательство, и пояснил:

– Здесь есть пруды, куда ученые добавляют специальные вещества. Неважно, чем вы больны, перелом у вас или рак какого-то органа, в прудах исцеления все это можно вылечить благодаря определенным средствам, соответствующим вашему недомоганию. Кстати, они здесь лечат и музыкой. И цветом. Кроме того, в отличие от поверхности, тут практически не ощущается течение времени.

– И никто не стареет?

– Я точно не знаю.

Мне захотелось поскорее узнать все здешние тайны.

– А почему Уна ушла без меня?

– Думаю, дело не терпело отлагательств. Она ждет, что вы пойдете следом за ней. Многие из нас уже ушли в главный город, он стоит на побережье подземного океана, который вы видели сверху.

– Вы путешествуете группами ради безопасности?

– Скорее из-за словоохотливости. Здесь, друг мой, нет никаких жутких сверхъестественных кошмаров. Вы, конечно, могли подумать, что угодили в глубокую кроличью нору, но тут не Страна чудес. Как и на поверхности, здесь мы, люди, находимся на вершине пищевой цепи. Но тут не проливают кровь, нет ни распрей, ни конфликтов, разве что интеллектуальные или чисто формальные споры. Да и оружия настоящего нет. Ничего подобного вашему мечу. Все здесь исполнено тихого загробного достоинства.

Я резко обернулся, ожидая увидеть иронию на его лице, но Фроменталь лишь ласково улыбался. И выглядел очень счастливым.

– Что ж, – признался я, – как бы ни были странны их лекарства, похоже, они подействовали.

Фроменталь поднес мне стакан с бесцветным напитком.

– Я давно понял, друг мой, что все мы по-разному относимся к медицине. Французы приходят в ужас от английских и американских врачей, немцы от итальянских, а итальянцы от шведских. И это не говоря о китайской медицине или вуду. Я считаю, что эффективность исцеления зависит не только от диагностики и лечения, но и от наших представлений о теле. Более того, я знаю: если кобра вцепится мне в руку, я умру через несколько минут. Если же она укусит моего кота, то он лишь проспит дольше обычного. А вот цианид убьет нас обоих. Так что такое яд? И что такое лекарство?

Я не ответил на его вопрос и задал другой:

– А где мой меч? Уна забрала его с собой?

– Он хранится у ученых. Уверен, они вернут его вам, как только вы встанете на ноги. Они считают его удивительным артефактом. Тут все им заинтересовались.

Я спросил Фроменталя, не в тех ли тонких колоннах располагается Университет, которые я видел вдали. Француз объяснил, что местные жители офф-му не строят городов в привычном смысле этого слова. В колоннах же расположены и жилье, и кабинеты, и прочие помещения, какие бывают в поселениях, а вот коммерцией тут практически никто не занимается.

– И кто же они такие, эти жители здешней «утопии»? Древние греки, случайно свернувшие не туда? Потомки какого-нибудь Орфея? Пропавшее племя Израилево?

– Не те и не другие, хотя пара-тройка их легенд несомненно вошла в мировую мифологию. Они вообще не с поверхности. Изначально жили в этих пещерах. Офф-му не слишком интересуются тем, что лежит за пределами их мира, они весьма любопытны, но при этом осторожны. Именно потому они исследуют наш мир, но не желают иметь с ним ничего общего. Пожив здесь немного, вы поймете, что происходит. Знаний и воображения вполне достаточно. Что-то в этой темной сфере заставляет людей мечтать и видеть сны. Так как смерть и неудобства здесь большая редкость и бояться особо нечего, сновидения возводятся в ранг искусства. Сами офф-му не желают покидать эти места, и из тех, кто попал сюда снаружи, мало кто хотел бы вернуться обратно. Здешняя среда превращает всех в интеллектуалов и сновидцев.

– Вы говорите так, словно эти люди монахи. Словно они считают, что их сновидения имеют какую-то цель. А их поселения являются монастырями.

– В каком-то смысле это именно так.

– У них нет детей?

– Зависит от того, что вы имеете в виду. Офф-му размножаются без оплодотворения. Долговременные союзы здесь не редкость; несмотря на это, им нет нужды жениться, чтобы воспроизвести себе подобных. Смерть становится рождением. Они намного более эффективный вид, чем мы с вами, мой друг, – он легонько коснулся моего плеча. – Вам лучше подготовиться к дальнейшим сюрпризам. Если вы, конечно, не собираетесь сброситься с моста в реку или уйти так далеко, что попадете в земли, которые му-урианцы называют Урия-Не. Что означает «Земли за пределами света», или же просто «Темный мир». Они не боятся этого мира так, как мы. Но уходят туда лишь когда желают себе мучительной смерти.

– А они случайно не наш мир так называют?

– Все возможно, друг мой. В этом черно-белом мире все не так просто. Но наши с вами глаза не способны увидеть ни красоту, которую воспринимают они, ни мельчайшие оттенки цветов, что для них выглядят так же ярко, как розы на закате. Возможно, вскоре и вами, как и мной, овладеет желание понять все нюансы жизни этого добрейшего, но непростого народа.

– Возможно, – ответил я, – когда наступит время и я захочу покоя. Но пока в моей собственной стране правит беспощадный враг, и я обязан с ним сразиться.

– Конечно, каждый из нас должен без стыда смотреть в глаза своим друзьям, – согласился Фроменталь. – Поэтому я не стану отговаривать вас. Вы уже можете подняться? Тогда идемте за советом к ученому Фи, он весьма заинтересован в вашем благополучии.

Сил у меня прибавилось, и я уже мог ходить, поэтому последовал за грузным Фроменталем, которому пришлось протискиваться сквозь узкие двери. По крутой спиральной лестнице мы вышли на улицу. Почуяв холодный влажный воздух, я чуть не бросился бежать, но пошел медленно и степенно. Так подействовала на меня атмосфера города сновидений, омытого вечным лунным светом. Его тонкие шпили, казалось, могли рухнуть от любого звука, а покрытые базальтом тротуары и многоярусные слои бледных грибов формой повторяли окружающие скалы. Как только высокие готические двери закрылись за нами, я ощутил дюжину тончайших, сладких ароматов, словно где-то готовили еду. Растения же, которые виднелись повсюду, издавали легкий запах сродни тому, что ощущается над самой землей. Вам знаком этот тонкий аромат, если доводилось отведать трюфелей.

Базальт в стенах башен был сплавлен с другими камнями, из-за чего возникало впечатление, будто на вас неотрывно смотрят фантастические создания, запертые в клетках из толстого стекла. Сотворенную самой природой архитектуру невероятной красоты и изящества разумные существа приспособили для собственных нужд, и порой, когда водный поток слегка сотрясал землю, башни начинали раскачиваться и перешептываться. Здания словно оживали. Яркий свет реки и дальнего озера обрамлял это бледное чудо природы. Я вдруг увидел здешнюю реку прообразом Нила – праматери всех цивилизаций. Может быть, именно поэтому я инстинктивно сравнил местных жителей со строителями пирамид.

Пока мы шли по улице, я спросил Фроменталя, знаком ли он с Бастейблом. Тот ответил, что встречался с ним лишь однажды, в этом самом Университете. Насколько он понял, Бастейбл регулярно посещал Му-Урию, главный город.

– Значит, отсюда можно уйти и вернуться?

Фроменталь усмехнулся.

– Несомненно, друг мой. Только если ты Бастейбл. Этот англичанин относится к небольшой группе людей, которые способны путешествовать по так называемым лунным дорогам. Увы, у меня такого таланта нет. Освальд же может по желанию перемещаться из одной сферы в другую. И насколько я понимаю, он считает вас весьма важным человеком.

– Откуда вам это известно?

– От мадмуазель Уны. От кого ж еще?

– Думаю, мой меч он ценит намного больше меня.

– Ученый Гоу хорошо с ним знаком. Я слышал, как он говорил об этом. Думаю, Бастейбл ценит вас обоих.

Затем Фроменталь завернул в очередную арку, и мы вошли в дом. На первый взгляд он состоял из плоти и крови, но на ощупь стенки оказались холодными, как мрамор.

Мы очутились в зале с высокими сводами; их освещала люстра с дюжинами и дюжинами тех же длинных тонких светящихся сосудов, которые я уже и раньше видел. На стенах висели схемы, диаграммы и картины с надписями на различных языках. Чаще всего встречался шрифт, похожий на причудливую и прекрасную арабскую вязь. Должно быть, именно таким письмом пользовались офф-му. Все здесь выглядело черно-белым, словно я попал в одну из многочисленных серий приключенческого фильма.

Голос Фроменталя стал ниже и звучнее.

– Граф фон Бек, позвольте представить вам моего доброго друга и наставника ученого Фи. Он возглавлял группу, занимавшуюся вашим лечением.

Мой собственный голос показался мне хриплым и грубым. Я с трудом сдержался, чтобы не раскрыть рот от удивления. Сначала мне почудилось, что я снова встретил двойника; но существо, стоявшее передо мной, было намного выше и стройнее, хотя его удлиненные и заостренные черты все-таки напоминали мои. Кроме того, оно тоже являлось альбиносом. Череп его (длиннее моего раза в два, но намного уже) венчал колпак такого же размера и формы, как и его лицо. Низ колпака расходился веером, покрывая плечи; ученый был облачен в хламиду вроде моей с длинными «китайскими» рукавами. Подшитый подол волочился по полу, так что размер и форму ступней разглядеть не удалось. Одежды были сшиты из того же тончайшего шелка, что и моя рубаха. Красные, слегка раскосые глаза, удлиненные уши и странной формы брови – словно карикатура на мое собственное лицо. Неужели эти люди являлись моими предками? Может быть, я стал изгоем на Земле именно из-за генов офф-му? Неужели я нашел свой народ? От внезапно охватившего меня чувства сопричастности я чуть не зарыдал. Однако быстро взял себя в руки и с серьезным видом поблагодарил за гостеприимство. И за то, что они вернули меня к жизни.

– Не стоит благодарности, – бегло ответило существо на прекрасном литературном греческом языке, и я тут же понял, что все мои предубеждения оказались чушью. – Для меня это редкая привилегия, я рад послужить человеку с физиологией, которая очень схожа с нашей.

Говорил он мягко, но очень четко и ритмично, словно пел. Кожа его была несколько бледнее и намного тоньше моей. Глаза напоминали розовый янтарь, уши с заостренными кончиками были скошены к затылку. Мои собственные были очень похожи, хоть и не настолько выраженные. В наших краях их называли «ушами дьявола».

Ученый Фи встретил нас с большим воодушевлением. Расспросил меня о самочувствии, сказал, что с удовольствием ответит на мои вопросы, насколько позволят его ограниченные способности. Фи держался с достоинством скромного гения. Первым делом он отвел меня в альков и показал мой меч, который хранился там. Фроменталь неожиданно сказал, что у него есть кое-какие дела на окраине города и он вернется к нам попозже.

Ученый Фи предложил прогуляться в лесу тенецветов. Там очень спокойно и хорошо пахнет, сказал он. Мы медленно шли по извивающимся улицам города, по обеим сторонам тянулись вдаль упорядоченные ряды гигантских пагод-сталагмитов, освещенных сиянием реки.

Я пригляделся и понял, что огромные колонны не пустуют. Подобная величественная архитектура задела бы за живое любого романтика, вызвав нервный трепет, которого так жаждут поэты. Как бы Гёте описал всю эту необычную бледную красоту? Возможно, она потрясла бы и его, как и меня, – и эстетически, и интеллектуально.

По узкой анфиладе ученый Фи провел меня к воротам в стене. Пройдя через них, мы очутились в серебристом саду. Огромные цветы, словно раскрытые зонтики, свисали с толстого стебля, переливаясь разными оттенками. Над нашими головами раскинулся настоящий шатер из цветов. Растения чем-то напоминали иллюстрации человеческих органов в книгах по медицине. Они испускали тяжелый, дурманящий запах; он, однако, не усыплял, а наоборот, бодрил. Зрение мое стало острее. Я начал замечать детали и оттенки. Фи сказал, в Му-Урии есть сады размером с целые страны у нас, на поверхности. Из цветов и стеблей получают важные питательные и лекарственные вещества, из них же подземные жители изготавливают мебель и прочие вещи. Растут они на плодородных отложениях, которые река приносит с поверхности.

– Река приносит нам все, в чем мы нуждаемся. Пищу, тепло и свет. С самого начала мы жили в башнях и галереях, созданных водой, но со временем, когда нас стало намного больше – порой у нас рождаются близнецы, – мы научились возводить дома изнутри, используя природные методы.

И хотя я не до конца понимал его слова, я спросил, как давно существует их цивилизация. Просто поверить не мог, что путешественники с поверхности никогда не заходили сюда – и не возвращались назад, чтобы поведать о них. Ученый Фи выразил свое сожаление и сказал, что не является экспертом в оценке времени. Он постарается найти кого-нибудь, кто сможет ответить на мой вопрос. Сам же он считал, что его народ существует так же долго, как и люди. Путешествие между двумя мирами – это вопрос удачи, поскольку для этого необходимо пересечь Земли за пределами света. А методы, которые мы используем для определения расстояния на поверхности, там не слишком применимы. Именно поэтому любопытство никогда не побуждало их отправиться в «сторону Хаоса» (так ученый Фи, по видимости, называл поверхность). Их точка зрения о естественной вселенной была такой же непривычной, как и их медицина. Но я отнесся к их воззрениям с уважением. Начинал понемногу понимать их логику и то, как офф-му воспринимают реальность. Мне стало понятно, чем так восхищался Фроменталь. Бродя в дурманящей дымке, что испускали огромные прожилки и протоки пульсирующих, похожих на тарелки цветов, я начал думать о том, что мне, возможно, стоит забыть о Гитлере и остаться здесь, где жизнь такова, какой и должна быть.

– Фроменталь и еще несколько человек собираются отправиться в Му-Урию, когда поток достигнет четвертой гармонии. Хотите пойти с ними? Вы различаете гармонии, граф Улрик? Знакомы с нашей погодой, воспринимаемой на слух? – спросил ученый Фи с суховатым смешком.

– Боюсь, что нет.

Он вытащил из рукава небольшой кусочек металла и поднял его невероятно длинными пальцами, слишком изящными, чтобы поднять птичье перышко. Затем подул на него; металл завибрировал, издавая приятный звон.

– Вот этот самый звук, – сказал ученый Фи.

Я подумал, что он хочет, чтобы я запомнил его с первого раза. И решил, что лучше всего держаться Фроменталя, полагаясь на его опыт и мудрость.

– Надеюсь, в Му-Урии мне помогут, – отозвался я. – Мне нужно вернуться в мой мир. Я кое-что должен сделать.

– Там вы встретитесь с нашими мудрецами, и они обязательно помогут вам, если это в их силах.

Я вспомнил, что хотел расспросить его о том существе, которое встретило нас на мосту.

Лорд Реньяр был исследователем и философом, ответил Фи. Его старый дом был разрушен во время сверхъестественной битвы, и теперешний дом тоже под угрозой, но он часто приходит сюда.

– Он никогда не встречал таких существ, как он сам. Вам, вероятно, повезло, что он не стал накачивать вас знаниями о тех мыслителях и ученых, которые его так восхищают. Особенно он почитает одного. Вы знакомы с Вольтером?

– Как и любой другой образованный человек.

– Вы, вероятно, весьма удачливы.

Я не ожидал от ученого Фи тонкого юмора и иронии и был очарован. Появлялось все больше причин, чтобы остаться здесь.

– Он так хотел поприветствовать вас лично. – Ученый Фи подвел меня к корню в форме огромной луковицы, который то расширялся, то сжимался, словно дышал. – Кажется, он был знаком с вашим предком, тезкой, еще до того, как потерял свою вотчину во время войны. Он очень хвалил этого графа Манфреда.

– Манфреда!

Семья всегда стыдилась его. Лжец не хуже Мюнхгаузена. А еще бездельник и отступник. Шпион. Якобинец. Слуга иноземных королей. Волокита, наконец.

– В нашей семье упоминать его имя не принято.

– А лорд Реньяр считает его видным ученым эпохи Просвещения и очень высоко ценит.

– Да уж, мой предок Манфред был большим знатоком… уличных песен, пивных кружек и миловидных потаскушек.

Он навлек на наш род такой позор, что другие мои предки уничтожили или спрятали почти все его дневники и записки. Манфред стал персонажем широко известной оперы-бурлеска «Манфред, или Джентльмен Гурия». Современники пытались объявить его безумцем, но после того как он сбежал из Национального собрания Франции, членом которого пробыл очень недолго, Манфред залег на дно и исчез где-то в Швейцарии. В последний раз он появился в Миренбурге в компании шотландского авиаинженера по имени Сент-Одран. Они утверждали, что создали воздушный корабль, хотя подтвердить этого не могли. В конце концов они улизнули от разъяренных инвесторов, вложивших в их несуществующий корабль деньги. Потом они попытались использовать ту же схему в Париже. К этому времени, к большому облегчению нашей семьи, Манфред назывался уже не фон Беком, а графом Крит. Ходили слухи, что его повесили как конокрада в английском городе Йорке. Говаривали, что он провел остаток жизни где-то под Бристолем, изображая даму с разбитым сердцем. А еще сообщали, что он выследил гамельнского крысолова, и с тех пор его никто не видел. Я встревожился. Неужели я пошел по стопам легендарного предка, который имел в жизни столько тайн, что даже самые близкие не знали, кем он был на самом деле? Может, и я погибну благодаря тому же знанию, что разрушило его жизнь?

Ученый Фи озадачился, узнав, как я отношусь к Манфреду.

– Как же много я узнал о вашем восприятии, – сказал он.

Я попытался объяснить, что мы больше не верим в древние мифы и сказки наших предков, и это лишь еще сильнее ввело его в заблуждение. Почему, спрашивал он, необходимо отказываться от одной идеи ради другой? Неужели в наших головах есть место лишь для одной мысли?

После этих слов ученый Фи весь зашелся от хохота. Так позабавила его собственная острота.

Я счел это ужасно милым и тоже начал смеяться. Жители Му-Урии казались мне ожившими каменными скульптурами, а когда они двигались, это впечатление лишь усиливалось. Неожиданно мой новый знакомый склонил голову набок. Слух у него был намного острее моего. Он обернулся.

В этот же миг к нам торопливо подошел Фроменталь.

– Ученый Фи, граф Улрик. Мне сообщили об их приближении. Я пошел, чтобы узнать, так ли это. И теперь могу сказать точно: сотня мужчин, вооруженных по последнему слову техники, прошла мост и остановилась на окраине города. Они требуют нашего «вождя», желая говорить с ним.

У меня не было времени, чтобы объяснить все изумленному ученому. Фроменталь повернулся ко мне:

– Друг мой, полагаю, это ваш давний враг. Его зовут майор фон Минкт, и он утверждает, что вы преступник, похитивший сокровище нации.

– И вы ему поверили?

– Похоже, он привык к власти. И ко лжи.

– Он вам угрожал?

– Выражался довольно дипломатично, но угрозы, несомненно, подразумевались. Он привык получать то, что хочет, с их помощью. А хочет он лишь одного – поговорить с вами. Убедить вас исполнить долг и сдаться силам закона и порядка. Говорит, что у него мало времени, и поэтому он прибегнет к силе, чтобы продемонстрировать свои возможности.

Фроменталь явно не поверил кузену Гейнору. Но сотня штурмовиков могла уничтожить местных жителей, не имевших понятия о войне или любой другой форме насилия. За народ ученого Фи я боялся гораздо больше, чем за себя.

– Желаете ли вы говорить с этим человеком? – спросил ученый Фи.

Я как смог попытался объяснить, что произошло. Он поднял вверх руку с длинными пальцами и спросил, не буду ли я против, если он пойдет на встречу с Гейнором со мной.

Конечно же, я согласился.

Гейнор и его банда неучей и негодяев собрались у ближайшего подножия моста. Вода здесь бурлила намного громче, но голос ученого Фи с легкостью перекрыл шум. Он кратко поприветствовал гостей и спросил Гейнора, с какой целью тот сюда явился.

Гейнор повторил свои бессмысленные требования. Ученый Фи расхохотался ему в лицо.

Клостергейм, стоявший рядом с Гейнором, не раздумывал: он выхватил из кобуры свой вальтер и направил ствол на ученого Фи.

– Этой твари следует проявить больше уважения к офицеру Третьего рейха. Скажите, пусть заткнется, или ему не поздоровится. Как говорит фюрер: «Нет ничего убедительнее, чем внезапный всепоглощающий страх смерти».

– Насчет меча я не шучу, – жуткие глаза Гейнора уставились на меня в упор. То, что он здесь увидел, окончательно лишило его остатков здравомыслия, которые у него еще имелись до входа в пещеру. – Я убью любого, кто попробует помешать мне завладеть им. Куда ты спрятал его, кузен? Мою любовь, мою отраду. Где мой Равенбранд?

– Он сам спрятался, – ответил я. – Ты никогда не найдешь его здесь, и я не скажу, где он находится.

– Тогда смерть этого чудовища на твоей совести, – рявкнул Клостергейм. Направил пистолет прямо в лоб доброго ученого и нажал на спусковой крючок.

Книга вторая

В далекий мир за грань миров,

За моря синь, где нет морей,

Найти жену средь мертвецов

Уходит с братьями Орфей.

Лобковиц. Орфей в Освенциме, 1949

Глава восьмая

В объятиях Морфея

В тот миг, когда Клостергейм нажал на спусковой крючок, я вдруг окончательно осознал, что оставил позади знакомый мне мир и попал туда, где правит сверхъестественное. Пистолет щелкнул, но эха не последовало, словно звук растворился в воздухе. А затем я увидел, как пуля остановилась в нескольких дюймах от ствола… и просто испарилась.

С выражением угрюмой обреченности на лице Клостергейм опустил руку и сунул бесполезное оружие в кобуру. Затем со значением глянул на своего хозяина.

Гейнор выругался.

– Проклятье! Мы в Срединном крае!

Клостергейм его понял. И я тоже. Вспомнил о чем-то столь же древнем и таинственном, как и наш род.

Окружающий ландшафт, хоть и казался чужеродным, был слишком реален, чтобы поверить, что все это мне только снится. Эта мысль уже некоторое время маячила на границе моего сознания. Столь же логичная, сколь и абсурдная.

Как догадался и Гейнор, мы попали в мистический Миттельмарх – пограничные земли между миром людей и миром духов. Если верить старинным легендам, мои предки время от времени бывали здесь. Я всегда полагал это место не более реальным, чем волшебные миры в сказках братьев Гримм, но теперь начал думать, что сказочники, должно быть, просто записали рассказы о месте, где я сейчас находился. А может, мифы о Гадесе, Нижнем мире и прочих мирах – тоже правда? Неужели Му-Урия является прообразом Альвхейма? Или Тролльхейма? Или пещер, где гномы куют волшебные мечи?

Все эти образы и мысли проносились в моей голове, пока я наблюдал за странной сценой, что разворачивалась прямо передо мной. По всей видимости, время в этом сумеречном царстве обладало совершенно другими, неописуемыми свойствами. Воспринималось оно как нечто инородное, густое и слегка нестабильное. Я чувствовал, что и сам уже существую одновременно с разными скоростями и некоторыми могу управлять. Что-то подобное мне недавно снилось, но сейчас я ощущал себя таким бодрым и проснувшимся, как никогда раньше. Начинал воспринимать мультивселенную во всем ее разнообразии.

Окончательно осознав, где очутился, Клостергейм расслабился больше, чем все остальные.

– Я всегда предпочитал ночь, – пробормотал он. – Моя естественная среда. Ночью чувствую себя лучше всего, как хищник.

Он облизнул тонкие губы длинным пересохшим языком.

Ученый Фи мрачно улыбнулся.

– Вы, конечно, можете попытаться убить меня еще каким-нибудь способом, но я могу себя защитить. Довольно глупо упорствовать и продолжать вести себя столь агрессивно. Мы и раньше сталкивались с насилием и противостояли ему. Мы научились уважать всех, кто уважает жизнь. Но не можем относиться с таким же уважением к тем, кто хочет ее разрушить и унести с собой в небытие, которого так жаждет.

Я бросил взгляд на нацистских штурмовиков – понимают ли они хоть слово на греческом, как их командиры? Но было ясно, что слышат они лишь угрозы на чуждом языке. Мое внимание привлек один, стоявший позади справа, у высокого сталагмита, похожего на стопку огромных тарелок. Лицо его закрывал хитроумный шлем, а тело – медные доспехи, тускло блестевшие в полутьме. Вычурные доспехи выглядели почти как театральный костюм, словно их придумал Бакст для фантастической музыкальной фантасмагории Дягилева. Я будто смотрел сцену из оперы «Оберон в стране эльфов». Я обернулся к Фроменталю, чтобы спросить, видит ли и он этого человека, но француз не отрываясь глядел на Гейнора.

Мой кузен почти не слушал ученого Фи. Он вынул из ножен на поясе узорчатый нацистский кинжал. Бледная сталь, тусклые блики на отполированной рукояти из черного дерева. Лезвие же сверкало так ярко, что отблески пронзали воздух, бросая вызов природе вокруг.

Гейнор подержал кинжал на ладони, а затем резко отвел ее в сторону. Наши взгляды пересеклись. Не поворачивая головы, он обратился на немецком к тому, кто стоял сзади:

– Лейтенант Люкенбах, прошу вас.

Гордый признанием командира, высоченный детина в черной эсэсовской форме шагнул вперед и с каким-то извращенным сладострастием схватил рукоять кинжала. Он ждал приказа с нетерпением гончей.

– Раз вам хватает безрассудства, чтобы говорить об агрессии, – Гейнор вынул сигарету из портсигара, – то вы должны понимать, что бросаете вызов авторитету Рейха. Осознаёте вы это или нет, мой худосочный друг, но вы все теперь граждане Великой Германии и связаны законами Фатерлянда.

Прикурить он так и не смог, что несколько подпортило речь. Гейнор бросил зажигалку с сигаретой на землю и с иронией добавил:

– А еще какими-то собственными законами…

С восхитившим меня хладнокровием – или это была скорее глупость? – он подал сигнал лейтенанту Люкенбаху.

– Покажите этому типу, как остра бывает наша старая добрая рурская сталь.

Я очень испугался за ученого Фи, которому не хватило бы сил защититься от нациста. Фроменталь тоже забеспокоился, но удержал меня на месте. Он полагался на инстинкт самосохранения офф-му.

Пока ученый наблюдал за разворачивающейся драмой, ни выражение лица его, ни поза не поменялись. Он не двинулся с места, лишь что-то бормотал на греческом, пока эсэсовец приближался к нему.

Мне, чтобы испугаться, хватило бы одного взгляда Люкенбаха. Глаза его мечтательно застыли – нечто подобное я видел много раз за последние месяцы: взгляд садиста, твари, которой позволено воплотить все свои самые жестокие желания во имя высшей власти. Что пробудили нацисты в нашем мире? Человеческой совести нет места между релятивизмом и фанатизмом. А если совести нет, думал я, то остаются лишь неуемные потребности и окончательное забвение – вечность неоформленного Хаоса и окаменевшего Порядка, которые нашли свое выражение в безумии коммунизма и фашизма, чьи неумолимые упрощения приводят к бесплодности и смерти; впрочем, и политика невмешательства капиталистов в конце концов завела бы нас туда же. Жизнь процветает лишь там, где силы находятся в равновесии. Нацистский «порядок» оказался фальшивым балансом, наложением упрощенной схемы на сложный мир; подобные действия всегда приводили к самым большим разрушениям. Основополагающий принцип действия и противодействия.

И вот я становился свидетелем очередного примера разрушительной силы, пока эсэсовец медленно наступал на нас. В глазах Люкенбаха читалось предвкушение бойни. Он взмахнул рукой и, ухмыляясь, бросился вперед, чтобы уничтожить ученого Фи.

Жизнь офф-му была в опасности, и я, не в силах сдержаться, рванулся к ним, пренебрегая предостережениями Фроменталя и ученого. Но не успел я добежать до Люкенбаха, как передо мной появился другой.

С головы до ног облаченный в вычурные доспехи, как и тот, кого я видел прежде, но эти были угольно-черными. Доспехи я не узнал, зато лицо оказалось очень знакомым. Худощавое, белое, с горящими рубиновыми глазами. Такими же, как мои. Мой двойник, которого я видел во снах, а затем и в концлагере.

Это настолько потрясло меня, что я остановился на месте, уже не успевая остановить нациста.

– Кто ты? – воскликнул я.

Двойник приготовился ответить. Губы шевельнулись, произнося слова, но я ничего не услышал. Затем он двинулся в сторону. Я попытался проследить, куда, но он исчез.

Люкенбах почти добрался до своей жертвы. А я уже не мог ему помешать.

Ученый Фи медленно поднял длинную тонкую руку, словно пытался предупредить нападавшего. Люкенбах не остановился, бежал, как зачарованный. Он крепче сжал кинжал со свастикой и уже занес руку для первого удара.

На этот раз мы с Фроменталем оба бессознательно двинулись вперед, пытаясь защитить ученого, но тот жестом остановил нас. Когда же Люкенбах приблизился достаточно близко, чтобы ударить, офф-му раскрыл рот так широко, как могут только змеи, и пронзительно вскрикнул.

Вопль получился одновременно жутким и гармоничным. Он струился, омывал задрожавшие сталактиты на своде пещеры, угрожал в любой миг обрушить их на нас. Но мне показалось, что звук был целенаправленным, тщательно выверенным. Кристаллы над головой зазвенели и зашелестели в ответ. Но ни один из них не упал.

Вой не заканчивался; он был мелодичным и, кажется, хорошо управляемым. Высоко над нами кристаллы продолжали издавать звон и шелест, они сложились в невероятно сладкий аккорд, который внезапно, на удивление резко, завершился неожиданным треском.

Одна тонкая пика отделилась от других сталактитов, словно офф-му специально выбрал ее, и понеслась к нацисту – предвкушая наслаждение, тот все еще ухмылялся от уха до уха. Он явно полагал, что ученый Фи кричит от страха.

Хрустальная пика застыла в воздухе, в нескольких дюймах от головы Люкенбаха. Офф-му контролировал ее одним только голосом.

Крик прервался. Ученый Фи шевельнул губами. По этой команде хрустальное копье изменило угол и скорость падения. А затем ученый сделал осторожный жест. Сталактит описал плавную дугу – и почти элегантно вонзился глубоко в сердце нациста.

Эхо разнесло мучительный вопль по бесконечным пещерам, когда Люкенбах забился в предсмертных конвульсиях.

Он затих на каменистой почве, кровь бурлила под хрустальным копьем, толчками вытекая из груди. Его смерть настолько же потрясла нас с Фроменталем, насколько обрадовала. Гейнор явно пересматривал свою стратегию.

Кузен наклонился и вытащил свой кинжал из холодеющих пальцев Люкенбаха. С некоторым отвращением отступил, выпрямился и посмотрел мне в глаза.

– Я понял, что тебя нельзя недооценивать, кузен. Ни тебя, ни твоих товарищей. Ты уверен, что не хочешь связать свою судьбу с нами? Если уж на то пошло, просто отдай мне Ворон-меч, и я обещаю, что больше не стану тебя преследовать.

Я позволил себе улыбнуться подобной наглости, Фроменталь же произнес:

– Вы не в том положении, чтобы торговаться, мой друг.

– Положение всегда может измениться к лучшему, – Гейнор все еще глядел на меня. – Что скажешь, кузен? Оставайся здесь со своими новыми друзьями, а я верну меч в реальный мир, чтобы бороться с силами Хаоса.

– Да разве ты сам не силы Хаоса? – усмехнулся я.

– Именно с ними я и сражаюсь. Потому мне и нужен Черный меч. Если вернешься со мной, тебя ждут почести и власть – власть принести в мир справедливость, о которой он умоляет! Гитлер всего лишь средство, поверь мне.

– Гейнор, – сказал я, – ты служишь Зверю. Ты принесешь в этот мир только Хаос, и ничего другого.

Настала очередь кузена расхохотаться мне в лицо.

– Глупец! Да ты понятия не имеешь, насколько не прав. Тебя одурачили, раз ты веришь, что я служу Хаосу. Закон – мой господин, и так будет всегда! Все, что я делаю, я делаю лишь для того, чтобы приблизить лучшее, стабильное и предсказуемое будущее. Если ты веришь в такое будущее, переходи на нашу сторону, пока можешь, Улрик. Поверь мне, это ты состоишь на службе Хаоса.

– Подобные софизмы недостойны миренбуржца, – ответил я. – Ты доказал свою преданность злу. Ты любишь лишь самого себя, я слишком часто видел примеры жестокости и бессердечия, чтобы поверить в твою искренность. Ты искренен лишь в одном – хочешь сожрать нас всех до одного. Твоя любовь к Порядку сродни одержимости чистотой у безумца, Гейнор. Но это не гармония, не настоящий Порядок.

Странное выражение скользнуло по красивому лицу Гейнора, словно он вспомнил лучшие времена.

– Ах, кузен. Ну что ж!

– Этих простофиль ничем не убедить, мой господин, – неожиданно вставил встревоженный Клостергейм.

– А вы, герр Клостергейм, тоже считаете себя доблестным слугой Порядка? – спросил Фроменталь.

Клостергейм в упор посмотрел на француза. Мрачно улыбнулся.

– Я служу лишь своему хозяину. И Граалю, чьим хранителем вскоре снова стану. Мы с вами еще встретимся. Как я уже сказал, я попал в свою среду. Этого места я не боюсь и рано или поздно захвачу его, – он помолчал и радостно огляделся. – Как часто я ждал наступления ночи и огорчался приходу дня! Восход солнца – мой враг. А здесь я как дома. Вы меня не победили.

Даже Гейнор удивился его признанию.

– Довольно старомодные взгляды, – сказал я. – Вы, герр капитан, похоже, начитались поэтов-романтиков.

Он смерил меня горящим взглядом и ответил монотонным, будто припорошенным ядовитой пылью, голосом:

– А я вообще старомодный человек, жестокий и мстительный.

– Вам пора уходить, – неожиданно произнес ученый Фи. – Если наши стражи найдут вас в свете, то они вас убьют.

– Уходить? Но куда? И какие еще стражи?

– Уходите во тьму. За пределы света. У нас много стражей, – он обвел рукой заостренные камни, что нас окружали, и показалось, что они немного сдвинулись. И на каждом мне виделось лицо офф-му.

– Время не властвует над нами так, как над вами, князь Гейнор.

Гейнор и Клостергейм нас явно недооценивали. А мы оценивали их объективно. Гейнор фон Минкт стал очаровательной, осторожной гадюкой.

– Если мы сейчас уйдем, то вернемся с армией.

– Здесь пропала не одна армия, – буднично отозвался ученый. – Кроме того, вы вряд ли вернетесь туда, откуда пришли, и вряд ли снова сможете найти вход в наш мир. Нет, вы будете бродить во тьме за рекой и научитесь там выживать… или погибнете, это уж как судьба решит. Там много таких, как вы. Остатки тех самых армий. Целые племена и народы. Вы весьма находчивы, так что сможете выжить без проблем, а может, даже преуспеете.

Гейнор взглянул на него с презрительным недоверием.

– Целые народы? Да чем они там питаются?

Ученый Фи отвернулся от него и пошел в сторону поселения. Терпение его закончилось.

– Насколько понимаю, они главным образом людоеды, – бросил он на ходу.

Затем остановился, чтобы подождать нас. Обернулся. Гейнор и нацисты не сдвинулись с места.

– Уходите! – махнул он рукой.

Гейнор не подчинился.

Ученый Фи снова раскрыл рот, но на этот раз лишь что-то прошептал. С десяток хрустальных копий рухнули у ног нацистов. Мы стояли и смотрели, как Гейнор отдает команды; постепенно отряд исчез в темноте.

– Скорее всего, больше мы их не увидим, – сказал офф-му. – Им придется защищать свою жизнь, так что времени на нападение не останется.

Наши с Фроменталем взгляды встретились. Как и я, он не разделял уверенности ученого.

– Вероятно, и нам пора отправиться в Му-Урию, – произнес он. – Как минимум рассказать о том, что случилось.

– Соглашусь с вами, – отозвался ученый. – И считаю, что из-за сложившихся обстоятельств вам лучше взять волок, а не идти пешком. Мы точно не знаем, как близко сходятся временные потоки в этом сезоне, так что следует действовать осторожно.

Я не заметил в его словах беспокойства, лишь здравый смысл. Фроменталь кивнул и сказал:

– Это должно быть интересно.

– А что такое волок? – спросил я, когда мы распрощались с ученым Фи.

– Не знаю, никогда его не видел.

Когда мы вернулись в мои покои, Равенбранд меня уже ждал. Видимо, офф-му, принимавшие меня, считали, что мне стоит готовиться к худшему.

Я погрузился в беспокойный сон и проспал несколько часов. Снилось мне что-то странное. Белый заяц бежал по подземному ландшафту среди острых скал и нависающих со сводов колонн к башням Му-Урии, его преследовала черная пантера с красным языком. Двое всадников скакали через замерзшее озеро. Доспехи первого, из посеребренной меди, сияли в лучах света, льющегося с бледно-голубого неба. Второй, его противник, был облачен в броню из черного железа, причудливой формы, а шлем его походил на дракона, взмывающего в воздух. Всадник в черном выглядел как мой близнец. Лица первого я не разглядел, но решил, что это Гейнор – вероятно, потому, что только что с ним встретился. Я просыпался и снова засыпал, думая о двойнике, который явно не хотел, чтобы я вмешался и защитил офф-му.

Может, я брежу? Неужели его вижу лишь я один? Есть ли какое-то фрейдистское объяснение моим снам и видениям? А если то, что я видел, реально, – то как это возможно? Я утешал себя мыслью, что в Му-Урии мне удастся узнать хоть какую-то правду. Уна, например, с радостью мне все объясняла. И я решил попросить там помочь мне вернуться в родную Германию, чтобы вступить в борьбу со злом, грозящим поглотить не только Европу, но и весь мир.

Я только проснулся, когда меня позвал Фроменталь. Я очень удивился, увидев на его поясе меч, а за спиной лук и колчан со стрелами.

– Думаете, на нас нападут? – спросил я.

– Лучше подготовиться к неожиданностям. Но, полагаю, у нас есть причины доверять оптимизму ученого Фи. Вашему кузену и его отряду будет чем заняться в Земле за пределами света.

– А почему вы направляетесь в Му-Урию? – спросил я его.

– Надеюсь встретиться с друзьями лорда Реньяра, – отозвался он.

Я не стал его больше ни о чем расспрашивать, завернул меч в холстину и обвязал так, чтобы перекинуть через плечо. Сложил в котомку припасы и перемену одежды, надел привычный охотничий костюм с кепкой, которая здесь выглядела еще более нелепой, чем кепи Фроменталя.

Мы подкрепились чашкой пресноватого бульона, и француз повел меня по кривым улочкам, пока мы не очутились на пологом берегу реки, где вода текла чуть тише. Ученый Фи и несколько офф-му ожидали нас в бухте, оживленно беседуя.

Но внимание мое привлекло судно, стоявшее на приколе. Сначала я подумал, что это живое существо, и лишь затем сообразил, что оно ловко сформировано из какого-то кристаллического камня, в темно-бордовых и малиновых оттенках. Судно казалось вырезанным из цельного рубина, правда, легкого, как стекло, и свободно держалось на воде. Волок напоминал мифическое морское чудовище, которое вынырнуло из морских глубин и окаменело. Когда я рассматривал его морду, одновременно рыбью и рептилью, трепетные ноздри, крепкие челюсти и завитки усов, мне вдруг показалось, что он смотрит на меня. Может, он живой? Какое-то смутное воспоминание не давало мне покоя…

На «спине» волока располагалась большая палуба с огромными седлами, на громадном плоту могли с легкостью уместиться пятнадцать или даже двадцать пассажиров, а управлялся он двумя массивными веслами по бокам.

Меня поразили его размер и искусство резчика, я поделился своим восхищением с Фроменталем, когда мы по сходням взошли на корабль следом за командой, а офф-му заняли свои места у весел.

Француза мои слова позабавили.

– Это чудовище сотворили не офф-му, а сама природа. Они подняли его со дна озера и лишь слегка изменили, чтобы использовать как плот. Разумеется, они сплавляются на нем очень редко – назад его приходится тащить вверх по течению. Тем, что позволили нам воспользоваться волоком, они показывают, что ситуация сложилась серьезная.

– Они опасаются, что Гейнор снова нападет, хотя так легко могут за себя постоять? Может, они и будущее предвидят?

– Миллионы разных вариантов будущего. А это почти то же самое, что не предвидеть вообще ничего. Думаю, они доверяют своим инстинктам и хорошо знают таких, как Гейнор. Они понимают: он ни есть, ни спать не будет, пока не отомстит за то, что здесь случилось. Офф-му до сих пор живы, друг мой, потому что умеют предвидеть опасность и готовы отразить ее. Они не станут недооценивать Гейнора и подобных ему. То, что обитает в Землях за пределами света, должно быть очень опасно, судя по тому, что мне говорили. Но офф-му знают: время от времени эти твари объединяются и пытаются напасть на Му-Урию. Они понимают: Гейнор и Клостергейм достаточно умны и настойчивы, поэтому вполне могут преуспеть и войти в союз с темноземельными племенами. Те ненавидят Му-Урию – когда-то офф-му приняли их с распростертыми объятиями, а затем изгнали во внешнюю тьму.

– Нас тоже когда-нибудь выгонят?

– Ни в коем случае. Погодите, пока доберетесь до Му-Урии! – Фроменталь похлопал меня по спине, предвкушая все те чудеса, которые скоро мне покажет.

Когда мы уселись на местах в середине плота, к нам подошел ученый Фи. Он был очень любезен. Выразил надежду, что мы скоро вернемся и расскажем о своем путешествии. Затем он сошел на берег. Сходни убрали, и худощавые офф-му в кивающих конических капюшонах и струящихся бесцветных одеждах умело навалились на весла; судно вошло по спокойной воде в черное, усеянное водными искрами русло главной реки.

Течение тут же подхватило нас. Команде почти не пришлось ничего делать, лишь направлять чудовище-судно по нужному курсу. Мы двигались с пугающей скоростью, иногда проплывая по порогам, когда река сужалась, нас обступали высокие берега, и вода неслась еще ниже в самые глубины планеты.

Мы, конечно же, понимали, что находимся уже где-то в другом месте, а не на нашей планете. Это Миттельмарх, где действуют законы Страны эльфов.

Темные воды были на удивление прозрачны – настолько, что порой я видел дно с круглыми, обточенными водой камнями. Я бы не удивился, если бы узнал, что мы движемся по каналу, созданному руками людей. Свет становился всё ярче по мере того, как мы приближались к озеру; теплело, что свидетельствовало о том, что внутреннее море является источником цивилизации офф-му. Для них оно имело такое же значение, как для египтян солнце и Нил.

Хотя почти постоянно я мог видеть оба берега, тени и странной формы скалы, свет, исходивший из воды, непрерывно менялся, и казалось, что река населена разнообразными чудовищами. Постепенно я привык к фантасмагории постоянно меняющегося ландшафта. Через некоторое время, залюбовавшись зарослями тонких сталагмитов, что росли на кромке воды, как земной камыш, я вдруг заметил какое-то животное. И немаленькое. Глаза его светились во тьме изумрудно-зеленым и смотрели прямо на меня. Я повернулся к Фроменталю и спросил, что это за тварь. Он удивился. Обычно животные, превосходящие по размеру самих офф-му, тут не встречались. Чуть позже, когда свет стал ярче, я снова разглядел зверя на берегу.

Я уже видел его раньше. Во сне. Огромная кошка, гораздо крупнее самого большого тигра, угольно-черная, с красным языком, свисавшим из пасти, полной острых белых зубов. С двумя огромными изогнутыми клыками. Саблезубая пантера с длинным хвостом, которым она размахивала в разные стороны, пытаясь догнать нас. Тварь из моих кошмаров. Она бежала по берегу рядом с плотом, туда, куда несло нас течение, в столицу офф-му! Теперь и Фроменталь разглядел зверя. Он его узнал.

– Эти кошки раньше никогда не подходили так близко к реке, они боятся ее. Охотятся только в Землях за пределами света. Как правило, их жертвами становятся людоеды. Их очень боятся – они видят во тьме, хоть и не в привычном смысле этого слова. Вам лишь кажется, что они смотрят на вас, на самом деле эти звери абсолютно слепы.

– Как же они охотятся? Как этот зверь может преследовать нас?

– Офф-му говорили, что они воспринимают тепло. Их глаза видят тепло, а не свет. И обоняние у них превосходное. Они могут учуять запах даже на расстоянии мили, а то и больше. Темноземельцы живут из-за них в страхе. Офф-му верят, что кошки – лучшая защита от людоедов.

– А людоеды не охотятся на пантер?

– Они и защититься-то от них едва могут. Предрассудки и огонь – вот все, чем они защищаются, ибо в большинстве своем тоже слепы. Эти твари вызывают в них инстинктивный страх, потому что охотятся на них.

Офф-му тоже встревожились, увидев кошку. Они заговорили по-гречески высокими голосами так, что я почти перестал их понимать.

Фроменталь сказал, что они расценили зверя как знак, как предзнаменование опасности, поэтому так встревожились. Но почему кошка подошла так близко к воде?

– Вероятно, просто из любопытства, – предположил мой друг.

Он помахал рукой ученому Брему, своему знакомому, и пошел поговорить с ним. Вернулся весьма озабоченный.

– Они опасаются, что какая-то сила могла выгнать кошек из привычных охотничьих угодий. Однако есть вероятность, что это просто молодой самец в поисках самки.

Больше черного саблезуба я не видел. Мы стали двигаться медленнее – река влилась в сияющее озеро, чьи берега терялись в угольной тьме.

Постепенно, словно въехав на поезде в большой город, мы стали замечать, как скалы уступают место тонким живым башням офф-му. В этих башнях отражались мягкие оттенки, чистейшие волны цвета, что добавляло им таинственной красоты. Любопытные офф-му выходили на берег или на балконы и наблюдали, как наши гребцы управляются с веслами, держась в потоке, что понес нас в гавань, где уже пришвартовалось несколько окаменевших морских чудовищ, подобных нашему.

С огромным мастерством гребцы провели наш плот вдоль причала, искусно вырубленного в скале. На пристани уже собралась небольшая толпа, чтобы приветствовать нас. В основном здесь были офф-му в разнообразных треугольных колпаках, но затем я узнал невысокую фигурку, что стояла сбоку, и испытал такую радость и облегчение, что сам удивился этому приливу чувств. Уна стала мне очень дорога. Ее бледная красота казалась еще более нереальной в этом мире, чем в моем собственном. Но не из-за этого я так возрадовался душой. А от чего-то неуловимого и тонкого. Возможно, из-за чувства узнавания? Я торопливо спустился с чудного плота на базальтовую пристань, бросился к ней, чтобы поприветствовать, обнять, ощутить тепло и присутствие близкого человека.

– Я рада, что вы здесь, – промурлыкала она и обняла Фроменталя. – Вы прибыли как раз вовремя, чтобы встретиться с друзьями лорда Реньяра. Они принесли неутешительные новости. Как мы и предполагали, наш враг напал по крайней мере на три мира, и все они стратегически важные. Ваш собственный мир находится в смертельной опасности. Даже Танелорн в осаде, на этот раз из-за Порядка, и может пасть в любой момент. А теперь, похоже, и Му-Урии грозит опасность. Это все не случайно, друзья. У нас очень могущественный враг.

Она повела нас из гавани по узким петляющим улицам.

– Но Танелорн не может пасть, – возразил Фроменталь. – Танелорн вечен.

Уна обернулась и очень серьезно посмотрела на него.

– Сама вечность, как мы ее понимаем, в опасности. Все, к чему мы относились как к должному. Все, что постоянно и неизменно. Все подвергается нападению. Амбиции Гейнора могут привести к уничтожению всех разумных существ. К окончанию разумной жизни. К нашему вымиранию. А возможно, даже к уничтожению самой мультивселенной.

– Вероятно, нам следовало убить его, когда он начал угрожать, – вздохнул Фроменталь.

Юная охотница пожала плечами и повела нас к ближайшему узкому зданию.

– Вы бы не смогли убить его, – сказала она. – Это невозможно, с моральной точки зрения.

– Как это? – спросил я.

Она ответила скучным тоном, словно я не мог понять самого очевидного:

– Потому что в тот момент общей истории наших миров он еще не совершил своего самого главного преступления.

Глава девятая

Совещание сфер

Представления о времени в Миттельмархе весьма сложно понять. Это выглядело так: нам суждено прожить много жизней в миллионах альтернативных миров и каждый раз пытаться изменить свою историю, что удается очень редко. Лишь иногда один из нас преуспевает, и именно усилия, направленные на изменения, каким-то невероятным образом поддерживают Вселенную в равновесии. Вернее, множество альтернативных вселенных, которое Уна называла мультивселенной, – в них и проигрывались различные варианты истории нашей жизни.

Уна проявила огромное терпение, объясняя мне все это, но, будучи человеком весьма прозаичным, я никак не мог принять их точку зрения, которая, казалось, противоречила здравому смыслу. Постепенно я начал видеть более широкую картину, и это помогло понять, что наши сны – лишь отголоски других жизней, их наиболее драматичных моментов, а также то, что некоторые из нас могут перемещаться между этими снами и разными жизнями, а иногда даже менять их.

Уна рассказала обо всем этом после того, как отвела в комнату и позволила освежиться. Когда же я набрался сил, она повела меня по извилистым улицам Му-Урии, оживленного, многолюдного города, куда более многонационального, чем я ожидал. Во тьму явно изгнали не всех. Люди всевозможных рас и вероисповеданий занимали целые кварталы – наглядное свидетельство смешения разных культур, в том числе и офф-му. Мы шагали мимо уличных ярмарок, столь популярных в современном Кёльне, мимо домов, которые органично смотрелись бы в городах средневековой Франции. Стало очевидно, что офф-му издавна начали привечать беженцев с поверхности, все они жили сообща мирно и счастливо, сохраняя традиции и обычаи своих народов. Город казался знакомым и в то же самое время экзотичным. Уна вела меня мимо зеркальных базальтовых террас, заросших бледным мхом и лишайниками, резных балконов из белого камня – на них стояли местные жители, почти не отличимые от каменных изваяний. Вечная, сверкающая огнями ночь обладала притягательной красотой. Я теперь понимал, почему многие остались тут навсегда. Пусть они никогда не увидят солнечного света и цветущих весенних лугов, зато и не познают войн, что в любой момент могут лишить тебя и того и другого.

Я вполне разделял чувства людей, решивших жить здесь, но не мог дождаться, когда снова увижу знакомые лица пышущих здоровьем краснощеких крестьян Бека.

Местные жители казались не совсем живыми, хотя очевидно наслаждались жизнью и сумели создать высокоразвитую цивилизацию, в то время как над их головами нависала многотонная толща, их страну окружали темные границы, все звуки были приглушены, а обращение здесь царило несколько преувеличенно вежливое, какое в многолюдных мегаполисах обычно не встречается. Я восхищался их достижениями, но сам по доброй воле ни за что не согласился бы поселиться здесь навсегда. Смогу ли я когда-нибудь вернуться на родину?

Меня снова переполняли отчаяние и разочарование. Я любил свою страну и свой мир. Мечтал о возможности сражаться за все хорошее и честное, что еще не исчезло в них. Я хотел занять свое место среди тех, кто противился трусливому злу. Среди тех, кто встал на пути жестоких сил, стремящихся уничтожить все ценное в нашей культуре. Я сказал об этом Уне, пока мы шли по петляющим каньонам города, восхищаясь садами и архитектурой и приветствуя прохожих.

– Поверьте, граф Улрик, – заверила она, – если у нас все получится, то вам представится возможность снова сразиться с нацистами. Но для этого нужно еще очень многое сделать. Линия фронта на данный момент проходит по крайней мере по трем мирам, и наш враг с каждым днем становится лишь сильнее.

– То есть вы имеете в виду, что я буду бороться за то же дело, если приму участие в вашей борьбе?

– Я имею в виду, что дело у нас общее. А как вы послужите ему, решать вам. Но ваше решение одновременно повлияет и на другие.

Она улыбнулась и взяла меня за руку, ведя по огромной естественной котловине, расположенной в самом центре города. Сталагмиты здесь не росли, а сталактиты на своде скрывала густая тень, падавшая от яркого свечения озера.

Сначала мне показалось, что это большая арена, но зрителей я не заметил. Через котловину проходила широкая дорога, которая, по всей видимости, вела прямо к озеру. Если бы офф-му не так сильно отличались от людей, я бы предположил, что это место создано для проведения военных парадов: торжествующие моряки могли бы пройти здесь победным маршем под ликование зрителей, сидящих с обеих сторон.

Уну рассмешили это мое неловкое предположение и замечания, что дорога такая гладкая потому, что по ней прошли тысячи ног, и что в этом месте пахнет чем-то очень знакомым.

– Скорее всего, вы это место больше не увидите, – сказала она, – если вернется его обитатель.

– Обитатель?

– Конечно. Он жил здесь с офф-му с самого начала времен. Некоторые считают, что они вместе пришли в этот мир, да и город построили вокруг него. Он очень стар и почти всегда спит здесь. Однако порой – видимо, когда проголодается, – он просыпается и направляется туда, – она ткнула пальцем в широкую дорогу. – К озеру. Исчезает на неопределенное время, но всегда возвращается.

Я огляделся в поисках признаков жилья.

– Он живет прямо здесь? Без мебели и без какого-нибудь укрытия? Уна веселилась, видя, как я озадачен.

– Это гигантский змей. Выглядит как волок, но намного крупнее. Он спит здесь и никогда не причинял вреда офф-му. А в прошлом даже защищал их. Они считают, что он уползает на охоту. Странное существо, по бокам у него длинные плавники, почти как крылья у ската, но он все-таки рептилия. Некоторые верят, что у него есть рудиментарные конечности и на самом деле он скорее ящер, нежели змей. Что-то вроде тех выловленных со дна выползин, которые используют вместо плотов, только, разумеется, намного больше.

– Мировой Змей? – спросил я полушутя-полусерьезно, имея в виду Уробороса, который, как считали наши предки, охранял корни Мирового Древа.

Она ответила на удивление строго:

– Возможно.

Затем снова развеселилась и взяла меня за руку.

Я вдруг понял, что перешел границу дозволенного, и обрадовался, что она снова засмеялась и повела меня по извилистым тропинкам – продемонстрировать утонченную красоту водных садов, созданных из натурального камня и искусственно выращенных лишайников. Блестящие брызги света, дымкой висящие над миниатюрным водопадом, отражали нежные оттенки причудливой подземной флоры. Моя провожатая, увидев, насколько я заворожен этим зрелищем, гордилась, будто полноправная хозяйка чудес Му-Урии.

– Разве можно не любить это место? – спросила она, взяв меня под локоть.

Такого дружеского расположения и уютной близости я не испытывал ни с одной женщиной. Совсем размяк и ответил:

– Я уже полюбил его. И считаю офф-му цивилизованным и культурным народом. Достойным подражания. Я мог бы прожить тут целый год, но так и не исследовать все здешние уголки. Но я, фройляйн Уна, не привык отдыхать в экзотических местах, пока моему народу угрожает чудовище гораздо более страшное, чем ручной змей!

Она пробормотала, что разделяет мои чувства и постарается сделать для меня все, что в ее силах. Я спросил о капитане Бастейбле, таинственном англичанине, но она лишь покачала головой.

– Похоже, он отправился в другие края.

– А вы выведете меня отсюда, если, как и он, можете уходить и возвращаться по собственному желанию?

– Существуют дороги сна, – сказала она. – Найти их нетрудно. Но вот вернуться туда, откуда вы пришли, практически невозможно. – Уна подняла руку, предвидя, что я могу рассердиться. – Я обещала, что вы получите шанс сразиться с врагом. Вы же хотите преуспеть в этом деле, насколько возможно?

– То есть вы советуете проявить терпение. А что еще мне остается?

Я понимал, что она говорит искренне, и с чувством сжал ее руку. Казалось, будто я знал ее всю жизнь. Словно она была моей симпатичной родственницей, например племянницей. Когда мы только познакомились, она, как это ни странно, ожидала, что я ее узнаю. Теперь я ее понимал: с точки зрения различных потоков времени мультивселенной мы вполне можем быть одновременно знакомыми и чужими. Она явно приняла меня за кого-то другого, за одну из бесчисленных версий меня самого, которые, если верить ей и офф-му, существовали в постоянно ответвляющихся мирах мультивселенной.

Ее уверенность в том, что у меня не один двойник, а бесконечное множество, не утешала. Подумав об этом, я вспомнил, что хотел спросить ее о двух странных рыцарях, которых недавно увидел. Один из них явно был моим двойником.

Эта новость ее не удивила, а скорее встревожила. Она начала детально расспрашивать меня, я отвечал как мог. Уна покачала головой:

– Я даже не знала, что в действие приведены такие силы. Такие мощные силы. Нужно молиться, чтобы хоть некоторые из них перешли на нашу сторону. Возможно, я неверно поняла или неправильно применила навыки моей матери.

– А кем были эти рыцари в доспехах?

– Один из них Гейнор, судя по тому, как вы описали доспехи. Другой – его смертельный враг, один из ваших величайших аватаров, кому суждено изменить саму природу мультивселенной.

– Значит, он не предок мне, а альтер эго?

– Можно считать и так. Вы сказали, он о чем-то вас просил?

– Я просто предположил.

– Он в отчаянии, – она говорила с чувством, словно о близком друге. – А что увидел Фроменталь?

– Ничего. Это были скорее отблески, а не иллюзия, насколько я понял.

– Не иллюзия, – согласилась она. – Идемте, надо побеседовать с Фроменталем и его друзьями. Они уже нас заждались.

По узким мосткам мы перешли через несколько каналов, похожих на венецианские; они проходили по естественным углублениям и трещинам и снабжали город водой. Меня поразило, как хорошо офф-му приспособились к природным пещерам. Даже Гёте поразился бы, увидев, с каким уважением они относятся к окружающему. Как ни странно, в моем мире описание этой природы, скорее всего, приняли бы за опиумные фантазии Кольриджа или Эдгара Аллана По. Все из-за склонности большинства отвергать любую истину, как бы важна та ни была, если она выходит за узкие рамки их восприятия.

Спустя какое-то время мы вышли на небольшую площадь, и Уна провела меня через арку, по изогнутой асимметричной лестнице мы поднялись в просторную комнату, по меркам офф-му на удивление широкую. Здесь стояла более привычная для людей мебель, большие диваны и удобные кресла, длинный стол, заставленный едой и вином. Фроменталь вел беседу с лордом Реньяром и тремя незнакомцами; как только мы вошли, они поднялись из-за стола, чтобы нас поприветствовать.

Таких расфуфыренных чудаков я видел лишь в операх-буфф. Лорд Реньяр был разодет, как щеголь середины семнадцатого века, весь в кружевах и шитье, и для пущей устойчивости опирался на резную тросточку. На красной шелковой ленте, надетой через плечо, висели ножны со шпагой. Как только он узнал нас, прищуренные глаза его радостно засветились.

– Мои дорогие друзья, добро пожаловать. – Он с неуклюжей грацией поклонился. – Позвольте представить вам моих соотечественников из Танелорна. Лорд Блэр, лорд Брэгг и лорд Брэй. Они хотят вступить в наши ряды, чтобы бороться с общим врагом.

Эти трое были облачены в парадную форму офицеров наполеоновской кавалерии. Лорд Блэр отличался пышными бакенбардами и широкой, почти лошадиной, улыбкой, демонстрирующей крупные неровные зубы. Лорд Брэгг напоминал напыщенного задиристого петуха с бородкой и ярким гребешком, а в широком лице лорда Брэя проглядывало нечто печально-ослиное. Они, конечно, не настолько походили на животных, как лорд Реньяр, тем не менее от них явственно попахивало хлевом. Впрочем, вели они себя весьма дружелюбно.

– Им пришлось пойти тяжелым кружным путем, чтобы добраться до нас, – пояснил Фроменталь. – Они прошли по лунной дороге между мирами.

– Прошли…? – удивился я, решив, что не так понял его.

– Не многие обладают этой способностью, – резко пролаял лорд Реньяр. Его литературный французский был превосходен, но ему приходилось как-то по-особенному кривить рот и напрягать голосовые связки, чтобы произносить слова. – Те же, кто научился этому, не станут путешествовать по-другому. Это мои близкие друзья. Когда мы поняли, какая опасность грозит, то вместе ушли из Танелорна. Нашего Танелорна, разумеется. К сожалению, мы потеряли друг друга во время неприятного приключения. Но наконец-то они добрались сюда и принесли свежие новости о бедственном положении Танелорна.

– Город в осаде, – сказал Фроменталь. – Гейнор, в другой ипостаси, напал на него. Высшие миры на его стороне. Мы боимся, что город скоро падет.

– Если Танелорн падет, то падут и все остальные, – Уна нервно зашагала по комнате. Она не ожидала таких страшных новостей. – Мультивселенная погибнет.

– Без помощи Танелорн, несомненно, ждет беда, – подтвердил лорд Брэгг, в холодном голосе его не осталось даже проблеска надежды. – Почти весь наш мир уже захвачен. Теперь там правит Гейнор от имени Порядка. Его покровительница – леди Миггея Безумная. Он черпает силы у других своих аватаров.

– Мы пришли сюда, – произнес лорд Брэй, – чтобы найти этих аватаров и предотвратить их слияние. В нашем мире это уже произошло. А здесь Гейнор лишь начинает пробовать свои силы.

Я ничего не понял. Уна пояснила:

– Иногда так бывает: с помощью бессмертных инкарнации одного и того же человека могут сливаться. Таким образом они обретают огромную силу, но теряют рассудок. Подобное слияние противно естественному ходу вещей и угрожает стабильности всей мультивселенной! Тот, кто вычерпывает души других своих воплощений, идет на огромный риск и может дорого заплатить за это.

Она так посмотрела на меня, что я отчего-то вздрогнул. Холодок побежал по спине, и внутри все заледенело.

– Мы не можем позволить, чтобы на Му-Урию напали из-за нас, – сказал я. – Давайте организуем экспедицию в Темные земли и первыми нанесем удар. Гейнору придется много месяцев снова набираться сил.

Уна мрачно улыбнулась:

– Мы не можем предвидеть, с какой скоростью время течет для него.

– Но мы же знаем, что можем победить его.

– Это от многого зависит, – перебил меня лорд Реньяр, извинившись. – От чего?

– От того, чьей поддержкой мы сможем заручиться. Позвольте напомнить вам, дорогой граф фон Бек: в нашем мире непобежденным остался лишь Танелорн. У Гейнора могучие союзники. Ему помогает как минимум одна богиня.

– И как же Танелорну удалось до сих пор выстоять? – спросил я.

– Потому что это Танелорн. Вечная святыня. До сих пор ни Хаос, ни Закон не осмеливались нападать на него. Он – воплощение Серых Пределов.

Уна пришла мне на помощь:

– Серые Пределы – это то, благодаря чему существует жизнь в мультивселенной, другими словами, жилы, мышцы, кости и кровь ее, первичная материя, из которой произошло все остальное. Колыбель Святого Грааля. Любые существа могут находиться и общаться внутри Серых Пределов, даже жить там, если им так угодно, но любой конфликт или нападение на них в Пределах бросает вызов самой сути мироздания. Некоторые считают, что это вызов самому Богу. Другие же думают, что если Богом не является мультивселенная, то уж точно Серые Пределы и есть Бог. Я предпочитаю более прозаичный взгляд. Если мультивселенная – это огромное, вечнорастущее древо и оно отращивает ветви, распространяет свои корни и крону во всех направлениях, то каждый корень и ветвь являются новой реальностью, новой историей, а Пределы – это скорее душа этого самого древа. Как бы важна ни была наша борьба, нельзя нападать на Серые Пределы.

– А нападение на Танелорн приравнивается к нападению на Серые Пределы? – спросил я.

– Будем считать, что это тревожный прецедент, – ответил лорд Брэй с иронией, какой я от него даже не ожидал.

– Выходит, Гейнор угрожает существованию первичной материи. И что случится, если он преуспеет?

– Небытие. Конец разумной жизни.

– Но как он может преуспеть?

Моя способность думать логически и стратегически наконец-то взяла верх. Старик фон Аш научил меня рассуждать.

– Прибегнув к помощи могущественного владыки Закона и Порядка. И в том, и в другом лагере есть личности, которые верят: если они возьмут все под свой контроль, то мультивселенная станет лишь лучше – естественно, в соответствии с их представлениями и желаниями. Жизнь богов циклична, время от времени здравый смысл и ответственность уступают место слабоумию и мракобесию. Именно это и произошло с союзником Гейнора в нашем мире.

– Вы сказали «богов»?

– В данном случае богини, – лорд Блэр издал непроизвольный смешок.

– Знаменитая герцогиня Миггея из Долвика. Древний аристократический род Закона.

– Закона? Разве Закон не должен противостоять несправедливости?

– Агрессивное слабоумие – не единственный признак того, что Хаос находится в упадке. Обе силы подчиняются законам мультивселенной. Растут, укрепляются, а затем приходят в упадок и умирают. Находясь при смерти, они отчаянно цепляются за жизнь. Любой ценой. Все прежние связи и понятия исчезают, не остается ничего, кроме растущих аппетитов, они охотятся на живых, чтобы поддержать свои испорченные души. Даже самые благородные владыки и владычицы Порядка порой подвержены разложению, и чаще всего это происходит, когда Хаос находится на подъеме и наиболее активен.

– Не совершайте моей ошибки, – пробормотал Фроменталь. – Не путайте Закон и Хаос с Добром и Злом. И у того, и у другого есть свои хорошие и плохие стороны, свои герои и злодеи. Они скорее олицетворяют противостоящие друг другу нравы человечества в наивысшем своем развитии, когда добродетели обеих сторон сливаются в одном человеке.

– И такие люди существуют?

– Даже несколько, – ответил лорд Брэй. – Они появляются именно тогда, когда это необходимо.

– Надеюсь, Гейнор не один из них?

– Как раз наоборот! – возмущенно протявкал лорд Реньяр. – В нем воедино слились все пороки. Он проклят, обречен на вечное отчаяние и ненависть. Но по своей натуре верит, что поступает так лишь по необходимости.

– И он заручился сверхъестественной помощью?

– В нашем мире – да, – длинное лицо лорда Брэгга ненадолго оживилось. – Владычица Миггея – его правая рука. В распоряжении герцогини Порядка огромные силы, которые действуют по ее велению. Она может уничтожать целые планеты по собственному желанию. Рука Порядка убийственна, когда служит бездумному разрушению, а не справедливости и созиданию. Мы надеялись, что лорд Элрик…

Лорд Блэр начал мерять шагами комнату. Голубые глаза метали молнии, шпоры звенели, бряцала пряжка ремня.

– Как бы мне ни нравилось чесать языком, господа, осмелюсь напомнить, что все мы в опасности и прибыли сюда просить помощи у Серых Владык. Как я понимаю, эти офф-му именно они и есть.

– Думаю, они вряд ли смогут оказать нам реальную помощь. Гейнор угрожает и вашему миру, – лорд Брэгг задумчиво потеребил бакенбарды. – Значит, спасение нужно искать в другом месте.

– И куда вы пойдете? – спросил Фроменталь.

– Туда, куда приведет нас лунная дорога. Это единственный для нас способ путешествовать между мирами, – лорд Брэй почти извинялся. – Раз уж даже Элрика обвели вокруг пальца и опутали чарами…

– Вы научите меня ходить по лунной дороге, чтобы я мог пойти с вами? – тихо спросил Фроменталь.

– Конечно, друг мой! – радостно затявкал лорд Реньяр и хлопнул лапой по широкой ладони Фроменталя. – Для меня большая честь отправиться в путь с соотечественником-французом!

– Тогда я с вами, монсеньор!

Легионер поправил фуражку и отдал честь. Затем повернулся ко мне:

– Надеюсь, мой друг, вы не считаете, что я вас бросаю. Я всю жизнь стремился в Танелорн. Возможно, во время путешествия я смогу отыскать то, что поможет вам бороться с Гейнором. Будьте уверены, друг мой: если вы попадете в беду, я помогу вам всем, чем смогу.

Я заверил его, что сделаю то же самое. Мы пожали друг другу руки.

– Я бы и сам пошел с вами, – вздохнул я. – Но поклялся вернуться домой, как только представится возможность. Сейчас очень многое стоит на кону.

– Судьба ведет нас в разные стороны, – лорд Реньяр словно пытался нас утешить. – Но все мы – разные нити одного и того же ковра. Так что, возможно, когда-нибудь встретимся снова. И, может, даже при более счастливых обстоятельствах.

– Офф-му – народ многочисленный и весьма находчивый, даже если им приходится бороться со сверхъестественными силами, – Уна вклинилась в разговор звероподобных воинственных щеголей, тоже желая сказать напоследок пару слов. – Лучше всего мы с вами сможем послужить Равновесию в наших родных мирах.

Она тоже пожала руку Фроменталю.

– Думаете, Гейнор нападет на город? – спросил грузный легионер.

– Это его история, – туманно ответила она. – Его сон. Не удивлюсь, если он уже выступил в свой величайший поход. Благодаря ему он и получит свое знаменитое прозвище.

– Какое же? – попытался улыбнуться Фроменталь.

– Проклятый.

Когда мы расстались с танелорнцами, которых я про себя назвал «тремя гусарами», я спросил Уну, откуда она так много знает.

Она улыбнулась и еще теснее прижалась ко мне, пока мы шли по сумеречным каньонам, где жизнь текла своим чередом.

– Я дочь крадущей сны, – сказала она. – Моя мать очень известна. Она похищала самые могучие сны.

– А как можно украсть сон?

– Об этом знают лишь крадущие. И только они могут без особых проблем перенести один сон в другой. Или использовать один против другого. Именно так разбогатела моя мать.

– Вы можете украсть сон, где я император, и перенести меня в другой, где я нищий?

– Как понимаю, все несколько сложнее. Но я не получила такого образования, как мама. Главную школу в Каире закрыли, когда я находилась в городе. Кроме того, мне недостает терпения.

Она посмотрела на меня в упор рубиновыми глазами. Я улыбнулся, она тоже ответила улыбкой, но, кажется, слегка расстроилась.

– Значит, вы – не крадущая сны, как ваша матушка?

– Я вообще не говорила, что я крадущая. Я унаследовала ее способности, а не ремесло.

– А ваш отец?

Она вздохнула и рассмеялась, глядя на наши тени на зеленой дороге, словно выложенной из нефрита.

– Ах, мой отец!

Больше она ничего не сказала, так что я решил расспросить о путешествиях между мирами.

– По сравнению с мамой я путешествовала не очень много, – сказала она. – Провела какое-то время в Англии и Германии, но не в вашей истории. Должна признаться, меня завораживают миры, с которыми вы лучше всего знакомы, возможно, потому что мама их очень любила. А вы, граф фон Бек, скучаете по своей семье?

– Матушка моя умерла родами. Я был ее последним ребенком, родить меня оказалось труднее всего.

– А ваш отец?

– Ученый. Ученик Кьеркегора. Думаю, он винил меня в смерти матушки. Почти все дни проводил в старой башне в нашем имении. У него была огромная библиотека. Он погиб во время пожара, который уничтожил ее. Говорят, у него были признаки помешательства или чего-то еще хуже. Я тогда жил в закрытой школе, но о той ночи и о том, что видели жители Бека, ходят странные слухи. Рассказывают всякие небылицы – якобы мой отец разорвал семейную «сделку с дьяволом» и потерял некую реликвию, которую ему доверили.

Я рассмеялся, но вовсе не так беззаботно, как моя спутница. Скорбеть о человеке, так отдалившемся от меня, было не очень сложно; полагаю, что и он не слишком горевал бы, если бы это я погиб в том пожаре. Сын-альбинос вызывал у него отвращение. Или как минимум неприязнь. Но как ни пытался я отдалиться от родителей и их проблем, мне это не удавалось. Отец ожидал, что я исполню семейный долг, хоть и не любил меня так, как любил моих братьев.

Уна не стала расспрашивать меня дальше. Я всегда поражался тому, какую бурю чувств вызывали во мне воспоминания о детстве.

– У нас обоих сложная семейная история, – с сочувствием промурлыкала она.

– Но, несмотря на это, я все еще намереваюсь вернуться в Бек, – настоял я. – Неужели нет возможности отправить меня домой как можно скорее?

Она с сожалением покачала головой.

– Я путешествую между снами. Я живу в историях, которые, как считают, способствуют росту и восстановлению мультивселенной. Некоторые верят, что посредством снов мы можем попасть в другую реальность. Что мы – это совокупность и воплощение всех наших мечтаний, желаний, идеалов и потребностей. По другой теории, мы лишь сон мультивселенной. А по третьей, мультивселенная снится нам. А у вас есть какая-нибудь теория, граф фон Бек?

– Боюсь, все эти идеи слишком новы для меня. Мне даже сложно поверить в то, на чем они основаны. – Я обнял ее за плечи, чувствуя, что она почти отчаялась, слушая меня. – Если я во что и верю, то в человечество. В нашу способность вытащить себя из болота необузданной алчности и бездумной жестокости. В наши благие стремления, которые создадут гармонию, и никакие враги не смогут ее разрушить.

Уна пожала плечами.

– Беспокойные псы набивают брюхо до отказа, – сказала она. – А затем блюют.

– Вы настолько циничны?

– Нет. Но нам, Рыцарям Равновесия, предстоит долгая битва, чтобы достичь этой гармонии.

Я и раньше слышал подобную фразу и спросил ее, что это значит.

– Некоторые используют этот термин, чтобы описать нас, тех, кто трудится ради справедливости и равенства во всем мире, – пояснила она.

– А я тоже один из этих рыцарей?

– Думаю, вы и сами это знаете.

После этих слов Уна сменила тему и начала рассказывать о луноцветах (так она их назвала), которые каскадами ниспадали по узким террасам со шпилей Му-Урии.

Несмотря на все опасности и открывшиеся мне тайны, я понимал: увидеть такую красоту дано не многим. Она превзошла все мои ожидания, обладала такой силой и осязаемой реальностью, какие не могли привидеться даже курильщику опиума. Я понимал, что это не сон. Невозможно было не осознать реальности этого мрачного каменного мира.

Уна четко дала понять, что больше не станет отвечать на мои вопросы, и некоторое время мы просто молчали, восхищаясь талантом архитекторов офф-му: они смогли вписать свои творения в окружающую природу, придав городу настолько естественную целостность, какой я прежде не видел в подобных поселениях.

Когда мы наконец оторвались от созерцания волнистой завесы из прозрачного камня, что будто колыхалась в сиянии озера, я заметил человека; он стоял шагах в четырех от меня. И тут же замолчал, потому что смутился: это вновь был мой двойник, в вычурных черных доспехах, невероятно похожий на меня. Высокие скулы, чуть изогнутые брови, горящие красные глаза, кожа цвета чистой слоновой кости. Он кричал, обращаясь ко мне. Кричал, а я не слышал ни одного слова.

Уна тоже увидела его и узнала. Попробовала было подойти, но он зашагал по дороге, жестами приказывая следовать за ним. Он шел все быстрее, и нам пришлось бежать, чтобы не отстать. Мы петляли по узким туннелям, поворачивали, спускались вниз, сбегали по ступеням, проходили по мостам, следуя за рыцарем до самой окраины города, пока не добрались до отдаленного острова. Все это время он шел впереди, направляясь к берегу реки. Иногда исчезал в тенях и появлялся вновь в мигающем серебристом свете. Иногда поглядывал назад, и на лице в черном шлеме читалась тревога. Я был уверен: он хотел, чтобы мы шли за ним. От яркой вспышки я на мгновение ослеп и потерял его из виду. Уна обогнала меня. Кажется, она все еще его видела. Я бросился вдогонку.

А затем впереди раздался внезапный мучительный крик, вопль скорби и ужаса. Я поспешил туда и увидел: девушка упала на колени рядом с мертвым телом, которое я сперва принял за незнакомца в черных доспехах.

Но незнакомец исчез. На земле лежало тело огромной саблезубой пантеры, той самой, что бежала за плотом, пока мы плыли в город.

Уна подняла заплаканные глаза.

– Это наверняка сделал Гейнор, – сказала она. – Убил ради удовольствия.

Я огляделся, все еще надеясь увидеть незнакомца и гадая, не он ли убил кошку. Мне показалось, что я заметил серебристо-медный отблеск и услышал издевательские нотки в журчании реки, но двойника не увидел.

– Вам знаком этот зверь? – спросил я Уну, которая, стоя на коленях, обнимала огромное кошачье тело.

– Знаком? – Худенькое тело Уны дрожало от безутешных рыданий. – Да, граф фон Бек, я ее знала. – Она замолчала, пытаясь справиться с чувствами. – Мы были ближе, чем сестры.

Слезы снова покатились градом, сверкая серебром на ее белоснежных щеках. Я решил, что ослышался.

– Только Гейнор, – прошептала она, вставая с колен и озираясь вокруг. – Только он настолько жесток, решителен и хитер, чтобы первым напасть на наших пантер. Они – главная защита Му-Урии.

– Вы сказали, она была вашей сестрой? – Я удивленно смотрел на крупную черную кошку с изогнутыми белыми клыками размером с кинжал. – Эта пантера?

– Знаете ли, – сказала она рассеянно, все еще пытаясь прийти в себя, – я ведь все-таки дочь крадущей сны. Так что могу выбирать.

А затем из-за ближайшей колонны вышел Гейнор в эсэсовской форме. В одной руке он держал короткий костяной лук, другой натягивал тетиву. Тонкая серебряная стрела целилась прямо в сердце Уны.

Она потянулась к своему оружию, но замерла, поняв, что преимущество на стороне Гейнора.

– Мне тут довелось пережить много интересного и кое с кем познакомиться, кузен, – сказал он. – А еще я усвоил несколько полезных уроков. В общем, время пролетело незаметно. А как твои дела?

Глава десятая

Складки времени

Мой Ворон-меч остался в комнате, где я остановился. Уна не могла выстрелить из лука, а другого оружия у нее не было. Гейнор выбирал, кого из нас прикончить. Рука его дрожала, но он стоял слишком далеко, так что я не мог наброситься на него.

Здравый смысл подсказывал мне, что убивать нас ему невыгодно. Ему нужен мой меч. Кроме того, он, похоже, уже забыл о существовании неподвижных и неторопливых стражей офф-му.

– Ты помнишь, кузен, что не всех стражей города можно сразу заметить? – сказал я. Он презрительно улыбнулся.

– Они для меня не опасны. С последней нашей встречи я через многое прошел и повидал все и вся. И обрел могущественных помощников, кузен. Сверхъестественных помощников. Мы уже начали осаду Танелорна. По сравнению с ним защита офф-му довольно наивна. Это прекрасное царство, если понимаешь, как тут нужно действовать. Я научился многому, что пригодится мне, когда я заполучу Грааль.

– Думаешь, ты так легко сможешь вернуться?

– Да, кузен, для меня это несложно. Понимаешь ли, я приобрел несколько новых друзей с тех пор, как мы с тобой так нехорошо расстались. Когда ты с ними познакомишься, то сразу начнешь самозабвенно просить у меня прощения. С радостью побежишь домой, чтобы принести мне Ворон-меч, пока я тут развлекаю твою милую молоденькую подружку.

Говорил он с показной бравадой, да и глаза у него бегали. Я презрительно бросил:

– Если бы меч был со мной, ты бы вел себя гораздо приличнее. Опусти лук. Это ты убил пантеру?

– Вот уж нет, кузен, лук будет натянут во избежание… А что, большая кошка сдохла? Должно быть, какая-то эпидемия. Нечто вроде страшной чумы, которая поражает кошачьих.

Стрела все еще смотрела мне прямо в сердце, но словесные шпильки явно предназначались Уне. Она молчала. Слова произвели обратный эффект: вместо того чтобы прийти в бешенство, она лишь взяла себя в руки.

– Ваши заявления беспочвенны, князь Гейнор. А цинизм лишь приведет к поражению. В будущем вас ждет вечное отчаяние.

Он совсем развеселился. Потом нахмурился и вернулся к делу.

– Действительно, я надеялся, что обнаружу тебя здесь с мечом, Улрик. Давай договоримся: принеси клинок, и я пощажу девчонку.

– Я отвечаю за меч. И отдать его не могу. Моя честь зависит от того, как я распоряжусь им…

– Ха! Честь твоего отца тоже от этого зависела, и мы-то знаем, насколько хорошо он защищал то, что ему доверили!

Он открыто издевался.

– Что доверили?

– Идиот! Фон Беки держали в руках самые могущественные мистические артефакты во всей мультивселенной. Твой отец-слабак бормотал заклинания вуду и прибег к колдовству, поэтому тебе достался только один из них. Он, видите ли, боялся, что кто-нибудь их украдет! Твоя семья не заслуживает такой судьбы. Отныне я и мои наследники будем хранить эти объекты силы вместе. Навсегда.

Я оторопел. Он что, с ума сошел? Гейнор считал, что я понимаю, о чем он говорит, но я едва улавливал смысл его слов.

– Решайте, только быстро. – Он слегка натянул тетиву. – Кто из вас пойдет за мечом, а кто останется в заложниках?

Уна вдруг втянула голову в плечи и отшатнулась. Гейнор тут же нацелился на нее. Черное сверкающее тело, распростертое у ног Уны, неожиданно дрогнуло. Огромные мышцы напряглись. Хвост дернулся. Длинные усы зашевелились. Блеснули зеленые глаза. Большой черный нос втянул в себя воздух.

Уна оторопела, Гейнор же выругался, когда саблезубая кошка медленно поднялась на лапы; горящие глаза искали врага, в огромных желтоватых клыках отразился свет реки. А затем я увидел фигуру человека, стоявшего плечом к плечу рядом с гигантской кошкой. Моего двойника.

Неужели он смог оживить пантеру? Гейнор почти не скрывал страха. Уне хватило здравомыслия, чтобы вцепиться в мою руку, спрятаться за ближайшим сталагмитом и наблюдать из укрытия.

Альбинос-двойник что-то сказал Гейнору. И взмахнул рукой. Неожиданно и он, и пантера исчезли. Гейнор сунул стрелу за пояс и скрылся во тьме.

Произошедшее меня озадачило. Я попытался расспросить Уну, поняла ли она больше моего, но она помрачнела и заторопилась обратно в город.

– Нужно предупредить их о том, что произошло. На это уйдут все ресурсы.

– Но что это значит? Кто он, эта странная версия меня самого?

– Если быть точным, это вы – его версия, – ответила она. – Это Элрик из Мелнибонэ, он несет величайшее бремя ради нас всех.

– И он из… Откуда? Из альтернативной реальности?

– Некоторые называют это «ветками» или «бранами». А еще «королевствами» или «измерениями», но все это лишь различные версии нашей Вселенной.

Она настойчиво выбирала самые извилистые улочки Му-Урии, стремясь уйти как можно дальше в город.

– Мой двойник, как и вы, путешествует по разным мирам? Он вас знает?

– Только в своих снах, – отозвалась она.

Мы запыхались. Я понятия не имел, куда она меня ведет, но Уна не собиралась останавливаться.

Хотя я ощущал, что мы еще в опасности, голова разрывалась от тысячи неотвеченных вопросов. Их было так много, что я даже не мог подобрать слов. Мы прошли сквозь высокую арку, потом по длинному коридору, затем по короткому помосту поднялись в зал с низкими потолками и длинными каменными скамьями, стоящими вокруг огромного прозрачного круга.

Я сразу вспомнил о монастырских трапезных. Зал освещали высокие стаканы, наполненные водой. В воздухе разливалось спокойствие. Даже тени здесь были мягкими. Изредка по кругу в центре зала пробегала рябь, и из угольно-черных тени становились темно-серыми.

Уна усадила меня на скамью во втором ряду. И почти сразу же начали прибывать первые офф-му – мрачные выражения на длинных лицах, молчаливый вопрос в глазах. Я не заметил, чтобы девушка подавала какой-то сигнал. Наверное, одного нашего присутствия хватило, чтобы старейшины офф-му немедленно собрались. Некоторые выглядели так, словно их оторвали от чего-то важного. Очевидно, они считали, что дело серьезное. Но как она позвала их? Неужели мысленно связалась с коллективным разумом? Каким прекрасным и открытым было лицо ее, когда она общалась с местными жителями! Эти существа обладали какой-то нечеловеческой грацией, казалось, что я нахожусь рядом с ангелами. Пробормотав слова приветствия, они уселись у обсидианового круга и угрюмо выслушали все, что узнала и увидела Уна.

– Возможно, против Му-Урии вышла в поход уже целая армия, – неуверенно добавила она.

Офф-му выразили признательность и сосредоточились на зеркально блестящем каменном круге, у которого собрались. Что они надеялись увидеть в своей версии хрустального шара? Или это устройство позволяло им настроить коллективное сознание? Потом что-то сверкнуло, и я отшатнулся, прикрыв глаза руками. Подумал, что эта вспышка ослепила и офф-му, но они сидели всё так же спокойно. Защищая глаза руками, я нашел Уну. Она тоже прикрывала лицо.

– Что случилось? – спросил я.

– Похоже, они умеют искривлять свет, – прошептала она.

Затем ужасная золотисто-белая вспышка погасла, и глаза немного привыкли к остаточному свечению. Я разглядел источник света. В центре круга возник трехмерный и абсолютно реальный каменный куб, висящий в воздухе. От него исходила слабая и очень приятная на слух вибрация, она вызывала в памяти странные воспоминания, самые чистые и невинные моменты, когда мысли, дела и идеи находились в полной гармонии друг с другом. Казалось, перед кубом вот-вот появится сам честный рыцарь Парцифаль и преклонит перед ним колена.

Камень на глазах начал меняться.

В полном восхищении смотрел я на то, что всегда считал лишь прекрасной легендой. На величайшую золотую чашу, украшенную хрусталем и драгоценными камнями, наполненную густым красным вином, что переливалось через край. Свет впитывал рубиновые капли, наливаясь золотом, и весь зал, где совещались офф-му, словно ожил, наполнившись темными разноцветными завитками света.

Мои чувства не могли впитать все, что происходило. Я ослабел и желал лишь одного – воссоединиться с Ворон-мечом, хотя на то не было ни единой причины. Мне казалось: как только я притронусь к рукояти, черный клинок наполнит меня силой. Но меч лежал в моей комнате, а я не мог заставить себя покинуть зал, покинуть чудесную чашу. Грааль стал еще больше. Офф-му в треугольных капюшонах качали головами, кивали, словно даже им это зрелище казалось необычным. Угловатые тени смягчались, ложась рядом с округлым камнем.

Зазвучали голоса офф-му, одна-единственная нота превратилась в хорал, слово, мантру, казалось, что от нее сейчас завибрирует целый мир. Свет и тьма сотряслись и смешались. Чаша преобразилась, превратившись в золотой посох с каменьями; он медленно вращался в воздухе над обсидиановым кругом.

Напев изменился, и теперь посох начал расти и расширяться. На какой-то миг он принял вид младенца с круглым блаженным лицом. Затем снова стал посохом, но продолжал менять форму, пока не превратился в одну-единственную стрелу. Символ Закона. Затем в целый пучок стрел – они смотрели вверх, раскрывшись веером над блестящим кругом. Восемь золотых, украшенных каменьями стрел медленно вращались в воздухе. Символ Хаоса.

Офф-му сосредоточились на круге из сверкающего обсидиана. На нем начало быстро проявляться трехмерное изображение. Из камня прямо на нас выезжали всадники. Иллюзия казалась очень реалистичной, почти как в кино. Только все происходило в жуткой реальности. Гейнор в вычурных доспехах скакал на белом жеребце, чьи слепые глаза смотрели вверх, но поступь была легкой и уверенной. За ним, на бледных и тоже слепых лошадях, все еще в черной с серебром форме, двигался отряд эсэсовцев почти в полном составе. Их возглавлял Клостергейм. Все они были в плащах и с самым разнообразным древним оружием в руках. Следом неслась невообразимая толпа чудовищ и карикатурных существ – они будто сошли с полотна Босха. Вполне возможно, что художник не придумал их, а рисовал с натуры. Длиннорукие, длинноголовые, с огромными близорукими глазами. Их вытянутые сопящие рыла доказывали: нюхом они пользовались больше, чем зрением. Эти подвижные пародии были гораздо крупнее всадников, скачущих впереди; все вместе они выглядели игрушечными солдатиками из двух разных наборов. Дикари вооружились дубинками и топорами. В их рядах имелись также лучники и мечники. Разнузданная толпа, а не дисциплинированная армия. Сотни и тысячи дикарей.

– Труги, – сказала Уна.

Я начинал понимать, почему офф-му не опасались этих обитателей пограничных земель. Великанам не хватало ни ума, ни целеустремленности, чтобы вместе напасть на Му-Урию.

Один офф-му что-то пробормотал, и Уна кивнула.

– Все пантеры пропали, – сказала она. – Они больше не защищают нас от тругов. Мы не знаем, погибли ли кошки, околдованы или просто исчезли.

– Как они могли исчезнуть?

– Под действием могучего заклинания.

– Заклинания? – скептически переспросил я. – Вы сказали «заклинания», фройляйн? Неужели мы настолько отчаялись, что готовы прибегнуть к колдовству?

Она нетерпеливо перебила меня:

– Называйте это как хотите, граф фон Бек, но по-другому не скажешь. Они чувствуют Призыв. Существо, которое намного сильнее, чем все обитающее в этих пещерах. Возможно, Владыка Высших Миров. А это значит, что Гейнор каким-то образом вызвал его из другого мира и заключил союз. И если они способы привести с собой все силы, то их будет почти невозможно победить. Но некоторым из них требуются люди, вроде Гейнора и его армии.

– Эти «труги» такие огромные.

– Только здесь, – отозвалась она. – На некоторых ветвях они совсем крохотные. Они не из Высших сфер, но именно такие, какие есть, твари глубин. Пушечное мясо Гейнора. Если его колдовские чары окажутся достаточно сильными, они нас просто уничтожат.

– Похоже, вам довелось пережить подобное нападение в прошлом, – сказал я.

– И не один раз. Борьба идет постоянно, поверьте мне. Вы даже представить не можете, что начинается в вашем собственном мире.

Необходимость взять в руки Ворон-меч становилась все острее. Уна продолжала совещаться с офф-му, и я сказал им, что скоро вернусь.

Я бежал по змеящимся улицам в неверном свете реки, ориентируясь по приглушенным цветам и формам зданий, пока наконец не пришел к себе. Сразу же бросился в комнату, где оставил меч. К моему величайшему облегчению, тот все еще лежал в нише у моей постели. Я развернул ткань, чтобы убедиться, что это действительно мой любимый клинок. Темная вибрирующая сталь замурлыкала, признав меня.

Сунув Равенбранд в импровизированные ножны, я повесил его через плечо и пустился в обратный путь по узким петляющим улицам, замечая, как ложатся отблески серебристого света, как движутся тени и меняются цвета на стенах, на которых они разводили свои странные сады.

Я пересек центральную площадь и подходил уже к улице на другой стороне, когда услышал за спиной издевательский смешок. Обернувшись, я уперся взглядом в торжествующий взгляд кузена Гейнора. Он целился в меня из лука.

Я даже не предполагал, что ему хватит смелости проследить за нами до самого сердца Му-Урии. Не представлял, что можно сразу увидеть две версии одного и того же человека: первый вел жуткую армию на великий город, другой уже находился в нем.

Жестокая усмешка заиграла на губах Гейнора.

– Вижу, кузен, не ожидал. Мое альтер эго занято на другом фронте, так что я могу напасть с этого фланга. Это же мечта любого генерала, не так ли?

У него прямо слюна капала, когда он смотрел на меч.

Клинок зачаровал его, привел почти в полнейший экстаз.

Не раздумывая, я перехватил рукоять меча – направил острие вниз, чтобы при возможности без усилий выбить лук из рук Гейнора. Нужно было лишь заставить его подойти ближе. Но он осторожничал. Держался на расстоянии, со стрелой наготове. В стрельбе из лука он был несомненным новичком, но, похоже, уже успел многому научиться.

Ничего другого мне не оставалось. Лишь ждать, пока он приблизится.

Я начал постепенно, очень осторожно двигаться вперед, пытаясь сократить дистанцию между нами. Но Гейнор ухмылялся и качал головой.

– С чего это ты решил, кузен, что у меня есть хоть одна причина оставить тебя в живых? Ты владеешь тем, что нужно мне. Убью тебя и заберу клинок.

– Для этого ты мог бы застрелить меня и в спину, – сказал я, и в этот миг он выпустил стрелу. Она задела мое левое плечо. Я удивился, не почувствовав боли, и лишь потом сообразил: стрела застряла в плотной ткани моей твидовой куртки-норфолка. Кожу даже не оцарапало.

Прежде чем он успел вновь натянуть тетиву, я сделал несколько торопливых шагов и приставил острый, как игла, клинок к его горлу.

– Брось оружие, кузен, – потребовал я.

Бок кольнуло; я посмотрел вниз и увидел прижатое к моей груди лезвие нацистского кинжала. Поднял голову и посмотрел в безжизненные глаза худощавого Клостергейма.

– Значит, и у вас есть близнец, – вздрогнул я.

– Мы все такие, – пробормотал он. – Мы все. Нас миллионы.

Он был отстранен и взволнован. Даже нервничал.

Ситуация сложилась патовая – мой клинок у горла Гейнора, кинжал Клостергейма у моих ребер.

– Опустите меч, – сказал он. – И положите его на землю.

Я расхохотался ему в лицо.

– Клянусь, что лучше умру, чем отдам вам Равенбранд.

Гейнору не терпелось:

– Твой отец тоже поклялся, что умрет, защищая семейную реликвию. И умер. Улрик, кузен мой драгоценный. Отдай Черный меч, и я гарантирую, что тебе будет позволено и дальше жить в Беке со всей твоей деревенщиной, в замке, как ты и привык. Никто тебя больше не побеспокоит. Поверь мне, кузен, среди нас есть такие же идеалисты, как ты, готовые испачкать руки ради того, чтобы посадить райские семена. Не желаешь мараться – дело твое. Но я уже сделал свой выбор. Я готов принять необходимость ради установления порядка в мультивселенной. Понимаешь?

– Понимаю лишь одно: ты сошел с ума, – ответил я.

Он расхохотался.

– Сошел с ума? Да мы все такие, кузен. Мультивселенная свихнулась. Но мы вернем ей разум. Сделаем ее такой, какой захотим. Разве ты не чувствуешь, что и сам меняешься? Это единственный способ выжить. Именно так выжил я. Человеческий мозг не способен испытать такую интеллектуальную и эмоциональную перегрузку – и не измениться в корне. Неужели ты до сих пор считаешь себя тем же самым человеком, который сбежал из концлагеря?

Он говорил правду. Я не мог остаться таким, как прежде. И все же он пытался сбить меня с толку.

– Герру Клостергейму придется убить меня, – ответил я. – Потому что добровольно я не стану тебе служить и меч не отдам.

Ситуация стала совсем безнадежной. Я поднял взгляд. За спиной Гейнора через всю площадь мчалась к нам знакомая фигура. В черных узорчатых доспехах и мудреном шлеме. Красные глаза горели, бледная рука выхватила меч. Он пробежал прямо сквозь Гейнора, который ничего не заподозрил. Зеркальное привидение. От него исходило ужасное, отчаянное ожидание. Мне захотелось отпрянуть, но разум подсказывал, что надо держаться до последнего.

Фигура двигалась на огромной скорости. И я боялся, что двойник собьет меня с ног. Он не остановился, не пробежал сквозь меня. Вместо этого он влетел прямо в меня. Весь целиком, с доспехами и шлемом, проник в меня, одетого по моде двадцатого века, и впитался без остатка! Мгновением раньше я был один. Теперь раздвоился.

Нас стало двое в одном теле. Ни секунды я в этом не сомневался. Просто не мог. Неожиданно раздвоилась память. Появились две личности, отличные друг от друга. Два будущих. Чувства тоже раздвоились. Но и общее у нас с двойником тоже было. Усилилась ненависть к Гейнору, его жестокой своре и всему тому, что он представлял здесь и в моем мире. Решительность моего двойника только усилила мою и разожгла гнев. Я сразу понял, что этого он и добивался. Он сознательно сложил наши силы. И я мог полагаться на него, ведь во многом он был мной. Двойник не мог мне солгать. Только себе. Черный меч вдруг начал пульсировать и бормотать, красные руны побежали вверх и вниз по лезвию, словно вены. Я чувствовал, как клинок корчится в руке. Он ожил по собственной воле и поднялся вместе с рукой, до самого плеча. Я издал дикий боевой клич, меч наполнял тело волнующей силой, тысячами противоречащих друг другу мыслей и чувств, жестокостью, не знакомой мне прежде, и желанием убивать. Я ощутил вкус сладкой крови и горьких душ, которые вскоре поглотит мой меч. Облизнул губы. Я оживал!

Зверь вернется в нору, воробей в поля.

И клинки сойдутся, души исцеля.

Это произнес я. Мантру. Окончание длинного хорала. А может, заклинание. На языке, который одна половина меня вообще не понимала, а другая знала в совершенстве. Но ни один из нас на этом языке в обычной жизни не говорил. Я понимал свои мысли на обоих, они не особенно отличались, хотя другой, более древний язык, состоял из шипящих, щелкающих и горловых звуков, от которых перехватывало дыхание. Второй же, совсем древний, звучал намного мелодичнее. Но только он вообще не принадлежал людям. Его требовалось учить, каждый звук и значение слова.

Я промучился много лет, чтобы овладеть им.

Правосудия суть в двух чашах.

Гармонии – в двух мечах.

В лунном свете лежит путь владыки.

Победы суть в двойниках.

Близнецы управляют змеем.

Кровь течет, и течет вино.

Река несет воды и знаки.

И двое сольются в одно.

Мое альтер эго сосредоточилось на заклинании. Благодаря ему он мог совершать самые невообразимые чудеса. Конечно же, я сразу все понял, потому что мы стали единым целым. Две личности в одном теле – я вдруг осознал, что, вероятно, многие люди так и живут. Они в здравом уме, но в то же самое время совмещают несколько личностей. Столько решений, столько возможностей и препятствий! Чтобы понимать это, миллионам наших «я» приходится выбирать единственный путь из миллионов дорог, которые почти ничем не отличаются от первоначальной, или же, наоборот, отличаются радикально. Чтобы видеть мультивселенную как единое целое, чтобы не терять из виду ни один из миров, не отказываться от возможностей! Какой невероятный дар. Все, что нужно – найти дорогу. Теперь я понимал, насколько привлекательна такая жизнь и почему Уна и ее мать и бабушка неизменно выбирали ее.

Остроту момента не снизило то, что я осознал вечность. Теперь я мог защищаться, напасть на Гейнора, о чем давно мечтал, так как теперь наши с Элриком навыки сложились. Я знал, как действовать в бою и одновременно творить заклинание, ибо такие способности развивают в себе все чистокровные мелнибонийцы, а я стал одним из них. Наши древние предки вступали в союз с элементалями мультивселенной. С силами земли, воздуха, воды и огня.

Многие из этих союзов не распались до сих пор. Я мог призвать все силы природы, хотя и не всю природную силу. Управлять ветром, огнем, формой земли, течением воды, общаться с великими тотемными животными, от которых произошли все звери и которые могли по желанию повелевать целыми легионами. Все это было неописуемо и чудесно. Лишь некоторые из этих союзников желали чего-то большего, чем обычное удовлетворение потребностей, и начинали вмешиваться в дела людей и богов, несмотря на то, что пользовались уважением Владык Высших Миров. Лишь изредка элементали соглашались принять участие в войнах смертных, когда их призывали. Я мог воспользоваться этими силами, понимая, какую цену придется заплатить за это и что мне потребуется такая физическая и психологическая поддержка, какая никогда не требовалась в мире фон Бека. Реальность здесь напряженная, и на кону стоит намного больше, чем я мог себе когда-либо представить.

Требовалась энергия, чтобы задействовать мышцы и легкие, требовалась энергия для тела воина и разума колдуна. И есть лишь два источника такой энергии. Первый – сбор трав и других ингредиентов, позволяющих вести активную жизнь. Второй источник – меч. Осознав, что делает меч, я как обычный человек испытал отвращение. Но в то же время понимал: выжить смогу только с его помощью, и он не позволит мне действовать против своих же интересов. Моя любовь к Равенбранду не ослабла, но я стал относиться к нему с большим уважением. Мой меч явно мог выбирать, кому позволить им пользоваться.

Все мои упражнения с клинком всплыли в памяти, словно я готовился к битве. Драка меня не смущала. Я желал драться, хотел пустить кровь.

– Князь Гейнор, – на фоне аристократического высокомерия Элрика мои саксонские манеры выглядели развязными, – ваша смерть пришла за вами так рано?

Помятое лицо мадьяра вытянулось.

– Кто ты? Ты управляешь этим человеком?

– Вы ведете себя бесцеремонно, князь Гейнор. Ваши вопросы оскорбительны, а формулировки примитивны. Я потомок королевского рода Мелнибонэ, ваш властелин. Бросьте лук, или мой меч испьет вашу душу.

Гейнор испугался, увидев, как я изменился, хотя и догадался, почему.

К такому он готов не был. Кинжал Клостергейма больше не впивался мне в бок. Кажется, до мертвенно-бледного коллеги Гейнора что-то начало доходить. Он видел, как Элрик пробежал сквозь его хозяина и проник в мое тело.

Он знал, кто это был, – и испугался.

Меч жаждал поглотить их души. Я чувствовал, как его жажда через рукоять вливается в мою руку. Старался противиться как мог, но меч требовал все больше и больше.

– Ариох! – произнес я. – Ариох!

Имя ощущалось на губах, как самое драгоценное вино. Я слился воедино с существом, для которого слова имели вкус, а музыка – цвет.

– Здесь он не придаст тебе силы, – взял себя в руки Гейнор. И опустил лук. – В Му-Урии ты бессилен. Здесь правит Закон.

Я овладел дрожащим клинком. Сунул его в самодельные ножны. Гейнор раскрыл карты. Возможно, показал и свою слабую сторону. Может быть, его сверхъестественные союзники тоже не способны войти в Му-Урию сами по себе? Может, у города есть и другая, невидимая защита?

– Лишь до тех пор, пока город не падет, – ответил я неожиданно.

Только сейчас Гейнор понял, что раскрылся, и ухмыльнулся. Теперь мне стало ясно: он пробрался в город с несколькими верными людьми, но не смог воспользоваться силой союзников. Нужно отдать должное его отваге, раз он пришел за Ворон-мечом с одним лишь Клостергеймом.

– Ты многое понял о мультивселенной, кузен, – сказал Гейнор.

– Благодаря снам и занятиям, – ответил я. – Здесь я по просьбе своего родича. Иначе не стал бы вмешиваться.

– Родича?

Я насторожился. Теперь я знал то, чего раньше не знал Улрик.

Ощутил знакомые древние ароматы, различал оттенки запахов. Начал интересоваться тем, что меня окружало.

Заметив, что я отвлекся, Гейнор отступил на несколько шагов, чтобы я не смог его достать. Закричал, замахал руками. Клостергейм выхватил клинок и бросился к нему. Я заулыбался, предвкушая игру. Левой рукой прижал ножны к телу, чтобы при необходимости быстро выхватить клинок. Он запел и задрожал, чувствуя мое меняющееся настроение.

И слух мой стал острее, чем у фон Бека. Я услышал быстрое шуршание в тени. Может, могущественные союзники Гейнора ему тут и не помогут, но его банда уже рядом. Все-таки он не осмелился войти в город в компании одного Клостергейма. Когда кошек можно было больше не бояться, они набрались храбрости пойти за Гейнором, повиноваться ему. Карикатурные великаны, которых Уна называла тругами. Они принюхивались и урчали в ожидании кровавого пиршества. Я вспомнил, что офф-му назвал их каннибалами.

Я засмеялся.

– Какая ирония!

Одно незаметное движение, и меч вновь оказался на свободе. Алые руны побежали по клинку.

Сталь пульсировала и стонала. Я мягко, словно кот, двинулся к Гейнору и Клостергейму. Сделал несколько шагов, сокращая дистанцию. Темная сталь взмыла вверх. С мечом в руке и двойником во мне я ощущал безграничную силу. Эхо моего хохота заметалось по громадной пещере.

Гейнор вскричал, приказывая своим слугам перейти в наступление. Я начал защищаться от стальной бури. Дубинки и мечи мелькали со всех сторон. Полагаясь на свои сверхъестественные инстинкты и рефлексы, я уклонялся от ударов. Вскоре вокруг меня образовалось свободное пространство. Но они меня не боялись. Мой запах заставлял их ноздри трепетать. Они лишь ждали сигнала Гейнора, чтобы снова броситься в атаку. И казалось, что на этот раз они меня точно сомнут.

Черный клинок взвыл. Меч, который я называл Равенбрандом, а мой двойник – Буреносцем, не желал возвращаться в ножны, не искупавшись в крови. Песнь его слилась с нежным звоном хрусталя. Это была песня голода. В свое время он уничтожал целые армии – и теперь требовал продолжить пиршество.

Он стонал и жаждал удовлетворения.

Наконец-то он мог насладиться. Напиться от души. И дать мне сил, которые пригодятся мне во время следующего Призыва.

Глава одиннадцатая

Сила двоих

Гейнор выкрикнул приказ, и чудовища бросились на меня. Через пару секунд атаковал и я. Меч ожил. Он обладал собственным разумом.

Рубил воздух, оставляя красный сияющий след, рассекал плоть, кости и жилы, пронзал тела и души, отбирая жизни. Каждая новая отнятая душа укрепляла мою собственную, порядком ослабевшую. Мой аппетит разыгрался. Я прорубал себе дорогу к Гейнору и Клостергейму а те, стоя на краю площади, понукали тругов и дикарей убить меня. Я расчищал путь к двум вождям, словно косарь, что шагает сквозь высокую траву. Меня начали бояться. Я привык к подобному страху. Другого и не ждал. Все люди боялись меня, и я презирал их за это. Кровь мелнибонийцев не заражена подобной дрянью, эта слабость нам не присуща. Мой народ правил миром десять тысяч лет. Они определяли историю Юных королевств, этих народов всего человечества. Моя раса древнее, мудрее, чем люди, и намного более жестокая. Нам не знакомы доброта и безыскусность существ, которых мы считали ненамного выше обезьян. Я презирал их до глубины души.

Я был мелнибонийским аристократом. Обучаясь чародейству и обретая колдовские силы, познал много ужасного, такого, что эти существа даже не способны почувствовать и испытать. Союз с элементалями и младшими Владыками Хаоса – моя заслуга. Я мог воскрешать мертвых. Мог повелевать всеми тварями и уничтожать врагов Черным рунным мечом.

Я был Элриком из Мелнибонэ, последним из рода императоров-чародеев, Князем руин, Владыкой погибших. Меня называли предателем и женоубийцей. Куда бы я ни направился, везде меня боялись и ублажали – даже те, кто ненавидел, ибо я обладал такой властью, с какой не смог бы управиться ни один человек.

Даже среди моего собственного народа у меня остался лишь один живой соперник. Мой род на протяжении тысячелетия удерживал власть, лелеял древние знания и заключал всё новые союзы с Хаосом. Нашими семейными богами были герцоги Ада. Нам покровительствовал Ариох, Владыка Хаоса, чьи владения распространялись на миллионы сверхъестественных миров. У него хватило бы сил уничтожить их все. Все мои кровные родственники были способны просить помощи у этих сил, но лишь немногие из нас смогли управлять миром на протяжении десяти тысяч лет. Мы бы и сейчас продолжали властвовать, если бы я не предал свой род и не был объявлен вне закона.

– Ариох!

Мои губы с готовностью произнесли это имя. Ариох, Владыка Хаоса, – мой покровитель, чьей силой пользовался Черный меч, – он тоже кормился душами, которые питали и нас с мечом. Мы стали одним целым. Клинок, бог и смертный объединились и достигли настоящего могущества. Думать о таком для мелнибонийца легко и естественно. Смертному подобные размышления о морали, о том, что хорошо, а что плохо, были не так хорошо знакомы, но теперь они захватили мой разум целиком, и казалось, что я считал так с самого детства.

Бремя на моих плечах, которое я так и не смог сбросить. Отец мой презирал меня за это. Остальные родственники стыдились. Многие поддержали моего кузена Йиркуна и хотели, чтобы он занял мое место.

– Ариох!

Но он не мог появиться здесь – или же не хотел.

Я слышал невнятный шепот у себя в голове, словно великий герцог Ада пытался связаться со мной, но шепот становился все тише.

Уверенность Гейнора укреплялась.

Он выкрикивал необдуманные приказы, бросал в атаку всех оставшихся воинов. У них были все шансы подмять меня, взять числом. Даже меч, что жил собственной жизнью, не мог убить всех. В моем уме с отчаянной четкостью начали появляться совсем другие мысли, словно растущие щупальца, они тянулись в сверхъестественные королевства, бесконечные миры, называемые офф-му мультивселенной.

Я не знал, получу ли ответ. Понимал лишь, что герцог Ариох мне не поможет. Нужно было взвесить все опасные последствия, с какими придется столкнуться, если я приму помощь крадущей сны. И хотя моему человеческому мозгу не хватало остроты ума, во всем остальном он был весьма хорош. Шансы добиться успеха были.

Я начал бормотать простое на первый взгляд заклинание, чтобы направить ум в нужное русло, задействовать сверхъестественное, заговорить на языке, который не может понять ни одно существо на Земле. Слова довольно простые. Они устанавливали связь между мной и элементалями сфер, где я мог, если мне повезет, обрести помощь и избегнуть нежелательной судьбы (а она становилась реальней с каждой секундой).

Я отразил одну волну нападавших, потом другую. Но вперед продвинуться не мог, теряя даже те последние метры, что отвоевал с самого начала. Груды тел превратились в преграду, и ее можно было использовать. Я ни на секунду не терял особой концентрации, касаясь щупальцами разума других веток мультивселенной, пока наконец не дотронулся до разума чужака. И он узнал меня.

Я тоже его узнал. Водный мир. Целую водную Вселенную. Обитаемая вода. Бурлящая и спокойная, необузданная и умиротворенная. Волны касались моего лица, пока толпа чудовищ падала под моим жаждущим крови клинком.

Я начал петь.

Владыка океанов, король водяной миров, Властитель темной глуби, тиши и жемчугов. Король костей омытых, утопших и забытых.

Хозяин всех, кто сгинул, с кем был ты так суров.

Припомни нашу дружбу и накажи врагов.

Пусть их поглотят волны, пусть их прервется путь.

Припомни уговор наш и жертвы не забудь.

Почти заветы древних, сбивай врагов, круши, Согни их в рог бараний. И в два узла свяжи.

Два мира и две раны. Победа лишь одна.

Сольются воедино и память, и судьба.

Вокруг меня вдруг закружилась волна, поднялась и опала. Я поискал глазами воду, но увидел лишь светящееся озеро вдали, от площади к нему тянулась длинная улица, по словам Уны, служившая логовом великому Мировому Змею. Я принял это как должное, ибо повидал и чудовищ, и чудес больше, чем все смертные вместе. Людоеды окружили меня и давили со всех сторон, я понимал, что погибну, если король Страаша, мой старый союзник, аватар всех водных богов мультивселенной, не смог или не пожелал меня услышать.

Гейнор увидел его первым. Обернулся, ткнул пальцем куда-то в сторону и показал Клостергейму: «Бежим!» Он не забыл о моих чародейских силах. Просто понадеялся, что я не смогу их здесь использовать.

За причалом, где стояли лодки, вспухла волна. Встала стеной, но не двигалась, как приливные воды, а лишь дрожала, готовая обрушиться в любой миг. Стена вырастала все выше и выше, угрожая затопить весь город.

Помощь, что я призвал, могла убить не только моих врагов, но и друзей. Какая ирония! Похоже, такова моя судьба.

Но все-таки я отчего-то верил, что офф-му не так уязвимы, как кажется. Они наверняка уже знают, что я сражаюсь с Гейнором и его подручными на площади. Может, они сбежали из города? Или готовятся защищать его?

Водная стена начала двигаться. Уплотняться. Обретать форму. И вскоре в блестящем силуэте я разглядел нескладную фигуру великана.

Зыбкая, сплошь из бледно-зеленых водоворотов, она колыхалась, подрагивала рябью. Голубые глаза оглядывали город, улицу за улицей, пока не нашли меня.

Подручные Гейнора отступили в ожидании приказа. Он понимал: не стоит сражаться с королем Страашей. Вода приближалась, забурлила под нашими ногами. Король двигался к нам. Огромное тело переливалось по улице шаг за шагом. Если оно потеряет форму, мы все утонем. Пока Гейнор думал, как поскорее отсюда убраться, человеческая фигурка появилась на другой стороне площади и бросилась ко мне.

Уна, дочь крадущей сны.

– Предупреди офф-му, – крикнул я. – Они в опасности.

– Они об этом знают.

– Тогда спасайся сама.

– Мне ничто не угрожает, владыка Элрик, – она назвала меня этим именем, словно давно его знала. – Вам нужно уходить. Вы достигли цели. Я и остальные закончим дело сами. По крайней мере, сейчас.

Я стал настаивать, что со мной она будет защищена, но в этот момент Клостергейм метнул кинжал. Он зазвенел, упав на каменную мостовую в нескольких метрах от меня, и я отвлекся. А когда обернулся, Уна уже исчезла.

Король Страаша все еще шагал ко мне. Движения давались ему с трудом, но выглядел он добродушным.

– Ну что, маленький смертный, я пришел, потому что никогда не нарушал заветов и всегда любил таких, как ты. Чего ты от меня хочешь? Может, разрушить этот город?

– Мне необходима ваша помощь, владыка. Я должен перенестись через водные миры и найти тот, откуда ушел. Мир, где я обитаю в смертном теле.

Он понял и проговорил:

– Вода к воде, огонь к огню. Во имя почестей, оказанных моему народу твоими предками, я исполню твое желание, принц Элрик.

Огромная водяная рука протянулась ко мне. Я набрал побольше воздуха, опасаясь захлебнуться в кулаке короля Страаши. Он мог убить меня по неосторожности.

Но я оказался в воздушном пузыре в гигантской ладони. Меня вдруг охватило чувство умиротворения, полной безопасности. Я был под защитой короля водных элементалей. Мы перелетели через скалы и пики Му-Урии, и теперь я мог разглядеть лишь сияющее озеро, окруженное вечной тьмой. Тот я, что был фон Беком, пребывал в полном изумлении, но другой, Элрик, и прежде встречался со сверхъестественным. Да, я испытывал нечто невероятное, но фон Бек, живущий во мне, поверил в реальность мира, где все есть Закон, если не считать редких случаев пробуждения Хаоса. Я же поверил в мультивселенную, где все является Хаосом, а Закон создан из его материи и поддерживается благодаря воле смертных и замыслу Владык Высших Миров. Хаос – сила, что господствует во всех мирах, естественных и сверхъестественных. Два диаметральных взгляда на бытие, которые тем не менее пребывают в гармонии в одном теле и разуме. Поистине, единство противоположностей!

Фон Бек не сопротивлялся, не сомневался в том, что я, Элрик, решил. Ибо я этот мир понимал, а для него он был полной загадкой. Конечно, он обладал теперь моей памятью, так же, как и я его. Но сейчас главным «я» был король-чародей, взывающий к элементалям, что не служили ни Порядку, ни Хаосу, и вообще никому, но жили для того, чтобы существовать и поддерживать в вечности существование всего остального.

Город пропал из виду. Король Страаша колебался, размышляя, что делать дальше. Мы сообщали друг другу то, что невозможно выразить словами. В отличие от большинства рас, способных к чародейству, мелнибонийцы сознательно развивали союзы с элементалями. С великими древними существами, воплощениями известных и неизвестных животных. С Миркларом, владыкой кошек, и даже Ап-исс-Аларой, владычицей свиней, которая, говаривали, продолжала отказывать всем смертным до тех пор, пока они не переставали есть свинину. Мелнибонийцы, принадлежащие к высшим кастам, ее не едят, поэтому мой народ смог первым договориться с королевой.

Жажда крови во мне угасала. Буреносец наконец утолил ее. Этой грубой энергии надолго не хватит, но она даст мне сил сделать то, что я должен. Мне было приятно знать, что замысел Гейнора удалось разрушить не в одном измерении, а в двух, а возможно, и больше.

Мы остановились посреди озера. На малый миг я взглянул на распростертую подо мной блестящую воду – прямо средиземноморская идиллия в лунном свете. Король Страаша взмахнул свободной рукой и рассмеялся. В ту же секунду я увидел, как раскрывается бушующее жерло водоворота. Пенные щупальца тянулись ко мне оттуда. Водоворот ревел, желая поглотить мою жизнь и душу. Он вращался и журчал, соблазняя спрыгнуть с защищающей руки прямо в раскрытый зев. Его зов – одновременно рев и шепот – завораживал меня, притягивал. Инстинкты приказывали сопротивляться, но я понимал, что не должен.

Окружающий меня пузырь лопнул. Я стоял на ладони короля океанов. Недолго думая, я прижал к себе рунный меч и нырнул в завывающую воронку.

Вода подхватила меня, как пылинку, и потянула все глубже и глубже в бесконечность. Я вполне мог погибнуть в водовороте, но не боялся этого.

Я знал, что делаю и куда направляюсь, так же, как и король Страаша. Была, конечно, опасность, что я заблужусь и меня вынесет к врагу. И Хаос, и Закон в этой битве играли по-крупному, поэтому, защищая себя, церемониться не стали бы.

Сквозь грохот водоворота я услышал ревущий голос короля океанов и сосредоточился на том, чтобы найти путь и добраться туда, куда мне нужно. Воздух закончился. Вода начала заполнять легкие. Сколько еще выдержу и как скоро утону? Меч шевельнулся на моем поясе. Я по какому-то наитию вынул его из ножен и позволил вытянуть меня из дикого потока. Сначала он потащил меня вверх, затем вниз и еще глубже к водяным стенам.

Целые города, континенты и народы мелькали вокруг. Все океаны всех миров слились разом. Я проносился сквозь водные вселенные. Плыл, повинуясь слепому инстинкту, меч же тянул меня как магнит, увлекая все глубже и глубже.

Ноги коснулись чего-то твердого. Я встал и выпрямился, хотя вокруг все еще струилась вода. Я чувствовал, как она давит на ноги и тело. Великий подземный океан успокоился. Над головой чернота, впереди – вода. Я стоял в ней по пояс.

Осторожно вложив меч в ножны, я двинулся вперед, ожидая, что в любой момент земля уйдет из-под ног. Наконец выкарабкался на мелкую гальку. Прохладный ветер коснулся щек. Где-то вдалеке тявкнула лисица.

Из Му-Урии я выбрался, но не знал, достиг ли цели. Вышел из воды и увидел знакомое небо и знакомые звезды.

Над самым горизонтом стоял тонкий серп луны. Привыкшие к полумраку глаза разглядели крыши и шпили, и я тут же понял, где нахожусь.

Тихое местечко, лишь несколько высоких зданий, никаких архитектурных шедевров. Обычный средневековый немецкий городок, вроде тех, что я повидал во время сумасшедшей поездки в Гамельн. Я очень надеялся, что вернулся в нужное время и в нужное место.

Широкий ров окружал остров, где возвышался город. Остров был там не всегда. Этот ров я сам приказал вырыть, когда пытался защитить город (теперь находился совсем не там, где застал его мой первый визит). Я использовал все известные мне виды чар, чтобы остановить захватчиков, но им удалось разрушить все мои заклинания. И победить меня.

Личность Элрика теперь главенствовала. Я выбрался на берег, надеясь, что никто не разгадал мою стратегию, хоть было ясно: Гейнор попробует появиться по крайней мере в трех различных измерениях, и поможет ему в этом его сверхъестественная госпожа. Миггея, герцогиня Порядка и Закона. Владычица Миггея.

В Му-Урию она прорваться не смогла, а здесь правила миром. И лишь на острове за рвом можно было спрятаться от ее ледяного, неустанного господства, хотя и этому убежищу она уже угрожала.

Я вымок насквозь и дрожал от холода. Одежда сковывала движения. Я стянул с себя кепку, выжал длинные волосы. Осторожно шагая по берегу, я оставался начеку, рука моя лежала на рукояти меча, готовая выхватить его в любой момент.

И лишь теперь я почувствовал, как сильно устал. Ноги, тяжелые, словно гири, едва передвигались. До сих пор я так и не понял, попал ли туда, куда хотел.

Все выглядело правильно. Но ведь суть работы фокусника как раз в том и состоит, чтобы все выглядело так, как надо…

Я слишком привык к обману. Сейчас я знал только то, что остался один в мире, населенном людьми и богами. Но вдруг тысячи глаз следят за мной из темноты?

Мне послышались шаги, и я остановился. Сложно было разглядеть хоть что-нибудь. Лишь силуэты кустов и деревьев да город впереди. Я инстинктивно выхватил меч. Вся энергия, что мы с ним украли, поглотив души, испарилась во время путешествия через воронку. Я снова ослабел. Да и голова кружилась.

Зазвучали голоса. Я приготовился к драке.

И, кажется, упал навзничь. Держался на краешке сознания. Увидел лица, склонившиеся надо мной. Услышал свое имя.

– Это не он. Нам же говорили, что никто не сможет разрушить заклятия. Посмотри на эту странную одежду. Это демон, оборотень. Нужно убить его.

Я попытался возразить, заверить их, что и в этой одежде я все тот же Элрик из Мелнибонэ, но потерял сознание. Провалился в сон, полный тревожных теней. Попытался выкарабкаться, но не смог. Слишком ослабел, чтобы драться или сбежать.

Кажется, я слышал издевательский смешок. Смех моих врагов.

Неужели меня схватили? И после всех усилий я так и не смогу вернуться в свой город?

Тьма окутала мозг. Я слышал шепот захватчиков. Сознание угасало.

Я понимал, что потерпел неудачу.

Попытался поднять меч. Меня начало куда-то затягивать.

Сны пробегали мимо. Важные сны. Сны, которые могли спасти меня. Белый заяц на белой дороге.

Я попытался пойти за ним. Проснулся в чистой постели, огляделся и увидел знакомую комнату. Передо мной стоял плотный рыжий парень с большим ртом и веснушками на носу, одетый в простую одежду в зеленокоричневых тонах.

– Мунглам?

– Ну что, принц Элрик, узнали меня?

– Было бы странно, если бы не узнал. – От облегчения я прослезился. Мне удалось вернуться! Здесь меня ждал Мунглам, разделивший со мной последние приключения! Как ни глупо, но верный мечник стал для меня чем-то большим, чем просто товарищ.

– Вроде это и правда вы, милорд, – он ухмыльнулся и наклонился ко мне, слегка озадаченный. – Но с какого диковинного создания вы сняли это тряпье?

– Это обычная одежда, – ответил фон Бек. – В моем времени. Точнее, в его времени.

Я прекрасно понимал, где нахожусь. В Башне Десницы в Танелорне. Танелорне, который непременно падет. А если погибнет он, то погибнет и все то, что он олицетворяет. Ради него я рискнул всем и согласился принять помощь крадущей сны. Нет, Уна настаивала на том, что она не крадущая. Всего лишь ее дочь.

– А мое тело? – спросил я, подымаясь.

Лицо его потемнело, в глазах появилось то самое выражение, что появлялось, когда он думал, что в деле замешано колдовство.

– Вроде на месте, – он ухмыльнулся, но отвел взгляд. – Спит. Дышит, – он запнулся. – Позвольте спросить, милорд: а где вы взяли это тело? Получили с помощью колдовства?

– Только с помощью снов, – ответил я и пообещал, что расскажу больше, когда сам это узнаю.

Он провел меня из этой спальни в другую. Там в темноте лежал спящий мужчина. Я не был готов увидеть свое собственное тело, распростертое передо мною же, с руками, сложенными на груди – она хотя медленно, но все же регулярно подымалась и опускалась. Мои глаза были открыты – два рубина, устремленные в пустоту. Я просто спал. Не умер. Но проснуться не мог. В конце концов, мне снился этот сон. Я протянул руку и закрыл себе глаза.

Гейнор призвал великую силу, чтобы восстать против меня. Я знал эти чары. Сам использовал их, притом не слишком успешно. И теперь они угрожали всему, что я любил.

Гейнор накопил сил, чтобы расправиться с нами. И если он покончит с Танелорном, то все миры во всех измерениях окажутся в опасности.

Я посмотрел на спящего себя. За окном поднималось солнце. Первые лучи позолотили горизонт. Я поднял руку к слабым лучам и сравнил ее с рукой спящего. По сути, мы были одним и тем же существом. Чтобы достичь этого, потребовались великое чародейство и талант крадущей сны, но теперь у меня наконец-то были и мое тело, и мой меч.

Возможно, у меня есть еще и время, чтобы спасти Танелорн.

Глава двенадцатая

Слово закона

Несколькими неделями раньше мы с Мунгламом спустились козьими тропами с холмов по другую сторону Кеша, отказавшись служить городу из-за вероломства его владыки. В награду за уничтожение небольшой потусторонней армии он пообещал нам кучу денег. Армию мы уничтожили, а «куча», как выяснилось, состояла из пары монет, причем одна из них оказалась фальшивой. Перед уходом я распял владыку Кеша на городских воротах – в назидание другим, чтобы не тратили зря наше время и не злоупотребляли нашим добрым отношением. Я ослаб и, когда мы уходили, не смог бы сразиться с отрядом бойцов, отправленным вдогонку родичами Кеша, дабы убить нас.

Из-за неточных карт мы заблудились в гористой местности, но хотя бы оторвались от преследователей. Разумеется, мы не ожидали, что вернемся в Танелорн так быстро – как только спустимся с холмов. Думали, придется пересечь пустыню, прежде чем обнаружатся хоть какие-то признаки цивилизации. Помнили, что время от времени город является в разных местах, а потому не уповали на удачу. Без колебаний повели мы усталых коней к городским стенам. Какая радость – увидать древние гостеприимные здания, сады с высокими деревьями, красный кирпич, черные балки и соломенные крыши, фруктовые деревья, фонтаны, переплетенные балки фронтонов!.. Я слишком устал от сверхъестественного, хотелось обыкновенного, привычного человеческого уюта.

Обычно, когда дороги приводили нас сюда, мы с Мунгламом отдыхали, пока не оказывались готовы отправиться дальше, на поиски новой работы и нового нанимателя. Жили, как обычные наемные мечники, и если денег нам порой не хватало, то без работы мы оставались очень редко. Утешались тем, что Танелорн воздаст нам по заслугам. Знакомства у нас в городе имелись. Иногда встречались и враги, но обходилось без драк.

Танелорн был тихой гаванью для всех усталых путников: тут можно было отдохнуть и на время позабыть о войнах между людьми и богами. Здесь при наличии необходимых мне снадобий я мог насладиться миром.

Я надеялся найти приют у старого друга Ракхира из Фума, Красного лучника, но тот отправился на поиски собственных приключений. А дом запер и наказал никого не пускать. Так что первым встреченным знакомым стал другой мой приятель, Брут из Лашмара, провоевавший большую часть жизни. Высокий, с коротко стриженными волосами и лицом приятным, но покрытым шрамами. На нем была темная одежда из полотна и шерсти, скорее напоминавшая сутану монаха, чем одеяние воина, – знак, что он отошел от дел. Выглядел он встревоженным. Не мастак говорить, он с трудом подбирал подходящие слова, чтобы выразить свои чувства. Брут привел нас в свою «берлогу», выделил комнаты (вернее, целое крыло дома) и вообще принял как желанных гостей. А пока мы ужинали, сообщил, что в воздухе «попахивает колдовством».

– Чародейство витает повсюду. Странная, мощная магия, друзья мои. Опасная магия.

Я попросил описать подробнее, но он не смог. Я объяснил, что всегда чувствую Хаос. Заверил, что тут им и не пахнет, если не считать моей скромной персоны. Он погрустнел и сказал, что город передвинулся. Обычно это происходило лишь в самых опасных случаях – Танелорн перемещался, чтобы спастись.

Я предположил, что он начал всего бояться, когда вышел в отставку. Город в безопасности. Мы боролись за него и раньше – и отстояли. Может быть, придется сделать это еще раз, ибо Танелорн, как и любую другую хрупкую идею, необходимо защищать постоянно. Но вряд ли Хаос осмелится напасть на него снова.

По правде говоря, сам я не был так уж убежден. Но Брута уверил, что ни одна тварь не может быть настолько глупа, чтобы рискнуть нарушить Равновесие. Однако в глубине души я понимал: такие идиоты всегда найдутся. Один раз уже пришлось драться с ними за город. Чистое безумие полагать, что Хаос нападет и во второй раз, вскоре после того, как мы отбили его атаку. Я отказывался беспокоиться по этому поводу. Собирался как можно лучше провести время и восстановиться.

По большей части мы вспоминали былое. Такова уж суть этого места. Обсуждали старые бои, старых врагов, легендарные битвы прошлого и размышляли о природе нашего убежища.

Однако не прошло и недели, как город вновь подвергся атаке. Разумеется, Хаоса я не почуял. Потому что на этот раз роль агрессора сыграл Порядок. В моем мире очень мало стабильности. Неужели все из-за того момента в моем прошлом, когда я убил единственную женщину, которую любил? Неужели эти события привел в движение я много лет тому назад?

Между тем Танелорн находился под угрозой. Порядок утратил рассудок. То, что силы, предпринявшие осаду, совсем сошли с рельсов, поскольку ими командует существо с невероятными амбициями, было слабым утешением. Подобная бездумность всегда наиболее разрушительна: ведь этому существу нечего терять, кроме возможности оказаться в полнейшем забвении.

Однажды днем я понял, что нам бросил вызов необычайно сильный чародей: я стоял на башне на старой стене и увидел, как пейзаж начал таять. Земля превратилась в долину горящего пепла с редкими, истонченными ветром скалами из песчаника, в мир кристальной белизны. Жители Танелорна пришли в ужас. Такое могли сделать лишь боги. Или демоны. Даже я не был способен на подобное чародейство.

Почему Владыки Высших Миров так заинтересовались Танелорном?

Окрестности города выцвели, будто высушенные ветрами кости. На этом пустынном фоне нежная зелень деревьев и красивые дома смотрелись почти вульгарно.

Наверное, так же выглядит луна, подумал я. Все выжжено. Неужели мы теперь там? Мудрецы Танелорна решили, что мы просто переместились в другой мир, ибо наш уже полностью завоеван.

Мне достало сил на последний Призыв. Я умолял земных элементалей вырыть защитный ров вокруг городских стен. Лишь на это меня хватило, а потом силы меня покинули.

Невозможно представить, насколько безумным должно быть существо, способное превратить целый мир в ужасную безжизненную пустыню.

В Танелорне проживало множество ученых. Я обратился к ним за советом. Спросил, кто мог переместить нас в это место.

– Миггея, владычица Закона, – ответили мне. – Это почти наверняка ее рук дело. Уже несколько миров она обрушила в небытие.

Миггея обладала сверхъестественными ресурсами, а повелевала еще большими. Я знал своих богов и богинь. Понимал, что и ей придают сил на Земле ее собственные легенды и мифы. Но нужны ей были и подручные среди смертных, иначе прорваться в эти сферы она не смогла бы. Здесь ей служил по крайней мере один человек.

Мой владыка Ариох, повелитель Хаоса, тоже был совершенно беспомощен без участия смертных. Но как бы импульсивен он ни был, мой покровитель никогда не пытался захватить Танелорн.

Первыми на нас напали пехотинцы в кирасах, похожие друг на друга, как близнецы. Они появлялись из ниоткуда и не останавливались, пока не дошли до рва, но и тогда не прекратили движение. Они шагали по спинам утонувших и так добрались до городских стен. Тысячами и тысячами бросались они в атаку каждый день, но были лишены собственной воли, и мы легко убивали их, почти без потерь с нашей стороны.

Воины нападали снова и снова. Мы защищали Танелорн. Обсуждали планы его спасения, хотя и не ведали, с кем сражаемся, кто наш истинный враг.

Никто не представлял, как далеко простирается выжженная пустыня. Кто опознал проявление владычицы Миггеи, тот подтвердил: она и в самом деле здесь и наблюдает издалека. По крайней мере, мне так сказали. Часть жителей переселились в город совсем недавно – бежали из других миров, где она уже правила и сеяла ужас. Но мы так пока и не знали имени того смертного, кто служил ей. И задавались вопросом, почему город не переместился подальше от опасности – ведь мы думали, что он может это сделать.

Шагающих прислужников Закона победить было нетрудно. Они не обладали волей, они будто находились под влиянием дурмана и действовали механически, предсказуемо. Использовали одну и ту же тактику в попытках захватить город. Мы убивали их сотнями, когда они толпой силились перебраться через ров или стену. Я начал думать, что они лишь отвлекают нас, пока где-то разворачивается настоящий план захвата.

Боевые действия в их самом скучном виде.

И тут к Танелорну явилась владычица Миггея собственной персоной.

Поначалу я даже не осознал важности этого визита.

Однажды утром я по обыкновению обошел стену и, к своему удивлению, узрел на горизонте знамена и копья огромной армии.

Их появление означало лишь одно – наше уничтожение. Это было уже не пушечное мясо Закона, а лучшие рыцари, собранные со всех уголков мультивселенной.

Я рукой прикрыл глаза от солнца – и увидел огромную волчицу, словно сотканную из дрожащего миража: с лошадь размером, украшенную шелками и бусами, под расписным кожаным седлом. Ее сбруя сияла медью, серебром и самоцветами. Таинственный взгляд глубоко посаженных глаз был устремлен вперед, когда она приближалась к городу во главе отряда рыцарей-людей. Волчица скалила белые клыки, словно учуяв добычу. Возможно, ее поймали в Мелнибонэ, подумал я, – она тоже была альбиноской. Красные глаза сияли на фоне белой шкуры, будто оставляя на ней горящий след.

Но ее всадник выглядел еще причудливее. Человек в доспехах, чье лицо скрывало сияющее серебряное забрало. Копье его тоже блестело, словно начищенное серебро. Поверх брони развевался шелковый плащ, а с ним – шарфы и ленты тысячи цветов.

Он поднялся в стременах и открыл забрало. Я услышал призывные звуки горна.

Рыцари неслись волна за волной. Тысячи белых коней и всадников в серебристых доспехах. Наверняка они собирались затоптать Танелорн.

А затем я увидел, кого преследовала волчица.

Зайца, белого, как снег.

Он несся по бледному пеплу впереди грохочущей армии. Пытался добраться до наших ворот. Тысячи копий старались пронзить его.

Слишком поздно.

Заяц добежал до рва и бросился в воду. Он подплыл к городским воротам, шмыгнул в узкую щель и тут же растворился среди улиц.

И как только зверек укрылся в городе, охота тут же прекратилась. Армия растеклась по обе стороны широкого рва, окружив Танелорн. Они потеряли добычу.

Звук далекого горна призвал их отступить.

Но мы были поражены их доспехами. Сияющей броней. Таинственными шлемами без лиц. И, разумеется, их числом.

Я знал, кто они такие. Рыцари Порядка, что служат святому делу. Призванные их госпожой, владычицей Миггеей. Я знал, что за нее они пойдут на смерть. Что они никогда не сомневаются в ней и не оспаривают ее приказов. Они обязаны служить Закону, и не важно, насколько порочным он стал. Подобно своей хозяйке, они держатся за одну мысль и не способны представить ничего другого, кроме единственного будущего, которое должны осуществить. Свою природную ненасытность они прячут, прикрываясь Законом.

Этим утром они хотели уничтожить зайца, а не нас. Конские копыта взрывали пепельную пустыню, а из огромной пасти белой волчицы раздался сердитый рык: она была недовольна, потеряв преследуемую жертву. Леденящий кровь рык.

И снова прогудел горн.

Рыцари-всадники перестроились, развернулись и двинулись к горизонту. Мунглам подошел и встал возле меня. Он командовал отрядом, защищавшим стену чуть поодаль.

– Что это с ними? – Он шмыгнул и потер рукав, словно хотел убрать пятно. – Неужто просто решили прокатиться? Вы видели их жертву, милорд? Зайчишка!

Видел – и думал, отчего он так важен для герцогини Закона.

Что остановило их? Почему они не ворвались за ним в город? Понимают ли они, что их присутствие в вечном Танелорне подорвет основы Равновесия во всех наших мирах?

То, что я увидел, казалось безумием. Не раз я наблюдал упадок и разложение Закона. Одного этого хватало, чтобы предпочесть дикость и неопределенность Хаоса. Когда Закон прогнивал насквозь, результат был намного более печальным. Хаос опирался лишь на темпераменты и чувства, не претендуя на логику.

Волчица обернулась и вновь бросилась в нашу сторону, неся на спине высокомерного наездника, который уже расслабился и закрепил копье в стремени.

Из-под шлема раздался голос. Он звал меня по имени.

– Принц Элрик, по прозвищу Предатель. Это ведь вы?

– Вы ставите меня в неловкое положение, милорд.

– Не беда, вскоре вы узнаете мое имя, не одно, так другое.

– Почему вы нападаете на наш Танелорн? – спросил я. – Что вам нужно?

– А что вы, милорд, защищаете? Сами-то хоть знаете? Неужели вы никогда не сомневались в своих действиях? На самом деле вы отстаиваете ничто. Наивную идею, а не реальность.

– Я не раз видел, как идеи становились реальностью, – ответил я. – Я буду защищать Танелорн – или разгромлю его, если потребуется. Мне все равно заняться нечем, милорд. Кроме того, хотелось бы воспользоваться шансом и убить вас.

Он засмеялся. Беззаботно. Смешок показался знакомым. Рыцарь не поддался на мою провокацию.

– Принц Элрик, давайте договоримся. Танелорн и все, кто в нем, спасутся, если вы отдадите мне свой меч. Даю слово, я уйду и оставлю вас в покое. Всех вас. В городе достаточно снадобий, чтобы сохранить ваши жизнь и здоровье. Цена справедливая, принц Элрик. Спасете своих товарищей и ничего не потеряете, кроме бесполезного меча.

– Меч мне дороже большинства моих товарищей, милорд. Так что ваше предложение мне не подходит. Добро пожаловать в город. Буду лишь рад убить стольких из вас, сколько потребуется. Если вы меня знаете, милорд, то знаете и то, что, убивая, я восполняю свои силы. Прошу простить меня за настойчивость, но вы согласны принять вызов? Я бы с удовольствием убил вас. И эту огромную зверюгу, которую вы оседлали.

Зверь тут же повернул голову, взгляд красных глаз уперся в меня. Волчица смотрела на меня с издевкой и угрозой.

– Вам будет довольно сложно убить владычицу Закона, принц Элрик, – произнесла она и ухмыльнулась. Бледный язык едва не свешивался меж острых желтых зубов.

Я посмотрел на нее в упор и сказал:

– Но волка может убить волк.

Она не ответила и убралась с быстротой, какой всадник даже не ожидал. Меня позабавило, что она решила показаться в теле зверя, да еще делала вид, что всадник является ее хозяином. Очередной признак ее чудовищного заблуждения. Я угодил в сверхъестественный мир, который управлялся подобной логикой. Нет ничего более отвратительного. Даже мелнибониец не может наслаждаться таким убожеством, какое создала Миггея. Ее наполовину спящий ум не осознавал последствий такого поведения. Она верила, что упорядочивает мир и защищает его, жертвует собой ради общего блага. А ее рыцари, разумеется, беспрекословно подчинялись ей. Долг и преданность важнее всего. Сами по себе добродетель. Они такие же безумцы, как и их госпожа.

Я начал думать, что, возможно, город и в самом деле не являлся их целью. Что, если им нужен лишь мой меч? Неужели они бросили все свои колдовские силы на Танелорн ради того, чтобы заключить со мной договор? Договор, от которого я отказался?

Они не заставят меня пойти на сделку с совестью. Я выстою. И в конце концов одолею их.

В течение следующих нескольких дней армия, осаждавшая город, ушла за горизонт. Жизнь в Танелорне вернулась в обычное русло. Ни один его житель не попытался уйти – идти было некуда. Армия Закона отступила, но ландшафт в нормальное состояние так и не вернулся. Повсюду, куда ни глянь, лежала мрачная пепельная равнина с редкими гротескными колоннами из белого известняка.

Пейзаж окаменевшей смерти. Сверкающая пустыня повергала меня в уныние все больше с каждым днем. Хотелось вскочить на коня и отправиться исследовать этот мир.

По ночам мне снились другие миры. Они разительно отличались от моего. Намного более ужасные или прекрасные, а порой и почти неотличимые. Мне снился Бек, хотя я не узнавал его. Снились люди в форме – они украли мой меч и пытали меня. Снилось, что я побеждал в битвах и терял любимых или, наоборот, завоевывал любовь и проигрывал в битвах. Мне снились ландшафты ужасающие – и такие чудесные, что дух захватывало. Снилось невозможное будущее и возможное прошлое. Снилась Симорил, моя убитая невеста, которая умоляла меня в тот самый миг, когда ее душа сливалась с моей. Я проснулся от собственных рыданий.

Мунглам, спавший в соседней комнате, намотал на голову одеяло, чтобы ничего не слышать.

А еще мне, разумеется, снились мое прошлое и ближайшее будущее. Мир, который я обязательно найду. Мир моих ночных кошмаров, ставших реальностью.

Должно быть, Закон решил взять паузу, чтобы наши враги могли набраться сил и окончательно разгромить нас. Мы обсуждали природу нашего затруднительного положения, но подобных прецедентов еще не случалось. Все попытки призвать на помощь сверхъестественные силы провалились.

Владычица Миггея, очевидно, уже контролировала почти все в этом мире. Мы были огорошены. Не понимали, как противостоять Закону. Хаос не раз пытался захватить Танелорн, но силы Порядка, насколько нам известно, никогда прежде не осмеливались на это.

Почему-то никто из нас не верил, что мы все погибнем. Возможно, потому, что однажды Танелорн уже продемонстрировал свою неуязвимость, когда Белая охота окружила город. Может быть, они просто не смогли войти. Им помешала какая-то другая сила. Или, как многим богам и элементалям, им требовалось, чтобы смертные пригласили их войти в свой мир? Ну и, строго говоря, Танелорн этому миру не принадлежал.

Все эти рассуждения ни к чему не приводили. Невозможно предугадать следующий ход Закона. Невозможно понять их намерения.

Мы попытались отыскать белого зайца, но он, вероятно, подождал, пока шум-гам затихнет, и вернулся к себе.

Я признался Мунгламу, что мне становится скучно. И что я планирую вылазку, если в ближайшее время никто не попытается напасть на город. В спутники он не набивался. Видимо, решил, что я собираюсь предать Танелорн.

Однажды днем, когда солнце залило пепельные равнины алым светом, всадник в доспехах спустился с холмов верхом на белой волчице и подъехал к стенам города. Он остановился у ворот и начал требовать, чтобы позвали меня.

Чванливый серебряный рыцарь украсил себя роскошными шелками еще пышнее, вопреки аскетичным вкусам Закона. Он горделиво восседал на волчице. В его доспехах отражалась вода нашего рва. Он был будто сделан из ртути.

Все еще безымянный.

Он признал меня, как только я появился из восточной башни и шагнул на стену. Отвесил мудреный витиеватый поклон. Такого приветствия я еще не видел.

– Доброе утро, принц Элрик.

– Доброе утро, милорд Безымянный.

Из-под шлема раздался беззаботный смех, словно я весьма удачно пошутил.

Рыцарь использовал все оружие, имевшееся в его арсенале, включая лесть и шарм.

Сегодня утром он вел себя как весьма здравомыслящее существо.

– Не буду зря тратить ваше время, милорд, – изрек он. – Как Рыцарь Равновесия и слуга Порядка я приехал, чтобы бросить вам вызов. На поединок, как вы сами сказали. И более того, я предлагаю вам заключить сделку.

Говорил он слегка задиристо, словно торговец или соискатель на важную должность. Эти вечно пытаются втюхать вам то, в чем вы не нуждаетесь.

– Что-то вы противоречите сами себе, – спокойно ответил я. Меня, конечно, обрадовала возможность сразиться с ним, но я тут же начал сомневаться в его мотивах. – Рыцарь Равновесия служит лишь Равновесию.

– Ну да, – почти нетерпеливо произнес он. – Это устаревшая точка зрения. Но Хаос продолжает угрожать и поглотит нас всех, если мы не противостанем ему.

– Что ж, – отозвался я, – как один из служителей Хаоса могу говорить лишь за себя. Поглощать никого и ничего я не собираюсь.

– Тогда вы или лжец, или жертва обмана, милорд.

– Я тоже часто размышляю об этом, – признался я. Он пытался вывести меня, но мало кто может тягаться с изощренным остроумием обычного мелнибонийского аристократа. – Так что вы хотите мне продать этим утром?

– Если вы окажете мне гостеприимство, я расскажу обо всем за завтраком. Не привык обсуждать личные материи так… публично.

– У нас в Танелорне не бывает личных материй, милорд. Тут все общее. Нам нет дела ни до чужих тайн, ни до чужих неудач. Так уж мы тут живем.

– Не собираюсь нарушать ваш уклад, милорд. – Волчица дернулась, словно протестуя. – Можете и дальше наслаждаться своей безмятежностью. Я ведь пришел принять ваш вызов. Дуэль. Один на один. Чтобы решить наше дело. Или же, если вы больше не считаете это делом чести, меня устроит и обычный сувенир. Мне нужен всего лишь ваш старый меч. Отдайте рунный клинок, и я уведу людей. Вы же видели, какую армию мы можем выставить против вас. И понимаете, что мы раздавим вас за час. Сотрем с лица земли. Останется лишь забытый шепот древнего ветра. Отдайте меч, и вы все достигнете бессмертия. Иначе Танелорн станет лишь смутным воспоминанием.

– Метафизические угрозы, – хмыкнул я. – Я слышал их от людей в стальных шлемах всю свою жизнь, милорд. И все обещают апокалипсис. Только вот ни подтвердить, ни обосновать свои угрозы не могут…

– Мои угрозы вполне реальны, милорд, – отозвался Рыцарь Равновесия, нетерпеливо поднимаясь в седле и почти нервно теребя свои спутанные шелка. – Никакой необоснованности. Подтверждением тому сотни тысяч копьеносцев.

– И ни один из них не может войти в город без приглашения, так? – Я собрался уходить. – Вам нечего предложить мне, милорд, кроме скуки, а от нее я и без вас не могу избавиться. Даже ваша отвратительная, почти безумная хозяйка Миггея не войдет в Танелорн незваной. Смертных воинов, с которыми мы сражались, вы набрали здесь. Большинство из них уже мертвы. Сущностям сверхъестественным приходится умолять, чтобы их пригласили. Вы же, милорд, уже продемонстрировали свою воинственность. Кроме того, я не верю, что вы собираетесь драться со мной честно.

– Я взял неверный тон, признаюсь в этом, принц Элрик. Но сегодня вы встретитесь с более благоразумным единоборцем Закона, если согласитесь на поединок. Вот что я вам предлагаю. За меч я буду драться честно. Если вы победите меня, все силы Порядка покинут Танелорн, и вы вернетесь в свой мир, город не пострадает. Если же победа будет за мной, я заберу меч. И оставлю вас защищаться как получится.

– Мой меч и я – единое целое, – просто ответил я. – Мы суть одно. Если вы попытаетесь взять меч, он уничтожит вас. И через какое-то время вернется ко мне. Поверьте, милорд Таинственный, будь моя воля, я бы на это не пошел. Но все обстоит именно так. И сейчас мы с мечом полны энергии. Как следует подкрепились вашим войском. Вы придали нам сил.

– Так давайте проверим вашу силу. Терять вам нечего. Впустите меня, и мы будем драться у всех на виду, на городской площади.

– Драки в Танелорне запрещены.

Он это знал и произнес с издевкой:

– Какие силы запрещают вам драться? – Рыцарь открыто бросал мне вызов. – Какие силы нянькаются с целым метрополисом? Вы же не позволите каким-то бессмысленным традициям помыкать вами? Никто не может запретить свободному человеку защищать свою жизнь, с гордостью носить оружие и пускать его в ход, когда вздумается. Мы, служители Закона, думаем именно так. Мы отвергли тяжкий груз ритуалов и с надеждой смотрим в чистое, свежее, юное будущее. Ваши традиции – лишь свод древних правил, давно утративших смысл. Они больше не связаны с жестокой реальностью выживания. Сегодня битва принадлежит сильнейшим. Хитрым. Те же, кто не противостанет Хаосу, обречены и будут им уничтожены.

– Что будет, когда вы уничтожите Хаос? – поинтересовался я.

– Тогда Порядок станет контролировать все сущее. Все непредсказуемое будет запрещено. Непостижимая воля прекратит существование. Мы создадим упорядоченный мир, все и вся будет занимать свое место. Мы наконец будем знать, что ждет нас в грядущем. Человеку суждено закончить дело богов и завершить божественную симфонию, и мы будем играть в ней на всех инструментах.

Про себя я думал, что редко столь благочестивое безумие излагают так безупречно. Возможно, из-за того, что в детстве я обожал читать, его слова, старинные аргументы, оправдывающие желание смертных получить власть, показались мне знакомыми. Когда разговор заходит о том, что сверхъестественные силы обладают моральным правом, ты сразу же понимаешь, что вступил в конфликт с человеком заблуждающимся и обманывающим самого себя, поэтому ему нельзя доверять даже в мелочах.

– Человеку суждено? То есть вам? Вы же именно это имели в виду? – Я прислонился к парапету, как хозяин дома, болтающий с соседом через забор. – Вы ведь точно знаете, что праведно? Знаете, что есть лишь один путь к добродетели? Один чистый и прямой путь к бесконечности? Мы, слуги Хаоса, придерживаемся другой, не столь однозначной точки зрения на существование.

– Вы смеетесь надо мной, сэр. Но у меня есть возможности воплотить свое видение в реальность. А у вас, полагаю, их нет.

– Ни возможностей, ни желания, сэр. Я просто плыву по течению вместе с миром. Другого выбора у нас нет. Нисколько не сомневаюсь в ваших силах, милорд. Закон изгнал всех моих союзников из этого мира. Все, что стоит между мной и вашей победой, – это мой меч и этот город. Но вы же знаете, что мы можем победить вас. Это в природе тех, кто служит Хаосу, кто верит в удачу чуть больше, чем вы. Порой удача – лишь настроение толпы, которая поддерживает вас. Чем бы она ни была, мы полагаемся на нее. И, доверяя удаче, мы доверяем самим себе.

– Не собираюсь вдаваться в мелнибонийскую софистику. – Серебряный рыцарь отмахнулся от развевающихся шарфов и флагов. – Амбиции вашего покровителя герцога Ариоха давно известны. Он бы сожрал все миры, если бы мог.

В пустыне поднялся прохладный утренний ветер. Длинные шарфы запутались вокруг нашего гостя. Они мешали ему, но он не собирался от них отказываться. Словно не мог снести мысль, что останется в одних лишь стальных доспехах, без всяких украшений. Словно ему не хватало цвета. Словно ему целую вечность отказывали в красоте. Он цеплялся за них, будто за собственную жизнь. Когда отражение солнечных лучей вспыхивало на доспехах, казалось, что он охвачен пламенем.

Я знал, что смог бы победить его в честном бою. Но если ему станет помогать владычица Миггея, это будет намного сложнее, а может, и вовсе нереально. Она все еще обладала огромными силами, часть которых я даже не мог предсказать.

Оглядываясь на то утро, я понимаю: без сомнения, мои враги знали меня гораздо лучше, чем я сам. Они сыграли на моем врожденном нетерпении, на моей скуке. Терять мне было нечего. Танелорн устал. Я верил в то, что ни украшенный лентами рыцарь, ни даже Миггея, владычица Порядка, не смогут захватить город. Мне хотелось, чтобы осада поскорее закончилась, а я смог вернуться к своим беспокойным и во многом бессмысленным делам. Здесь всё напоминало мне о возлюбленной кузине Симорил, которая погибла случайно, когда мы с Йиркуном сражались. Мне была нужна лишь Симорил. Все остальное я готов был отдать кузену. Но Йиркун хотел овладеть ею, потому что она любила меня. В итоге из-за моей гордости, глупости и страсти, а также из-за безграничной жадности Йиркуна она погибла. Йиркун тоже погиб, как того и заслуживал. Но Симорил этого не заслужила. Я пытался защитить ее, но потерял контроль над мечом.

Тогда я поклялся, что никогда больше не утрачу контроля. Воля меча была так же сильна, как моя. Даже сейчас я не всегда мог сказать, чья энергия течет во мне, его или моя собственная.

Скорбь, гнев, печаль и отчаяние грозили овладеть мной полностью. Мне с трудом удавалось держать себя в руках. Но моя воля взяла верх над волей меча. И я решил, что сражусь с этим незнакомцем.

Возможно, умный враг меня все-таки подтолкнул, но выглядело все так, будто я предлагаю ему сражаться на моих условиях.

– Волчица должна уйти, – проговорил я, – из этого мира…

– Она не может покинуть мир.

– Она не должна вмешиваться. Пусть даст слово, слово Закона, что не станет сражаться со мной.

– Согласен. Волчица не примет участия в бое.

Я посмотрел на нее. Она опустила глаза, неохотно подтверждая компромисс.

– Откуда мне знать, что она исполнит ваше обещание?

– Твердое слово Закона нельзя нарушить, – сказал он. – Вся наша философия на этом основана. Я не изменю условия сделки. Если вы победите меня, мы все уйдем из этого мира. Если я одержу победу, то получу ваш меч.

– Вы так уверены, что сможете победить?

– Буреносец станет моим еще до заката. Согласны драться прямо здесь? На том месте, где я стою? Или вон там, на другой стороне? – он указал большим пальцем себе за спину.

Я расхохотался. Кровавое безумие вновь охватывало меня.

Мунглам сразу все понял. Он взбежал по лестнице.

– Милорд, тут какая-то закавыка. За версту несет ловушкой. На Закон больше нельзя полагаться. Все разваливается. Вы слишком мудры, чтобы позволить им обмануть себя…

Я помрачнел и положил руку ему на плечо.

– Закон неповоротлив и агрессивен. Ортодоксальность в последней стадии разложения. Герцогиня цепляется за старые привычки, даже когда отвергает то, что уже не приносит пользы. Она сдержит слово, я уверен.

– Милорд, эта дуэль бессмысленна!

– Она может спасти твою жизнь, друг мой. А только твоя жизнь меня и заботит.

– Но она может стать мучительной, как и для остальных танелорнцев.

Я покачал головой.

– Если они нарушат слово, то больше не смогут оставаться представителями Закона.

– А что за Закон они сейчас представляют? Готовый принести в жертву справедливость ради амбиций. – Мунглам схватил меня за рукав, когда я начал спускаться по лестнице. – Именно поэтому я сомневаюсь во всем, что они обещают. Берегитесь их, милорд! – Он сдался и прекратил попытки переубедить меня. – Если я увижу малейший признак предательства, сделаю все, чтобы дуэль состоялась честно. Но еще раз скажу: это глупость, друг мой. Вы сошли с ума, старая дурная кровь опять ударила вам в голову.

Меня это рассмешило.

– Эта дурная кровь не раз выручала нас из беды, друг Мунглам. Иногда я доверяю ей больше, чем любой логике.

Но поднять ему настроение мне не удалось.

Дюжина других человек, включая Брута из Лашмара, умоляли меня проявить осторожность. Но я уже решился сдвинуть с мертвой точки эту патовую ситуацию, положиться на инстинкты и согласиться с тем, что нет ничего неизбежного и все может измениться к лучшему. Я хотел доказать: никакого предопределения или судьбы не существует. Старая кровь вспыхнула и потекла в жилах, запела во мне свою песнь, наполнила все мое существо дикой радостью. Все это было не впервой, как я и сказал Мунгламу. И не в последний раз мне доведется испытать подобное упоение, решил я, если, конечно, не погибну.

Я вновь почувствовал себя живым. И рискнул. Поставил на кон свою жизнь и душу.

Я спустился вниз по лестнице и дал команду поднять ворота. Потребовал, чтобы волчица убралась. Чтобы рыцарь без лица встретил меня в одиночку.

Когда стены Танелорна остались за моей спиной и я ступил с мостков в пустынный мир, волчица исчезла. Казалось, я гляжусь в зеркало. Горящее лицо, сверкающие рубиновые глаза, тонкие, длиной до плеч, белые волосы, которые трепал ветер, дующий в пепельной пустыне… Все это отражалось в шлеме и нагруднике спешившегося рыцаря. Большое преимущество в бою. Я будто собирался сражаться с самим собой!

Руками в латных перчатках рыцарь сжимал серебристый стальной меч с широким лезвием. Мне стало не по себе, когда я увидел это клинок. Раньше рыцарь его мне не показывал.

Меч был зеркальным отражением Буреносца – во всем, кроме цвета. Его полной противоположностью. Я сразу узнал бы колдовские символы, но у серебристого меча не было никаких магических свойств. Я бы их тут же почуял. Меч излучал лишь безжизненность, отрицание.

И никакого чародейства. Либо оно было столь незначительным, что я не смог уловить его. По спине побежал холодок, я насторожился и на миг ослабел. Появилось стойкое ощущение дежавю.

Под серебристым шлемом захихикали. Не так, как раньше, почти шепотом.

– Мы разыгрываем нашу историю много раз, принц Элрик. И иногда нам позволяют изменить ее. Надеюсь, вы поймете, что в некоторых вариантах, в некоторых воплощениях, вы проигрываете. В других погибаете. В третьих вас ждет нечто гораздо худшее, чем смерть.

И снова по спине побежал загадочный холодок.

– Полагаю, на этот раз история пойдет по-другому, милорд.

И сверкающий клинок обрушился на меня.

Я едва успел его отбить. Буреносец взревел, сцепившись с двойником из белой стали. Это был рык ненависти. Или страха? Раньше он звучал не так.

Энергия хлынула из меня. С каждым новым ответным ударом мне становилось все тяжелее поднимать меч. Я вглядывался в серебристый шлем, но не мог рассмотреть внутри даже намека на черты рыцаря.

Меня переполнил ужас. Я рассчитывал, что сила меча подкрепит меня, но теперь Буреносец сам высасывал мою энергию. Кто или что помогает таинственному рыцарю? Почему я не почуял колдовства? Без сомнений, я стал жертвой какой-то сверхъестественной силы.

Рыцарь оказался вовсе не таким уж мастером меча, как я ожидал. Дрался он довольно неуклюже. Однако отбивал все мои удары. И лишь изредка пытался поразить меня. В основном он защищался. И это тоже казалось подозрительным. Если бы я не согласился на поединок, то закончил бы бой здесь и сейчас и вернулся в город.

Я привык к диким песням меча во время боя, но теперь Буреносец лишь слабо вибрировал при ударах. И с каждым мгновением вибрации затихали.

Мунглам оказался прав. Я угодил в ловушку. Оставалось лишь драться.

Рыцарь отбил еще два удара, и я вдруг зашатался, колени задрожали. Я едва мог удержать меч, он превращался в мертвый груз в моих руках. Я был сбит с толку. Чем больше я двигался, тем сильнее уставал. Меня полностью переиграли.

И вновь из-под шлема раздалось хихиканье.

Я использовал все свои трюки. Попытался вызывать на помощь Ариоха, но меня охватила безмерная усталость. Неестественная усталость. Я прибег к чарам, чтобы вернуть контроль над разумом и телом, но ничего не помогло. Тяжелый морок чародейства просто вытекал из меня.

Через несколько минут боя я не удержался на ногах и навзничь рухнул на жесткую белую землю. Я видел, как фигура в доспехах склоняется и забирает Буреносец, и я был в ужасе. Противиться ему я больше не мог. Попытался встать, но и это не удалось. Не многие могут управиться с этим мечом без вредных последствий, но мой противник с легкостью поднял его. Уверенность моя рассыпалась в прах. Я испугался, что схожу с ума.

В глазах помутилось, но я понимал, что фигура в доспехах смотрит на меня и продолжает смеяться.

– Что ж, принц Элрик. Сделка и дуэль свершились, вы можете вернуться в Танелорн. Не бойтесь, городу ничего не грозит. Я получила то, за чем пришла.

Рыцарь впервые поднял забрало. На меня смотрела женщина. Женщина с бледным, сияющим лицом, светлыми волосами и сверкающими черными глазами. Женщина с острыми зубами и горящими, как огонь, губами.

Я сразу же понял, как меня обманули.

– Владычица Миггея, полагаю, – с трудом прошептал я. – Вы дали слово. Слово Закона.

– Вы слушали недостаточно внимательно. Не вступать в бой поклялась волчица. Ваша кровь мудра, – тихо проговорила она, – но она говорит с вашим сердцем, а не с умом. Времена сейчас сложные. Слишком многое поставлено на кон. Порой старые правила больше не соответствуют реальности.

– Вы не сдержите слово? Вы сказали, что оставите город в покое!

– Конечно, сдержу. Позволю ему умереть естественной смертью.

– Что это значит? – я судорожно вдохнул, начиная осознавать всю глупость своего решения. Мунглам оказался прав. Я навлек неописуемые бедствия на себя и на свой мир. И все из-за того, что решил следовать диким «инстинктам», а не логике.

Порой вера приводит к настоящей катастрофе.

– В этом мире не осталось воды. Лишь то, что вы видите. Нечем поливать сады. Нечего пить. – Она улыбнулась, сжимая лезвие Буреносца, которое росло с каждой секундой. – Ничто вас не спасет. Никакая сверхъестественная мощь. Мы не можете вернуться в свой мир. Я затратила массу энергии, чтобы перенести вас сюда и удержать. Мало кто обладает таким же могуществом, как Миггея, служительница Закона. И никто из людей вам не поможет. Постепенно город завянет, и придет конец вам и вашей истории. Но я милосердна. Вы ничего этого не увидите, принц Элрик, потому что будете спать.

В глазах у меня потемнело, остаток сил покинул меня, но я предпринял последнюю попытку подняться.

– Спать?

Ее жуткое безумное лицо приблизилось ко мне. Она вытянула губы и подула мне в глаза.

Я провалился в сонную тьму.

Глава тринадцатая

Дочь крадущей сны

Очень смутно я осознавал, что друзья несут меня обратно в город. Двигаться я больше не мог, то и дело улетал в колдовской сон и снова пробуждался, едва замечая окружающее, а порой и вовсе ничего не соображая. Я знал: мои друзья, особенно Мунглам, очень обеспокоены. Пытался проснуться, что-нибудь сказать, но лишь глубже соскальзывал в сновидения.

Я не хотел уходить совсем. Боялся того, что Миггея мне там приготовила. Но лишь одно мне оставалось – уйти в себя. Не в силах ни двигаться, ни говорить, я тем не менее осознавал свое состояние и в конце концов позволил себе постепенно уплыть, опасаясь, что больше никогда не вынырну из бездны своей собственной сложной психики. Я тонул в своих темных снах.

Остатки воли покинули меня. Я начал засыпать. Удаляться от Танелорна. От всех опасностей будущего. Опасностей, с которыми я все равно не смогу справиться без меча. Для чего его теперь используют? Чтобы разрушить Равновесие? Мысли путались. Небытие принесло облегчение.

На пару секунд я потерял сознание, а затем мне начал сниться сон. Я увидел человека в лохмотьях. Он смотрел на свой дом; в руках он держал книгу, а за спиной висела огромная котомка. Я хотел спросить его имя, но слезы застилали его глаза, и он вряд ли смог бы меня увидеть. На малый миг, когда он обернулся, мне показалось, что я увижу собственное лицо; но я ошибся. Мужчина поколебался, но затем пошел обратно в дом, где жена и дети ждали его и радовались, что он их не бросил. Они не замечали, как сильно он расстроен. Таким, как я, сочувствие к простолюдинам кажется отвратительным, но мне вдруг очень захотелось помочь этим несчастным.

Прошло время. И наконец мужчина с котомкой вышел из дома и скрылся из глаз. Я последовал за ним, но когда добрался до вершины холма, он уже исчез. Я увидел широкую долину, где шло несколько битв одновременно. Люди сжигали замки, селения и города. Убивали женщин и детей. Уничтожали все живое, а затем нападали друг на друга и убивали вновь. Единственная дорога вела через долину. Решившись, я начал спускаться вниз.

Но я не успел зайти далеко, как заметил коротышку-горбуна: он спрыгнул со скалы на дорогу прямо передо мной, ухмыльнулся и отвесил замысловатый поклон. Он заговорил, но я его не слышал. Он разозлился и принялся объясняться жестами, но я все равно не мог понять его. Наконец горбун взял меня за руку и завел за скалу. Впереди находилось нечто напоминавшее океан, поднявшийся передо мной стеною. Сквозь него вела дорога, вся в светлых пятнах, как блики солнечного света на воде.

Все это казалось настолько странным, что я почувствовал себя почти больным. Горбун-коротышка продолжал вести меня, мы вступили на пятнистую дорогу и зашагали вверх, словно по крутому склону. В ноздри ударил сильный запах озона. Затем дорога выровнялась и превратилась в серебристый лунный луч, вплетенный в мудреную решетку таких же лучей: они тропами расходились в разные миры.

Проводник мой исчез. Я встревожился. И в тот же самый момент понял, что мне лучше. Так хорошо я себя раньше не чувствовал. Обычно я испытывал боль – или ослабление боли, но тело мое никогда не было столь здоровым. Всю жизнь мне приходилось преодолевать слабость, физическую или моральную. Теперь же я чувствовал себя свежим и бодрым, расслабленным и отдохнувшим.

Конечно, я понимал, что в реальности у меня вообще нет физического тела, лишь душа, что блуждает во сне по мистическим мирам.

Противоречивые чувства ничуть не облегчали мое состояние. Я сомневался: не часть ли это той ловушки, куда меня заманила Миггея? Не понимал, какой путь выбрать. Я смотрел вверх и видел обширную разветвленную сеть, миллионы дорог, каждая как луч света, и по каждой кто-нибудь шагал. Я знал, что в мультивселенной не существует вакуума, что все миры, даже те, что кажутся пустыми, населены. Пути я воспринимал как ветви огромного серебристого дерева, укоренившегося в моем мозгу. Я помнил, что именно так выглядит фундаментальная структура мультивселенной. И, несмотря на недавний опыт, решил снова положиться на интуицию и отправиться по тонкой веточке, что отходила от толстого сука.

Вступил на бледную дорогу и зашагал. Идти было приятно. Очень быстро я оставил позади с полдюжины ветвей, приближаясь к избранной тропе.

Но скоро я заметил, что ветви переплетаются между собой гораздо сложнее, чем мне представлялось в начале. Я едва не застрял в клубке мелких побегов, перегородивших путь; оказалось, что избавиться от них не так уж просто. Тело мое снова стало легким, таким невесомым, что можно было не опасаться сломать ветку. Более того, двигаясь вперед, я заметил и другие маленькие фигурки; они перемещались по другим ветвям.

Постепенно я нашел способ пробраться сквозь заросли, не потревожив их. Мне почему-то стало казаться, что где-то там есть другое существо, намного больше меня, может, даже другая версия меня самого, которая старается двигаться осторожно, чтобы нечаянно не столкнуть меня с ветки.

В какой-то момент я остановился. Оказалось, на мне теперь не обычная одежда, а мелнибонийские боевые доспехи. Не узорчатые парадные латы, а эффективная защита против клинков, так нужная в бою. Доспехи тоже ничего не весили, как и мое тело. Я предположил, что, возможно, уже умер и стал блуждающим привидением. Если я задержусь здесь надолго, то постепенно потеряю форму и сольюсь с атмосферой, и живые будут вдыхать мой прах.

В конце концов я заблудился и начал бродить по узким кривым веткам. Решил, что нужно как можно скорее добраться до последней веточки на дальней стороне древа мультивселенной. Я почти отчаялся, но вдруг заметил, что тропа ведет меня в тоннель, сплетенный из тонких, словно ивовых, ветвей. По другую сторону тоннеля виднелся странного вида дом со старой соломенной крышей. Кирпичи, из которых он сложен, были позаимствованы из разных времен и миров. Окна разных форм и размеров, узкая высокая дверь, закрученные печные трубы. С крыши над маленьким балконом свисали корзины с цветами и птичья клетка.

Под клеткой сидела, высунув язык, белая с черными пятнами овчарка, будто только что вернувшаяся с пастбища.

Эта милая пасторальная сцена меня отчего-то насторожила. Я привык к ловушкам и обманкам. Мои враги с удовольствием давали обещания, которые даже не собирались сдерживать, словно только сейчас осознали силу лжи. Если все здесь ложь, то весьма искусная. Все выглядело идеальным, включая дым из печной трубы, запах свежего хлеба и звон посуды в доме.

Я оглянулся. Все казалось крохотным по сравнению с мультивселенной, лежащей у меня за спиной. Великая сеть, наполненная бесчисленным количеством измерений, простирала свои ветви в бесконечность. Свет ее озарял и маленький домик, что стоял прямо на краю этой пропасти, а позади него темнел лес. Я попытался двинуться вперед, но, к своему удивлению, не смог. Доспехи вдруг потяжелели. А в тело, все такое же крепкое, вернулась усталость. В тот самый миг я вновь обрел вещественность и вес!

Я открыл ворота, протащился по мощеной дорожке и постучал в дверь. Вспомнил, что нужно снять шлем. Угловатый узорчатый доспех странно было держать под мышкой.

– Входите, принц Элрик, – послышался радостный юный голос. – Похоже, вашей интуиции все-таки можно доверять.

– Иногда можно, госпожа.

Я прошел сквозь узкую дверь и оказался в комнате с низким потолком, белеными стенами и черными балками. На полу лежал роскошный ковер, стены украшали гобелены – настоящие шедевры, где были показаны разные сцены из жизни. Такое богатство совсем не соответствовало домашней атмосфере.

Из соседней комнаты, где, должно быть, располагалась кухня, вышла девушка. Она отряхнула руки от муки, и та серебристым дождем осыпалась на густой темно-бордовый ковер. Девушка сморщила носик, чихнула и, извинившись, сказала:

– Я ждала вас, кажется, целую вечность, милорд.

Я не мог вымолвить ни слова. Она была из наших. Невероятная красавица: нос с горбинкой, миндалевидные глаза, аккуратные острые ушки. Глаза красные, как свежая клубника, кожа цвета слоновой кости. Длинные белые волосы спадали мягкими волнами на плечи. На ней были простая рубаха и штаны, а поверх надет грубый льняной фартук. Девушка рассмеялась.

– Вижу, мой друг Джермейс направил вас по верному пути.

– А кто он, этот коротышка?

– Может быть, вы с ним еще встретитесь.

– Может быть.

– Все мы встречаемся. Чаще всего, когда наши истории начинают меняться. Иногда судьба человека изменяется очень сильно. И рождается новая история. Новый миф, который вплетается в старый. Новый сон.

– Мне все это снится. И вы снитесь. И разговор этот тоже снится. Значит ли, что я сошел с ума? Неужели чары, усыпившие меня, захватили и мозг?

– В каком-то смысле мы все друг другу снимся, принц Элрик. Наши сны и наши ожидания от них и сделали нас такими разными и такими непохожими на других.

Даже жесты девушки казались мне знакомыми.

– Не окажете ли вы мне честь, госпожа, назвав свое имя?

– Крадущие сны и оборотни, среди которых я росла, называют меня сестрой Белой Зайчихой. Но моя мать звала меня Уной, по обычаю своего народа.

– А ее звали Оуне?

– Оуне, крадущая сны. А я Уна, дочь крадущей. Когда-нибудь в будущем, без сомнения, появится и Уне.

– Дочь Оуне? – помедлил я. – То есть… и моя дочь?

Она радостно засмеялась и подошла ко мне.

– Полагаю, именно так.

– Я даже не знал, что так… вышло.

– Замечательно вышло, отец, уверяю вас.

Отец! Слово не хуже цунами. Взрыв чувств сильнее, чем удар меча. Мне хотелось отразить его, произнести что-нибудь такое, что доказало бы: все это мне снится. Отменить это. Но глаза меня не обманывали.

Весь ее облик доказывал: она – наша с Оуне дочь. Моя любовь к Оуне длилась недолго. Мы вместе искали Крепость Жемчужины. Но как только я вспомнил об этом, меня сразу осенило. Сплошной обман!

– Прошло мало времени, – сказал я. – Вы слишком взрослая, чтобы быть моей дочерью.

– Вероятно, в вашем мире, милорд, но не в этом. Время – не дорога, а океан. Кажется, вы с мамой подружились именно здесь.

Ее ироничность мне понравилась.

– А ваша матушка… – начал было я.

– Она больше не интересуется этими мирами, хотя изредка бывает в Конце времен, насколько я понимаю.

– Она родила вас здесь?

– Нас, близнецов.

– Близнецов?

– Так она сказала мне.

– А другой ребенок умер?

– Когда мы родились, он не умер. Кое-что случилось, но мама не смогла объяснить, что. Нас просто разлучили. Он исчез. Исчез. По словам моей мамы. Больше я ничего не знаю.

– Похоже, его судьба вас не особенно волнует.

– Я смирилась, милорд. До недавних пор я думала, что вы нашли второго ребенка и вырастили его, как своего собственного, но теперь я, разумеется, понимаю, что это не так.

Она резко развернулась и скрылась на кухне. Запах пирога с зеленикой накрыл меня с головой. Я давно позабыл о простых радостях человеческой жизни.

Поскольку это был сон, мне не показалось странным, что меня пригласили сесть за кухонный стол и воздать должное хорошей еде, угостили свежим хлебом с только что сбитым маслом и миской чандры, приправленной рыбным соусом. А если на десерт предложат съесть кусок пирога и выкурить трубку гласа, так будет совсем хорошо.

Несмотря на все уловки Закона, я ни разу не заподозрил девушку в обмане. Ее домишко казался настоящим убежищем. Хоть это и невозможно, но я знал, что в ней течет моя кровь. Будь она лгуньей, оборотнем Хаоса, я бы сразу догадался.

И все же внутренний голос напоминал, что я не почуял чародейства и в тот раз, когда Закон успешно победил меня и подверг нынешним испытаниям. Неужели я утратил силу? И только сейчас это понял? Неужели это очередной обман ради того, чтобы украсть то, что осталось от моей души?

По натуре своей я не слишком осторожен. Осторожность ничего не дает. Здесь, в необычном домишке посреди серебристой сети лунных дорог, мне было из чего выбирать.

– Значит, вы понятия не имеете, что стало с вашей сестрой?

– Сестрой? – она улыбнулась. – Нет, дорогой мой отец. Сестры у меня не было. Я потеряла брата.

– Брата? – что-то в душе дрогнуло, но что-то возликовало. – У меня был сын?

– Может быть, и хорошо, что вы о нем не знали, милорд. Подозреваю, вы бы сейчас огорчились, если б узнали, что он погиб.

О том, что у меня был сын, я узнал всего пару секунд назад. Это меня потрясло. Потребуется еще какое-то время, чтобы начать горевать!

Я удивленно глядел на свою дочь. Меня обуревали сложные, но в то же время понятные чувства.

Повинуясь импульсу, который вызвал бы шок и отвращение у любого мелнибонийца, я шагнул вперед и обнял ее. В ответ она тоже несколько неловко обняла меня, словно и сама не привыкла к такому. Но казалась довольной.

– Значит, вы – крадущая сны, – сказал я.

Она яростно замотала головой. На лице ее отразилось не меньше дюжины разных чувств.

– Нет. Я – дочь крадущей сны. Я переняла ее способности, но не ремесло. Если честно, отец, я разрываюсь на части. Что-то во мне восстает против маминого ремесла.

– Ваша мама очень помогла мне, когда мы вместе искали Крепость Жемчужины.

Я и сам очень хорошо понимал, что такое нравственные и эмоциональные терзания.

– Она рассказывала об этом путешествии. С большой теплотой говорила о вас, что весьма необычно, учитывая, сколько любовников было у нее во всех столетиях и мирах. Видимо, вы единственный, от кого у нее были дети.

– Уж не знаю, от великой любви или от великого разочарования.

– Она никогда не говорила о вас плохо. Наоборот. Всегда вспоминала с радостью. Говорила, вы – великий воин. Отважный и благородный рыцарь. Считала, что из вас получился бы самый искусный крадущий сны. Видимо, сама грезила об этом. Как вы думаете, отец, какие сны снятся крадущим?

– Вероятно, о ночи без снов, – отозвался я. Все никак не мог прийти в себя от известия, что у меня есть ребенок. Дочь. Поразительно красивая, умная, и к тому же не простушка, насколько я мог оценить. Дочь, которая привела меня сюда, к своему очагу на самом краю времен. Туда, где она родилась, так она сказала мне, пока мы обедали.

Лес, растущий за домом, пугал меня, но Уна заверила, что он полон добрых чудес. У нее было идеальное детство. И лес, и дом были защищены от ненасытности Закона и Хаоса так же, как и Танелорн.

Одиночества здесь не ощущалось. Многие друзья ее матери путешествовали между мирами и больше всего любили рассказывать разные истории, вечерами сидя у камина. В пятнадцать лет Уна впервые отправилась в те миры, где ее мать хотела обосноваться, когда отойдет от дел, но ей там не понравилось. Она решила найти свое собственное призвание.

Начала блуждать по бесконечному множеству миров мультивселенной и разным временам. Чтобы не бродить бесцельно, она решила разузнать, жив ли ее брат, но единственный альбинос, о ком ей рассказали, был ее отец, Элрик из Мелнибонэ, – его все боялись и ненавидели.

Знакомиться с ним ей не слишком хотелось.

Но вскоре она обнаружила и других. Вроде как родичей, которых все еще пыталась найти. Уна надеялась, что они помогут ей отыскать брата.

Девушка верила, что он поселился в мире, очень похожем на те, что нравились ее матери. И не просто поселился, а влился в местную культуру, женился и произвел на свет потомство.

В этот миг я почувствовал себя старым. Все никак не мог принять, что в разных мирах время течет по-разному, и мне, человеку сравнительно молодому, трудно было осознать себя патриархом, стоящим во главе нескольких поколений. Давила сама мысль о такой ответственности.

Кроме того, я вновь насторожился: не является ли все это частью сложного обмана, придуманного Законом? Частью великого замысла поистине космических масштабов, в котором я играю второстепенную роль? Я вновь начал ощущать себя пешкой в шахматной партии, которую боги разыграли просто от скуки.

От этих мыслей во мне разгорелась тихая ярость. Если все действительно так, то я уж постараюсь разрушить их замысел.

– Я позвала вас сюда, отец, не просто из любопытства, а по необходимости. Я узнала, как вас обманули. И почему… – Она, похоже, почувствовала мое настроение. – Миггея и ее подручные угрожают Танелорну и еще нескольким мирам, в том числе и тому, что населяют ваши потомки.

– Раса, похожая на мелнибонийцев?

– Похожая на их последнего императора, по крайней мере. Они сражаются с теми же силами, что и мы с вами, милорд. Они наши естественные союзники. И есть кое-кто еще, кто поможет нам одолеть Закон.

– Госпожа, – сказал я, как велят приличия, – вы же осознаете, что вне пределов этого мира у меня нет физического тела. Я лишь тень. Привидение. Вне вашего дома я всего лишь дух. Меня можно считать покойником. Я бы не смог удержать даже чашку в руке, если бы вы или этот мир не придали мне вещественной формы. Мое тело погружено в глубокий беспробудный сон в обреченном Танелорне. А Миггея, герцогиня Закона, теперь владеет Черным мечом и может сделать с ним все, что ей заблагорассудится. Я побежден, госпожа. Потерпел неудачу во всех своих начинаниях. Я сон внутри сна. И все это не более чем сон. Бесполезные, бессмысленные грезы.

– Знаете, – она собирала тарелки со стола, – сон одного человека может быть реальностью другого.

– Это банальность.

– Это истина, – ответила она. Развязала фартук, повесила его на гвоздь, и на нее снизошло какое-то уверенное спокойствие. – Вы рады видеть меня, отец?

Ее смешливые и испытующие глаза смотрели на меня в упор.

Я улыбнулся.

– Полагаю, что рад. Хотя ни один мелнибониец из королевского рода в этом не признается.

– Что ж, – сказала она, – а я рада, что я не мелнибонийка из королевского рода.

– Я последний из них. Насколько мне известно.

– Да, похоже, что так. Мелнибонэ пал, но кровь не исчезла. Древняя кровь. Древняя память.

– Простите меня, если покажусь грубым, но вы, леди Уна, сказали, что позвали меня сюда по какому-то срочному делу? – спросил я. Так и не смог заставить себя обращаться к ней без всяких церемоний.

– Благодаря моим способностям я могу помочь вам, отец, – ответила она. – Помочь вернуть меч и, возможно, даже отомстить той, что украла его у вас.

И снова я начал искать, в чем подвох, но моя дочь полностью убедила меня.

Я понимал, что все это могло привидеться мне под действием чар, наложенных Законом. Но другого выхода просто не было. Либо довериться ей, либо покоиться на постели в Танелорне, не имея возможности вернуть меч и отомстить той, что его украла.

– Вы знаете будущее? – спросил я.

Она ответила очень тихо:

– И не одно.

Уна объяснила: мультивселенная состоит из миллионов миров, и каждый из них – тень нашего. В каждом из них определенные люди вечно борются за справедливость. Одни на стороне Закона. Другие на стороне Хаоса. Иногда на стороне Равновесия. Большинство людей даже не подозревают, что другие их версии тоже борются. История каждой жизни немного отличается. И изредка в них происходят по-настоящему серьезные изменения. Иногда силы разных воплощений одного и того же человека могут сливаться. Именно этого мы и хотели достичь с помощью невероятной стратегии моей дочери.

Она верила: в одном теле могут обитать два аватара, а возможно, и больше, если они состоят в родстве. Мне нужны физическое тело и реальный меч. Уна считала, что нашла и то и другое. Она рассказала мне о фон Беке, о его клинке и о том, как он противостоит коррумпированным властям. Она сказала, что наши судьбы и миры сплетаются в особом узоре космического масштаба. Мы с фон Беком – аватары одного и того же существа. Я могу помочь ему, а он – мне, одолжив на время свое тело и свой меч.

Я сказал, что должен подумать.

В домишке Уны на границе времени, в мире, что зовется Миттельмарх, я отдыхал без всяких снов – вероятно, потому, что и так жил во сне. Все это время моя дочь раскрывала мне секреты крадущих сны. Объяснила, как путешествовать между мирами – которые мы считали сверхъестественными, а их жители считают совершенно обыденными. Уна хранила библиотеку матери и познакомила меня с древними легендами, современными научными идеями, теориями философов, и везде говорилось, что сны – это отблески других времен и мест. Некоторые соглашались с Уной, утверждая, что миры наших снов имеют физическую основу и их не так просто изменить. Что у каждого из нас есть множество версий, и они живут в миллионах альтернативных миров. Что каким-то образом все наши действия взаимосвязаны настолько, что невозможно даже вообразить таких масштабов; они образуют упорядоченный узор, и мы можем укрепить его или ослабить в зависимости от наших амбиций и того, чему мы преданы.

Как-то утром я просматривал альбом с акварелями предка Уны и спросил дочь, действительно ли она верит в то, что мы снимся друг другу.

Существуем ли мы исключительно по собственной воле? Смогли ли мы воплотить себя и свои миры в реальности по желанию, что могущественнее и сильнее нашей физической вселенной? Возможно ли, что мы сами создали вселенную или даже мультивселенную? Может быть, смертные сами посадили и взрастили великое древо, которое им больше не подвластно?

И если так, значит ли это, что мы сами сотворили богов, Космическое Равновесие и элементалей? Я не мог в это поверить. Ибо это означало бы, что мы собственными руками сковали свои цепи, а также создали и пути к своему спасению! Что боги – просто символ наших сил, слабостей и желаний!

Я поделился своими размышлениями с дочерью, но она не придала им значения. Слишком часто она слышала подобные речи. В этом мало смысла, считала она. Мы здесь. Какой бы ни была причина, мы уже существуем и должны сделать все, что в наших силах. Уна напомнила, зачем привела меня сюда.

– Когда вы станете свободным, – сказала она, – то сможете делать все, что могли и раньше. В Му-Урии вы не будете отрезаны от ваших союзников-элементалей. Фон Бек хранит одно из воплощений Буреносца. Он – ваш единственный шанс вернуть ваш собственный меч. С помощью фон Бека вы сможете снова завладеть им и спасти Танелорн. Я помогу вам всем, чем смогу, но мои силы ограничены. Я унаследовала мамины способности, но не ее характер.

На следующее утро я стоял рядом, когда она запирала дверь и давала последние указания псу и птице, а те слушали ее, словно все понимая.

– Пора. – Она посмотрела на меня, как будто мы собрались на семейную прогулку. – Мы пойдем по лунным дорогам, они приведут нас в самое сердце мультивселенной. К Серым Пределам. А затем в Му-Урию, дорогой отец, к вашей дальнейшей судьбе.

Серые Пределы… Я не смогу даже описать, что это за место, хотя многие считают их источником всего в мире, материей, из которой состоит мультивселенная, туманностью, где кусочки материи сплетаются в загадочных узорах, постоянно искривляясь и пульсируя, свиваясь и развиваясь, создавая новые миры и расщепляя их. Но, что невероятней всего, там живут безумные искатели приключений, они не служат ни Закону, ни Хаосу, а лишь своим собственным неординарным убеждениям. Существа вполне дружелюбные, невероятно умные, способные отправиться в любую точку мультивселенной на своих «чешуйчатых кораблях», но заключенные в теле и разуме. По возможности мы старались избегать владык и владычиц Великого Хаоса. Даже они осознавали, что нам всем угрожает беда. Потому что Закон обезумел.

Инженеры Хаоса переправили нас сквозь умопомрачительные Серые Пределы в ужасный мир, захваченный нацистами. Там я почти постоянно был рядом с фон Беком, хотя тот редко замечал меня. Я стал для него ангелом-хранителем – жизнь его была очень важна для меня. Следуя наставлениям Уны, я смог помочь моему двойнику фон Беку в лагере, а затем и в пещерах Му-Урии, где понял: моя дочь говорила истинную правду. И мне удалось с ним слиться.

Силы мои были невелики до того, как я слился с ним. Но с его помощью я полностью восстановился. Мы превратились в нечто большее, чем просто сумма нас двоих. Объединившись, мы стали сильнее, хотя нам нелегко далось это слияние и его сохранение.

Я не раз пытался слиться с ним, но то он отвергал меня, то момент был неподходящий. Дважды мне почти удавалось достичь результата, но я снова его терял. И лишь когда он понял, что нуждается во мне, и стал готов принять мое предложение, я вошел в его тело так, как научила меня Уна, и в тот же миг мы стали единым существом. Мы слились, его характер и способности смешались с моими. Теперь я мог воспользоваться мудростью фон Бека и его искусством фехтовальщика.

Именно так мне удалось вернуться в Танелорн. Это был единственный способ снять наложенные на меня чары.

Времени осталось очень мало. И хотя вернулись мы довольно быстро, владычица Миггея и ее рыцари могли уже покинуть этот мир и отправиться в Му-Урию, чтобы с помощью Буреносца захватить ее.

Брут дал нам лучших лошадей. Мы с Мунгламом выехали из Танелорна на суровую пепельную равнину, где стражи из песчаника постоянно напоминали, что мы смертны. По совету Уны и по собственному побуждению я решился совершить невозможное, и мы отправились охотиться.

Охотиться на богиню.

Глава четырнадцатая

И снова вероломство

Жуткий холод охватил этот мир. Ничего живого не осталось. Когда ветер ворошил пепел или сметал его со скал, казалось, что идет снег, в пейзаже наблюдалось полное отсутствие жизни.

Но Миггея устроила здесь не простую пустыню. Это все, что осталось от мира, уничтоженного Законом. Пустошь. Ни ястребов в бледно-голубом небе. Ни животных. Ни насекомых. Ни рептилий. Ни воды. Ни мха. Ни каких-нибудь растений. Лишь высокие пики кристаллизованного пепла и странные фигуры, созданные ветром из осыпающегося песчаника, похожие скорее на могильные камни.

Ледяная рука Закона коснулась всего. Ему удалось добиться полнейшего опустошения. Аккуратность смерти. Человечество рано или поздно получит тот же результат, если будет пытаться все контролировать.

Мунглам потребовал, чтобы я взял его с собой, и я не отказал. Мне требовалась компания, что для меня довольно необычно. Дружбу Мунглама я ценил весьма высоко. Он чувствовал, когда я впадал в дурное настроение или начинал жалеть самого себя, и тогда изрекал что-нибудь язвительное, дабы напомнить мне о моей глупости. Кроме того, он отлично владел мечом, дрался и с колдунами, и с воинами – в любом бою хорошо иметь на своей стороне такого стойкого бойца.

Пока мы ехали, я попытался объяснить моему товарищу, который сейчас чувствовал ко мне некоторое отвращение, что теперь во мне два человека, две совершенно разные личности одной крови, запертые в одном почти идентичном теле. Что именно так мне удалось разрушить чары владычицы Миггеи – войдя в мир сновидений и обнаружив альтернативную версию самого себя.

От всего этого моему другу было не по себе.

– Два человека воюют в вас? – вздрогнул он. – Если бы вы соединились физически, скажем, головами, это одно. Но вы соединились разумом! Это же постоянный конфликт…

– Мы не конфликтуем, – объяснил я. – Мы едины. Скажем, драматург придумал героя, и этот герой живет в нем без всяких проблем. Вот так же с фон Беком и со мной. В мирах, которые больше знакомы ему, доминирует он, но здесь командую я, поскольку лучше понимаю этот мир. Нас объединяют и воспоминания, от рождения до нынешнего момента. И поверь мне, друг мой, сам с собой я конфликтую намного больше, чем с фон Беком!

– Вот уж в это поверить несложно, милорд, – отозвался Мунглам, рассматривая подслеповатыми глазами каменный лес.

Без воды мы далеко уехать не могли. С собой мы взяли большие фляги, и их хватило бы нам на несколько дней, но мы не знали, ушли ли наши враги или все еще здесь. Теперь, когда владычица Миггея заполучила меч, она, вне всяких сомнений, собиралась использовать его в дальнейших завоеваниях. Мы могли лишь пойти по еле заметным следам ее армии, которые, как мы надеялись, приведут нас туда, куда она направилась с моим мечом.

Небо напоминало голубоватую выцветшую яичную скорлупу. Мы двигались вперед без всяких ориентиров, пытаясь запомнить форму скал, мимо которых проезжали, чтобы узнать их на обратном пути.

Меньше чем через день мы начали спуск в широкую неглубокую долину, что простиралась на несколько миль вокруг. На полпути вниз, когда мы обходили скопление массивных выветренных валунов, вдали показалось необычное строение – дело рук явно разумных существ, но от него за версту несло безумием и жестокостью.

Сухой ветер шелестел в стенах дворца, выложенного из костей. На некоторых из них еще оставались клочья плоти. Конские кости. Человечьи. Судя по всему, это были останки рыцарей Закона, что недавно угрожали нам. Тех, что с грохотом и шумом промчались по пустыне, преследуя белого зайчишку. Их серебристые доспехи были разбросаны повсюду – тысячи нагрудников, шлемов, наголенников и рукавиц. Копья и мечи наполовину засыпало пеплом. Миггея ждала жертвы от своих верных последователей – и дождалась.

Но против кого она строила эту крепость?

Да и крепость ли это? Или, может, тюрьма?

Когда мы подъехали ближе, ветер начал дуть сильнее, проходя сквозь кости, сложенные в стены, и мир вдруг наполнился отчаянным горестным воем. Мы придержали коней и двигались очень осторожно, выглядывая волков на окружающих холмах. Но никого не заметили.

Мы подъехали к костяной крепости совсем близко. Купола, сторожевые башни, опоры – все было сложено из мертвых тел людей и лошадей, клочья плоти, кожи и ткани развевались, словно знамена, на жестоком ветру. Жуткий вой продолжался. В нем изливалась скорбь всех миров мультивселенной. Вся безысходность. Все отчаяние. Все уязвленные амбиции.

Кости были уложены плотно, и мы не могли заглянуть внутрь. Но заметили, что внутри крепости что-то шевелится. Одинокая фигура. А может, нам просто показалось.

– Воют внутри, милорд. – Мунглам склонил голову набок. – В глубине этого костяного дома. Прислушайтесь.

Он мог гораздо лучше определять источник звука, хотя мой слух и был острее. Так что не было причин не верить ему.

То, что завывало внутри, либо защищало костяную крепость, либо угодило в ловушку.

Неужели Миггея все еще здесь и в теле волчицы? Это объяснило бы и вой, и разочарование. Но что могло нарушить ее планы?

Мы вновь заметили движение внутри, словно кто-то метался по крепости взад и вперед. Подъехали еще ближе, и огромная конструкция теперь нависала над нами. Запах мы тоже учуяли. Сладковатый, приторный, ужасный – так смердела гниющая плоть.

Подъехав к главному входу, мы замешкались. Никто не торопился встретиться с тем, что находилось внутри.

Как только мы решились и спешились, из-за костяной опоры вышел человек. Цветастые тряпки болтались на нем. В обеих руках он держал по клинку. Широкие мечи с лезвиями в форме листа. Один – цвета старой слоновой кости, с черными рунами по всему лезвию. Другой – Буреносец: пульсирующая черная сталь и алые руны.

Их нес князь Гейнор из Миренбурга. Поверх рваной эсэсовской формы он надел зеркальный нагрудник.

Гейнор радостно хохотал.

Пока я не выхватил свой Равенбранд.

Он выдохнул, зашипев сквозь зубы. Огляделся, словно искал союзников или врагов, затем вновь посмотрел на меня. Выдавил из себя ухмылку.

– А я и не знал, что существует третий меч, – сказал он. По взгляду его я понял: он снова что-то прикидывает.

– Третьего меча нет, – ответил я. – Да и второго тоже. А ты лицемерный тип, кузен. Существует лишь один меч. И ты его украл. У своей хозяйки, ведь так?

Он взглянул на свои руки.

– У меня вроде два клинка, кузен.

– Один, как ты сам знаешь, «фарун» – фальшивка, ее выковали, чтобы притянуть и впитать в себя свойства оригинала. Он крадет души не только людей, но и мечей. Что-то вроде зеркала – впитывает суть тех вещей, что в нем отражаются. Не сомневаюсь, что для тебя его создала Миггея. Только аристократ из Высших Миров мог выковать такую вещь. Как же глупо, что я не предвидел столь сложного чародейства. Так вот как вы двое обманули Элрика. Отобрали мои силы, затем силы меча, а после и сам меч. Я нарекаю второй меч «Обманкой» и требую, чтобы ты вернул украденное. Ты победил меня обманом, кузен, словами и иллюзиями.

– Ты всегда отличался горячностью, кузен. Я рассчитывал на то, что ты не сможешь отказаться от вызова.

– Больше такой глупости не совершу, – пообещал я.

– Мы еще поглядим, кузен, поглядим. – Он рассматривал Равенбранд, затем перевел взгляд на Буреносец, словно прикидывая, что случится, если два клинка встретятся в бою. – Так ты говоришь, что существует лишь один меч, и все же…

– Лишь один, – подтвердил я.

Он понял, к чему я клоню. Он не учился так, как я, и не обладал моими способностями и знаниями, но познания его учителей превосходили всю мою премудрость. И все же он был впечатлен. Смотрел почти с восхищением на лице.

– Мощное чародейство, – сказал он. – И умная стратегия. Ты ведь не ожидал помощи?

– Как скажешь, кузен.

Мне не хотелось пускать в ход клинок. Я понятия не имел, чем это может закончиться. Ощущал вокруг себя необычное сверхъестественное движение, невидимое, но проявляющееся. Неминуемость чародейства. В такой ситуации понимаешь: ты лишь пешка в игре Владык Высших Миров (по мнению некоторых, они являются нами же в самом могущественном и безумном состоянии). Я взял себя в руки. Медленно, опираясь на привычки фон Бека и Элрика из Мелнибонэ, я распростер свой разум во все сверхъестественные миры, которых мог коснуться, и ощутил неожиданное присутствие друзей и могущественных врагов.

Ответ Гейнора потонул в громком горестном вое, доносящемся из костяной крепости. Он удовлетворенно рассмеялся.

– Богиня несчастна, – торжествующе произнес он. – Старая, печальная волчица. Заложница своих собственных сил. Что за ирония!

– Это ты с ней сделал?

– Я все организовал, кузен. Даже я не могу контролировать Герцогиню Расстояний и обитательницу Высших Миров. – Он помолчал и скромно добавил: – Я лишь помог. Немного.

– Помог с чем? Кому?

– Ее старому врагу. Герцогу Ариоху, служителю Хаоса.

– Ты же служишь Закону! Ариох – мой покровитель!

– Иногда подобные союзники весьма удобны, – пожал он плечами. – Герцог Ариох вполне разумный тип для Владыки Ада. Как только стало ясно, что моя покровительница окончательно обезумела, я заключил сделку с Хозяином Энтропии и пообещал, что доставлю ее прямо ему в руки. Так и сделаю, как только представится возможность с ним встретиться. Обмануть ее, принц Элрик, оказалось еще проще, чем тебя. Бедняжка окончательно впала в маразм. Совсем не соображает. Славы своему делу она не принесет. Лишь поражение. Пришлось спасать доброе имя Закона. Пора уже отпустить ее на заслуженный отдых. И последователи ей больше не нужны. Так что они стали ее обителью. Она думала, что отправляется на остров Морн…

– Похоже, ей тут не слишком нравится, – рассудил Мунглам. – Ведет себя так, словно вы держите ее в тюрьме.

– Ради ее же блага, – отозвался Гейнор. – Она опасна и для себя самой, и для остальных.

– До чего ж у тебя благородные цели, – съязвил я. – А под шумок ты украл у нее меч, за который она сражалась со мной.

– План был мой, так что и меч мой, – отрезал он. – Ей принадлежали лишь чары.

Держа Белый меч за рукоять, он сорвал с себя обрывки разноцветных лент, словно больше в них не нуждался.

– У нее слишком уж нереалистичные амбиции. А я самый большой реалист. И вскоре я заполучу все, что хотел. Все древние мистические реликвии наших предков. Все артефакты силы. Все легендарные сокровища нашего народа. Все, что гарантирует нам победу и безопасность на протяжении следующей тысячи лет. Время герра Гитлера скоро подойдет к концу. О нем будут помнить лишь как о порочном рыцаре, моем предшественнике.

Он бросил на меня бешеный проницательный взгляд, словно я единственный мог понять его рассуждения и логику его амбиций.

– Я стану новым Парцифалем. Истинным фюрером. Ибо у меня будут меч и чаша, и я докажу, что достоин править. Весь христианский мир, от востока до запада, встанет под мои знамена. Ариох обещал мне. И никто не сможет противостоять, ибо моя власть и светская, и духовная.

Я стану истинным отцом тевтонских народов, очищу мир во имя священной дисциплины. И наступит Золотой Век. Век Великого Рейха.

Подобная чушь мне была не в новинку. Я слышал ее сотни раз за прошедшие годы, еще до того, как Гитлер стал канцлером, и, уж конечно, после. Несмотря на всю свою напыщенность, играл Гейнор как новичок. Такие игры разворачиваются очень быстро, переставляешь ли ты фигуры на шахматной доске или отвечаешь за судьбы мира, продуманности в их стратегии не наблюдается. Поэтому предугадать следующий ход или продумать логическую контратаку обычно сложно. Такие игроки загоняют себя в ловушку и неизбежно проигрывают. Гораздо больше меня интересовало то, что он сказал раньше.

– Как ты заключил сделку с моим покровителем, Ариохом Хаоса? – спросил я.

– Миггея утратила доверие и стала бесполезной для моего замысла. Целую вечность Ариох мечтал отомстить ей, своему давнему врагу. Я нашел его и предложил помочь. Осуществить свой план он мог лишь с помощью человека. Ариох с радостью согласился и поймал ее в ловушку. Выбраться отсюда она не сможет – не осталось никого, кто пришел бы к ней на помощь. Если ты попытаешься освободить ее, то потеряешь доверие своего демона-покровителя и нарушишь его волю, – он заговорил громче и радостней, чтобы узница услышала его.

Воздух снова наполнился жутким воем.

В ярости я поднял Черный меч и пришпорил лошадь.

Гейнор снова засмеялся. Не отступил ни на шаг, когда я подъехал к нему.

– Забыл еще кое о чем упомянуть, кузен. – Он скрестил перед собой мечи, словно защищаясь от меня. – Я больше тебе не снюсь.

Соприкоснувшись, клинки запульсировали странным желто-черным слепящим светом, мешая мне видеть Гейнора. Я прикрыл глаза рукой, держа меч наготове. Но кузен превратился в быструю тень, ускользающую от меня во вспышках света. Он пробежал между двух скал и исчез.

Волчица все продолжала выть, а я бросился вдогонку, огибая огромную костяную крепость, и почти догнал его. И вновь два меча скрестились, выдав новые вспышки.

Ослепленный вспышками и оглушенный воем, я опять потерял Гейнора из виду. Мунглам что-то прокричал. Я оглянулся и не увидел друга. Тени замелькали передо мной, двигаясь взад и вперед.

Конь поднялся на дыбы, попятился и заржал. Я попытался успокоить его, но едва не потерял повод. Конь тревожился, переступал с ноги на ногу и фыркал.

Яркая серебристая вспышка застила взгляд, разлился мягкий, всепоглощающий, дурманящий свет. Неожиданно все затихло.

Я понял, что Гейнор исчез.

Через мгновение волчица вновь завыла.

Мунглам посоветовал мне призвать Ариоха.

– По крайней мере, это позволит нам броситься в погоню за Гейнором. Ариох может появиться здесь и исчезнуть, когда ему вздумается. Миггея больше не в силах противостоять ему.

Я напомнил, что, когда призываешь Ариоха, демон ждет кровавой жертвы, а Мунглам – единственный смертный в округе, так что лучше бы ему придумать другой план нашего спасения.

Чем оставаться здесь и слушать вой Миггеи, я предложил вернуться в Танелорн и посоветоваться с жителями города. Если уж кровавой жертвы не избежать, можно хотя бы убить беглого защитника ведьм и обрести популярность среди большинства.

Мы повернули лошадей назад, надеясь добраться до города до наступления темноты.

Когда же спустилась ночь, мы заблудились. Как мы и опасались, отличить каменные столбы друг от друга оказалось очень трудно. Ветер постоянно изменял их форму.

Спустя несколько часов, ориентируясь по звездам, мы с облегчением услышали, как кто-то зовет нас. Я сразу узнал этот голос. Голос моей дочери. Уна нашла нас! Я поздравил себя с тем, как умны мои родственники.

А затем задумался. Что, если это очередной обман? Я предупредил Мунглама, чтобы он ехал осторожно на тот случай, если нас снова ожидает ловушка.

Пустыня блестела в звездном свете, и я увидел силуэт женщины, идущей пешком, с луком и колчаном на плече. Не знал, что Уна может путешествовать и сверхъестественным способом, а не только верхом.

Я вгляделся в нее.

Белая кожа ее излучала теплый свет, в отличие от моей. Мягкие волосы тоже сияли.

Она во многом напоминала свою мать, обладала той природной живостью, которая мне никогда особенно не нравилась. Я восхищался Оуне, крадущей сны, уважал ее и любил, но лишь на то краткое время, когда наши пути пересеклись. Мы рисковали жизнями и душами ради общего дела. Пришли к тому, чтобы полюбить и захотеть друг друга. Но мои чувства к дочери оказались совсем другими, намного более глубокими.

Я гордился Уной, радовался, что она так похожа на мать. Она унаследовала лучшие человеческие качества не от мелнибонийских предков.

Я надеялся, что, в отличие от меня, она будет жить с собой в мире. Наверное, даже завидовал ей. Возможно, все мы обречены на вражду с самими собой, но вдруг некоторым из нас Судьба дарует больше спокойствия, чем остальным? Даже в этих опасных обстоятельствах я испытывал самые добрые чувства: если я и обладал какими-то добродетелями, то теперь они будут передаваться по наследству, от одной души к другой. А пороки, надеялся я, угаснут и не перейдут к моим потомкам.

В душе всколыхнулись давно забытые чувства: мелнибонийцев воспитывают так, чтобы они не ощущали привязанности к своим детям и отворачивались от них, ибо любовь – проявление слабости. Я подавил в себе это чувство. В который раз моя внутренняя дисциплина подвергалась испытанию, проверялась и перепроверялась.

– Я боялась, что Гейнор снова обманул вас, – в ее голосе слышалось облегчение. – Он ведь недавно здесь побывал.

Я рассказал ей, что случилось с Миггеей. Угрюмо объяснил, как Гейнору удалось бежать с помощью мечей. Проклял его как изменника за то, что он предал свою госпожу, отдав ее моему покровителю герцогу Ариоху. Вне всяких сомнений, его он тоже вскоре предаст, если понадобится.

Услышав это, Уна весело рассмеялась.

– Он ведет себя именно так, как и должен, – сказала она. – Для его бедной души не осталось никакой надежды. Искупления нет. Он мчится навстречу своему проклятию и принимает его. Предательство уже стало для него привычкой. А вскоре станет и пристрастием, и он окончательно погибнет. Утверждая, что он поступает так из здравого смысла, Гейнор предает Закон во имя Равновесия, а затем предаст и Равновесие во имя Энтропии. В конце концов он неизбежно предаст и Ариоха – и станет законченным изменником. Но на какое-то время он, несомненно, обретет власть.

– Тогда его невозможно победить, – вздохнул я. – Он разрушит Му-Урию, а затем и свой собственный мир.

Она подержала поводья моего коня, пока я спешился. Я несколько неловко обнял ее. Уна пребывала в хорошем настроении.

– Думаю, у нас еще есть шансы помешать амбициям Гейнора, – сказала она.

Мунглам широко улыбнулся.

– Да вы оптимистка, миледи, вот что я скажу. Должно быть, вы верите в силу удачи.

– Конечно, верю, – согласилась она. – Но, думаю, в данный момент нам лучше полагаться на силу снов. Мне нужно навестить богиню-узницу, а вы поспешите в Танелорн. Теперь вы сможете переселиться в собственное тело, отец, и отпустить бедного измученного графа фон Бека.

Сказав это, она отправилась в путь и вскоре скрылась из виду. Солнце залило алыми лучами далекий горизонт. И я смог разглядеть вдали крыши и башни нашего обреченного любимого Танелорна.

Встретил нас довольно причудливый отряд. Возглавлял его Фроменталь в форме Иностранного легиона. Следом ехали верхом трое звероподобных лордов – Брэгг, Блэр и Брэй, позади всадников на всех четырех лапах бежал лорд Реньяр, что выглядело довольно странно, учитывая его изысканный наряд. Он первым нас поприветствовал. Выслушав рассказ о нашем походе, лорды решили помочь.

Я поведал им о наших приключениях и предложил вернуться в Танелорн, подкрепиться и передохнуть, но члены отряда остались непреклонны. Они прибыли сюда от Камней Морна, чтобы сразиться с Гейнором, поэтому решили попытаться догнать его. Возможно, Миггея смогла бы им в этом помочь.

Я покорно дал им указания и пожелал удачи. Моей целью было спасти Танелорн, а не преследовать Гейнора, но я не возражал, если они отомстят ему. Меня же занимало кое-что другое.

Вскоре наступит время вернуться в мое собственное тело и позволить фон Беку самому решать свою судьбу в борьбе с общим врагом.

Книга третья

Две песни длинных для дитяти.

Две лжи коротких скроют их

Пой песню, пой для белой птахи.

Дитя мое в земле лежит.

Солги, солги, он не услышит.

Зайчишка белый, день зачах.

Две мрачных ожидают тени,

В лохмотьях грязных, в кружевах.

По руслу дряхлому он мчится

В закат, где умирает свет,

Торопится, вздымая пепел

В пустыне. Ничего там нет.

В пустыне. Ничего там нет.

В закат, где умирает свет.

Уэлдрейк. Дикий заяц

Глава пятнадцатая

Где начинается мультивселенная

Танелорн был торжествующим пятном теплой жизни среди бескрайней пепельной пустоши. Как долго еще ему придется находиться в ловушке мертвого мира, завоеванного Законом, пока не угаснут все признаки Хаоса? Со временем заклятье Миггеи потеряет силу, и город вернется в свой родной мир. Меня обуревали смешанные чувства, пока мы с Мунгламом въезжали в невысокие ворота, за которыми нас встречали друзья. Мы сказали им, что, кажется, опасность больше не угрожает Танелорну. Но угроза все еще нависает над другими мирами, теми, что нам дороги, и теми, которым мы верны. Му-Урия в опасности, и, возможно, даже уже покорена. Моя Германия все еще в лапах бесноватого тирана. Трудно сосредоточиться, когда вокруг столько нерешенных проблем.

В страшной тревоге я спешился у дома Брута из Лашмара и отдал поводья его конюху. Я от души надеялся, что Фроменталя с его удивительным отрядом ждет успех, но весьма сомневался в этом. Гейнор затеял намного более амбициозную игру, чем я ожидал. В Мелнибонэ мы дорого заплатили, чтобы понять, как глупо стравливать Закон и Хаос в надежде достичь своих целей.

Ни одно существо, ни человек, ни мелнибониец, не способно повелевать силами, которыми управляют боги, и держать их в узде. Ввязаться в их борьбу значит обречь себя на гибель. С одной стороны, мне было абсолютно все равно, что случится с низшими расами, будут ли они жить или умрут, но с другой – я понимал: мы все связаны, перед нами выросла общая угроза, и моя судьба зависит от судьбы жителей Юных королевств. Кроме того, я осознавал, что общность эта определяется не расой, а складом ума и характера: культура моя чужда людям, но среди них я завел намного больше друзей, чем среди своих. Мелнибонийская отчужденность и высокомерие ввергли меня в неразрешимый внутренний конфликт. Мой ум не знал покоя, как и вся мультивселенная. Меня раздирали противоречивые силы, сковавшие реальность, вечные парадоксы жизни и смерти, войны и мира. Но если я так жаждал покоя, то почему не мог обосноваться в столь притягательном Танелорне, где жили мои друзья, где меня ждали книги, музыка и воспоминания? Почему, как только я выбирался из одной передряги, так сразу же искал другую? Так жаждал грез насилия и горького забвения поля брани?

Нас встретил Брут, он был смущен, но все же явно рад.

– И как долго нам еще придется страдать из-за этих проклятых чар?

– Силы Миггеи разбиты. Или как минимум ослаблены. Полагаю, очень скоро мы снова окажемся в знакомых местах.

По сравнению с растущим могуществом Гейнора эта проблема не выглядела такой уж серьезной.

Мы пробыли у Брута довольно долго, пока не вернулась Уна, помрачневшая и молчаливая.

– Начинать надо как можно скорее, – вот и все, что она сказала.

Со смешанными чувствами мы отправились в Башню Десницы, странное красное здание, чьи зубцы напоминали распростертую в мирном приветствии ладонь. Именно там все еще лежало в зачарованном сне мое тело.

Стражники узнали нас, мы прошли сквозь низкие двери и поднялись по крутой лестнице, ведущей к лабиринту коридоров. Уна шла впереди, легко и уверенно. Я следовал за ней чуть медленнее, замыкал шеренгу Мунглам. Он вел себя как человек, повидавший на своем веку немало колдовства и не желающий встречаться с ним снова. Что-то бормотал о том, что нужно поскорее убраться из Танелорна, вернуться в привычное русло, оставить все позади и жить в устойчивой реальности Юных королевств, где если и есть колдовство, то, по большому счету, человеческих масштабов.

Уна ответила угрюмо:

– Если Гейнор приведет Ариоха к Камням Морна, устойчивой реальности практически не останется.

Она умолкла и перестала реагировать. Они с Фроменталем и прежде упоминали Камни Морна, но я понятия не имел, где те находятся.

В конце узкого коридора мы обнаружили дверь, у нее стоял стражник. Я остановился и передохнул, пока Мунглам обменивался с часовым парой слов.

Притворяясь, что не могу открыть замок, я медлил у двери. Твердая рука Мунглама легла мне на плечо. Уна ободряюще улыбнулась.

Я распахнул дверь.

Длинное тело мелнибонийского аристократа лежало передо мной на постели. Если не обращать внимания на бесцветную кожу, он походил на любого из сотни моих предков. Тонкое лицо его совершенно не сочеталось с грубой одеждой. Руки у него были тоньше и длиннее, чем у фон Бека, черты четче, кончики ушей острее, губы более нервные и тонкие. А вот костюм напоминал одежду варваров с Юга, и уже одно это показывало: его я выбирал сам. Я довольно давно решил отказаться от традиционной одежды. Даже молочного цвета волосы были заколоты на затылке по варварской моде.

Тело лежало там, где и упало, в той же позе. Уна сказала, что они решили ничего не менять на случай, если я неожиданно проснусь. Сапоги до колена из оленьей замши, вычурный серебряный нагрудник, куртка в сине-белую клетку, алые штаны в обтяжку, плотный зеленый плащ. Рядом лежали пустые ножны. Прекрасные, намного лучше тех, что я наскоро соорудил для Равенбранда.

Хотя тело было мое, знакомое той части сознания, что занимал Элрик, я разглядывал его несколько отстраненно, пока чувства внезапно не нахлынули – и тогда я бросился к ложу, и упал на колени, и сжал руку, расслабленную, как у мертвеца, не умея выразить то глубокое сочувствие, что меня переполняло. И зарыдал, сожалея о своей измученной душе.

Потом попытался овладеть собой, пристыженный неуместным проявлением эмоций. Взял Равенбранд и вложил его рукоять в холодную ладонь. Начал уже подниматься, что-то говоря своим друзьям, и в этот миг спящий схватил меня за руку и удержал на месте. Он больше не двигался и, насколько я понимал, все еще спал, погруженный в колдовской сон.

Тем не менее он крепко сжимал мою руку.

Пока я пытался освободиться, веки мои налились свинцом, и остатки сил словно вытекли из меня. Хотелось лишь одного – спать. Но все это казалось противоестественным. Я не мог позволить себе заснуть. Какие чары Гейнор решил наложить на меня?

Я не понимал, имеет ли смысл бороться, или стоит поддаться сну. В сложившейся ситуации казалось логичным лечь на постель рядом с самим собой и отдохнуть, ведь я так в этом нуждался. Тревожный голос Мунглама все отдалялся. Уна говорила что-то о нашей безопасности и Камнях Морна.

И я провалился в сон.

Я стоял во тьме. Совершенно нагой. Горизонт закрывало высокое серебристое дерево с переплетенными корнями, концы ветвей терялись вдали. Никогда еще я не видел столь тонкого, искусного плетения. Я стоял вне бытия и видел одновременно все браны всех ветвей мультивселенной, непрерывно растущие и умирающие. Серебристое древо, словно затейливая филигрань, было настолько огромным и сложным, что вместить его целиком, казалось, просто невозможно. Я понимал, что смотрю на нечто неизмеримое и безграничное. А если таких деревьев много? Я двинулся к нему и больше не мог разглядеть все его ветви, лишь ближайшие – по ним взад и вперед двигались тени, перемещавшиеся между мирами.

Наконец я очутился на одной из ветвей, и она показалась мне знакомой. Все воспоминания Элрика и Улрика об этих дорогах исчезли. Но зато я ощущал связь с бесчисленным множеством вариантов самого себя, осознавал их бесконечную боль и неописуемую радость; казалось, я иду домой.

Ветка пересеклась с толстой ветвью, а затем с еще более толстым суком, путники, подобные мне, стали чаще встречаться на серебристых дорогах между мирами – как и я, они искали потерянные реальности и стремились достичь отчаянных целей. Немного погодя я стал замечать некоторое сходство между теми, мимо кого проходил. Иногда явное, иногда лишь отдаленное. Все эти мужчины и женщины были мной. Тысячи и десятки тысяч версий меня самого. Словно все мы, являясь частичками некоей огромной личности, быстро теряли свою индивидуальность, исполняли таинственный танец или обряд, ткали узор, который определит судьбу всего сущего.

Второе путешествие во сне не привело меня к домику Уны на границе миров. Шаг за шагом я приближался к округлым ветвям, что огибали одна другую, приходя в движение.

Полагаясь на знания, которые получил, изучая искусство колдовства, я прошел вперед.

Серебристые нити превратились в ленты, а затем и в широкие тропы, они сплетались в такой сложный узор, что невозможно было угадать, какая куда приведет. Казалось, все они возвращаются именно туда, где я остановился. Я обрадовался, обнаружив еще одного путника, но с удивлением отметил, что его лицо хоть и было знакомым, но совсем не напоминало мои черты.

Как и бывает во снах, я совсем не удивился, встретив здесь князя Лобковица. Тот самый человек, что представлялся мне герром Элом, крепко пожал мне руку, словно мы встретились на сельской дороге. Здесь он явно находился в своей родной среде. Я помнил тепло и крепость его рукопожатия и то, какую уверенность придавало его присутствие.

– Мой дорогой граф! – Лобковиц выглядел обрадованным. – Мне говорили, что я могу вас здесь встретить. Вам знакомы эти перекрестки?

– Совсем нет, князь Лобковиц. Должен признаться, я и не думал в них разбираться. Просто пытаюсь попасть домой. Уверен, вы знаете, что у меня есть множество причин для возвращения в Германию.

– Но без меча вы вернуться не можете, так?

– Меч теперь в хороших руках. Полагаю, он не понадобится мне в борьбе против Гитлера, ведь именно для этого я и собираюсь вернуться.

Печальные мудрые глаза Лобковица насмешливо блеснули.

– Полагаю, мы все этого хотим, граф. Здесь, на лунных дорогах, иногда встречается такой феномен: ветви начинают изгибаться в спираль, поглощают сами себя и воссоздаются в очень странном виде, намного более сложном и менее функциональном. Существует теория, что подобные места – вроде раковых опухолей: Закон и Хаос здесь больше не находятся в равновесии, но продолжают уничтожать друг друга. Для нас они могут быть опасны – их парадоксы противоестественны и обладают древней историей, но не отличаются мудростью. Подобные дороги лишь сбивают с толку и никуда не приводят.

– Но мой путь ведет именно туда. Как этого избежать?

– Никак. Но я могу помочь вам, если желаете.

Естественно, я принял его предложение, и он пошел за мной, разглядывая сеть серебристых дорог, распростертую вокруг нас, и восхищаясь ее невероятной красотой. Я спросил, не есть ли эта сеть Серые Пределы. Он покачал головой.

– Мы сами творим эти дороги меж мирами. Это как с утоптанными тропинками в знакомых местах: те постепенно превращаются в шоссе, а наши желания и открытия формируют привычные дороги по всей мультивселенной. Можно сказать, что мы строим линейные пути в нелинейности, что наши дороги воображаемые и что любые формы, которые мы видим, суть иллюзии или лишь частичное восприятие целого. Человеческая психика организует Время, делая его годным для линейного движения. Говорят, что наши ум, мечты и сны – истинный создатель всего, что мы с вами видим. Я всем сердцем верю в положительную силу сновидений и неравнодушен к теории о том, что мы сами сотворяем и себя, и свою среду обитания. Очередной парадокс из тех, что приближают нас к пониманию нашего положения.

Лабиринт дорог, окружавший нас, стал совершенно запутанным, и я не на шутку встревожился.

– И что тогда означает это спиральное гнездо из серебристых нитей?

– Что линейность скрутилась? Закон обезумел? Хаос распоясался? На данном этапе это совершенно не важно. Возможно, эти структуры подобны цветам на дереве, которые, в свою очередь, создают абсолютно новые измерения. Кое-кто называет эти сплетения «хризантемами» и старается избегать их.

– Почему?

– Потому что можно заблудиться, оторваться от любой знакомой реальности.

Или потому, что они подобны раку…

– Неужели никто точно не знает, почему и для чего они существуют?

– Кто же может это знать? Они могут быть чем угодно или вообще ничем не быть.

– Значит, мы можем угодить в ловушку. Вы это имеете в виду?

– Не стану настаивать. Здесь любая философская идея может оказаться конкретной реальностью. И наоборот… – Лобковиц слегка улыбнулся. – Лучше всего считать это теорией, на реальности же и достоверные факты здесь рассчитывать не стоит. Теория-то вас точно не предаст. Говорят, если бы мы понимали мультивселенную, то смогли бы изменить ее, сделать отвлеченное понятие субъективно воспринимаемым фактом, перейти от обращения с ней к пониманию, а затем и к действию.

Когда я изучал чародейство, мне рассказывали что-то подобное. Но я боялся, что серебристая путаница дорог просто поглотит меня. Австриец же развеселился.

– И что вы надеялись тут найти? – спросил он.

Я рассмеялся:

– Себя.

– Смотрите! – Лобковиц вытянул руку и указал на маленькую веточку, что уходила из путаницы дорог в сияющую черноту. – Туда пойдете?

– А куда она ведет?

– Куда вам хватит воли и храбрости пойти. Вернее, на что вам хватит силы воли и смелости.

Я надеялся получить более конкретный совет, хотя и понимал, почему в мультивселенной это невозможно. Ведь она столь податлива желаниям смертных и столь же предательски нестабильна. В любом случае, меня охватило чувство, что я угодил в какую-то странную притчу.

Я видел сны и фон Бека, и Элрика. Путаные, из тех, что потом и не вспомнишь. Сновидения Элрика были намного глубже, и он вспоминал о них лишь как о кошмарах внутри других, таких же пугающих, кошмаров – когда посреди ночи просыпаешься от собственного крика. Они заставляли его кидаться из одного отчаянного приключения в другое, надеясь, что это изгладит малейшие воспоминания о них.

Связь же с фон Беком начала быстро истончаться, как только я шагнул на новую ровную дорогу.

– В конечном итоге вам нужно добраться до острова Морн.

Князь Лобковиц попрощался со мной и вернулся обратно к путаному клубку дорог.

Я ушел далеко вперед и оглянулся через плечо.

– Морн?

Таинственного князя Лобковица, герра Эла, я больше не видел. Сложнейшая система дорог сейчас напоминала вырезанную из слоновой кости хризантему, столь идеальную, что невозможно было представить, что ее создал смертный мастер. Теперь я понял, почему ее так назвали. Неужели есть люди, которые составили карту всех этих дорог? Неужели кто-то может ходить по одному и тому же пути снова и снова?

Зачем Лобковиц направил меня сюда, если существует опасность, о которой он рассказывал? И почему он упомянул Морн? На малый миг я задумался, не хочет ли он меня обмануть, но тут же отбросил эту мысль. Нужно доверять тем, кому я научился доверять, иначе я совсем пропаду.

Моя тропа начала сливаться с другими, и вскоре я шел уже по одной из главных ветвей мультивселенной, приближаясь к месту, где серебристый сук загибался вверх, образуя нечто вроде арки.

Вариантов не было, пришлось пройти под ней, и я вдруг обнаружил, что смотрю вверх, в сияющий котел белого огня; он осыпался дождем искр цвета кости и олова и поглотил меня. Искры падали, и я падал вместе с ними, назад на тысячу лет, все падал и падал сквозь века. Когда же я посмотрел вниз, то увидел огромное поле с белыми и серебристыми цветами – розами, хризантемами, бархатцами, магнолиями – и каждый из них являлся отдельной вселенной.

Я испугался, что меня сейчас затянет в один из плотно скрученных миров, но мало-помалу понял, что это обычное белое поле с двумя рубиново-красными пятнами. Я не сразу узнал в нем гигантское собственное изображение. В ту же секунду я увидел над собой тревожные лица Мунглама и Уны, моей дочери. Я повернул голову. На полу рядом шевелилось тело Улрика фон Бека. Но что-то изменилось. Все стало совсем не таким, как было…

Хотя как фон Бек я отделился от Элрика и он вряд ли вспомнит меня, после того как закончится его сон, сам я не мог от него отделаться. Во мне словно бы остались мы оба. История его жизни все так же продолжала звучать внутри меня. Я никогда не смогу освободиться. Не было ни одной причины верить в то, что меня выделили в отдельную личность ради такой судьбы, зато целая куча доводов в пользу того, что это просто случайность. Даже если я ничему другому не научился на личном опыте, одно я точно понял: удача – дело случая и никак не зависит от личных суждений, и если кто-то верит, что способен управлять мультивселенной, он попросту бредит.

С тех пор я не раз слышал о людях с тысячами душ внутри, но в тот момент попросту ужаснулся. Я, простой саксонский землевладелец, оказался связан сверхъестественными узами с душой существа, которое и человеком-то не являлось, да еще и жило в другом времени и пространстве. Глядя на него, я видел, что на меня смотрит мое же лицо. В какой-то миг мне показалось, что я вглядываюсь в бесконечный зеркальный коридор: на меня смотрели тысячи и десятки тысяч существ, похожих на меня самого. Кое-как я поднялся, оставаясь на том же месте, где упал. Впечатление сложилось такое, что все произошло в один миг. Мунглам был вне себя от радости – его друг пришел в себя, Уна держала отца за руку, а двойник мой все еще не верил в то, что произошло. Похоже, у меня одного сохранились воспоминания о путешествии по лунным дорогам.

Элрик посмотрел на меня:

– Кажется, я должен поблагодарить вас, милорд, за то, что вывели меня из зачарованного сна.

– Думаю, мы оба должны поблагодарить за это леди Уну, – ответил я. – Она унаследовала если не наклонности своей матери, то ее способности.

Он нахмурился.

– Да, что-то припоминаю. – Он вдруг вздрогнул. – Мой меч…

– Буреносец все еще у Гейнора, – быстро отозвался Мунглам. – Но ваш… этот господин… принес вам другой.

– Помню. – Элрик нахмурился еще сильнее. Он поглядел на Равенбранд, который я вложил в его руку. – Частично. Гейнор отобрал мой меч в бою, затем я уснул, и во сне я нашел Гейнора, а затем вновь его потерял. – Он вдруг оживился. – Он угрожает… угрожает… Нет, Танелорну ничто не грозит. Миггея томится в темнице. Камни Морна! Наши друзья в опасности. Ариох… владыка Ариох… где он?

– Герцог Ада побывал здесь, – ответил Мунглам. – В этом мире. Но мы об этом не знали. Возможно, Гейнор ушел с ним.

Элрик схватился за голову и застонал.

– Чары слишком сильные, даже для меня. Ни один смертный не смог бы сохранить рассудок и жизнь, так долго находясь под их воздействием. О! Я вспомнил! Сон! Дом! Белые лица. Пещеры. Девушка…

– Вы вспомнили достаточно, отец, – тихо сказала Уна.

Он снова взглянул на нее. Испуганный. Сбитый с толку. Встревоженный.

– Вероятно, даже больше, чем нужно, – предположил я. Хотелось лишь одного – уснуть обычным сном, без всяких сновидений.

Уна тихо проговорила:

– Ничего не закончилось. И не закончится, если нам не удастся избавиться от Гейнора. Его стратегия не слишком ясна. Он все еще атакует на двух фронтах и становится все безрассуднее, ни о ком не думает, даже о собственной жизни.

– И где же нам его искать? – Элрик внимательно рассматривал рунный меч. Тот явно был ему знаком, но отчего-то он относился к клинку с большим подозрением.

– Где искать его, предельно ясно, – ответила Уна. – Этот Гейнор выберет одно из двух мест силы. Либо Бек, либо Морн. Проблема в том, как с ним бороться. Если вы готовы, отец, нам как можно скорее следует вернуться в Му-Урию, там нас ждет много дел.

– А как вы собираетесь туда попасть? – спросил я. – Вряд ли можно уговорить короля Страаша помочь мне во второй раз.

Она улыбнулась:

– Существуют менее драматичные способы перемещения. Кроме того, думаю, чары Миггеи уже развеялись. Она совсем одна в пустынном мире, который сама же и создала. Если никто из людей ей не поможет, то там она и останется. Мы можем с легкостью путешествовать между мирами. А вот мастер Мунглам – нет. Вам придется подождать здесь, в Танелорне, Мунглам, пока Элрик не вернется.

С явственным облегчением в голосе Мунглам проворчал:

– Если нужно, я отправлюсь с вами, милорд, даже в ад.

Элрик вытянул длинную бледную руку и положил ее на плечо друга.

– Нет необходимости, старина.

Тот согласился с его словами, но явно опечалился.

– Я подожду пару недель, – сказал он. – И если к тому времени вы не вернетесь, отправлюсь назад в Элвер. У меня тоже остались кое-какие незаконченные дела. И если, когда вы возвратитесь, меня здесь не будет, то найдете меня там.

Мы оставили рыжего чужеземца в комнате. Он сказал, что предпочитает подождать там, пока мы не уйдем. Пожелал нам удачи, уверенный, что наши пути еще пересекутся.

Уна вывела нас из Башни Десницы на залитые солнечным светом улицы, где царило ликование. Вокруг городских стен расстилались знакомые зеленые холмы. Танелорн вернулся на свое нормальное место в мультивселенной.

Уна быстро вела нас по улицам и переулкам самого старого района в городе, пока мы не вошли в невысокий дом – судя по состоянию, его давно забросили. Верхние этажи пришли в негодность, но первый стоял нетронутым, главную комнату отделяла обитая железом дверь. Уна быстро осмотрела ее, словно проверяла нечто незаметное нам, а затем достала на удивление маленький ключик. По ту сторону двери не нашлось ничего особенно ценного. Кровать, место для работы и готовки, письменный стол, стул, несколько полок с книгами и свитками. Прибранная, обжитая монашеская келья. Я ни о чем не спросил. Очередная маленькая тайна Уны, вот и все.

Когда Элрик находился рядом, я не чувствовал сильного влияния его разума. Альбинос же отчего-то нервничал больше, чем остальные, и я не понимал, почему. Предположил, что это от чрезмерной утонченности. Все-таки опыт жизни в изобретательном двадцатом веке достался мне, а не ему. В моем присутствии он чувствовал себя неловко, отводил взгляд и редко обращался ко мне напрямую. Ему явно было не по себе, и я бы оставил его в покое, если бы мог. Он походил на сомнамбулу. Может, считал, что все это происходит с ним во сне. А может, он и в самом деле спит? А мы все ему снимся?

Уна подошла к дальней стене и отвернула гобелен, за которым находилась потайная дверь.

– Куда она ведет? – спросил я.

– Это зависит, – мрачно улыбнулась она.

– От чего?

– От того, кто контролирует некоторые миры – Закон или Хаос.

– И как это можно узнать?

– Только пройдя через нее.

Элрику не терпелось.

– Тогда идем поскорее, – воскликнул он. – Нужно обсудить с кузеном Гейнором пару вопросов.

Ладонь его лежала на рукояти Равенбранда. Я восхищался его отвагой. Возможно, мы одной крови, и дилеммы перед нами стоят одни и те же, но вот темпераменты у нас разные. Он совершал поступки, чтобы забыться, я же искал в них философский смысл. Мне сложно принимать решения, а для Элрика это естественно. Он принимал их так же привычно, как привычно и рисковал.

Веди он прозаичную жизнь с прозаичными проблемами, с ним не происходило бы ничего интересного. Но это существо с белым лицом хищника не имело ничего общего с прозой, оно каждый день прибегало к колдовству, как к чему-то обыденному.

Неужели и я стал бы таким, окажись на его месте? Вряд ли. Меня не обучали с детства в чародейской школе, и я не воспитан в королевских традициях. В юности я не сталкивался со всякими ужасами, не учился мастерству у Повелителей драконов, не постигал науку управления миром с помощью магии. Разумеется, теперь я знал все о его прошлом, так как его воспоминания стали моими, он же обо мне ничего не помнил. В каком-то смысле я даже завидовал этому.

Элрик нетерпеливо проскользнул в дверь, я последовал за ним. Уна закрыла ее, шагнув за нами.

Мы трое стояли в прекрасном, слегка запущенном саду – в таком хорошо отдыхать и размышлять; такой и должен находиться за потайной дверью. Домашний и успокаивающий. Сад окружала высокая стена, за ней стояли высокие здания, из-за чего все казалось гораздо меньше, чем было на самом деле. Целебные травы и сладко пахнущие цветы на клумбах. Садовые скульптуры в виде павлинов и петухов меж кустами. В центре – бассейн с фонтаном, с резными узорами по темному блестящему камню. Все это создавало ощущение безмятежности. Сцена приятная, но слишком уж обыденная. Мы ожидали чего-то более драматичного. Элрик медлил. Подозрительно оглядывался. Наверное, искал, кого тут можно убить.

Уна вздохнула с облегчением. Она явно готовилась к чему-то менее приятному. Только вот другой калитки у сада не нашлось. Выйти можно было лишь через ту же дверь, через которую мы вошли.

– И что теперь? – Элрик был полон нетерпения. – Куда дальше?

– Из Танелорна в Му-Урию, а из Му-Урии в Танелорн, – ответила она, – путь всегда идет по воде.

Элрик окунул руку в узорчатый фонтан.

– По воде? И как? Тут даже для лодки места не хватит.

Он с интересом разглядывал необычную рыбу, плавающую в фонтане, словно надеялся, что она откроет какой-то секрет.

Улыбаясь, Уна погрузила в воду свой лук и легким движением руки нарисовала на поверхности круг. Он не исчез. Задрожал, пошел рябью и наполнился цветом. И вдруг превратился в сияющую красную воронку, похожую на окровавленную рану, над которой столбом поднимался рубиновый свет. Он отражался на наших бледных лицах, и они обрели цвет кости с запекшейся на ней кровью.

Элрик по-волчьи оскалился, красный свет заплясал в его глазах.

– Так это и есть путь? – спросил он.

Уна кивнула.

Больше не медля и не произнеся ни слова, мелнибониец прижался к колонне света. Затем дернулся, будто лягушка, прыгнувшая на электрическое ограждение, и исчез.

Я даже не двинулся, Уна посмотрела на меня и засмеялась. Взяла за руку и шагнула вперед, ведя внутрь податливого огненного света.

Я почувствовал, как меня тянет, отрывает от нее. Пытался удержаться, но выпустил ее руку. Я плыл в трепещущих языках бушующего пламени вниз, в алую бездну, что грозила потопить меня в пролитой по всей мультивселенной крови.

Но огонь не жег, а словно облизывал самые потайные уголки моей души. В нем вспыхивали невнятно бормочущие лица осужденных на вечные мучения в Аду. Изуродованные самым непотребным образом тела корчились в яростных муках, как в танце. Но я не сгорал.

Огонь скорее походил на воду, и я плыл в ней безо всякого труда. Я не сделал ни одного вдоха, но в воздухе не нуждался. Вспомнил вдруг плотную, медленную воду Тяжелого моря, что лежало вне границ Мелнибонэ.

Попытался найти взглядом остальных, но они исчезли. Может быть, Элрик и Уна с самого начала решили таким образом избавиться от меня, потому что я уже им послужил?

Возникло ощущение, что позади меня появилось нечто злое и чудовищное. Я поплыл быстрее, но тварь тоже набрала скорость. Оглянувшись, я увидел то, что гналось за мной – огромную белую тень, похожую на акулу, плывущую в сумеречном море. Казалось, что на спине она несет груз веков и каждое движение причиняет ей невероятную боль. Я услышал болезненный стон. Что-то коснулось моего тела и ушло на глубину, словно попыталось напасть, но ему это не удалось.

Я плыл сквозь лес одинаковых рубиновых колонн. Затем между берегами синего пламени и над пространствами изумрудного и жемчужного цвета. Мне не требовалось ни дышать, ни защищаться. Я плыл сквозь пламенеющие руины городов. Плыл над полями битв, где гибли целые народы, над разрушенными мирами. Над безмятежными лесами и цветущими лугами. И неожиданно нахлебался воды.

Закашлялся, бросился вперед и выплыл в сияющую черноту.

Откуда-то из темноты раздался торжествующий голос. Уна говорила с моим двойником.

– Добро пожаловать, отец. Добро пожаловать в Му-Урию. Добро пожаловать в вашу судьбу.

Глава шестнадцатая

Величайшее кощунство

Когда я выбрался на берег, эти двое уже ждали меня. Стоял пронизывающий холод. В странном фосфоресцирующем свете озера я увидел знакомые очертания Му-Урии, но они казались какими-то рваными. Время от времени вырастала колонна бледного огня, распадалась на фрагменты и исчезала. Хотя я понятия не имел, что это, но один лишь вид этого огня заставлял подозревать самое страшное. Вдали послышались звуки, словно бьют башенные часы – динь-динь-динь, а затем раздался рев, будто обвалилась земля, и жуткий хохот в темноте. Грохот. Пыхтение и визг, словно спариваются собаки. Эхо чего-то, похожего на крик. Ощущение, что происходит нечто ужасное, нечто непристойное.

Я постарался скрыть свои страхи и сказал:

– Очевидно, здесь Гейнору удалось осуществить свои амбиции.

Встревоженный Элрик безотчетно, по привычке, снова схватился за навершие Равенбранда.

– Тогда нам лучше скорее его найти.

Я начинал понимать, что мой «близнец» весьма неосторожен по натуре. То, что обычному человеку казалось безумием, Элрик воспринимал как логический ход действий.

Уна улыбнулась:

– Вероятно, сначала нам нужно понять, в чем его сила. Помните, отец: ваши способности здесь могут быть ограничены. Возможно, и меч частично утратил свою силу.

Элрик пожал плечами, но, похоже, доверился ее суждениям. В конце концов, мы во многом от нее зависели, об этом мире она знала намного больше нас двоих.

Ничуть не скрываясь, Элрик вдоль береговой линии зашагал в город. Мы последовали за ним.

Вскоре в неверной тьме, населенной лишь призраками, стали повсюду видны приметы честолюбивых замыслов Гейнора. Мы не раз натыкались на бездыханные тела гигантских черных кошек, что раньше охотились на этой территории. Дважды обнаружили останки офф-му: изуродованные тела, разорванные связки и ни одной кости. А были ли у офф-му скелеты в привычном смысле этого слова? Нашли один высокий колпак, но так и не поняли, повторял он форму головы или просто зрительно увеличивал ее. А еще увидели догоревшие костры, сложенные из вещей офф-му. Тела тругов и дикарей лежали повсюду. Очевидно, они сражались друг с другом за добычу, найденную в Му-Урии. Наверное, здесь мало что казалось им ценным, оттого они, должно быть, и впали в раж, уничтожая друг друга.

Как им удалось победить офф-му, у которых имелась столь продуманная защита? Должно быть, те, кто охранял границы и пребывал в спячке, словно каменные статуи, не заметили врага. Им даже не дали шанса проснуться. И способность управлять смертельно опасными сталактитами тоже им не помогла. С самого начала Гейнор почти ничего не знал о народе офф-му, но, видимо, многому научился с тех пор, как посетил город в последний раз.

Повсюду виднелись признаки бездумного, жестокого, поистине варварского разрушения.

Что же стало с офф-му? Бежали? Или до сих пор прячутся где-то в городе? Может, их убили? Или взяли в плен? Должно быть, Гейнору удалось призвать на помощь сверхъестественных союзников после нашей последней встречи в этом мире.

Меж руин двигались смутные силуэты. Они спотыкались, как труги или полуслепые дикари, которые дрались рядом.

Когда мы подошли ближе, даже Элрик предпочел держаться в тени, пытаясь разглядеть, что они там делают. Но они всего лишь рылись среди развалин в надежде найти хоть что-нибудь ценное. Я даже представить не мог, что из вещей офф-му могло бы пригодиться этим полузверям. И где же основная армия Гейнора?

Мы подошли к главной площади города. Повсюду трепетал странный белый огонь, в нем догорали таинственные башни офф-му. Оказалось, что звук, который я посчитал криком, издавали горящие башни. Они звучали совсем как голоса смертных.

Но на пожарище я не заметил ни победителей, ни побежденных.

Мы решили схватить какого-нибудь дикаря и допросить его.

Уна склонила голову набок и прислушалась. Быстрым шагом она направилась к горящей башне и заглянула внутрь. Несколько секунд спустя в дверях возникла темная фигура. Неверное пламя мелькало, освещая одежды, глаза лихорадочно блестели. Ничего хорошего я в них не увидел.

Уна перекинулась с офф-му несколькими словами. Он осторожно вышел из башни и направился к нам. По вытянутой каменной физиономии трудно было понять, узнает ли он нас. Офф-му медленно проговорил на греческом:

– Это сделал Гейнор. Он боялся, что мы попытаемся остановить его. И боялся не зря. Но он заключил особый союз с Владыками Высших Миров и от них узнал, как можно нас победить.

– Скольких из вас он убил? – спросил Элрик с прямотой солдата.

– Пока неизвестно. Я – ученый Крина. Меня здесь не было, когда Гейнор напал. Вернувшись, я обнаружил город уже в таком состоянии. Перед смертью мои погибшие коллеги сообщили, что варвары задавили их числом. Но до этого случилось кое-что еще.

– И где теперь эти варвары? – Я дрожал от холода, потому что вымок насквозь. – Вы знаете?

– Они ушли, – вот и все, что он сказал.

– А Гейнор где? – жестко спросил Элрик. – Вероятно, он желал того же, чего и всегда?

– Он сделал то, для чего пришел сюда.

– И что это?

– Украл наш Великий Посох и отправился воевать с Серыми Пределами.

– Это невозможно! – воскликнула Уна. – Посох бесполезен в его окровавленных руках. Он может уничтожить его вместо того, чтобы помочь. Никто бы не пошел на подобный риск. Никто не станет совершать такую глупость, когда есть угроза уничтожения.

– Никто, кроме Гейнора, – заметил Элрик.

– А чего он добьется, если захватит Серые Пределы? – спросил я.

На этот вопрос ответил ученый Крина:

– Невероятной власти. Власти над самими силами творения. Именно это он сначала предлагал нам в обмен на помощь. Естественно, мы отказались.

– Боги такого не допустят.

Ученый Крина развеселился:

– Ни одно разумное существо не допустит. Но предполагается, что Владыки Высших Миров уже не в своем уме, поскольку по всей мультивселенной происходят пугающие изменения. Грядет слияние. Все миры перемешаются на поле Времени. Будут определены новые судьбы. Новые реальности. Ваша история не единственная. Есть и другие. Другие жизни. Другие сны. Все идет к одному и тому же великому сверхъестественному моменту. Нет больше ничего определенного, как было раньше. Даже верность Закону или Хаосу утратила свое значение. Поглядите на Гейнора. Он использует и то и другое, чтобы властвовать над мирами. Когда-то такое было невозможно для смертных. А теперь, похоже, даже силы смертных возросли и стали менее постоянными.

– Гейнор же не собирается уничтожать самого себя, – сказала Уна. – Наверняка он верит, что неуязвим, раз у него теперь есть Великий Посох.

– Он провозгласил себя королем мира. Вы правы, именно Великий Посох придал ему уверенности для похода на Серые Пределы. Но к чему все это? Чего он надеется достичь, кроме полного разрушения мультивселенной?

– Он напоминает мне одного диктатора в моей родной стране, – тихо произнес я. – Им движут безумие и полная потеря связи с реальностью. Он так пристрастился к власти, что разрушит все миры ради того, чтобы утолить свою алчность.

Ученый Крина потупил взор:

– Он крайне себялюбив. Такие люди – самые опасные из всех, кто дорывается до власти.

– Отзвуки эха, – задумчиво произнесла Уна. – Как вы думаете, где еще разыгрывается та же история, в скольких измерениях? Мы верим, что обладаем свободой воли, но почти не способны изменить последствия или сменить курс, потому что все эти последствия и действия происходят одновременно на бесконечном количестве уровней мультивселенной, где с небольшими различиями, а где с огромными.

Элрика ее философские рассуждения не интересовали.

– Если Гейнора можно остановить в этом измерении, – отрезал он, – то, вероятно, его поражение отразится эхом и в других мирах, так же как и его победы?

Девушка улыбнулась:

– Что ж, отец, если кто-то и способен изменить свою судьбу, то только вы.

Мы с Элриком не поняли, что она имела в виду, но его решимость передалась и мне.

– Силы Гейнора были слишком велики для нас, – вздохнул ученый Крина.

– Но ваш Посох? – спросила Уна. – Как он смог отобрать его?

– Очевидно, Посох сам это допустил, – просто ответил ученый. – Мы всегда знали, что он обладает собственной волей. Именно так он появился у нас.

Они обсуждали тот самый изменчивый артефакт – чашу, дитя, посох – которым офф-му воспользовались во время первой церемонии. А может, это он ими пользовался? Я вспомнил, как артефакт менял форму. По чьей воле это происходило?

– А он всегда принимал форму Посоха? – спросил я, вспоминая, как он преображался.

– Мы называли его Рунным посохом. Но он имеет несколько форм. Это посох, чаша и камень – один из величайших регуляторов наших реальностей.

– Не его ли мой народ называет Граалем? – я вспомнил об Эшенбахе и других семейных легендах. – Вы были его хранителями?

– В этом мире, – ответил ученый. – И здесь мы его потеряли.

– То есть в других мирах существуют другие версии Грааля?

– Есть лишь один Великий Посох, – с сожалением произнес ученый Крина. – Он олицетворяет Равновесие. Кто-то считает, что он и есть Равновесие. Его влияние распространяется далеко за пределы любого мира, в котором он хранится.

– Говорят, когда-то моя семья хранила Грааль, – сказал я. – Но его у нас забрали. Вероятно, мы тоже не оправдали доверия.

– Рунный посох обладает способностью изменять форму и перемещаться по собственной воле, – заметил ученый Крина. – Некоторые говорят, что он может принять форму младенца. Почему бы и нет, если он в самом деле способен выглядеть так, как пожелает? Таким образом он может защититься и сохранить себя. А еще сохранить тех, кто почитает и защищает его. Но не всегда очевидно, какую форму он принял на этот раз.

– А в каком виде им завладел Гейнор? – поинтересовалась Уна.

– Чаши. Прекрасного сосуда для питья. С чашей и двумя мечами Гейнор, как ни один смертный прежде него, получил власть менять судьбы миров. И поскольку даже боги вряд ли понимают, что сейчас происходит, он может и преуспеть в этом деле. Ибо всем известно, что воля смертного со временем способна уничтожить даже богов.

Я обратил мало внимания на его последние слова – очень уж это отдавало легендами и суевериями. Но по телу пробежал холодок узнавания. Я попытался вспомнить, где слышал похожую историю – связанную с мифологией моего мира и народа, историю о Святом Граале, способном исцелить мировую боль. В легенде также говорилось, что смертный изменит судьбу своего мира. Я будто переслушал музыки Вагнера. Мне скорей приходились по вкусу чистые воды мелодий Моцарта и Листа – они обращались равно и к разуму, и к чувствам. Отчего все так знакомо, словно я попал в сложную для восприятия оперу Вагнера? Меня передернуло от одной только мысли. Впрочем, даже знаменательные события «Кольца Нибелунгов» не сравнятся с тем, что мне довелось увидеть здесь.

Я обернулся к Уне:

– Вы упомянули мои особые отношения с Граалем. Что вы имели в виду?

– Не все удостаиваются чести служить ему, – ответила она.

Лицо ее помрачнело. Да и в целом она не была настроена оптимистично. Кажется, не ожидала, что Гейнор заберется так далеко.

Странное зловоние наполнило воздух. Смесь тысячи разных запахов, и все неприятные. Запах зла.

Я до сих пор не понял, как Гейнору удалось победить офф-му, и спросил об этом ученого.

– Еще неизвестно, победил ли он, – вздохнул он. – Игра пока не закончилась.

Я воздержался от заключений, но, насколько я понимал, на этом этапе он как раз выиграл.

Элрику не терпелось узнать, где Гейнор сейчас и можно ли догнать его пешком.

– Он двинулся к Серым Пределам во главе своей армии, уверенный, что может захватить власть над мультивселенной. Это бред. Но бред этот способен уничтожить нас всех, если только кто-то не бросит ему вызов.

Ученый Крина внимательно посмотрел на меня. Но ответил ему принц Элрик.

– Это существо оскорбило и унизило меня. Меня обманули. Какой бы силой он ни обладал, отмщения он не избежит.

– Думаете, у вас получится? – Уна наклонилась и погладила блестящую шкуру лежащей кошки, а затем отдернула руку, словно не желала даже думать о том, что приключилось с животным. Мертва ли пантера – или просто зачарована?

– Во сне или не во сне, – тихо произнес Элрик, – но он понесет наказание за все, что сотворил.

Другому я не поверил бы. Однако Элрик начал убеждать меня в том, что мы способны победить существо, ставшее величайшим злом во всей мультивселенной. Как уже случалось между нами, он отозвался на мои невысказанные мысли:

– Мелнибонийцы верят, что жребий нельзя изменить. Что у каждого из нас определенная судьба. И если ты пытаешься вырваться из ее оков, то уже совершаешь невероятное кощунство. И я готов на это пойти. Чтобы предотвратить кощунство еще более страшное.

Он казался человеком с мятущейся душой, что боролся с собственной совестью и прошлым. Мне показалось, он мог бы сказать много больше, если б смог облечь в слова то, что происходило у него внутри.

В Му-Урии мы не задержались. Пламя начало угасать, городу был нанесен серьезный ущерб. Других офф-му мы не нашли. Никаких следов. Ни послания. Ни намека. Потерпев поражение, они сбежали. Я в них разочаровался. Они, вне всяких сомнений, выродились, слишком уж уверились, что смогут отразить любую атаку, как и Византия много лет тому назад полагалась на свою давнюю репутацию. Я считал их отважными и находчивыми. Возможно, когда-то они и были такими. Теперь же не смогли противостоять ни Гейнору, ни кому-либо другому, кто пришел бы за их тайнами и сокровищами.

– Возможен лишь один план действий, – сказал принц Элрик.

– Догнать Гейнора? – спросил я.

– И попытаться поразить его до того, как он доберется до Серых Пределов.

– Он почти там, – возразил ученый Крина. – Наверняка его армия уже приближается к пограничным землям. – Впервые я разглядел на его лице хоть какие-то эмоции. Он склонил голову. – Нам конец. Конец всем и всему.

Уна потеряла терпение:

– Знаете что, господа, если вы не склонны приветствовать всеобщий конец, как ученый Крина, который, по видимости, находит какое-то мрачное удовлетворение во всей этой ситуации, то я предлагаю нам немного отдохнуть, подкрепиться и снова отправиться в путь.

– Времени нет, – пробормотал Элрик. – Подкрепимся на ходу. Нужно выдвигаться как можно скорее, у нас нет коней, так что придется догонять Гейнора пешком.

– А когда мы его догоним? – спросил я. – Что будем делать?

– Накажем его, – просто ответил Элрик. – Отберем меч, который он украл. – Он снова коснулся рукояти, погладил ее длинными пальцами. И ухмыльнулся. Его благодушие меня встревожило. – Применим к нему его же методы. Убьем.

Какая-то скрытая страсть тлела в мелнибонийце. Он жаждал пролить кровь, и ему было все равно, как это произойдет. Я начинал беспокоиться за себя и за его дочь. Ученый Крина тоже это почувствовал. Когда я снова посмотрел на него, он уже скрылся в горящем здании. Языки пламени его, похоже, не беспокоили.

Я оправил на себе мокрую одежду, чувствуя, что мне нужно хоть что-то сделать, и побрел к окраине города. Мои спутники последовали за мной.

Я был уверен, что не переживу этого путешествия. Утешался лишь одним: если бы Элрик с Уной не помогли мне бежать из концентрационного лагеря, я бы все равно давным-давно погиб. А так мне хотя бы довелось увидеть суперреальность, состоящую из связанных друг с другом миров мультивселенной.

Когда мы дошли до окраины, земля под ногами внезапно задрожала. Куски камня просвистели над головой и рухнули на пол пещеры. Неужели в Му-Урии тоже бывают землетрясения? За грохотом последовал отрывистый гул, напоминавший издевательский смех.

Я посмотрел на Уну, но она покачала головой. Элрик тоже был сбит с толку.

Снова гул. Очередной камнепад. Словно великан двигался к нам.

Будь я понаивнее, решил бы, что кто-то использовал взрывчатку. Нечто подобное я испытал, когда побывал на прокладке нового железнодорожного тоннеля вместе с братом-инженером, который погиб через три дня после начала войны, копая траншею. Я вгляделся вдаль между огромными каменными глыбами. Увидеть что-то в пещере или определить ее размеры оказалось невозможно. Но где-то далеко мелькали языки бушующего пламени. Фосфор из подземного озера кружился вихрем.

Тонкие воронки торнадо двигались к нам. Визжащие вихри свистящего белого огня касались руин разрушенного города, придавая им новый, безумный вид. Тонкие смерчи казались почти разумными; возможно, кто-то ими управлял.

Мы бросились бежать, надеясь укрыться в какой-нибудь канаве или каменной складке, чтобы огненный смерч пронесся над нами, не задев, как бывает с обычными земными вихрями, но надежда с каждой секундой угасала.

Теперь стало ясно, какую силу задействовал Гейнор против наших друзей. Несомненно, очередной сверхъестественный союз дал ему власть над ишасс – демонами ветра.

Я читал о них в работах о земной мифологии. Они изображались в основном в сказках пустынных народов и назывались ифритами.

– Разве их можно использовать, как это сделал Гейнор? – спросила Уна Элрика.

– Конечно, – коротко отозвался альбинос на бегу.

Задыхаясь, я бежал за ними, не в силах задать вопросы, возникающие в моей голове.

Уна помахала рукой. Остановилась и на что-то указала. Впереди лежал темный вход в маленькую пещеру. Слыша, что ишасс приближаются, и не осмеливаясь оглянуться назад, мы без промедления втиснулись в узкую щель, где втроем едва поместились. Близость чужих тел меня немного успокоила. Мы будто вернулись в безопасную утробу, способную нас защитить. Снаружи вопли и грохот становились все громче и явственней, вихрь пронесся прямо над нами. Затем наступило затишье. Вдали все еще слышались смерчи, но их рев утихал.

– Могучая сила, – задумчиво произнес Элрик. – Требуется большое умение, чтобы призвать ее. И нужно заключать важные сделки. Ваш кузен, конечно, очень умен, граф Улрик, но мне не верится, что он смог бы физически удержать такую силищу. Эти демоны известны по всему нижнему миру. Их зовут ишасс, Десять сыновей. Это значит, что Гейнор сохранил союз с Хаосом – ишасс не согласились бы служить Закону, да и он, даже столь нестабильный, не стал бы пользоваться их услугами.

Я устыдился, что слишком быстро осудил офф-му. Ни один смертный не устоял бы перед такой силой. Все равно что попытаться выжить во время смерча, полагаясь лишь на отвагу и порядочность. Офф-му, при всей своей утонченности, не смогли бы защититься от ишасс.

Демоны ветра снова прошли мимо. Завывая и скуля, словно дикие псы, они разбивали древние скалы, опрокидывали колонны, которым потребовался миллион лет, чтобы вырасти до таких размеров. Страх в моем сердце уступил место ярости.

Какой в этом смысл? Зачем Гейнор спустил Десять сыновей на побежденный город? Что не так со смертными, которые чувствуют радость от разрушения? Какую ужасную потребность они удовлетворяют, уничтожая красоту и многовековой труд? Может, они считают, что таким образом очищают мир?

Прошло немало времени, с тех пор как смерчи миновали, и мы выбрались из маленькой пещеры, когда до меня вдруг дошло: возможно, Гейнор вовсе не управлял Десятью сыновьями. Может быть, они вырвались из-под его контроля и теперь веселятся и беснуются, устраивая бойню в некогда тихом мире. Или же он отдал им Му-Урию в награду за помощь. Они уничтожали все подряд, не жалея даже дикарей, что мародерствовали на руинах города. Повсюду были разбросаны оторванные руки и ноги, обрывки одежды и плоти. Разлетевшиеся во все стороны кости падали, стуча, словно тяжелые капли дождя по крыше.

Десять сыновей ушли вперед, оставляя за собой лишь следы разрушения. Спотыкаясь, мы следовали за ними по широкой тропе и гадали, что лежит впереди, не станем ли мы свидетелями чего-то еще более ужасного.

Уна хмурилась. У нее была идея, как она сказала:

– Возможно, они торопятся присоединиться к армии Гейнора. Может быть, он уже дошел до Серых Пределов и снова призвал их. Неужели он считает, что можно завоевать Творение с помощью нескольких демонов ветра?

– Скорее всего, он хорошо продумал свой план, – отозвался я. – В чем мы точно можем быть уверены, так это в том, что он получил власть, какой прежде не обладал ни один человек.

– Думаю, его будет тяжело победить, – задумчиво произнес мелнибонийский владыка. – Хорошо, что нас трое. Вряд ли я смог бы справиться с ним в одиночку.

Мы отошли от города на приличное расстояние, освещая тьму факелами павших варваров. Шансов быстро догнать Гейнора у нас не было, но, по крайней мере, и Десять сыновей нам больше не угрожали. Они унеслись вперед, и лишь изредка мы замечали, как они мелькают меж массивных скал, похожих на анфиладу арок или гигантскую розовую беседку. Мы были им благодарны. К тому же они хоть немного освещали чернильную тьму вдали. И подсказывали, где может находиться Гейнор. Я понимал, что нам потребуется немало времени, чтобы добраться туда. А даже если и доберемся, то, возможно, тут же погибнем. Наверняка решимость Элрика и его оптимизм во многом опирались на его знание магии, а не понимании, каким количеством солдат распоряжается Гейнор, не говоря уж об очевидных сверхъестественных союзниках.

Нам повезло наткнуться на тело убитого труга. На поясе изуродованного получеловека висела сумка. В основном она была набита бесполезным барахлом, которое он раздобыл в Му-Урии. Но еще там лежала еда. Два больших каравая, пара горшков с вяленым мясом и маринованными овощами. И где-то великан нашел кожаный мех с вином. Пришлось вырвать его из гигантской огрубевшей руки. Неприятное занятие, но важное, особенно потому, что вино оказалось вполне приличным. Меня не покидала мысль о том, что оно, вероятно, принадлежало одному из друзей Фроменталя, может, даже говорящему лису. Я задумался о судьбе француза. Надеялся, что ему и его странным спутникам все же удалось найти Танелорн.

Мы быстро пошли дальше и вскоре заметили первые признаки ужасной армии Гейнора. Огромная серая масса собралась на горизонте. Неужели мы приближаемся к таинственным Пределам?

С немым вопросом я обернулся к Уне.

– Это Запретные Болота, – кивнула она. – А за ними – Серые Пределы.

Глава семнадцатая

Беспечные ангелы

– Некоторые верят, – заметила Уна, – что у каждого из нас есть ангел-хранитель – он за нами приглядывает примерно так же, как мы заботимся о домашних животных. Собака или кошка едва ли осознают, что мы для них делаем, так же и мы почти не замечаем своего ангела. У одних животных хозяева добросовестные, у других – плохие, так же и у нас. И потому, хотя у каждого есть свой хранитель, некоторым не везет – их ангелы беспечны.

Мы лежали на широкой террасе; она выходила в долину, которая, вероятно, раньше не видела света. Сейчас ее освещали шагающие смерчи, Десять сыновей; они выстроились в неровную, дрожащую и вихрящуюся линию. Кто-то явно держал их в узде – они следовали за слепыми людоедами Гейнора, несущими факелы. Разумеется, огонь предназначался не им, а Гейнору и отряду нацистов, чьи лошади также были слепы. Время от времени огромная тень падала на стену могучей древней скалы. Гигантские труги, невидящие дикари, нацисты в черно-серебристой форме… Поистине мерзейший союз. Звери и люди. Полузвери и полулюди. Они ковыляли, бежали вприпрыжку, брели, плясали, шли пешком и ехали верхом. Некоторые спотыкались. Как ни странно, их, так долго привыкавших жить во тьме, свет ослеплял. Армия голодранцев. Армия уродов. Чудовищная армия, неустанно шагающая к Серым Пределам.

– Может быть, наши ангелы давно покинули нас. – Я указал на войско Гейнора. – Вы видели когда-нибудь что-то столь же карикатурное?

– Нечасто, – отозвалась Уна.

Милое, прекрасное лицо ее, обрамленное длинными белыми волосами, светилось умом и иронией. Меня вдруг осенило. Кажется, я влюбился! И, конечно же, я сразу начал задаваться вопросом, насколько это аморально.

Уна все-таки не моя дочь, а Элрика. Но в какой момент существо, осознающее свое место в мультивселенной, может отказаться от отношений, которые уже происходили с миллионом других существ? Я наконец начал понимать все недостатки осознанной жизни. Возможно, много лет назад, когда Элрик только обучался колдовству, ему дали выбор: знать все – или отказаться от знания и жить, не осознавая себя в мультивселенной. Иначе он вряд ли вообще смог бы что-либо совершить.

Каково это – отдавать себе отчет в том, что каждое твое действие повлечет за собой последствия во времени и пространстве? Наверняка начинаешь раздумывать, с кем тебе общаться. Что делать и что говорить. От таких мыслей можно впасть в полнейший ступор. Или вернуться в состояние абсолютного неведения, ибо ум просто откажется воспринимать любую информацию.

Или стать совершенно безрассудным, готовым на любой риск, как Элрик. Ведь если ты рискнешь и проиграешь, наградой тебе станет окончательное забвение. А именно забвения жаждала его бедная измученная душа. И это качество делало его сомнительным союзником. Не все, как он, пытались забыться в бою. Мне все еще хотелось когда-нибудь вернуться в безмятежное лоно своего имения, к тихим радостям сельской жизни. Но в данный момент эта перспектива казалась почти недостижимой.

Элрик нахмурился. Казалось, он что-то просчитывал. Я смотрел на него с беспокойством, надеясь, что он не примет какого-нибудь безрассудного решения. Мы втроем не выстояли бы против такой странной армии.

Осторожно, стараясь не выдать себя, мы постепенно приблизились к жуткому войску Гейнора. Демоны ветра прикрывали ее с флангов и тыла. Я понятия не имел, каким образом мой кузен управляет ими.

– Откуда вам знакомы эти разумные вихри? – шепотом спросил я. – Вы с ними раньше встречались?

– Не со всеми десятью, – нетерпеливо ответил Элрик. Он явно досадовал, что я оторвал его от размышлений. – Однажды я призвал их отца. Ветряные существа повелевают различными видами стихии. Каждый защищает свою территорию. Они сильные соперники. И весьма ненадежные твари. Шарнахи, создатели бурь, на такое неспособны, только лишь х’Хааршанны, создатели вихрей.

Я снова замолчал. Инстинкты говорили мне повернуть назад, отыскать водопад, дорогу к Гамельну. Лучше уж рискнуть снова столкнуться с ужасами концлагеря, чем еще раз встретиться со сверхъестественной угрозой.

Шагающая армия остановилась. Они разбивали лагерь. Возможно, Гейнор хочет обдумать следующий шаг? Десять сыновей охраняли орду, окружив ее со всех сторон. Я внимательно вглядывался в пламенеющую белизну, пытаясь разглядеть, из чего они состоят, но в глазах тут же помутнело. На демонов ветра невозможно было смотреть дольше нескольких секунд.

Я подумал, не получится ли лучше разглядеть фигуру внутри одного из Десяти сыновей, если повязать глаза прозрачным шарфом. Может, я просто обманываю себя и никакой фигуры там нет?

Элрик пробормотал:

– Сперва Десять, затем – перейдем к леди М.

Он рифмовал. И дышал в определенном ритме, чего я раньше не замечал. Его движения стали плавными и воздушными. Он едва осознавал наше с Уной присутствие. Глаза отстраненно блестели.

Я нахмурился и двинулся было коснуться его плеча и спросить, все ли в порядке. Но Уна поднесла палец к губам и знаками попросила отойти. Она смотрела на отца с надеждой, когда же повернулась ко мне, глаза ее светились гордостью, словно она хотела сказать: «Просто ждите, что будет. Мой отец – гений».

Я знал Элрика так близко, как ни одно другое существо, знал всю его подноготную, разделял его душу. Относился к нему с огромным уважением и симпатией. Но только сейчас до меня дошло, что он, возможно, и в самом деле гений.

Он предупреждал нас, чтобы говорили очень тихо или, лучше всего, хранили молчание. У Десяти сыновей весьма острый слух.

Неожиданно он зашевелился, поднялся на ближайший валун и пробормотал, вероятно, в ответ на мой незаданный вопрос:

– Отец-старик. Отцу-старику нужна свежая кровь.

На мгновение он исчез. Я услышал мелодичный звук. Тихий, но угрожающий.

Затем увидел, что он уже внизу и осторожно движется в сторону лагеря Гейнора. Вынутый из ножен Равенбранд он держал в правой руке.

Время шло. Лагерь спал. Я нес дозор, ожидая возвращения Элрика. Уна прилегла, свернулась калачиком и попросила, чтобы я разбудил ее, если вдруг уснет.

Через некоторое время я услышал внизу какой-то шум и разглядел знакомые очертания. Элрик что-то тащил за собой. Нечто такое, что пыхтело и стонало, ударяясь о камни.

В следующий миг я увидел его с другой стороны, но все еще внизу. Там, где валуны образовали маленький естественный амфитеатр, Элрик сбросил свою добычу и пнул, чтобы она не дергалась. А затем я увидел его лицо. С остекленевшими, сияющими рубинами глаз. Они вглядывались в мир, который я себе даже представить не мог. Они смотрели прямо в Ад. Губы его шевелились, меч описывал в воздухе сложнейшие фигуры, тело начало исполнять призрачный ритуальный танец.

Уна проснулась и, лежа рядом со мной, наблюдала, как Элрик режет ткань, в которую была замотана жертва. Я узнал обезумевшего от ужаса человека. Нацист, который с самого начала пришел сюда с Гейнором. Он скалился, как попавший в капкан пес, но в глазах плескался ужас; его била крупная дрожь, и он не мог ее сдержать. Нацист попытался ударить Элрика. Равенбранд тут же лизнул его, и тот отдернул окровавленную руку. На лице вдруг появилась тонкая кровавая линия. И еще одна. Рваная рубаха свалилась с плеч, явив еще одну линию, от шеи до пупка. Нацист скулил, пытаясь найти выход, союзников, Бога. Да хоть что-нибудь! Меч пробовал его на вкус. Смаковал. Слизывал капли крови. И пока он играл с хнычущим беднягой, Элрик начал напевать какую-то навязчивую мелодию. Она то становилась громче, то затихала. Я не представлял, что горло смертного вообще способно на подобные звуки. Темп нарастал, и вместе с ним нацист умирал, куски плоти отваливались от него прямо на глазах.

Меч продолжал свое тонкое, ужасное дело.

Уна подалась вперед, зачарованная зрелищем. Тут она была истинной дочерью своего отца. Так кошка смотрит на мышь. Я же много раз отворачивался. Не мог вынести его голоса, что звучал то громче, то тише, пел с возрастающим напором. Не мог вынести вида самого Элрика, того, как его бешеные алые глаза устремлены вверх, во тьму, и как его открытый рот издает нечто среднее между воплем и песней, и как сияет его кожа, и как великий Черный рунный меч кромсает человека на его же глазах.

Элрик достиг невероятного мастерства в этом отвратительном искусстве – нацист все еще находился в сознании. На нем остались лишь черные эсэсовские ботинки. Он рухнул на колени перед моим двойником. Слезы смешались с кровью, когда клинок Элрика вынул глазные яблоки из черепа и они повисли на его щеках на нескольких мышечных нитях. Нацист умолял или пощадить его, или убить, но песня Элрика заглушала его жуткие крики, за что я был благодарен.

Меч и боец действовали в унисон – два разума, слившиеся в нечестивом союзе. Никогда раньше я не ожидал такого от моего Равенбранда. Использовав клинок, Элрик, по видимости, пробудил зло в самой стали. Алые руны пробегали по лезвию вверх и вниз, пульсируя, словно вены.

Казалось, меч наслаждается, нанося незаметные, но отвратительные раны, рассекая окровавленную плоть нациста. Несомненно, зрелища гаже я никогда не видел.

Я снова отвернулся. Услышал, как Уна ахнула, и опять посмотрел.

Вокруг изуродованного тела нациста образовалось нечто непонятное. Оно скручивалось и разворачивалось, вырастало, словно живое. Постепенно фигура, похожая на змею, полностью поглотила жертву Элрика, дернулась и оторвалась от того, что осталось от тела. Взметнулась к своду пещеры. И грозовой тучей закружилась наверху. В туче сверкали и корчились крохотные молнии цвета человеческой крови, пока нацист визжал, как недорезанная свинья, сознавая, что его ждут страдания намного худшие, чем он уже пережил. В конце концов туча поглотила его целиком.

Голос Элрика перекрыл все остальные звуки:

– Отец ветров. Отец пыли. Отец воздуха. Отец грома. Х’Хааршанн Старик-отец. Старейший из отцов. Х’Хааршанн Старик-отец, отец первых.

Я понимал язык, на котором он говорил, потому что теперь разбирался во всем этом, и знал, что он приносит несчастного смертного в жертву тому, кого призывает.

– Старик-отец! Старик-отец! Я приношу тебе то, чего требует Владыка х’Хааршанн. Я приношу тебе мясо иноземца, которого ты возжелал.

Туча взревела. Удовлетворенно рыгнула. Издала что-то вроде негромкого свиста.

Алые молнии заплясали, образуя некую фигуру. Мне показалось, что я вижу сморщенное лицо мстительного старика, длинные пряди жидких волос, ниспадающие до высохших плеч. Беззубый рот почмокал губами, проглатывая последние капли жертвы. Растянулся в широкой ухмылке.

– Ты знаешь, как накормить старого друга, принц Элрик, – голос шелестел, словно порыв сильного ветра.

– Я кормил тебя и раньше, х’Хааршанн Старик-отец. – Мой двойник вложил окровавленный клинок в ножны и стоял, вытянув руки в жесте поклонения. – И буду кормить, пока жив. Таков наш уговор. Который ты заключил с моими предками миллион лет тому назад.

– А-хаааа, – глубоко вздохнул старик. – Мало кто об этом помнит. За столь изысканный пир я готов отблагодарить тебя. Чего ты желаешь?

– Кто-то призвал в этот мир твоих сыновей. Они плохо себя ведут. И причинили огромный ущерб.

– Такова их природа. Как еще им себя вести? Они так молоды, мои Десять сыновей. Десять великих х’Хааршаннов, гуляющих по мирам.

– Все так, Старик-отец. – Элрик взглянул на останки нациста. Как сокол оставляет от птицы одни только перья, так и Старик-отец сожрал смертного, оставив от него лишь окровавленные обрывки эсэсовской формы. – Но их привели сюда мои враги. Они угрожают мне и моим близким.

Старик-отец дрогнул:

– Без тебя я не смогу познать изысканный вкус плоти. Моим Десяти сыновьям найдется дело и в других мирах, ибо они вершат в них мою волю.

– Все так, великий Старик-отец.

– Никого не осталось, кроме тебя, милый смертный. Никто больше не знает, что любит есть Старик-отец.

В этот момент Элрик посмотрел вверх. Наши глаза встретились. Его ироничный издевательский взгляд заставил меня с отвращением отшатнуться. Я знал, что Элрик из Мелнибонэ лишь внешне напоминает человека, что его раса намного старше и кровожаднее моей. В моем мире на подобную дикую, садистскую жертву был способен лишь психически больной. Но для Элрика и таких, как он, это являлось частью привычного образа жизни, возведенной в степень искусства, и они наслаждались им, как прекрасным зрелищем. В Мелнибонэ восхваляли жертв, умерших «стильно», тех, кто лучше других развлек зрителей перед смертью. Совесть не мучила Элрика за то, что он сейчас совершил. Дело было привычное ему, да к тому же необходимое.

Старик-отец, похоже, оспаривал ценность жертвы.

– Захочешь отведать еще, благородный Отец? – вкрадчиво спросил Элрик безо всякой угрозы. Старик-отец помнил вкус смертной плоти и жаждал испробовать ее снова.

– Пойду к сыновьям, – сказал он, прощаясь. – Они тоже насытились.

Вихрь алого пламени превратился в округлую тучу; она вознеслась к далекому своду пещеры, а затем опускалась во тьму, пока не исчезла, оставив за собой едва заметный рассыпающийся след розового света.

Я посмотрел на лагерь Гейнора. Там явно что-то заметили. Труги начали поглядывать в нашу сторону. Один из них бросился в центр лагеря, где Гейнор поставил свою невзрачную палатку, вбив колышки прямо в живой камень.

Похоже, смерть нациста оказалась напрасной. Старик-отец исчез.

Десять вращающихся воронок фосфоресцирующего света все еще охраняли лагерь. Омерзительный ритуал Элрика ничего не принес, лишь привлек к нам внимание гейнорской орды.

Отряд тругов двинулся в нашем направлении. Они нас не видели, но поиск не займет много времени. Я огляделся, ища путь для бегства. Оружие имелось лишь у Уны. Мой меч – в руках двойника. И я не знал, смогу ли в будущем относиться к клинку как раньше. Если у меня вообще есть это будущее.

Труги начали взбираться на скалы перед нами. Они учуяли нас.

Я поискал камень, чтобы бросить в них. Единственное оружие, что мне осталось. Оглянувшись, я увидел, как Элрик, совершенно изможденный, упал на колени. Успею ли я добраться до меча прежде, чем труги добегут до нас? Если я смогу снова взять его в руки…

Уна положила стрелу на тетиву и прицелилась. Пару раз она оглянулась через плечо, все еще не веря, что план Элрика не удался, что Старик-отец принял жертву и ушел, не оказав нам помощи, хоть и обещал.

Я заметил кое-что неподалеку от серого горизонта. Алая вспышка неслась к нам, все быстрее и быстрее, с громким бренчанием, словно кто-то перебирал струны огромной гитары, и звук усиливался и разносился по всему миру.

Элрик кое-как поднялся и подошел к нам. Он ухмылялся. Отфыркивался, словно волк. Глаза его жадно горели. Взгляд торжества; взгляд голода.

Он ничего не сказал, лишь посмотрел туда, где появилось алое облако. Туда, где по краям лагеря Гейнора плясали Десять сыновей.

Затем он вскинул голову, победоносно поднял Черный рунный меч и запел.

Я знал эту песню. Знал Элрика. Я был Элриком. Понял, что это значит. Понял, о чем в ней говорилось. Но не представлял, какой эффект она произведет. За свою жизнь я побывал на множестве концертов, но никогда не слышал столь невероятной красоты. В ней чувствовалась угроза, и триумф, и жестокая радость, и все же она была прекрасна. Казалось, я услышал, как поет ангел. Сложные мелодии и множество гармоний слились в этом странном голосе. Слезы затуманили взгляд. Рыдания подкатили к горлу. Я скорбел о смерти человека, убитого у меня на глазах. Я слушал голос горя, которого мир прежде не слыхал.

На малый миг от песни Элрика труги остановились.

Я посмотрел на Уну. Она рыдала. Она поняла нечто особенное о своем отце, то, что оставалось загадкой для меня и, вероятно, для него самого.

Песня набирала силу, и я понял: Равенбранд тоже поет вместе с Элриком. Мелодия была почти осязаемой. Она словно обнимала меня. Я понимал, насколько она сложна, тысячи разных ощущений одновременно проносились по моим жилам и пробегали по нервам. Она укрепила меня изнутри, но ослабила физически – я едва мог стоять на ногах.

А затем издалека, от самого серого горизонта, раздалась иная песнь. Оттуда, из скрытого от глаза источника, исходили тонкие лучи алого света. Словно алые пальцы или нити, они оборачивались вокруг скалистых колонн, простираясь через шеренги несметной армии. Гигантская рука протянулась над пещерой. Рука бога. А может, рука сатаны. Языки пламени сжались в кулак, и он ударил каждого из Десяти сыновей, они закружились и взвыли от ярости, сопротивляясь наказанию Старика-отца. Белый огонь торопливо рассеялся, но рука удержала его.

В лагере началась страшная суматоха. Гейнор выбежал из шатра и вскочил на слепого коня. Загудели трубы, застучали барабаны. Смятение охватило полуодетых людей, которые пытались сдержать лошадей. Слепые людоеды сбились в кучу, готовя оружие к бою. Лишь труги не мешкали. Многие из них бежали во тьму, прочь от Серых Пределов, пока Старик-отец собирал своих диких воющих сыновей. Пытаясь увернуться от его руки, они устроили еще больший переполох, подбрасывали в воздух валуны и с грохотом низвергали их на каменный пол пещеры.

Целое море огней плескало во все стороны: Гейнор потребовал больше света. Мы видели его – верхом на огромном коне-альбиносе, что закатывал слепые красные глаза и фыркал, нюхая воздух, прядал ушами, пытаясь определить источник звука. Гейнор управлял им коленями и одной рукой. В другой он держал меч цвета слоновой кости – меч, созданный чарами Миггеи. Он двинулся в нашу сторону, хотя вряд ли понимал, что происходит. Просто пытался вернуть дезертиров в лагерь. Его люди скакали следом, избивая пеших воинов, крича на них и создавая еще большую панику.

Двое нацистов ехали за тругами, которые готовились напасть на нас. Общаться на одном языке они не могли. Нацисты орали на своем. Труги кричали что-то в ответ.

Неожиданно Элрик вышел из укрытия и с огромной скоростью бросился вниз по склону, к нацистам.

Равенбранд он держал в правой руке. Меч взвыл, издав победный клич, и полоснул первого эсэсовца по щеке. Элрик стащил мертвое тело с седла и вскочил на коня, пришпорив слепое животное. Прямиком к другому, который уже пытался вернуться обратно. Но поздно.

Элрик взмахнул Равенбрандом, полагаясь на прекрасно сбалансированный меч, и точным ударом снес голову нациста с плеч, словно кочан капусты. Затем нагнулся, подхватил поводья и двинулся к нам, по пути разгоняя тругов.

– Лошадь для одного из вас, – сказал он. – Держите. Вторую добудете сами.

Я взял поводья и подвел коня к Уне. Она покачала головой и усмехнулась:

– Я не умею ездить верхом. Меня не учили.

Девушка сунула стрелу в колчан. Труги, похоже, передумали нас атаковать.

Я вскочил в седло. Лошадь оказалась послушной. Я предложил Уне сесть позади меня, но она лишь засмеялась.

– Я путешествую по-другому. Но благодарю за предложение.

Гейнор что-то заметил и направил коня в нашу сторону, за ним следовали остальные нацисты, Клостергейм ехал рядом.

Я не мог дождаться, когда окажусь с кузеном лицом к лицу.

Элрик повернул коня и просигналил, чтобы мы возвращались туда, откуда приехали. Свесился с седла и подобрал с земли факел. Передал его мне, затем нашел второй, для себя. Лошади возбужденно переступали с ноги на ногу. Им хотелось сорваться в галоп. Я понимал, что в темноте это опасно, но кузен приближался к нам. Он стал искусным наездником, путешествуя по подземным пещерам, я о таком даже мечтать не смел.

Оглядевшись, я не нашел Уну. Она исчезла.

Элрик крикнул, чтобы я следовал за ним. Он не оставил мне выбора.

Я умолял его остановиться и подождать дочь, но он, услышав мои мольбы, лишь рассмеялся и жестом повелел ехать дальше.

Он не боялся за нее. Пришлось ему довериться.

Мы бросились в гремящую тьму, впереди все еще кружились последние из Десяти сыновей. Огромная красная рука зажала их в кулаке, и они жужжали и трепыхались, словно рассерженные осы, сжатые могучими пальцами. Яркий белый свет превратился в мяч, рука подбросила его вверх, и он поднимался все выше и выше к луне, висящей над головой. Вот он стал похож на маленькую звезду. На светящуюся точку. И исчез.

Сердитое ворчание красного облака, да и сам Старик-отец тоже исчезли. Остались лишь мы с Элриком. Мы пришпорили коней в темноте, спеша добраться до Му-Урии. Гейнор со своими людьми жаждал нашей крови, и за спиной грохотали копыта.

Мы скакали по дороге, проложенной Десятью сыновьями, перепрыгивали разбитые колонны, объезжали кучи мусора. Если бы я не знал наверняка, то был бы готов поклясться, что лошади видят в темноте, так уверенно они скакали. Возможно, они передвигались по слуху, как летучие мыши. Жаль только, что у них не выросли такие же крылья…

От размышлений меня отвлекло нечто белое, оно двигалось по дороге впереди нас. Белый заяц летел, как стрела. К далеким башням Му-Урии. Я не поверил своим глазам. Сказал себе, что заяц нашел нас снова, следовал за нами из Танелорна, куда загнали его охотники Миггеи. Элрик же ехал за зайцем и ухмылялся. На миг мне показалось, что он решил поохотиться, но двойник не приближался к зверьку.

А вот нас догонял Гейнор – он рычал, как разъяренная обезьяна, голос его гудел в таинственном шлеме, плащ развевался, словно волнующийся океан, слепые красные глаза лошади ярко сияли в темноте. Меч он поднял и нес, как знамя. Жалкие остатки эсэсовской охраны держались позади него. Только Клостергейм, как всегда, изможденный и с пустым взглядом, не проявлял эмоций. В какой-то момент, даже с такого расстояния, я заметил его ироничный прищур. Видимо, в глубине души он даже по-своему наслаждался смятением хозяина.

– Нам еще многое нужно сделать, – сказал Элрик.

Он оглянулся на разъяренного Гейнора и захохотал.

Впервые я поверил, что он не безумец. По крайней мере, не в том смысле, как я полагал. Дочь думала, что он гений. Вероятно, считала его величайшим из чародеев. Такая беззаветная отвага могла бы сойти за безумие, но не в его случае. Элрик повелевал силами природы, неподвластными обычным смертным. И более того, я стал свидетелем кровного союза, заключенного много поколений назад, когда его древний народ был еще совсем юным, а мир еще не сформировался до конца.

Несмотря на повадки хищника, по натуре Элрик таковым не являлся. И это отличало его от других мелнибонийцев. Вероятно, это же и связывало нас троих.

– Глупец! – прокричал мой двойник, слегка отстав и позволив кузену приблизиться. – Думаешь, я бы позволил чародею-самоучке захватить Серые Пределы? Я, Элрик, последний император Мелнибонэ, и не позволю простому звероподобному человеку оскорблять себя. Все, что ты приобрел, я отберу у тебя. Все, что ты разрушил, будет восстановлено. И каждая победа станет для тебя поражением.

– А я Гейнор, хозяин Владык Закона и Хаоса! Ты не сможешь победить меня!

– Ты бредишь, – почти весело ответил Элрик. – Мне плевать, чем себя считает человек-зверь. Удача улыбнулась тебе. Нужно было лучше использовать ее, пока ты мог.

Он отвернулся от Гейнора и пришпорил лошадь. Я едва поспевал за ним, при этом поражаясь резвости своего коня. Он чувствовал все препятствия. Внезапный порыв ветра чуть не погасил наши факелы, но кони продолжали скакать. Гейнор быстро догонял нас, ориентируясь по нашему свету. Когда огни вновь разгорелись, я заметил Уну. Дочь крадущей сны стояла на той стороне дороги и махала нам рукой. Элрик погасил факел и жестом велел мне сделать то же самое.

Мы слышали, как Гейнор со своими людьми скачет за нами. Видели неверный свет их факелов. Они почти догнали нас, и я сомневался, что Элрику хватит сил сразиться с целым отрядом. Меня, безоружного, они бы сразу убили или взяли в плен.

Впереди показался неяркий круг света. Я все еще слышал Гейнора и его нацистскую банду. Они приближались. Затем неожиданно все звуки начали затихать, удаляться, а свет впереди разгорался все ярче и ярче. Мы снова ехали за быстроногим белым зайчишкой по чему-то вроде естественного тоннеля. Свод тоннеля отражал свет. Он блестел, словно позолоченный обрез книги или перламутровая раковина. Шум, издаваемый Гейнором и его отрядом, совсем затих.

Этим путем мы не проходили. Я понял, что у Элрика, а может, у белого зайца, не было намерения возвращаться в Му-Урию, по крайней мере не сейчас. Спустя некоторое время мелнибонийский принц зажег факел. Я последовал его примеру. Мы приближались к концу тоннеля.

Он вел вниз, в большую круглую пещеру, где когда-то явно жили люди. Сгнившие обрывки одежды и старая утварь говорили о том, что обитателей убили вдали от дома. Здесь, по всей видимости, жило целое племя. Все говорило о нежданной беде. Но Элрика не интересовали пещерные жители. Он поднял факел, чтобы обследовать пещеру, и, удовлетворенный результатом, спешился.

Я услышал позади какой-то шум и оглянулся. Там стояла Уна, опираясь на свой лук. Я не стал спрашивать ее, какая магия привела ее сюда. Или какую магию она использовала, чтобы привести сюда нас. Решил, что мне не следует спрашивать или знать об этом.

Сунув горящий факел в специально приспособленную для этого нишу, Элрик подал мне знак тоже спешиться и пойти с ним к выходу. Видимо, хотел удостовериться, что Гейнор нас не найдет. Мы пошли осторожно, опасаясь увидеть преследователей, но нам все-таки удалось от них избавиться. Снаружи стояла непроглядная тьма. Я услышал, как Элрик шумно принюхался. Затем он потянул меня за собой.

Мы продвигались в полной тьме, но Элрик шагал вполне уверенно, полагаясь на слух и обоняние. Меня в очередной раз поразило, как же мы отличаемся друг от друга. Он мелнибониец. И зрение, и слух у него гораздо острее моих.

Когда он наконец удостоверился, что Гейнор и его люди уехали и не знают, где мы спрятались, он повел меня обратно по тоннелю в огромную пещеру. Уна уже развела там огонь и разложила еду, которую мы забрали у труга.

Мы перекусили. Элрик сидел чуть поодаль. Хмурился, как волк-одиночка, погруженный в думы, и не хотел, чтобы его беспокоили. Мы с Уной перекинулись парой слов. Она подбодрила меня. Сказала, что мы не просто прячемся. Нам нужно было найти уединенное место, вроде этого. Требовалось снова применить магию. Уна не знала, как долго ее отец сможет черпать энергию из какого бы то ни было источника, чтобы продолжить бой. Слишком многое еще нужно сделать, пробормотала она очень тихо. Осторожничала, чтобы нас не услышал ее отец.

Когда мы покончили с ужином, Элрик решил, что пора подниматься и идти дальше. Убедившись, что Гейнор уехал совсем далеко, он приказал мне привести лошадей. Мы вновь двинулись во тьму, следуя за светом медленно горящей восковой свечи Элрика, который ехал впереди. Несколько миль мы скакали по каменистому полу пещеры, пока он не остановился. Элрик вновь осторожно прислушался, а затем вытащил факел и зажег его. В этой части подземного царства не было и следа армии Гейнора. Тихий, нетронутый мир, такой же, как всегда. Но там, где сталагмиты образовали круг, словно офф-му, склонившие голову в молитве, я заметил тело.

Это была большая черная кошка, которых так боялись труги. Гейнор все-таки смог наложить на них свое заклятье.

Огромный зверь. Элрик подошел и попытался поднять его. Уна присоединилась к нему, а затем и я. Мы едва приподняли зверя над полом пещеры.

– Нужно забрать ее с собой, – сказал мелнибониец. – Положим ее на лошадь.

Лошади не обрадовались столь близкому соседству и уж тем более не желали перевозить пантеру. Нам удалось подложить под нее плащ и кое-как затащить огромное черное тело на лошадь, чтобы отвезти в укрытие.

Мы с Уной выбились из сил, но Элрика, казалось, переполняла бурлящая энергия. Словно он с нетерпением ждал того, что ему предстоит.

– А зачем нам забирать с собой зверя? – выпалил я.

Он ответил небрежно:

– Для следующего Призыва. Но сначала нам нужна подходящая жертва.

Я посмотрел на Уну.

Неужели он собирается убить кого-то из нас?

Глава восемнадцатая

Старые долги и новые грезы

Уна коротко кивнула и выбежала из пещеры. Элрик позволил ей уйти. На меня он внимания не обращал. Я решил, что ему не хочется общаться с тем, кого он собирается вскоре убить. Забавно, подумал я: мой собственный меч заберет мою душу.

Спустя какое-то время Элрик встал, взял коня под уздцы и зашагал обратно ко входу в пещеру.

– Хотите, чтобы я остался здесь? – спросил я.

– Как вам угодно.

И тогда я пошел за ним. Любопытство взяло верх над страхом.

Элрик вскочил на коня и направил его во тьму. К счастью, моя лошадь сама пошла за ними. Я изо всех сил старался держаться рядом с мелнибонийцем.

Наконец мы снова увидели огни лагеря Гейнора. Там все еще царила растерянность. Раздавались вопли и проклятья. Элрик спешился, передал мне повод и приказал ждать. А затем начал осторожно спускаться к лагерю.

Костры потухли, и стало почти ничего не видно.

Вскоре я услышал возгласы и дикие умоляющие крики; Элрик восполнял энергию.

Чуть позже из тьмы появилось его белое лицо. Блестящие красные глаза смотрели удовлетворенно, губы приоткрылись, он дышал тяжело, как сытый волк. На губах темнела кровь.

Она запеклась и на черном клинке в его правой руке. Очевидно, он забрал немало жизней, чтобы удовлетворить и плоть, и железо.

Обратно мы ехали молча, за нами никто не гнался. Я представил, что Гейнор со своими людьми все еще едет по огромной пещере Му-Урии, вероятно, решив, что последний властитель Мелнибонэ вернулся в разрушенный город.

Элрик не сказал ни слова, пока вел нас в темноте. Он сгорбился в седле, все еще тяжело дыша, как наевшийся хищник. Хотя мы и были близки по крови и разуму, меня трясло от этого непотребства. Слишком много во мне человеческого и мало мелнибонийского, чтобы наслаждаться тем, как мой родич, предок или кто бы он ни был, впитывает в себя украденные души.

Но это ведь черные души! Я услышал себя как бы со стороны. Разве они теперь не послужат доброй цели? Разве они не заслужили такой ужасной, извращенной смерти, учитывая все совершенные ими преступления и кощунства?

Но моя душа, воспитанная по-христиански, не могла радоваться. Она оплакивала гибель многих людей по столь недостойному поводу.

Один раз мне показалось, что я потерял Элрика, и я зажег фонарь. И вдруг увидел лицо демонической сущности: светящиеся красные глаза и отвратительный рот, который велел мне погасить свет. Я раздражал его, как раздражает хозяина собака, неспособная выполнить команду. В этом лице не было ничего человеческого. Какой же я глупец! Гейнор, должно быть, уже вернулся из города, так и не найдя нас. Маленький лучик света в этой тьме виден за много миль.

И лишь когда мы наконец снова нашли тоннель, Элрик разрешил мне осветить дорогу.

Когда мы вернулись, Уна только что проснулась. Он бросила на нас загадочный обеспокоенный взгляд. Я не мог вымолвить ни слова. Не мог ничего ей рассказать. Человек и клинок существовали в вампирском симбиозе. И еще неизвестно, кто из них кого кормил. Я решил, что она и так уже знает. Мать наверняка что-то говорила, а может, она и сама все видела.

Элрик прошаркал к центру пещеры, где мы положили огромное тело черной кошки. Прижал голову к гигантскому черепу. И принялся что-то бормотать.

Уна не могла ответить на мои невысказанные вопросы. Она зачарованно смотрела, как ее отец ходит вокруг огромного зверя, бормоча и размахивая в воздухе руками, словно пытается вспомнить заклинание.

Вероятно, именно это он и делал.

Спустя какое-то время он посмотрел прямо на нас:

– Мне потребуется ваша помощь.

Говорил он нетерпеливо, словно чувствовал отвращение к самому себе. Должно быть, очень удивился, что все еще слаб. Видимо, чары, которые он применил, потребовали больше сил, чем он ожидал.

Я понимал, что выбора у меня нет.

– Что вам нужно?

– Пока ничего. Я скажу, когда придет время.

Он посмотрел на дочь почти с жалостью. Может, мне, конечно, показалось, но она придвинулась ко мне, будто ища утешения.

Казалось, что Элрик испытывает боль. Каждый мускул его тела двигался сам по себе. Затем он затих и покрылся потом. Глаза сияли, устремленные в пространство, словно разглядывали другие миры и их созданий, что не укладывались в границы моего понимания. Слова, что я слышал, ничего не значили, хотя другая часть меня понимала их полностью.

Одно слово особенно запомнилось.

– Мирклар, Мирклар, Мирклар, – повторял он снова и снова.

Имя. Непростое. Оно означало «друг». Узы. Близкие отношения. Старую кровь. Древнюю привязанность… И кое-что еще. Договор. Договор, заключенный навечно. Заключенный на крови и душах. Договор одного нечеловеческого существа с другим.

– Мирклар! – слово звучало все громче и четче.

– МИРКЛАР! – Лицо его пламенело, как горящая слоновая кость. Глаза превратились в разгоревшиеся угли. Длинные всклокоченные волосы метались, как живое существо. Одной рукой он поднял ввысь Равенбранд. Другой чертил в воздухе геометрические фигуры, одновременно в тысяче измерений.

– МИРКЛАР! ВЕЛИКИЙ ВЛАСТЕЛИН КЛЫКА И КОГТЯ! МИРКЛАР! ТВОИ ДЕТИ СТРАДАЮТ. ПОМОГИ ИМ, МИРКЛАР! ПОМОГИ ИМ ВО ИМЯ НАШЕГО ДРЕВНЕГО СОЮЗА! МИРКЛАР!

Голосовые связки напрягались, будто выворачивались наизнанку. Тело сотрясалось и подпрыгивало, как корабль во время тайфуна. Он почти не мог себя контролировать. Но продолжал произносить имя и крепко сжимать Черный меч.

Странный вой. Запах зверя. Шум дыхания. Взмах кошачьего хвоста.

– МИРКЛАР! ЛЮБИМЫЙ СЫН СЕХМЕТ! РОЖДЕННЫЙ ОТ НАШЕГО СОЮЗА. РОЖДЕННЫЙ ОТ СЛИЯНИЯ ЖИЗНИ И СМЕРТИ. МИРКЛАР, ВЛАДЫКА КОШЕК, ПОЧТИ НАШ ЗАВЕТ!

Тело огромной пантеры в центре пещеры дернулось и вытянулось. Мощный рык раздался в груди. Обвисшие усы встопорщились. Но глаза не открылись, и кошка все еще лежала на земле, словно что-то попыталось оживить ее, но не смогло.

– МИРКЛАР!

Элрик призывал самую консервативную из всех тварей, наименее заметную из всех элементалей. Мирклара, сына Сехмет, прародителя всех кошачьих.

Мой двойник завывал, как штормовой ветер. Голос его взлетал ввысь и опадал, рассыпаясь серией пронзительных звуков и стонов, которые сотрясали стены пещеры и наверняка доносились до тех мест, где Гейнор мог нас искать.

Я вдруг понял, что Уна исчезла. Неужели Элрик принес свою дочь в жертву? В этот миг я готов был поверить во что угодно.

Испуганные лошади начали бить копытами и ржать, прячась у дальней стены как можно дальше от нас. Тень металась взад и вперед, словно беспокойный зверь. Тень, поднявшая голову, подала голос, воистину кошачий, который слился с голосом Элрика.

Огромная черная фигура, высокая и широкая, но стоящая на двух ногах, материализовалась, посмотрела на нас сверху вниз, громко мурлыкнула и опустилась на четыре лапы. В глазах существа отражался разум, гораздо более древний, чем у Элрика. Красивая заостренная голова свирепо топорщила усы и показывала клыки, черно-желтые глаза ярко светились. Чудовище било хвостом, грозя уничтожить остатки заброшенного жилища. Огромные когти выпускались и втягивались обратно, выпускались и втягивались. Я задумался о том, чем питается эта могучая сверхъестественная кошка, и занервничал, несмотря на всю свою любовь к животным. Кошки никогда не сожалеют о содеянном и о последствиях, и этот зверь мог бы сожрать нас просто так, без всякой злобы, даже не чувствуя голода.

Мирклар, владыка кошек. Его силуэт чуть подрагивал из-за того, что он одновременно обитал во множестве различных реальностей. Я наблюдал этот феномен у существ, живущих более чем в одном измерении.

Я беспокоился за Уну. Ее нигде не было. А владыка Мирклар выглядел как кот, который только что сытно откушал.

Уна, кажется, говорила, что большая пантера – ее аватар в этом мире. Но как же тогда белый заяц?

Сколько аватаров может иметь крадущая сны?

Сколько жизней?

Элрик обратился к владыке Мирклару. Тот ответил глубоким рокочущим голосом, когда Элрик объяснил все, что произошло. Как родичей владыки ввели в транс, усыпили, и они наверняка погибнут от голода.

Могучая пантера шагала взад и вперед, рычала и била хвостом. Затем села, задумавшись, выпустила когти.

Перепуганные кони в дальнем углу больше не ржали. Стояли как вкопанные с широко раскрытыми глазами, готовясь стать жертвами владыки Мирклара.

Я вел себя не намного активнее. Смотрел, как Элрик опустил меч, положил обе ладони на рукоять и стоял, широко расставив ноги, – вглядывался в огромную кошачью морду элементаля и продолжал все тем же странным голосом вести разговор.

Поэтому, когда я ощутил на шее что-то теплое и влажное, это повергло меня в шок. Я обернулся и увидел морду пантеры, которую до сих пор считал мертвой. Большая кошка сузила глаза и заурчала. На мое лицо упали капли слюны, кожей я чувствовал тепло зверя.

Огромная пантера приблизилась к Мирклару и Элрику и в знак полного повиновения положила голову между передними лапами, заглядывая владыке в глаза. Тот заурчал от удовольствия, и тогда пантера встала, потянулась и, развернувшись, выскочила из пещеры. Зверь выглядел так, словно проснулся после недолгого сна.

Уны все еще не было видно. Мне захотелось последовать за пантерой.

Мирклар потянулся, расправил огромные мускулы, прищурился и проговорил что-то на своем языке, но я не расслышал.

Элрик держался из последних сил. Руки у него тряслись, он едва стоял на ногах. Взгляд начинал стекленеть. Черты лица заострились. Я подошел к нему, чтобы поддержать, но он заметил меня и жестом повелел отойти.

Огромные глаза глядели на меня. Изучали с бесстрастным любопытством. Я понял, что чувствует мышь в подобной ситуации. Меня хватило лишь на то, чтобы вежливо поклониться и попятиться назад.

По всей видимости, владыка Мирклар этим удовлетворился и отвернулся к Элрику. Он снова заурчал, довольный тем, что сделал мой двойник. Хвалил его. Выражал благодарность. Он обнял мелнибонийца, а затем обратился в дым.

И исчез.

– Где Уна? – спросил я. Элрик попытался ответить. Глаза его вдруг закатились. Я едва успел поймать его, меч с грохотом упал на пол. Заклинания отнимали слишком много сил. Я даже подумал, что они убили Элрика.

Нащупал пульс. Проверил зрачки. Он был в обмороке, возможно, в сверхъестественном трансе из-за контакта с элементалем. Дышал тяжело, будто в дурмане. Я повидал людей, впавших в алкогольный ступор, и других, что хлебнули «Микки Финна», но и те выглядели живее. Однако я убедился, что прямо сейчас Элрик не умрет.

Нужно было выйти из пещеры и постараться разыскать Уну, но здравый смысл подсказывал мне, что она может сама о себе позаботиться. Как я и подозревал, она могла принимать другой вид, обращаться в белого зайца и, видимо, где-то бегала сейчас. Если, конечно, ее не принесли в жертву Мирклару. В конце концов, он мог считать ее членом своей семьи и потребовать, чтобы она вернулась с ним.

В тоннеле раздался звук. Сначала я подумал, что это пантера. Но, прислушавшись, понял, что это стучат копыта, а еще звенят сбруя и оружие. К нам ехали солдаты. Местные обитатели собираются вернуть свое жилище? Вряд ли.

Другого хода из пещеры не было, а человек, который мог бы спасти нас, лежал без сил и сознания на каменном полу. Уна могла бы нас защитить, но и она исчезла. Я же был безоружен.

Я опустился на колени рядом с Элриком, пытался разбудить его, но тот не двигался. Дышал медленно, как животное, впавшее в спячку, глаза были плотно закрыты. Сознание отсутствовало. Я нехотя протянул руку к Ворон-мечу.

Как только кончики пальцев коснулись странного живого металла, в пещере вспыхнул свет. Человек верхом на коне с факелом в руке. За ним другой. И еще один…

Наши кони заржали, загарцевали, узнав их. Лошади чужаков зафыркали, начали бить копытами. Хриплый голос выкрикнул что-то по-немецки.

Пальцы сомкнулись на знакомой рукояти. Факел почти ослепил меня, но я поднялся на ноги, опираясь на меч. С одного взгляда узнал очертания доспехов. Разумеется, нас обнаружил Гейнор. Вне всякого сомнения, он или один из его людей заметили свет, или как пантера выходит из пещеры, и решили проверить.

Печальный смех Гейнора загудел в шлеме.

– Прекрасная выйдет гробница для вас двоих. Жаль, что вы будете лежать здесь неизвестными и забытыми до конца времен.

Он замечательно выглядел в серебристых доспехах, с черным мечом на левом боку и загадочным белым мечом на правом. От него исходило сияние, должно быть, сверхъестественное. Он прямо лучился здоровьем. Он смотрел на меня с радостным, важным видом и издевался над тем, насколько я слаб.

Или, вернее, был слаб.

Моя ярость победила мой страх. Я потянулся и привлек к себе Равенбранд. Держал мой старый клинок в своих руках. Ощутил привычный баланс вкупе с непривычной силой. Оскалился, глядя на Гейнора. Когда я взял меч, часть грязной, украденной, но мощной жизни влилась в меня. Потекла по жилам с темной энергией. Наполнила их злой силой.

Теперь я тоже смеялся. Смеялся над кузеном Гейнором Паулем фон Минктом, предвкушая его погибель.

Часть меня ужасалась этому, но во мне оставалось и что-то от Элрика, именно на это и отреагировал клинок.

– Приветствую, Гейнор, – услышал я себя. – Благодарю за то, что ты так учтиво избавил меня от необходимости выслеживать тебя. Сейчас я тебя убью.

Гейнор вновь расхохотался, увидев распростертого на земле мелнибонийца. Наверное, я выглядел несколько странно в своей потрепанной одежде из двадцатого века, с великим боевым мечом в руках. Но смеялся он не так уверенно, как мог бы, а Клостергейм, стоявший позади, даже не улыбнулся. Не ожидал найти нас обоих.

– Что ж, кузен. – Гейнор оперся на навершие рукояти. – Вижу, ты начал предпочитать тьму свету. Ваша семья всегда отличалась избирательным невежеством.

Я проигнорировал его слова.

– Ты убил многих, князь Гейнор, с тех пор, как мы виделись в последний раз. Похоже, ты уничтожил целую расу.

– Ты об офф-му? Как знать, кузен. Как знать. Они заблуждались, как и все живущие в изоляции. Их никто никогда не завоевывал, и поэтому они решили, что неуязвимы. Кажется, в твоем мире так заблуждаются британцы.

Я не собирался обсуждать с ним имперские заблуждения или философию изоляционизма. Я был здесь, чтобы убить его. Во мне проснулась неведомая кровожадность. Она захватила меня целиком. Не слишком приятное ощущение для обычного человека. Неужели я отреагировал так на угрозы Гейнора? Или же меч вдохнул в меня то, что раньше вдыхал в Элрика?

Я дрожал – во мне пульсировал избыток энергии. Вдруг проснулись всевозможные неожиданные желания, в моем разуме слившиеся в один-единственный приказ – убить Гейнора и всех его приспешников. Я не мог дождаться, когда клинок начнет полосовать плоть, разрубать кости, проходить через мышцы и связки, как нож сквозь масло, оставляя за собой кровавые клочья. Я жаждал отведать человеческой жизни, которую впитает моя алчная душа. Облизывал губы. Смотрел на спутников Гейнора, как на еду, а на самого Гейнора – как на изысканный деликатес. Я чувствовал свое горячее дыхание, и как слюна заполняет рот, и как солона кровь на языке, и как пахнут люди и животные, стоящие передо мной, я даже различал их по запаху. Чувствовал запах их крови, плоти, пота. Запах слёз того нациста, которого убил первым, – он коротко всхлипнул, когда я выпил его смертную душу.

Крики в пещере, стук копыт и звон металла эхом отдавались повсюду. Трудно было понять, где сейчас мои враги. Я убил двоих, прежде чем опомнился, их души подкрепили меня, так что я стал двигаться еще быстрее.

Меч извивался и вращался в моей руке, как живое существо, хотевшее лишь убивать, убивать, убивать. Убивая, я хохотал по-волчьи и посвящал свои жертвы герцогу Хаоса Ариоху, обещая служить ему вечно.

Гейнор, как обычно, прикрывался своими людьми. В тесной пещере я не мог быстро добраться ни до него, ни до Клостергейма. Пришлось прорубать пусть через людей и коней.

Я видел, как мой кузен достает что-то из одежд. Золотой Посох пламенел так яростно, словно в нем содержалась вся жизнь всех миров. Гейнор поднял его, как оружие, а затем выхватил из ножен Буреносец – клинок, украденный у моего двойника, брата Ворон-меча, которым дрался я.

Это меня не встревожило. Я прыгал, и бил, и почти уже подобрался к кузену, когда он схватил повод, проклиная меня. Рунный посох скрылся в складках одежды, Черный меч взвыл.

Я понимал, что он не сможет вернуть клинок в ножны, пока тот не заберет чью-то душу. Таков был договор человека с живым мечом.

Послав людей в атаку, Рыцарь Равновесия повернул своего коня назад в тоннель и велел Клостергейму следовать за ним. Но я стоял между ним и Клостергеймом, державшим поводья его коня. Я взмахнул мечом, пробивая брешь в его защите. Каждый раз, как я наносил удар, Буреносец отражал его. Оба клинка выли, словно волки, и, ударяясь друг о друга, издавали резкие крики. Красные руны волнами поднимались и опускались по черному металлу, будто статическое электричество. Жуткая сила все еще текла по моим жилам.

Гейнор больше не смеялся и перестал ругаться. Он кричал.

Что-то происходило с ним каждый раз, когда наши мечи скрещивались.

Вокруг него вспыхнуло жутковатое алое пламя. Оно горело недолго, и когда погасло, Гейнор выглядел истощенным.

Металл звенел о металл, и каждый раз Гейнор вспыхивал.

Я не понимал, что происходит, но продолжал наступать.

Затем, к моему удивлению, кузен бросил Черный меч и левой рукой схватился за белый, висевший в ножнах на другом боку.

Меня это отчего-то развеселило. Я широко взмахнул своим Черным мечом, и Гейнор отпрянул, едва избежав удара. Меч цвета слоновой кости скрестился с моим, и я будто с размаху врезался в стену. Мгновенно остановился. Черный меч продолжал стонать, его сила все еще передавалась мне, но белый противостоял ему. Я взмахнул еще раз, Гейнор, не победивший, радовался хотя бы тому, что выжил, он пришпорил коня и скрылся в темном проходе. Клостергейм и остальные поспешили за ним.

Внезапно я стал слишком слаб, чтобы догонять его. Колени у меня подкашивались. Приходится платить за всю эту неожиданную силу.

Я попытался взять себя в руки – ведь Гейнор непременно постарается воспользоваться ситуацией, если узнает, что я, как и Элрик, потерял сознание.

Больше я ничего не мог сделать, чтобы спасти себя.

Я протащился вглубь пещеры, ставшей склепом для мертвых лошадей и людей. Попытался разбудить Элрика, вернуть его к жизни, рассказать, что произошло.

Бледной рукой я коснулся его белого, неподвижного лица, а затем погрузился во тьму, уязвимый для любого, кто пожелает забрать мою жизнь.

Я слышал, как кто-то зовет меня. Решил, что это Гейнор вернулся отомстить. Крепко сжал рукоять меча, но силы оставили меня. Я заплатил мечу за то, что он дал мне. И он тоже отплатил мне по полной.

Помню, что я с горечью подумал, что все счета закрыты.

Но, открыв глаза, я увидел лицо Уны, а не Гейнора. Сколько времени прошло? Я все еще чувствовал запах крови и мертвой плоти, запах жестокой битвы. Чувствовал прикосновение металла к руке. Но был слишком слаб, чтобы встать. Девушка приподняла меня. Напоила и дала какое-то лекарство, отчего жилы мои задрожали, и лишь затем я смог сделать глубокий вдох и подняться на ноги.

– Где Гейнор?

– Наблюдает, как гибнет его армия, – ответила она, весьма довольная. Мне показалось, что ее губы перепачканы кровью. Она облизнула их, как кошка, и кровь исчезла.

– Как это случилось? Офф-му?

– Дети Мирклара. Все пантеры ожили. Они не стали тратить время даром и набросились на свою любимую добычу. Труги мертвы или сбежали, дикари убрались в свои логовища. Гейнор больше не может защитить их от старого врага. Они бы все погибли, если бы пошли за ним в Серые Пределы.

– Значит, он не может завоевать Серые Пределы?

– Он верит, что ему хватит сил сделать это и без армии. Так как у него есть Белый меч и есть чаша. Он верит, что в них содержится сила Закона и она даст ему власть над Пределами.

– Даже я понимаю, что это безумие! – Спотыкаясь, я пошел к тому месту, где лежал мелнибониец. Теперь он выглядел так, будто просто спит. – Как мы можем остановить его?

– Возможно, его нельзя остановить, – тихо произнесла Уна. – Даже если он просто принесет эти два артефакта в Серые Пределы, это нарушит равновесие всей мультивселенной и приведет к уничтожению всех живущих и чувствующих существ.

– Один человек? – удивился я. – Один смертный может это сделать?

– Что бы ни случилось, – ответила она, – существует предсказание: судьба мультивселенной будет зависеть от действий одного человека. Это и вдохновляет Гейнора. Он считает, что именно он избран для столь почетного дела.

– А почему не он?

– Потому что для этого избран другой.

– И вы знаете, кто?

– Знаю.

Я ждал ответа, но она больше ничего не сказала. Прижалась к груди отца, слушая его сердце, проверила зрачки, как и я до этого. Покачала головой.

– Совершенно изможден.

– Ничего не поделаешь. Слишком много чародейства, даже для него.

Она свернула плащ и положила ему под голову. Странный, трогательный жест. Вокруг нас царили смерть и разрушение. Повсюду проливалась кровь, а дочь Элрика вела себя так, словно целовала ребенка перед сном.

Она подняла Буреносец и вложила его в ножны Элрика. И только теперь я понял, что все еще держу в руке Равенбранд. Уна нашла меч своего отца – Гейнор его бросил, когда клинок восстал против него: вместо того, чтобы придавать ему сил, он сжигал их остатки.

– Что ж, – заметил я, – по крайней мере, мы вернули меч.

Уна задумчиво кивнула.

– Да. Видимо, планы Гейнора изменились.

– Но почему Буреносец не питался его энергией раньше?

– Предав Миггею, Гейнор утратил ее поддержку. Наверное, он рассчитывал сохранить ее, даже отправив владычицу Закона в темницу. Но для поддержки герцогиня должна приложить свою волю, а Гейнор сделал все, чтобы этого не случилось.

Я услышал какое-то бормотание и посмотрел туда, где лежал Элрик. Он пошевелился. Губы складывали слова, издавали тихие звуки. Тревожные звуки. Звуки далеких кошмаров.

Уна прохладной ладонью коснулась лба своего отца. В тот же миг мелнибониец задышал спокойнее, тело его перестало подергиваться и дрожать.

Когда он открыл глаза, в них светились мудрость и ум.

– Наконец-то, – сказал он. – Все можно повернуть вспять.

Он коснулся рукояти рунного меча, погладил ее. Мне отчего-то показалось, что меч рассказывает ему обо всем, что случилось. Или же Элрик узнал об этом от меня с помощью телепатии?

– Может, и так, отец. – Уна огляделась, словно впервые заметила следы прошедшего боя. – Но, боюсь, на это потребуется гораздо больше сил, чем мы можем сейчас призвать.

Принц Мелнибонэ начал вставать. Я предложил ему руку. Он поколебался, но оперся на нее с выражением глубокой иронии на лице.

– Теперь мы оба цельные личности, – сказал он.

Все это мне надоело, и я нетерпеливо произнес:

– Мне нужно знать, какими качествами обладает этот Посох, или Чаша, или чем бы оно ни было, и какие свойства у Белого меча. Зачем мы пытаемся завладеть ими? Что они значат для Гейнора?

Элрик и Уна посмотрели на меня удивленно. Они не скрывали от меня информацию сознательно. Просто не подумали рассказать.

– Они упоминаются и в ваших легендах, – ответила Уна. – В том мире ваша семья охраняла их. Это долг вашего рода. Согласно легендам, Грааль – это чаша с волшебными свойствами: она может восстанавливать жизнь. Лишь рыцарь с искренней и чистой душой может держать эту чашу в ее истинном первозданном виде. А меч приносит своему хозяину истинное благородство, если используется во имя благородной цели. Его называли разными именами. Он был утерян, но Гейнор нашел его. Клостергейм привез его из Бека. Миггея сказала ему, что если он получит оба меча – Черный и Белый – и вместе с Граалем принесет их в Серые Пределы, то сможет подчинить своей воле все бытие. Сможет пересоздать мультивселенную.

Это было что-то невероятное.

– И он поверил в эту чушь?

Уна поколебалась, но ответила:

– Поверил.

Я задумался. Мы родились в двадцатом веке. Как можно верить во всю эту мистическую чепуху? Возможно, все это мне приснилось после того, как я послушал очередное напыщенное произведение в стиле «буря и натиск». Неужели я попал в оперы «Парцифаль», «Летучий голландец» и «Гибель богов» одновременно? Конечно, здесь невозможно было увидеть логику. Я не только разделял прошлое Элрика и его жизненный опыт в других мирах, но помнил и то, что случилось с тех пор, как я сбежал из нацистского концлагеря. С тех пор, как мой меч расколол скалу в Гамельне, я жил по чародейским законам.

Я расхохотался. Но не тем безумным смехом, как когда дрался с Гейнором, а просто, весело, с долей иронии над самим собой.

– Почему бы и нет? – сказал я. – Почему бы ему не верить во что захочется?

Глава девятнадцатая

За границей серых пределов

– Мы должны догнать Гейнора, – сказала Уна. – Нужно как-то остановить его.

– Его воины разбежались или погибли, – заметил я.

- Какой вред он может нанести?

– Огромный. В его руках до сих пор меч и Грааль.

Элрик подтвердил:

– Если поспешим, сможем остановить его, пока он не добрался до Серых Пределов. Если получится, то освободимся от его амбиций. Но Пределы изменчивы, говорят, они подчиняются человеческой воле. А если к этому приложится новая сила Гейнора…

Уна зашагала в тоннель и скрылась в тени.

– Следуйте за мной, – сказала она. – Я его найду.

Мы с Элриком устало оседлали коней. У каждого из нас висел на поясе Черный рунный меч. Впервые, с тех пор как все началось, у нас появилась реальная надежда схватить Гейнора до того, как он причинит вред. Возможно, я зря верил, что обладание мечом добавило мне самоуважения, но теперь я чувствовал себя равным Элрику. Не только из-за меча, а еще из-за того, что сделал с его помощью. Теперь я гордился, что могу рядом с мрачным принцем разрушения вести погоню за нашим родичем, способным уничтожить основы бытия.

Само то, что я зауважал себя, убив немалое количество людей, говорило, насколько я изменился с тех пор, как меня схватили нацисты.

Как и большинство членов моей семьи, я ненавидел войну, готовность человечества убивать себе подобных в таком количестве и с таким остервенением вызывала у меня отвращение, но теперь и у меня самого руки по локоть в крови, как у любого нациста, с которыми мы боролись в мире Му-Урии. Хуже всего, что я чувствовал удовлетворение. И мне не терпелось убить оставшихся.

В каком-то смысле отвержение традиционного гуманизма и привело нацистов к их омерзительной судьбе. Одно дело насмехаться над тонкими инфраструктурами гражданского общества и утверждать, что они никуда не годятся, и совсем другое – разрушать их. Лишь когда они исчезли, мы поняли, насколько наша безопасность, здравый смысл и цивилизованность зависели от них. Уроки фашизма мы усваиваем вновь и вновь, даже в нынешнее время.

Выйдя из тоннеля с пламенеющими факелами, мы увидели одну из пантер, пробудившихся благодаря чарам Элрика. Зверь посмотрел на нас ярким проницательным взглядом. Он собирался провести нас по пещерам – в поисках кузена Гейнора, я был убежден в этом.

Была ли это Уна? Или дочь моего двойника просто мысленно управляла зверем? Нам, озадаченным, ничего не оставалось делать, как довериться ему. Пантера тихо шла впереди нас и время от времени оглядывалась, чтобы убедиться, что мы не отстаем.

В глубине души я почти ожидал, что обозленный Гейнор устроит очередную засаду. Мой кузен наверняка раздумывал, как отомстить. Но вскоре я понял, что он не собирается вести армию в Серые Пределы. Потому что армия его уничтожена.

Словно желая продемонстрировать это, пантера повела нас прямо к лагерю Гейнора. Гигантские кошки сделали все быстро и эффективно. Повсюду лежали изуродованные тела тругов, многие с разорванными глотками. На дикарей они тоже напали, но те успели сбежать на свои территории. Я сомневался, что Гейнор сможет собрать из них еще одно войско.

Сзади раздался странный вой, словно шакал горевал о павших братьях, а затем из-за огромного сталагмита выехал Гейнор. За ним, уже без прежнего энтузиазма, двигались Клостергейм и оставшиеся нацисты. Гейнор покрутил над головой Белым рунным мечом и с ненавистью обрушил его на нас. Я так и не понял, кто из них выл, он или клинок.

Мы с Элриком отреагировали как один.

Выхватили мечи. Они забормотали, пронзительно заскулили, а потом и вовсе утробно взвыли, от чего Белый меч сразу ослабел.

Гейнор привык, что никто не может бросить вызов его силе. Несмотря на недавний опыт, его, похоже, удивил наш отпор. Он натянул поводья, заставив коня развернуться, и приказал своим людям атаковать нас.

Я вновь ощутил в своих жилах исступление боя. Почувствовал, как оно угрожает охватить меня целиком. Элрик рядом захохотал и пришпорил лошадь навстречу всаднику, ехавшему впереди.

Вой его меча изменился: стал торжествующим, как только он впился жертве в грудь, а затем клинок довольно заурчал, выпивая человеческую душу.

Мой черный боевой клинок крутнулся в руке, рванул вперед, прежде чем я успел отреагировать, и, нацелившись на голову ближайшего всадника, снес ему полчерепа. Он пил жизненную силу нациста, постанывая от удовольствия и вливая ее в меня. Живущие мечом, подумал я… Эта мысль вдруг обрела совершенно новое значение. Я увидел Клостергейма и пришпорил коня ему навстречу. Элрик и Гейнор бились верхом, клинок против клинка. Ко мне бросились двое нацистов. Я взмахнул тяжелым мечом, словно маятником, и ударил первого всадника в бок, а второго – на обратном ходу – в бедро. Как только первый испустил дух, я прикончил второго. Их бездыханные останки осели в седлах, как куски мяса. Я обнаружил, что смеюсь при виде них. Затем обернулся и встретил безумный взгляд рубиновых глаз Элрика – моих глаз, смотревших на меня.

Гейнор на коне перескочил через кучу тел и развернулся, с Рунным посохом в железной перчатке.

– Вы не сможете убить меня, пока я держу его. Можете даже не пытаться, глупцы. И пока я владею им, я владею ключами всего Творения!

Наши кони не могли прыгать так высоко. Нам пришлось объезжать горы трупов, и Клостергейм и три оставшихся нациста встали между нами и нашей добычей.

– Я больше не Рыцарь Равновесия, – безумствовал Гейнор. – Я – Творец всего Бытия!

Подняв над головой Белый меч и Рунный посох, он пришпорил коня и галопом унесся в дымчатую тьму, а своих последователей оставил позади, чтобы они задержали нас.

Радости это убийство мне не принесло. Только Клостергейму удалось сбежать, он бесшумно исчез среди высоких столбов. Я было погнался за ним, но Элрик меня остановил.

– Гейнор – наша единственная и главная добыча, – заметил он. – Пусть пантера ведет нас. Она найдет его по запаху.

Пантера бежала, не останавливаясь, слепые кони, не знающие устали, поскакали за ней.

Однажды мне показалось, что я слышу смех Гейнора, стук копыт, затем я увидел золотое сияние, словно Грааль подавал знак, что его похитили. Жемчужно-серый горизонт стал шире и выше, расстилаясь перед нами, как мягкое одеяло тумана над обширным скалистым лесом. Воздух стал заметно холодней и отчего-то чище, хотя я не мог определить, отчего. В какой-то миг это серое бесформенное поле наполнило мое сердце безотчетным страхом. Я смотрел в бесконечное ничто. Конец мультивселенной. Лимб.

Его спокойствие пугало меня. Но страх начал рассеиваться, уступая место чувству безмятежности и покоя. В конце концов, я уже когда-то бывал здесь. Наши чувства, однако, никак не повлияли на наши поступки, и слепые кони продолжали нести нас. Пантера все так же шла впереди, и постепенно, очень незаметно, мы медленно погрузились в ласковую серую дымку.

Она оказалась довольно плотной. Я все никак не мог избавиться от ощущения, что Гейнор с Клостергеймом поджидают нас в засаде и вот-вот нападут. Даже когда воздух впереди наполнился сверкающими оттенками алого и зеленого, нежными цветами амариллиса и ириса, я и тогда остался настороже.

– Что это было? – спросил я у Элрика.

Чародей усмехнулся.

– Я не знаю. Может, чьи-то мысли?

Неужели все это само собой соткалось из странной плотной дымки? Я вдруг почувствовал: эта субстанция в любой момент примет любую известную форму. И хотя я ожидал от легендарных Серых Пределов чего-то более впечатляющего, я испытал облегчение, что это не спутанные нити Хаоса, как меня раньше предупреждали. Казалось, нужно всего лишь сосредоточиться, и любые фантазии, даже самые дикие, обретут здесь форму. Я со страхом подумал о том, чего могут здесь напридумывать Гейнор и Клостергейм.

Дымка будто усиливала звук стучащих копыт, звон упряжи и наше дыхание. Туман почти скрывал контуры пантеры, но мы продолжали видеть ее, как тень. Трудно сказать, ехали ли мы по камню или по земле – снизу клубился туман цвета олова; доходя коням до брюха, он омывал их ноги, словно ртуть.

Земля под копытами стала мягче, как дёрн, приглушающий звуки.

Становилось все тише. Напряжение же росло. Я обратился к Элрику Голос мой звучал глухо и как-то омертвело.

– Мы его потеряли? Он все-таки сбежал в Пределы. И, насколько я понимаю, это катастрофа.

Он ответил, но я так и не понял, услышал ли я его голос или мысли.

– Это усложняет дело.

Все становилось каким-то неконкретным и неопределенным – несомненно, свойство Серых Пределов. В конце концов, предполагалось, что это неоформленная основа мультивселенной. Но, несмотря на это, пантера оставалась видимой, наш путь оставался неизменным, а Гейнор оставался угрозой.

Пантера вдруг остановилась. Она задрала свою красивую морду, принюхалась, прислушалась, подняла одну лапу. Ударила хвостом. Сузила глаза. Что-то встревожило большую черную кошку. Она колебалась.

Элрик спешился и по грудь в тумане пошел к ней. Туман сгустился, и на время я потерял его. Когда же снова увидел, он говорил с каким-то человеком. Сначала я подумал, что он нашел Гейнора.

Человек обернулся и пошел за ним… Уна, с луком и колчаном на плече! Словно просто вышла на прогулку. Она с вызовом улыбнулась мне, и я решил, что вопросов лучше не задавать.

Я так до сих пор и не понял, кто она – чародейка, фокусница или просто способна управлять животными на расстоянии, будь то пантера или заяц. Не знал, замешана ли во всем этом магия. Но к тому времени уже был совершенно готов поверить, что стал свидетелем реальной магии. Эти люди взаимодействовали с мультивселенной так, словно это для них обычное дело, для меня же то была одна сплошная тайна. Мой привычный двадцатый век может кому-то тоже казаться странным, хаотичным миром, механическим изобретением, столь же непонятным, как их мир для меня. То, что некие полубоги способны манипулировать мирами с помощью силы разума, для меня все еще оставалось ужасной загадкой; тем не менее я начал принимать этот факт благодаря всему, что испытал. Я не старался, будто какой-нибудь сумасшедший картограф, расчертить бытие во всей его сложности на квадраты и втиснуть его в тесные рамки сетки моего ограниченного опыта и воображения. Честно говоря, я вообще не хотел наносить какую бы то ни было разметку. Предпочитал исследовать, наблюдать и чувствовать. Единственно верный способ что-то понять – испытать это на собственной шкуре.

Жемчужный туман продолжал кружиться вокруг нас, когда я присоединился к Уне с Элриком. Серые Пределы, что я пересекал, раньше были более многолюдны. Уна озадаченно нахмурилась.

– Здесь все чужое, не мое.

– Куда они ушли? – спросил я. – Вы все еще чувствуете их запах, леди Уна?

– Еще как, – ответила она. Опустилась на одно колено и помахала левой рукой, словно очистив окно. Жест ее явил нам яркую, солнечную картину. – Видите?

Я сразу узнал эту сцену. Ахнул, двинулся вперед, чтобы прорваться туда через туман. Вернуться в детство. Но Уна удержала меня.

– Знаю, – сказала она. – Это Бек. Но не думаю, что ваше спасение там, граф Улрик.

– Что вы имеете в виду?

Она повернулась вправо и расчистила в тумане еще одно окошко. Все черное и красное, сплошная суматоха. Люди с головами зверей и звери с человечьими головами сошлись в кровавой битве. Куда ни бросишь взгляд – перепаханная грязь. На горизонте поднимались рваные очертания города с высокими башнями. И к нему, торжествуя, ехал князь Гейнор фон Минкт… Тот, кого нарекут Гейнором Проклятым.

Элрик наклонился ко мне. Он узнал город. Знал его так же хорошо, как я знал Бек. Мне он тоже казался знакомым, ведь наша память и разум слились.

Имррир, Город грез, столица Мелнибонэ, остров властителей драконов. Языки пламени флагами бились над ним, вырываясь из верхних окон башен.

Я оглянулся. Бек никуда не исчез. Добрые зеленые холмы, укрытые приветливыми густыми лесами, старые камни укрепленной сельской усадьбы… Но теперь я заметил вокруг стен колючую проволоку. Пулеметы у ворот. Сторожевых псов, рыскающих по двору. И повсюду – эсэсовская форма.

К моему дому на высокой скорости подъехал большой «мерседес». Вел его Клостергейм.

– Но как?.. – начал я.

– Именно, – подтвердила Уна. – Слишком много следов, как я и сказала. Он пошел по двум дорогам и теперь находится в двух разных мирах. Узнал больше, чем многие из нас, о существовании в безвременной бесконечности мультивселенной. Он все еще воюет как минимум на двух фронтах. Что может оказаться его слабой стороной…

– Похоже, это его сильная сторона, – не без иронии вздохнул Элрик. – Он нарушает все правила. В этом секрет его силы. Но если эти правила потеряют всякий смысл…

– Значит, он уже победил?

– Не везде, – ответила Уна. Но я понял, что она не знает, что делать дальше.

Элрик перехватил инициативу:

– Он в двух местах, и мы тоже можем быть в двух местах. У нас теперь два меча, и один может призвать другой. Я должен отправиться за Гейнором в Мелнибонэ, а вы отправляйтесь за ним в Бек.

– Но как вы смогли разглядеть эти места? – спросил я Уну. – Как вы их выбрали?

– Может, потому, что захотела? – Она отвела взгляд. – Нам никто этого не рассказывал. Но что, если Серые Пределы создаются волей и воображением смертных и бессмертных? Здесь появляется то, чего они больше всего желают, и то, чего боятся. Оно воссоздается снова и снова. Благодаря необычайной силе человеческой памяти и желания.

– Создается и воссоздается на протяжении вечности, каждый раз чуть по-другому. – Элрик задумчиво положил руку в перчатке на навершие рунного меча. – Порой различия весьма существенны. Всему виной память и желание. Измененные воспоминания. Изменчивые желания. Мультивселенная множится, разрастается, словно прожилки на листе или ветви на дереве.

– Но не следует забывать, – подхватила Уна, – что в руках Гейнора находится власть создавать почти любую реальность, какую он захочет. Такова сила Грааля, который по праву ваш – чтобы защищать его, но не использовать непосредственно.

Несмотря на странные обстоятельства, я вдруг засмеялся.

– Мой? По праву? А я‑то думал, что подобное право принадлежит только Христу или Богу. Если Бог вообще существует. Или Он и есть Равновесие, великая ось нашего Мироздания?

– В этом заключается суть множества богословских дискуссий, – отозвалась Уна, – особенно среди крадущих сны. В конце концов, они живут украденными снами. Говорят, в Серых Пределах любые сны становятся явью. И кошмары тоже.

Я вдруг почувствовал себя беспомощным, начал оглядываться, но взгляд все время возвращался к двум окошкам в реальности. Лишь они напоминали о стоящей перед нами дилемме, но они могли быть иллюзией – ее, вполне возможно, создала сама Уна, используя искусство своей матери. У меня не было причин доверять ей или верить в ее альтруизм, но и не доверять причин тоже не было.

Во мне вдруг поднялись раздражение и злость. Хотелось выхватить меч и раскромсать этот туман, прорубиться сквозь него в Бек, домой, в свое спокойное прошлое.

Но над Беком развевался флаг со свастикой. И я понимал, что так оно и есть.

Элрик выдавил из себя привычную бледную улыбку:

– Трудно преследовать человека, который путешествует сразу в двух направлениях. Как бы сложно ни было это принять, я считаю, что нам следует разделиться и продолжить путь порознь. Вы двое должны отправиться в одну сторону, а я попытаюсь остановить его с другой.

– Но ведь мы станем слабее, если так поступим!

Мы знали, что воюем не только против Гейнора с Клостергеймом, но и против Владык Высших Миров.

– Существенно слабее, – согласился Элрик. – Может быть, невероятно слабыми. Но у нас нет выбора. Я вернусь в Имррир и сражусь с Гейнором там. Вы отправляйтесь к себе и сделайте то же самое. Он не может иметь при себе Грааль сразу в двух мирах. Это просто невозможно. Он возьмет его туда, где чаша лучше всего ему послужит. Кто найдет ее первым, должен предупредить остальных.

– И где он может ее хранить? – спросил я.

Элрик покачал головой.

– Где угодно.

Уна выразилась более определенно:

– Это одна из многих вещей, которых мы не знаем, – сказала она. – Есть два места, куда он может направиться. Морн – тамошние камни нужны ему, чтобы обуздать силы Хаоса, – или Бек.

Элрик вновь оседлал слепого коня. Животное ржало и фыркало, шагая в тумане. Всадник пришпорил коня к тому окошку, где шло сражение, и оно открылось и поглотило его.

Элрик обернулся и отсалютовал мне мечом. Это было прощание. Это было обещание. А затем он направил коня в гущу битвы – Черный меч сверкал в его правой руке, – и к Имрриру.

Одно движение посоха Уны – и мой конь умчался в туман. Животное без труда могло добраться домой. Девушка взяла меня за руку и вела вперед, пока мы не очутились на холме. Мы вдыхали запах летней травы в Беке и смотрели сверху на мой старинный дом, и я только сейчас понял, что его превратили в крепость. Видимо, в штаб СС.

Мы упали на землю; я молился, чтобы нас никто не заметил. Эсэсовцы были повсюду. Это было не какое-то заурядное учреждение. Тщательно охраняемое, с огневыми точками и густыми зарослями колючей проволоки. Ров она окружала в два ряда.

Мы поползли по холмам, подальше от башен Бека. Я без труда показывал Уне путь сквозь кустарники и заросли. Эти места я знал не хуже лис и кроликов, населявших наши леса задолго до того, как жители Бека начали расчищать землю и строить дома. На протяжении многих веков мы жили в гармонии с лесными обитателями.

Мой дом стал каким-то непотребством, над ним позорно надругались, и это приводило меня в ярость. Когда-то он символизировал то, что так ценили немцы – благоразумный социальный прогресс, традиции, культуру, доброту, образование, любовь к родной земле. Теперь же стал символом всего того, что мы когда-то презирали – нетерпимости, неуважения, грубой силы и жестокости. Они словно осквернили всю мою семью, как осквернили и Германию. Я понимал природу зла и знал, что оно расплодилось не только на германской земле, но и в землях всех враждующих народов. И виной тому алчность и страх жалких, лишь самим себе угождающих политиканов, которым плевать на истинные желания избирателей; и оппозиционные политические доктрины, и рядовые граждане, которые не проверяли слова своих вождей и позволили втянуть себя в войну, чем обрекли себя на проклятие, и все те, кто все еще следовал за вождями, чья политика могла привести лишь к погибели.

Откуда взялась эта тяга к смерти, охватившая всю Европу? Из всеобщего чувства вины? Неспособности жить по христианским идеалам? Или нас охватило какое-то безумие, когда в пику каждой мысли совершается противоположное действие?

Наконец наступила ночь. Никто за нами не охотился. Уна нашла в канаве старые газеты. Кто-то, видимо, спал на них. Они пожелтели, покрылись грязью. Она внимательно прочитала все. И когда закончила, у нее появился план.

– Мы должны найти герра Эла, – сказала она. – Князя Лобковица. Если я права, то он тихо живет под чужим именем в Гензау. Здесь прошло много времени. Несколько лет с тех пор, как вы покинули Германию. Он должен находиться в Гензау. По крайней мере, он жил там, когда я побывала здесь в 1940 году.

– Что вы имеете в виду? Вы путешествуете еще и во времени?

– Так я когда-то думала, пока не поняла, что время – это поле, и на нем происходят одни и те же события, снова и снова, и все одновременно. Какое из них мы выбираем, то и становится нравственной основой мультивселенной. На самом деле мы не путешествуем во времени, а перемещаемся из одной реальности в другую. Время относительно. Оно субъективно. Время меняет свойства. Оно может быть нестабильным – или слишком стабильным. Время течет по-разному в каждом мире. Можно уйти из одного мира и оказаться в другом, очень похожем, но на расстоянии нескольких столетий. Мы с вами сбежали из Гамельна в 1935 году. Пять лет назад. Сейчас лето сорокового, ваша страна ведет войну. И, похоже, захватила почти всю Европу.

Старые газеты не подсказали, что за события привели к сложившейся ситуации, но «храбрая маленькая Германия» воевала против целой дюжины агрессивных стран, которые хотели отобрать то малое, что не успели раньше. Германии же, со своей стороны (если верить нацистской прессе), всего лишь требовалась земля, поскольку ее народ нуждался в расширении границ – чтобы создать так называемую Великую Германию. Бастион против коммунистического Голиафа. Некоторые европейские страны уже описывались как германские «провинции», другие входили в германскую «семью». Франция пришла к компромиссу, Италия с Муссолини во главе была союзником. Польша, Дания, Бельгия, Голландия. Все завоеваны. Я ужасался. Гитлер получил власть, обещая германскому народу мир. Мы все хотели мира. Честные, терпимые люди проголосовали бы за любого, кто смог бы восстановить общественный порядок и отразить угрозу войны. Адольф Гитлер вверг нас в войну намного более страшную, чем любая из предыдущих. Неужели его почитатели до сих пор относятся к нему с таким же энтузиазмом? При всей нашей саморазрушительной прусской риторике мы были весьма миролюбивой нацией. Что за безумную мечту создал Гитлер, чтобы заставить немцев вновь шагать в строю?

Наконец я уснул. И в тот же миг мою голову наполнили сны. Я наблюдал жестокие баталии и странные видения. Ощущал все, что происходило с моим двойником. Только бодрствуя, я мог удерживать его вне моего разума, но и тогда это удавалось с трудом. Я понятия не имел, чем он занимался, знал лишь, что он вернулся в Имррир и попал под землю. Запах рептилий…

Проснувшись, я продолжил читать газеты. Чем больше я читал, тем больше вопросов у меня возникало. Я не мог поверить, что Гитлер пришел к власти так легко и народ не возмутился. Хотя, разумеется, из-за мощного потока лжи, изливаемого газетами, многие порядочные люди перестали понимать, как они могут бросить вызов нацистскому засилью. В любом случае, мне пришлось самому складывать общую картину. Многие вопросы так и остались неотвеченными.

Ответы на них я узнал со временем, когда мы добрались до квартиры Лобковица в Гензау. Почти неделю мы перемещались лишь ночами, избегали даже лесных троп, не говоря уж о больших дорогах. Я радовался, что спать приходилось днем. Так меня гораздо меньше мучали сны. Прочитанными газетами я оборачивал Равенбранд. Наше оружие едва ли подходило для того, чтобы бросить вызов Третьему рейху со всем его арсеналом.

Повсюду мы видели признаки того, что страна ведет войну. Товарные поезда с амуницией, оружием, солдатами. Грузовой конвой. Эскадрильи бомбардировщиков. Визжащие истребители. Огромные колонны солдат. Иногда нам попадалось и нечто более зловещее. Грузовики для перевозки скота, полные плачущих людей. Мы понятия не имели, в каких чудовищных масштабах Гитлер уничтожал свой собственный народ и граждан завоеванных стран Европы.

Двигались мы очень осторожно, стараясь не привлекать внимания местных властей, но Уна все-таки рискнула и украла платье, сушившееся на веревке.

– Думаю, обвинят цыган.

Гензау был довольно тихим городком, вдали от главных дорог и железнодорожных путей. Привычные нацистские флаги развевались повсюду, недалеко располагались и казармы СС, но военных в городке почти не было. Теперь мы понимали, почему Лобковиц обосновался здесь.

Когда мы появились перед ним (Уна в ворованном тонком платье), то, должно быть, представляли жалкое зрелище. Оголодавшие. В лохмотьях. С не соответствующим времени оружием. Я много дней не менял одежду и отчаянно устал.

Лобковиц рассмеялся, предложил выпить и усадил нас в удобные кресла.

– Я могу вывезти вас из Германии, – сказал он. – Скорее всего, в Швецию. Но это все, чем я сейчас способен вам помочь.

Оказалось, что он помогает бежать тем, кто вызвал недовольство нацистов. Большинство бежало в Швецию, другие – через Испанию. Он сказал, что жалеет, что не имеет магических способностей. Невозможно открыть лунную дорогу для тех, кто ищет свободы.

– Лучшее, что я могу пообещать им, это Америка или Британия, – сказал он. – Но даже Британская империя не сможет долго противостоять Люфтваффе. У меня есть друзья-военные. Еще пара месяцев, и Британия начнет стремиться к прекращению огня. Подозреваю, что она тоже падет. А когда империя капитулирует, немцы перестанут бояться участия американцев. Это триумф зла, мои дорогие.

Он извинился за столь мелодраматическое утверждение.

– Времена такие, мелодраматичные. Как ни странно, – продолжил он, – то, что вы ищете, находится в Беке.

– Но Бек хорошо охраняется, мы не можем напасть на него, – сказала Уна.

– А что мы ищем? – устало спросил я. – Посох? Чашу? Что-нибудь другое не подойдет?

– Эти объекты уникальны, – заметил князь Лобковиц. – Они принимают разные формы. Обладают собственной волей, но не сознанием, как мы. Один вы называете Святым Граалем. Вашей семье доверили охранять его. Вольфрам фон Эшенбах говорит о таком доверии. Ваш полубезумный отец не мог в это поверить. Когда он потерял Грааль, то посчитал, что обязан его вернуть, но в процессе убил самого себя.

– Убил себя? Значит, обвинения Гейнора правдивы! Я понятия не имел…

– Ясно, что семья пыталась избежать скандала, – продолжил князь Лобковиц. – Они заявили, что он погиб при пожаре, но истина в том, граф фон Бек, что вашего отца разрушило чувство вины, вины за все: смерть вашей матушки, ошибки, неспособность нести возложенную на семью ответственность. Как вы, разумеется, знаете, он не смог общаться даже с собственными детьми. Но он не был трусом и не пытался избежать неизбежного. Он сделал все, что смог, и в результате погиб.

– Но почему он считал Грааль таким важным? – спросил я.

– Такие объекты, как гласит тевтонская мифология, обладают огромной силой, вот почему Гитлер и его последователи так жаждут завладеть ими. Они верят, что, получив Грааль и меч Карла Великого, обретут сверхъестественные силы и военную мощь и одолеют Британию. Только Британия стоит на пути триумфа Германской империи. Чаша в данном случае гораздо важнее меча. Меч – лишь оружие. Он не обладает самостоятельностью. Поэтому, правду сказать, чтобы магия сработала, по обе стороны чаши должно лежать по два меча. Так мне говорили. Не знаю, чего собирается добиться Гейнор, но Гитлер и его соратники убеждены, что произойдет нечто грандиозное. До меня дошли слухи о ритуале, который называется «Кровь в чаше». Звучит как в сказке, не правда ли? Девственницы, волшебные мечи…

– Тогда нам нужно постараться вернуть Грааль, – сказал я. – Именно для этого мы сюда и пришли.

Лобковиц говорил тихо, как будто исповедовался:

– Ваш отец боялся, что Бек погибнет, как только Грааль покинет вашу семью. Он боялся, что вся семья тоже погибнет. Вы, разумеется, его последний живой сын.

Об этом можно было не напоминать. Бессмысленная гибель моих братьев в Великой войне все еще приводила меня в отчаянье.

– Мой отец сам разжег огонь, в котором погиб?

– Нет. Пожар начался из-за демона, который пообещал ему помочь, оправдать доверие вашей семьи. Полагаю, мысль вполне разумная в тех обстоятельствах. Но ваш отец был в лучшем случае чародеем-любителем. Он не смог удержать эту тварь в границах пентаграммы. И вместо того, чтобы защитить Грааль, демон украл его!

– Демона звали Ариох?

– Демон – это наш друг Клостергейм. В то время он служил Миггее, владычице Закона. Она начинала сходить с ума и чувствовала, что теряет силу. Клостергейм служил Сатане, пока тот не доказал, что недостаточно привержен злу, и не попытался примириться с Богом при содействии ваших предков фон Беков. А точнее, вашего полного тезки. Сам Сатана поручил вашему предку найти Грааль и сохранить его до тех пор, пока они с Богом не примирятся.

– Старые сказки, – сказал я. – Они даже на миф не тянут.

– Наши ближайшие предки постарались забыть их, – тихо заметил австриец. – Но с вашей семьей связана не одна темная легенда. Помните недавнюю, о Красноглазом из Миренбурга?

– Еще одна крестьянская байка, – сказал я. – Придуманная необразованными людьми. Вы же знаете, что у дяди Берти теперь вполне уважаемая должность в Вашингтоне.

– Вообще-то он сейчас в Австралии. Но я вас понимаю. Признайте, мой дорогой граф Улрик: история вашей семьи никогда не была столь скудна на события, как утверждали ваши предки. Не один из ваших родичей согласился бы с этим.

Я пожал плечами.

– Как скажете, князь Лобковиц. Но эта история вряд ли связана с нашими нынешними проблемами. Мы должны найти Грааль и меч. Не подскажете, как их вернуть?

– Где же их еще искать? – ответил он. – Я же говорил вам. Там, где Грааль находился много веков. В Беке. Именно поэтому его превратили в крепость и надежно охраняют, поэтому Клостергейм поставил круглосуточную стражу в «покоях Грааля». Так он зовет вашу старую оружейную.

Это место всегда обладало особой атмосферой. Я выругался про себя.

– Мы видели, как Клостергейм приехал в Бек. Неужели мы опоздали? Может, он перевез Грааль в другое место?

– Сомневаюсь, что он согласился бы на это пойти. Из надежного источника мне стало известно, что сам Гитлер собирается встретиться в Беке с Гессом, Герингом, Геббельсом, Гиммлером и прочими. Полагаю, они едва ли верят в такую удачу. И хотят убедиться в ней! Франция уже пала, и только Британия, наполовину побежденная, стоит у них на пути. Германские самолеты атакуют британские корабли, вовлекают истребители в бой, изматывают и без того слабые Королевские ВВС. Прежде чем начать наступление по морю и суше, они собираются разбомбить все большие города, особенно Лондон. В данный момент они собирают огромную воздушную армаду. И насколько я знаю, она уже в пути. Времени осталось мало. На этой встрече в Беке они проведут некий ритуал, который, по их мнению, укрепит их и обеспечит успешное нападение на Британию.

Я не верил своим ушам.

– Да они обезумели.

Он кивнул.

– О да, несомненно. И, вероятно, в глубине души понимают это. Но до сих пор их сопровождал полнейший успех. Наверное, они считают, что все дело в заклинаниях. Та сверхъестественная сила, что они призвали, до сих пор их не подводила. Но магия нестабильна и находится в нестабильных руках. Это может привести к гибели всего и вся. Так же, как случилось с Гейнором и ему подобными, невежество и оторванность от реальности со временем разрушат их. Им нравится идея «Сумерек богов». Эти люди любой ценой стремятся к забытью. Они хуже любых обманывающих самих себя трусов, и все, что они строят, рухнет. У них вкус как у худших голливудских продюсеров, а эго – как у худших голливудских актеров. Полагаю, что мы подошли к весьма ироничному моменту в истории, когда актеры и воротилы шоу-бизнеса определяют судьбу мира. Мы видим, как быстро расширяется пропасть между действиями и их последствиями… Конечно, они довольно искусные иллюзионисты, взять, к примеру, Муссолини: все, что они предлагают, плюс огромная незаслуженная власть, – это иллюзия. Они способны подменять реальность фальшивкой, обманывать мир, который рушится под весом фальсификаций. Чем меньше мир будет реагировать на их ложь и выдумки, тем с большим рвением они станут их насаждать.

При всей своей практичности князь Лобковиц любил поговорить и легко перескакивал с одной темы на другую. Мне все-таки удалось его перебить:

– Что мы должны сделать, когда вернем Грааль?

– Почти ничего, – ответил он. – Просто охраняйте его. Обстоятельства изменятся сами. Возможно, вы отвезете его домой, в то место, которое восточные францисканцы называли Граалевыми полями. Вы знаете его искаженное название – Серые Пределы. О да, мы в Германии о них тоже слышали! О них упоминал и Вольфрам фон Эшенбах, цитируя Киота Провансальского. Но ваши шансы еще раз добраться до «Граальфельден» очень малы.

Он сказал, что у меня есть важное преимущество: я знаю Бек. И старую оружейную, где хранился Грааль и где фон Аш дал мне первые уроки фехтования.

– Скорее всего, их охраняют эсэсовцы, – заметил я. – Вы же не думаете, что я смогу войти туда, сказать «Я дома!», сообщить, что заглянул на минутку – заскочить в оружейную, а потом просто сунуть Святой Грааль под мышку и удалиться, весело насвистывая?

Ответ нашего хозяина меня поразил.

– Да, – сказал он с явным смущением, – примерно так я себе это и представлял.

Глава двадцатая

Традиционные ценности

Вот так и вышло, что я надел форму штандартенфюрера (что в СС равнозначно полковнику) и водрузил на нос темные очки, едва ли не предписанные уставом. Сидел я на заднем сиденье «мерседеса» с открытым верхом, управляла которым девушка-шофер в аккуратной форме вспомогательных служб НСДАП (первого класса). Ее лук и колчан со стрелами лежали в багажнике. Выехав из подземного гаража на рассветные улицы Гензау, мы прокатились по самым прекрасным местам во всей Германии, любуясь лесистыми холмами и далекими горами, бледно-золотистым небом и лучами алого восходящего солнца на горизонте. Как я хотел бы вернуться назад в прошлое, в детские годы, когда часто гулял в одиночку по таким же прекрасным местам. Любовь к родной земле текла в моих жилах с рождения.

Каким-то образом из идиллической эпохи до 1914 года мы за несколько кровавых лет попали в жуткое настоящее. И теперь я разъезжаю на автомобиле, слишком большом для петляющих дорог, да еще и в форме, которая символизирует все, что я презираю.

Равенбранд в модифицированном футляре для ружья лежал у моих ног, на полу автомобиля. Сложно было удержаться от иронии. Я оказался в будущем, которое в 1917 году мало кто мог предсказать. А сейчас, в тысяча девятьсот сороковом, я вспоминал все, о чем нас предупреждали еще в двадцатом. В год антивоенных фильмов, песен, романов и пьес, в год аналитики и пророческих высказываний. Вероятно, их было даже слишком много. Неужели все эти предсказания и создали ситуацию, которую мы все надеялись предотвратить?

Так ли ужасна анархия в сравнении с убийственной дисциплиной фашизма? Демократия и социальная справедливость точно так же возникают из хаоса, как и из тирании. Кто бы смог предсказать, что весь мир погрузится в безумие во имя «порядка»?

Некоторое время мы ехали по главной автостраде, ведущей в Гамбург. Заметили, как усилилось движение на автомобильных и железных дорогах, а также водных путях. Мы немного проехали по прекрасному новому автобану (несколько полос в каждую сторону!), но вскоре Уна съехала на кружные дороги в Бек. Километрах в пятидесяти от дома мы резко свернули на лесную тропу, и Уна ударила по тормозам, чтобы избежать внезапного столкновения с другим авто, таким же пафосным, как наше, с нацистскими флагами и свастикой. Какая вульгарная машина, подумал я. Я решил, что она принадлежит какому-нибудь чванливому местному сановнику.

Мы собирались поехать дальше, но в этот миг высокопоставленный офицер в коричневой форме СА вышел с другой стороны машины и помахал, чтобы мы остановились.

Ничего не поделаешь. Мы замедлили скорость и остановились. Обменялись ритуальным приветствием, позаимствованным, думаю, из фильма «Камо грядеши» – в нем римляне так приветствовали друзей. Голливуд в очередной раз добавил политике пошлого блеска.

Заметив мою форму и звание, штурмовик услужливо извинился:

– Простите меня, герр штандартенфюрер, но, боюсь, ситуация экстренная.

Из закрытого автомобиля неуклюже выбрался долговязый человек в излюбленной пафосной форме высокопоставленных нацистов. К его чести, чувствовал он себя в ней не слишком уютно, постоянно одергивал, пока шел к нам. Он коротко отсалютовал, мы ответили на приветствие.

– Слава богу! – Он был искренне признателен. – Видите, капитан Кирх! Моя интуиция меня никогда не подводит. Вы сказали, что ни одна подходящая машина не появится на этой дороге, чтобы доставить нас в Бек вовремя – и вуаля! Вдруг появились ангелы.

Брови его оживленно двигались. Глаза суетливо бегали и смотрели напряженно, на квадратном припухшем лице появилась вымученная кривая улыбка. Если бы не форма, я бы принял его за обычного посетителя бара «Дженни» в Берлине. Он сиял, глядя на меня. Псих какой-то, но не слишком опасный.

– Я заместитель фюрера Гесс, – сказал он. – Так что ваше доброе дело не останется незамеченным, штандартенфюрер.

Рудольф Гесс являлся одним из старейших подручных Гитлера. Я представился в соответствии с моими документами («Штандартенфюрер Улрик фон Минкт, к вашим услугам»). Сообщил, что предоставить автомобиль в его распоряжение – честь для меня.

– Ангел, ангел, – пел он, усаживаясь на сиденье рядом со мной. – Значит, Германию спасет штандартенфюрер фон Минкт.

На футляр с мечом он внимания не обратил. Был слишком занят, давая указания своему водителю:

– Фляги! Фляги! Случится катастрофа, если я их забуду!

Штурмовик залез в багажник, осторожно достал большую плетеную корзину и перенес ее в наш автомобиль. Гесс облегченно вздохнул.

– Я вегетарианец, – пояснил он. – Мне приходится возить с собой еду. Альф… то есть фюрер… – Он запнулся и посмотрел на меня, как мальчишка, которого поймали за непристойностью. Его, вероятно, отчитывали за то, что он называет нацистского вождя старой кличкой. – Фюрер тоже вегетарианец, но, боюсь, он недостаточно строго придерживается диеты. С моей точки зрения, к своей кухне он не предъявляет слишком больших требований. Поэтому приходится возить с собой еду.

Заместитель фюрера попрощался с водителем.

– Жди в машине, – приказал он. – Мы пришлем помощь, как только доедем до ближайшего города. Или до Бека, если никого по дороге не найдем.

Он уселся рядом со мной и махнул Уне, чтобы заводила автомобиль и продолжала движение. Руки у него постоянно подергивались.

– Фон Минкт, говорите? Должно быть, вы родственник нашему замечательному Паулю фон Минкту, который так много сделал для Рейха.

– Мы кузены, – ответил я. Отчего-то я совсем не боялся этого человека.

Гесс настоял, чтобы мы пожали друг другу руки.

– Большая честь для меня, – сказал я.

– Ах, – он вздохнул и снял свою нарядную фуражку, – знаете ли, я всего лишь старый боец. Один из тех самых парней.

Его слова меня несколько подбодрили. Он продолжил сентиментально:

– Я был с Гитлером в Мюнхене, в Штадельхайме, везде. Мы с ним как братья. Мне единственному он по-настоящему доверяет и поверяет свои мысли. Так всегда было. Во многом я вроде его духовного наставника. Если бы не я, штандартенфюрер фон Минкт, то сомневаюсь, что вы все когда-либо услышали бы историю Грааля и уж вряд ли поняли бы, что он может для нас сделать! – Он доверительно наклонился ко мне. – Говорят, Гитлер знает сердце Германии. А я знаю ее душу. Вот что я изучал.

Когда огромный «мерседес» свернул на знакомую проселочную дорогу, я продолжал беседовать с человеком, которого многие считали самым могущественным в Германии после великого диктатора. Если бы Гитлера убили прямо сегодня, вождем стал бы Гесс.

По большей части наш разговор крутился вокруг банальностей, как и бывает у нацистов, но был приправлен мистическими верованиями и рассуждениями о диете, и это свидетельствовало о том, что Гесс обычный псих.

Он понимал, что я имею косвенное отношение к Граалю и окружающей его мистике, и говорил довольно откровенно. О легендах Бека, о прочитанных книгах, где писали, что Грааль – потерянная святая реликвия тевтонского ордена. О том, что меч Бека – это потерянный меч Роланда, героя Святой Римской империи, и франкского Карла Великого.

– Франки и готы основали современную империю. Норманны были суровыми законодателями и не уважали предубеждения Старого Мира. Повсюду, куда распространялось их влияние, люди становились крепкими, мужественными, полными жизни и сил. Католицизм их ослабил. Судьба германской нации, – продолжал он, – заключается в том, чтобы вернуть своих братьев к прежней славе, избавить мир от дурного наследия и заменить его расой сверхсуществ – сверхздоровых, сверхумных, сверхсильных, сверхобразованных. Такая раса сможет снова заселить мир и станет лучшим человечеством за всю историю мира.

Чем больше я слушал Гесса, тем глубже впадал в скептицизм и убеждался, что он обычный сумасшедший, со скучными мечтами, психологически не способный принять никакую «истину», кроме той, что он сам придумал.

Однако вел он себя вполне дружелюбно и доверял мне, и у меня появилась возможность спросить, знал ли он моего отца. Встречался ли когда-нибудь со старым графом фон Беком? С тем, что сошел с ума и сгорел заживо? Я и спросил:

– Он ведь убил себя?

– Убил себя? Возможно, – поежился Гесс. – Самоубийство – ужасное преступление. Предательство. С моей точки зрения, оно стоит наравне с абортом. Любая жизнь заслуживает уважения.

Я быстро научился незаметно возвращать его к теме разговора.

– А граф фон Бек?

– Видите ли, он потерял Грааль. Ему доверили хранить его. Он переходил от отца к ребенку, сыну или дочери, на протяжении многих веков. «Исполняй свое дьявольское дело!» – древний девиз фон Беков. Они участвовали в крестовых походах. Старейший род в Германии, к сожалению, не избежавший упадка, безумия и браков с католиками… Легенды гласят, что фон Беки всегда хранили Грааль, должны были делать это до тех пор, пока Сатана не примирится с Богом. Глупая христианская чушь, искажение старых суровых норманнских мифов. Именно они сделали нас успешными завоевателями. Наша судьба – завоевывать. Навести порядок по всему миру. И мифы все еще сильны. – Он впился в меня горящими глазами. – Их сила – это сила жизни и смерти, как известно: мы восстановили силу норманнских мифов. И вновь стали успешными завоевателями. Мы будем бросать вызов другой норманнской расе, нашим естественным союзникам британцам, до тех пор, пока они вместе с нами не обратятся на злобный Восток, чтобы победить тиранию коммунизма. Мы принесем цивилизацию всей планете!

Типичный образчик занудной, псевдофилософской бессмыслицы. Его мудрствования объясняли, почему нацистские вожди в своем безумии так ценили Грааль и Меч – символы мистической власти. Нацисты были уверены, что обязательно победят, если их политическая власть будет подкреплена этими артефактами. А победа над Британской империей, которой они восхищались, станет своего рода откровением. Достигнув прекращения огня, они восстановят чистоту крови и возведут миф на его законное место в порядке вещей.

– Нужно лишь окончательно уничтожить воздушные силы британцев, и тогда они сами начнут умолять о перемирии.

– Поражен вашей логикой.

– Логика тут ни при чем, штандартенфюрер. Логику и так называемое Просвещение изобрели иудеохристиане, а все правильно мыслящие арийцы относятся к ним с подозрением. Те нацисты, которые все еще держатся за свои прохристианские убеждения, работают на руку иудейско-большевистскому культурному заговору. Британцы это тоже очень хорошо понимают. Лучшие представители американцев также на нашей стороне…

Полагаю, на протяжении всех своих приключений я проявил истинную отвагу и самодисциплину лишь однажды – когда воздержался от того, чтобы выкинуть блестящего заместителя фюрера из своего автомобиля.

– А как старый фон Бек потерял Грааль? – спросил я.

– Не сомневаюсь, вы знаете, что он был ученым-любителем. Вроде тех допотопных ученых. Он понимал, что долг его семьи – защищать Грааль до тех пор, пока мы, истинные наследники, не заявим на него свои права. Но он был слишком любопытен. Хотел исследовать свойства Грааля. А это значило, что ему нужно было изучить законы магии. Некромантии. Ученые занятия свели его с ума, но он продолжил исследовать Грааль, и в процессе призвал некоего ренегата, капитана Ада…

– Клостергейма?

– Именно. А тот привел на помощь другого ренегата. Из тех, кто служит Закону. Бессмертную, но психически нестабильную Миггею, герцогиню Высших Миров.

Гесс ухмыльнулся. Он все знал. Раздувался от гордости и всех своих секретов. Даже подергивался от сверхъестественного ума.

– Альф… наш фюрер сказал мне найти Гейнора, который уже тогда стал адептом, и предложить ему объединить наши силы. Гейнор согласился и вернул обещанный артефакт в Бек, хоть и чуть позже, чем обещал. С его помощью мы будем контролировать историю, война с Британией уже выиграна.

Несмотря на весь личный опыт с реальностями, о которых он только слышал, я с трудом следил за ходом его мыслей. От общения с сумасшедшими быстро устаешь. Поэтому я вздохнул с облегчением, когда автомобиль наконец подъехал к воротам Бека. С нами ехал заместитель фюрера, так что документы проверять не стали. Я лишь надеялся, что Гейнор меня не узнает. Волосы скрывала фуражка, глаза – темные очки, которые считались неофициальной частью формы, так что альбинизм удалось скрыть.

Дружелюбно беседуя с Гессом, я вынес из машины футляр с мечом.

– Это для церемонии, – объяснил я ему. Гесс был лучшим прикрытием, и я решил держаться рядом с ним так долго, насколько получится. Пока мы шли по моему старому дому, я с трудом сдерживался от эмоций, видя, что с ним стало.

Лучше бы Гейнор уничтожил его, как и обещал. Дом осквернили сверху донизу. Сменили обстановку, и теперь он выглядел, как декорации в фильмах Фэрбенкса, готовые для проведения помпезной нацистской церемонии. Флаги с золотыми шнурами, тевтонские гобелены, норманнские резные украшения и тяжелые зеркала, новые витражи в старых готических окнах. На одном из них Гитлер представал в виде благородного рыцаря, а Геринг – Валькирии мужского пола, вероятно, олицетворяя Очищение. Свастика повсюду. Словно для устройства интерьера Бека наняли Уолта Диснея, который так восхищался фашистской дисциплиной и собственными представлениями об идеальном государстве. И везде виднелись признаки страстного увлечения гитлеровской банды опереточной безвкусицей и внешним блеском. Все-таки Гитлер был типичным австрийцем во всех отношениях.

Разумеется, ничего этого я не сказал Гессу, которого дом, по всей видимости, весьма впечатлил; он в полной мере наслаждался своей отраженной славой, когда каждый эсэсовец останавливался, щелкал каблуками и вскидывал руку в приветствии. Я, к счастью, стоял в тени Гесса, а Уна – в моей. Так мы и пробрались, словно заговоренные, через хитроумную защиту врага, пока заместитель фюрера доброжелательно разглагольствовал о короле Артуре, Парцифале, Карле Великом и других героях тевтонских легенд, у которых имелись волшебные мечи.

К тому времени как мы добрались до оружейной в самой глубине замка, я уже начал жалеть, что оторвал Гесса от разговоров о норманнском вегетарианстве. Боялся, что рано или поздно меня разоблачат и уничтожат!

Заместитель фюрера попросил меня подержать его фляги с едой и вытащил из кармана кителя большой ключ.

– Фюрер оказал мне честь, сделав хранителем своего ключа, – сказал он. – Это настоящая привилегия – первым войти сюда и поприветствовать его, когда он прибудет!

Он вставил ключ в замок и с трудом повернул. Я подумал, что Гитлер поступил мудро, отправив вперед своего друга. В конце концов, фюрер никогда не может быть до конца уверен, что все это не очередной продуманный план покушения.

Таким образом, как члены свиты Рудольфа Гесса мы прошли через оружейную с высоким потолком, которую пощадили и не стали украшать; свет лился через высокое круглое окно.

Солнечный луч пронзал пыль и ложился на своеобразный алтарь – квадратную гранитную плиту с кельтским солнечным крестом, которую здесь недавно поставили. Невольно я приблизился к новому непривычному объекту. Как, черт побери, они смогли протащить тяжеленную гранитную плиту по узким коридорам? Я протянул руку, чтобы коснуться камня. Но Гесс удержал меня. Наверняка решил, что я проникся совсем по другим причинам.

– Пока нельзя, – сказал он.

Его глаза привыкли к тусклому свету, и он озадаченно огляделся.

– Что такое? Что вы тут делаете еще до того, как я успел пересечь порог? Вы что, не понимаете, кто я такой и почему должен оказаться здесь первым?

На стоявших в тени его слова не произвели никакого впечатления.

– Это кощунство, – заявил Гесс. – Низость. Простым солдатам тут не место. Магия – тонкое дело, она требует тонкого ума. Тонких рук.

Клостергейм, с автоматическим пистолетом в руке, вышел на свет и ухмыльнулся.

– Уверяю вас, мы более чем тонки. Я вскоре все объясню. Но сейчас, если не возражаете, заместитель фюрера, я продолжу спасать вашу жизнь.

– Спасать мою… Что?

Клостергейм ткнул пистолетом в мою сторону.

– На этот раз пуля пройдет, – сказал он. – Добрый день, граф Улрик. Не ожидал, что вы к нам присоединитесь. Видите? Хотите вы того или нет, но вы следуете своей судьбе.

Гесс все еще пребывал в ярости.

– Вы совершаете большую ошибку, майор. Сам фюрер участвует в этом проекте и вскоре прибудет сюда. Что он, по-вашему, подумает, когда увидит, что подчиненный держит на мушке его заместителя и старших офицеров?

– Он будет знать то, что скажет ему князь Гейнор, – отозвался Клостергейм. Он относился к словам Гесса легкомысленно. Почти не обращал на них внимания. – Поверьте мне, заместитель фюрера Гесс, мы действуем исключительно в интересах Третьего рейха. Мы ждали, что этот безумец попытается устроить покушение на жизнь фюрера с тех самых пор, как его разоблачили как предателя и конфисковали его имущество.

– Это чушь! – начал я. – И вы знаете, что это ложь!

– А все остальное тоже ложь, граф? – вкрадчиво, почти интимно, проговорил он. – Думаете, мы решили, будто вы откажетесь от преследования? Не очевидно ли, что вы непременно попытаетесь пробраться сюда? Оставалось лишь дождаться, пока вы сами принесете нам Черный меч. Что вы – должен заметить, весьма любезно – и сделали.

Гесс склонялся поверить тому, у кого звание выше. Лишь на это я и надеялся, чтобы выиграть время. Когда он взглянул на меня, ища подтверждения, я пролаял, как это принято у нацистов:

– Капитан Клостергейм, вы переходите все границы. Такая бдительность и желание защитить фюрера, несомненно, похвальны, но мы заверяем вас: в этой комнате ему ничто не угрожает.

– Вообще-то даже наоборот, – неуверенно согласился со мной Гесс. Его глаза, бегающие даже в спокойной обстановке, метались от меня к Клостегейму. Бравые штурмовики, отобранные лично Клостергеймом, производили на него впечатление.

– Вероятно, учитывая обстоятельства, нам всем стоит выйти отсюда и разобраться.

– Отлично, – сказал Клостергейм. – Идите вперед, граф фон Бек, – махнул он вальтером.

– Фон Бек? – Гесс был поражен. Он пристально посмотрел на меня и задумался.

Времени больше не осталось. Я начал обнажать меч.

Только Равенбранд мог меня теперь спасти.

Пистолет Клостергейма выстрелил. Дважды.

Он сообразил, когда нужно остановить меня.

Вытащив меч лишь наполовину, я ощутил острую боль в боку и начал заваливаться назад, пытаясь удержаться на ногах. Меня затошнило. Я тяжело опустился на таинственный гранитный алтарь и соскользнул на каменные плиты пола. Попытался подняться. Темные очки упали с носа. Мою фуражку отбросили пинком, явив миру мои белые волосы. Я посмотрел наверх. Клостергейм стоял надо мной, широко расставив ноги, с дымящимся девятимиллиметровым вальтером в руке. Такого злорадного удовлетворения на человеческом лице я еще никогда не видел.

– Боже правый! – ахнул Гесс. Он смотрел на меня сверху вниз широко распахнутыми глазами. – Невозможно! Это же чудовище Беков! Бескровная тварь, которую, по слухам, держали в башне. Он умер?

– Нет. Пока еще не умер, ваша светлость. – Клостергейм сделал шаг назад. – Он нам попозже понадобится. Нам нужно провести один эксперимент. Демонстрацию, о которой просил фюрер.

– Фюрер обязательно сказал бы мне, если… – начал Гесс.

Узкий носок ботинка угодил мне прямо в висок, и я потерял сознание.

Смутно, как все последнее время, я ощутил, что происходит с моим альтер эго. В ноздри вдруг ударил острый запах рептилии; я поднял голову и уперся взглядом в знакомые глаза огромного дракона. Они светились мудростью.

Я обратился к дракону низким, ласковым голосом, без особых слов, это скорее напоминало музыку, чем язык, и дракон ответил мне точно так же. Из чудовищного горла раздалось урчание, струйки пара вырвались из ноздрей. Я знал, как зовут это существо, и оно знало меня. С детства я, разумеется, сильно изменился, но дракон вспомнил меня, несмотря на то что тело покрывали порезы и сам я был безнадежно связан. Я улыбнулся. Назвал его по имени. Затем боль в боку нахлынула, словно морская волна, я охнул и вновь погрузился во тьму, которая приняла меня с радостью.

Неужели князь Лобковиц заманил меня в ловушку? Может, он теперь на стороне Клостергейма, Гейнора и своры нацистов?

Повторил ли Элрик в своем мире мою судьбу? И тоже умирает на руинах своего старого дома?

Я чувствовал боль и грубые прикосновения, но не мог очнуться. Проснулся лишь от запаха горелого масла. Открыл глаза, решив, что оружейная объята пламенем. Но это просто горели факелы – их здесь все еще использовали для освещения – и на стенах плясали огромные тени.

Рот мне заткнули кляпом, руки были связаны спереди, ноги свободны. Почти всю нацистскую форму с меня, к моему облегчению, содрали. Остались лишь рубашка и штаны. Ноги босые. Я готовился к особому испытанию. Пошевелился, и острая боль охватила все тело. На раны кто-то наложил грубые повязки. Нацисты никогда не церемонились со своими жертвами и не старались облегчить их боль.

В этот миг я вообще их не интересовал, поэтому мне удалось понаблюдать за тем, что происходит. Я увидел Гитлера – невысокий мужчина в коротком кожаном военном плаще, он стоял рядом с пухлым хмурящимся Герингом. Поблизости рейхсфюрер СС Гиммлер с суетливой строгостью коррумпированного налогового инспектора говорил с Клостергеймом. У этих двоих было что-то общее, но я не мог в тот момент определить, что именно. На всех ключевых позициях в зале стояли отборные эсэсовцы с автоматами наготове. Они напомнили мне роботов из «Метрополиса».

Гейнора я не увидел. Гесс напряженно говорил с каким-то скучающим генералом из СС, которого интересовало что угодно, но только не собеседник. Уны тоже не было. Оставалась вероятность, что она вовремя узнала о грозящей опасности. Успела ли она добраться до оружия в автомобиле? Сможет ли она вырвать Грааль из лап Гитлера?

Я вдруг понял, что умираю. Надежды на восстановление нет, если только Уна не спасет меня. Даже если бы я не был связан, то не смог бы добраться до меча – он лежал на алтаре, словно некий трофей. Нацисты старались не прикасаться к нему, они смотрели на клинок так, будто это спящая кобра, которая может подняться и ужалить в любой момент.

Наверное, меч – моя единственная надежда, да и та весьма призрачная. Я же не Элрик из Мелнибонэ, в конце концов, а простой человек, которого закрутили естественные и сверхъестественные события выше его понимания. И который скоро умрет.

Судя по намокшей повязке на боку, я потерял уже немало крови. Точно не знал, повреждены ли мои внутренние органы, но это уже почти не имело значения. Нацисты все равно не пошлют за доктором. Я даже представить себе не мог, что за «эксперимент» с моим участием имел в виду Клостергейм.

Все присутствующие явно чего-то ждали. Гитлер нервничал почти так же сильно, как Гесс, словно нетерпеливый уличный торговец, который постоянно ждет беды. Он говорил на том диалекте немецкого, что обычно используют австрийцы низших классов, и выглядел довольно слабым, хотя и был сейчас самым могущественным человеком в мире. Не из-за того ли, что зло всегда банально, как часто говорил мой друг, священник-иезуит отец Корнелиус, перед тем как отправиться в Африку?

Я почти не слышал, о чем они говорили, а то, что мог различить, казалось мне полнейшей чепухой.

Гитлер смеялся и хлопал себя по ляжке перчатками. Единственное, что мне удалось расслышать достаточно четко, – его слова:

– Скоро британцы станут просить о милости. И мы будем великодушны, господа. Позволим им сохранить учреждения. Они идеально послужат нашим целям. Но в первую очередь нужно уничтожить Лондон.

Неужели целью встречи было именно это? Я‑то думал, что говорить станут об «артефактах власти», которые Гейнор доставил из Серых Пределов.

Дверь открылась, на пороге стоял Гейнор. Одетый во все черное, в длинном черном плаще поверх доспехов, будто рыцарь из нескончаемых исторических фильмов, так любимых нацистами. На нагруднике сверкала медная свастика, на шлеме – еще одна. Прямо какой-то демонический Зигфрид. Руки сжимали рукоять Белого рунного меча. Он сделал шаг в сторону и театрально взмахнул, и двое нацистов втащили в комнату упирающуюся девушку с луком без тетивы.

Сердце рухнуло в пятки. Наша последняя надежда рассыпалась в прах. Они схватили Уну.

Нацистской формы на ней не было, лишь плотное платье соломенного цвета, длиной до самого пола. Оно тоже отдаленно напоминало средневековые одеяния. На вороте и манжетах – красно-черные свастики. Ее прекрасные белые волосы покрыли серебристой сеткой, на красивом бледном лице темными гранатами сверкали глаза. Беспомощная, связанная по рукам и ногам. Лицо безучастно, губы стиснуты. Когда она увидела меня, ярость во взгляде уступила место ужасу. Рот открылся в безмолвном крике. Затем она стиснула губы еще крепче. Лишь глаза ее двигались.

Я хотел утешить ее, но какое тут утешение.

Ясно, что мы оба умрем.

Гейнор поприветствовал собравшихся и победно провозгласил:

– Игра, которую я задумал, подходит к завершению. Оба предателя призваны к ответу. Оба совершили множество преступлений против Рейха. И все-таки их ждет благородная участь. Хотя они ее и не заслуживают. Грааль и Черный меч теперь в наших руках. И у нас есть жертва для последнего магического ритуала. – Он с издевательской улыбкой глядел на Уну, понимая, что очень скоро он удовлетворит свои отвратительные желания. – И мы заключим сделку с Высшими Мирами.

Он собирался убить нас обоих ради всей этой непристойной, безумной нацистской сверхъестественной чуши.

Гитлер и его товарищи смотрели на сопротивлявшуюся девушку, и отблески огня играли на их нетерпеливых лицах. Гитлер повернулся к Герингу и сказал какую-то непристойность; его подручный сыто хохотнул. Кажется, только Гесс чувствовал себя не в своей тарелке. Видимо, предпочитал рассуждать о кровавых ритуалах, а не участвовать в них.

Геббельс и Гиммлер по обе стороны от фюрера натужно улыбались. Круглые окуляры Гиммлера поблескивали с адским весельем.

С мечом в одной руке Гейнор наклонился и схватил Уну за волосы лунного цвета. Протащил ее к алтарю.

– Химический и духовный союз противоположностей, – объявил он, как актер на сцене. – Мой фюрер, господа, я обещал вам вернуть Грааль и Мечи. Вот Белый меч Карла Великого, а вот – возвращенный на законное место этим жалким полумертвецом, – он кивнул в мою сторону, – черный меч Хильдебранда, ставленника короля Теодориха. Меч зовется Сыноубийцей – именно им он убил Хадубранда, своего старшего сына. Меч добра, – он поднял Белый меч и указал им на алтарь, – и меч зла. Вместе они окропят Грааль кровью. Добро и зло смешаются и станут единым целым. Кровь возродит Грааль к жизни и изольет на нас силу. Смерть будет упразднена. Наш договор с Владыкой Ариохом будет заключен. Мы станем бессмертными среди бессмертных. Все это предсказал король Кловис Готский на смертном одре, когда отдал Грааль на хранение своему помощнику Дитриху Бернскому, а тот, в свою очередь, доверил его своему шурину Эрманерику, моему предку. Когда Грааль наконец омоет кровь невинной жертвы, кровь девственницы, норманнские народы вновь объединятся и станут одним народом, чтобы по праву занять место правителей этого мира.

Бред сумасшедшего, чепуха, мешанина из мифов и народных сказок, типичная для нацистов, оправдывающих свои поступки, – ничего общего с исторической реальностью. Но Гитлера и его банду эта история зачаровала. Все их существование, в конце концов, было основано на мифах и народных сказках. Их политическую программу вполне могли написать братья Гримм. Возможно, Гейнор сам придумал этот ритуал, чтобы поразить их воображение, он ведь как-то сказал мне, что Гитлер – всего лишь средство для достижения его собственных целей. Если это так, то стратегия его оказалась эффективной. Он использовал их силу, чтобы призвать Ариоха. Даже самым наивным нацистам не постичь того, что происходит в действительности. Впрочем, меня это не слишком утешало. Сможет ли он ввести их в заблуждение или нет, все это не поможет мне принять свою судьбу или спасти Уну от жуткой смерти!

Геринг, отвратительный толстяк, издал нервный смешок.

– Мы не будем править миром, штандартенфюрер фон Минкт, пока не победим Королевские воздушные силы. Мы превосходим их числом.

Мы превосходим их дисциплиной. Нам нужна только удача. Немного магии не помешает.

– Удача пришла. И это не просто удача, а рука судьбы, – пробормотал Гитлер. – Но нет ничего плохого в том, чтобы получить гарантию победы.

– Да, иметь пару богов на своей стороне никогда не помешает, – сухо добавил Геринг. – Уверяю вас, штандартенфюрер, в это же время на следующей неделе мы будем обедать с королем в Букингемском дворце – с вашей сверхъестественной помощью или без нее.

Уверенность рейхсмаршала, похоже, подбодрила Гитлера.

– Мы станем первым современным правительством, применившим древние законы природы как научный метод, – сказал он. – Хотя некоторые, принижая их важность, называют их «магией». Нам суждено возродить это забытое искусство и вернуть его в жизнь народа Германии.

– Именно так, мой фюрер! – Гесс лучезарно улыбнулся ему, как образцовому ученику. – Древняя наука. Истинная наука. Тевтонская наука дохристианских времен, без малейшего намека на южный упадок. Наука, которая подчиняется нашим верованиям и которой можно управлять силой человеческой воли!

Все это звучало как сквозь пелену – жизнь постепенно покидала меня.

– Ничто не убедит меня, штандартенфюрер фон Минкт, – сказал вдруг Гитлер с неожиданной холодностью, словно беря бразды правления в свои руки, – пока вы не продемонстрируете силу Грааля. Я должен знать, что у вас действительно Грааль. Тот самый, что обладает силой, описанной в легендах.

– Разумеется, мой фюрер. Кровь девственницы вернет чашу к жизни. Фон Бек умирает. И вскоре совсем умрет. С помощью Грааля я его воскрешу. Чтобы вы снова могли убить его, если пожелаете.

Гитлер отмахнулся, словно соглашаясь с этой неприятной необходимостью.

– Мы должны знать, что он и впрямь обладает силой воскрешать мертвых. Когда этот человек умрет, мы испытаем силу Грааля. Если он настоящий, то сможет вернуть его к жизни. Возможно, даже к бессмертию. Если его силу можно направить на то, чтобы наш воздушный флот победил британцев, это даже лучше. Но я лишь хочу знать, действительно ли он обладает своим наиболее известным свойством. Однако вы до сих пор не показали нам Грааль, штандартенфюрер.

Гейнор положил Белый меч на каменный алтарь рядом с Черным, острие к острию.

– А чаша? – спросил Геринг, пользуясь авторитетом вождя.

– Грааль принимает различные формы, – ответил Гейнор. – Он не всегда выглядит как чаша. Иногда он становится посохом.

Рейхсмаршал Геринг в голубой форме люфтваффе со множеством дополнительных знаков отличия имел при себе особый скипетр – символ военно-воздушных сил. Инкрустированный драгоценными камнями, выглядел он так, словно его вместе с формой создал театральный костюмер.

– Вроде этого? – спросил он.

– Очень похоже, ваша светлость.

На малый миг я потерял сознание. Мало-помалу душа моя оставляла тело. Я прилагал все усилия, цепляясь за жизнь, в надежде хоть чем-то помочь Уне. Я понимал, что мне осталось жить лишь несколько минут, и попытался заговорить. Хотел молить Гейнора пощадить Уну, сказать, что ритуал принесения в жертву девственницы – дикарский, зверский, но понимал, что заговорю с дикарем и зверем, который всецело поддерживает чудовищное дело. Смерть призывала меня. Она казалась единственным выходом из этого кошмара. До сих пор я не представлял, как легко человек может возжаждать смерти.

– Вы так его и не показали, штандартенфюрер фон Минкт, – Геринг говорил насмешливо, отчеканивая каждое слово. Он явно считал происходящее бессмысленным фарсом. Но ни он, ни другие члены верхушки не посмели выразить свое скептическое отношение при Гитлере, которому, по всей вероятности, хотелось во все это верить. Гитлер хотел получить подтверждение своей особенной судьбы. Он представлял себя новым Фридрихом Великим, новым Барбароссой, новым Карлом Великим, но вся его карьера строилась на угрозах, лжи и манипуляциях.

Он больше не осознавал ни реальности, ни того, как он на нее влияет. Но если древние артефакты тевтонской власти отзовутся, это докажет: он действительно таинственный и реальный спаситель Германии. Сам он никогда в это до конца не верил. Все его действия определялись желанием получить подтверждение.

Неожиданно, словно осознав, что я смотрю на него, Гитлер повернул голову. Наши взгляды на миг встретились. Его взгляд был пристальным, гипнотическим – и в то же время ужасающе слабым. Я повидал немало безумцев с такими же глазами. Гитлер отвел взгляд, словно устыдившись. В этот миг я понял, что он окончательно свихнулся, зачарованный собственной удачей, своим восхождением из безвестности и флиртом с небытием.

Я понял, что он может разрушить мир.

Сквозь туман, застилавший глаза, я увидел, как они бросили Уну на алтарь. Гейнор поднял оба меча.

Они начали опускаться. Девушка извивалась, пытаясь сползти с гранитной плиты. Помню, как, в очередной раз теряя сознание, я подумал: «А где же чаша?».

И мне было нисколько не легче от того, что эта сцена, или ее альтернативный вариант, разыгрывалась сейчас на каждом плане бытия. Миллион версий меня самого, миллион версий Уны, и в этот самый миг все умирают в жестоких муках.

Погибают, чтобы безумец смог разрушить мультивселенную.

Глава двадцать первая

Скрытые добродетели

Я не ожидал, что приду в сознание. Смутно понимал, что какие-то силы борются во мне, и слышал суматоху около алтаря. На мгновение я увидел, как стою у искореженных дверей – в доспехах, с Черным мечом в руках. Я позвал Гейнора. Бросил ему вызов.

– Гейнор! Ты собираешься убить мою дочь! И, без сомнения, понимаешь, как сильно меня разозлил.

Я заставил себя поднять голову. Медленно открыл глаза.

Равенбранд завывал. От него исходило странное черное сияние. Красные руны складывались в геометрический узор на лезвии. Он парил на Уной и отказывался подчиняться Гейнору. Рунный клинок сотрясался и извивался у него в руке, пытаясь освободиться. Буреносец жаждал убийства, но Равенбранду не хотелось убивать некоторых людей. Сама возможность причинить зло Уне казалась ему отвратительной. Все его полуразумное существо не позволяло вредить невинным существам. В этом он отличался от Буреносца Элрика, чье отношение вполне соответствовало привычкам мелнибонийцев.

Гейнор скалился. Свет мечей и факелов превратил лица смотрящих в карикатурные маски, словно на полотнах Босха. Они завороженно глядели на человека, стоящего в дверях – с таким же Черным мечом в правой руке и с горой тел в коричневых рубашках за спиной. С черного клинка стекала алая кровь.

Его доспехи были искорежены, а шелковые одежды промокли от крови. В волчьих глазах пламенела смерть. Должно быть, он в одиночку провел немало боев, но все еще сжимал Буреносец в окровавленном кулаке, а по лицу пробегали тени миллионов смертей.

– Гейнор! – раздался голос, так похожий на мой. – Ты бежишь, как шакал, и прячешься, как змея. Сразишься со мной в этом святом месте силы? Или сбежишь в мир теней, как обычно?

Медленные шаги, вековая усталость. Мой двойник вошел в оружейную. При всем истощении он излучал силу и величие, с которыми не сравнились бы даже самые харизматичные представители нацистской «элиты». Он поистине был полубогом – тем, кем возомнили себя они. Он воплощал в себе все, на что они претендовали, потому что в одиночку заплатил цену, которую они себе даже представить не могли. Он сталкивался с таким ужасом и противостоял такому ужасу, что теперь ничего не могло его задеть.

Почти ничего.

Лишь угроза той, кому он, несмотря на все свои сложные противоречивые чувства, отдал свою любовь. Любовь, которой большинство мелнибонийцев вообще не поймет.

Тяжело ступая, он приблизился к алтарю.

Гейнор вновь попытался вонзить Равенбранд в сердце Уны. Меч начал сопротивляться еще отчаяннее.

Гейнор прокричал заклятие, бросил завывающий меч в меня и обеими руками схватил белый. В этот раз он точно прикончит Уну.

Черный меч не достиг цели. На самом деле он почти не сдвинулся. Он висел над Уной достаточно долго, чтобы она успела поднести к нему руки, перерезать путы и отползти подальше от Гейнора, ухватившись за его же пояс. Я поразился очевидной разумности клинка.

Гитлер и его люди с криками отступили за спины своих охранников-штурмовиков. Они держали Элрика на прицеле автоматов, пока он шел к алтарю, игнорируя опасность. Словно не замечал нацистов, как бывает во сне. На его красивом лице чужака играла жестокая дикарская усмешка. Убедившись, что смерть Уне больше не грозит, он обратил все свое внимание на Гейнора.

Белый меч заворчал и отпрянул, словно тоже отказывался убивать. Мечи настолько разумны или кто-то управляет ими?

Гейнор вроде бы подчинил себе так называемый меч Карла Великого и теперь пытался ткнуть им в Уну, чьи ноги все еще оставались связанными. Но меч просто отказывался слушаться. Дикие, загадочные слова срывались с искривленных губ Гейнора – он призывал на помощь Хаос.

Но помощь так и не пришла.

У Гейнора не хватило времени, чтобы исполнить свою часть договора.

Элрик, стремительный, как змея, подскочил к нему. Черный клинок отбил удар белого.

– Нет никакого удовольствия в том, чтобы убить труса, – сказал он Гейнору. – Но я все равно это сделаю, просто потому, что должен.

Черно-красная дуга. Серебристый полумесяц. Меч Элрика скрестился с белым клинком.

Оба в унисон вскричали, словно от страшной муки.

Черный меч вновь описал дугу. И завыл на одной ноте, уныло и глухо, когда скрестился с оружием Гейнора. Белый клинок начал трескаться и крошиться, как прогнившее дерево, рассыпаясь прямо в руке хозяина.

Гейнор выругался и отбросил его. Этот клинок с самого начала был подделкой, неизвестно кем изготовленной. Отпрыгнув от алтаря, Гейнор попытался схватить оружие со стены. Но оно провисело там слишком долго и буквально приржавело. Тогда он приказал штурмовикам убить Элрика, но охрана не могла выстрелить, не задев самого Гейнора или Клостергейма, который направил пистолет на пришельца. Демонический мечник с усмешкой произнес лишь одно слово.

Равенбранд ринулся к бывшему прислужнику Сатаны. Клостергейм охнул. Он слишком хорошо понимал, какая судьба его ждет, если меч до него доберется. Что-то резко вскрикнул на латыни. Мало кто из нас мог понять его. И уж точно не меч, который почти угодил в цель.

Клостергейм бросился на пол, Гейнор сделал то же самое. И в тот же миг вспыхнула какофония выстрелов, пули и пустые гильзы рикошетом отскакивали от стен и плясали повсюду в большом каменном зале.

Элрик хохотал уже знакомым мне безумным смехом, уклоняясь от пуль, как заколдованный, затем нырнул за алтарь, чтобы убедиться, что дочь его цела.

Она улыбнулась, чтобы успокоить его, и бросилась из укрытия к стене, где лежал я. В руках у нее блестел острый нацистский кинжал Гейнора. Она быстро разрезала мои путы.

Внезапно Равенбранд сам улегся в мою руку, отражая пули, ибо охрана, все еще окружавшая своего драгоценного лидера, обратила внимание и на меня. Гитлер со своей бандой торопливо бросились к двери.

Сила потекла в меня. Я тоже захохотал. С бесстрашным весельем я ринулся на Клостергейма. Элрик уже дрался с Гейнором. У Уны из оружия имелся лишь кинжал Гейнора, но она спряталась за алтарем, так как пули рикошетили вокруг нас. Они попадали лишь в солдат, вызвав вскрики страха в рядах нацистской элиты.

Гитлер полагался на свою удачу. Но теперь удача была на нашей стороне.

Нацисты бросились через дыру, проломанную в двери Элриком. Они попытались закрыть ее. Начали придвигать тяжелую мебель. Они не представляли, что мы сделаем дальше. Старались лишь выиграть время, чтобы составить план.

Я собирался пойти следом, но Элрик удержал меня. Указал пальцем: в дальнем конце зала стояли Гейнор и Клостергейм.

– Грааль все еще у нас! – воскликнул Гейнор. В черных доспехах, жалкой пародии на облачение Элрика, он напоминал тяжелую кожаную птицу, яростно скачущую в дрожащем свете факелов, и тени его плясали вместе с огнем. – И Владыки Высших Миров идут к нам на помощь. Будьте осторожны, кузены. Они не обрадуются, если их союзник в этом измерении не сможет провести их.

Элрик хмыкнул:

– Думаешь, я боюсь их неодобрения? Я Элрик из Мелнибонэ – мой народ стоит наравне с богами!

Но вот поравняться с автоматическим пистолетом Клостергейма, рявкнувшим дважды и заставшим Элрика врасплох, он не смог.

– Что это? – нахмурился мелнибониец и упал навзничь.

Я бросился вперед, но кинжал, брошенный Уной, уже вонзился Клостергейму в сердце. Он согнулся пополам, словно его затошнило, и пытался вытащить лезвие.

Гейнор оттолкнул умирающего напарника и бросился к низкой дубовой дверце в заброшенные покои фон Аша. Клостергейм не двигался. Очевидно, он уже умер.

Я был слишком слаб, чтобы гнаться за Гейнором. Он вбежал внутрь и закрыл за собой дверь на засов. Я хотел выломать ее плечом, но почувствовал резкий приступ боли.

Взглянул на свой бок, ожидая увидеть еще больше крови. Но там остался лишь грубый шрам. Сколько времени прошло? Или время изменило свой ход в результате эгоистичного вмешательства Гейнора? Может, мультивселенная вокруг нас уже начала разрушаться?

– Друзья, – охнул Элрик. – Наверх. Нужно идти наверх…

Уна хотела было забаррикадировать выломанную входную дверь, но оказалось, что нацисты уже проделали большую часть работы со своей стороны. Мы были заперты. К этому моменту Гейнор мог уйти уже далеко, забрав Грааль в Серые Пределы.

Я продолжал биться в закрытую дверцу, но безуспешно.

Баррикаду начали разбирать с той стороны. Кажется, нацисты осмелели и решили вернуться.

У дверей раздался треск. Там стоял Гесс, жестом посылая автоматчиков на штурм. Он единственный из всей своры осмелился сразиться с нами. Теперь у нас не осталось шансов освободиться.

Я снова ткнулся плечом в низкую дверь, но сил мне все еще не хватало. Позвал на помощь Уну. Она поддерживала Элрика – тот опирался на алтарь Гейнора. Кровь сочилась из его ран, омывая темный гранит.

Мелнибониец нетерпеливо выпрямился и, схватив меч, приказал мне отойти в сторону.

– Я уже привыкаю открывать двери таким образом, – голос его был слаб, но исполнен бравады.

Он собрал все силы, нанес мощный удар – и расколол древнюю дубовую дверь надвое. Доски разлетелись, пропуская нас. Мы вошли внутрь и начали подниматься вслед за Гейнором. Позади кричал Гесс, что-то истерично приказывая своим солдатам.

Башню не использовали много лет. Втащив Элрика внутрь, мы обнаружили, что вещи фон Аша все еще лежат там, где он их оставил. Сундуки, буфеты, стулья и столы покрывал толстый слой пыли. Книги и карты он бросил. Взял лишь свои мечи, одежду и кое-что еще. По следам, оставленным в пыли, мы поняли, куда направился Гейнор. Обессилевший Элрик лежал у стены, а мы с Уной забаррикадировали выход на узкую лестницу, передвинув тяжелую мебель из соседней комнаты. Уна мельком осмотрела книги и бумаги, обнаружила что-то интересное и сунула в карман. С Элриком на руках мы прошли вперед, пока короткий коридор не привел нас к широкому внутреннему дворику, окруженному узким зубчатым парапетом в расщелинах.

На наше счастье, Гейнор все еще находился там – ждал помощи или надеялся сбежать. Но спрыгнуть отсюда было невозможно – очень уж высоко.

Я бросился к темному силуэту впереди. Он суетился около выступа дымохода, но я держал его в поле зрения. Внезапно Гейнор обернулся. Ему было очень больно. Все его тело дрожало и сотрясалось в бешеном серебристом сиянии. Он рос и, увеличиваясь в размерах, будто рассеивался. Словно круги на воде, каждый из которых чуть шире предыдущего, Гейнор становился все больше и больше, пульсируя и расширяясь, как музыкальный аккорд, возносился в небо, уходил в материю, из которой состоит мультивселенная. Он распадался на фрагменты и собирался в единое целое в одно и то же время!

Я наткнулся на него, все еще пытаясь поймать. Добравшись, попытался схватить… удержать. Пальцы кольнуло, на мгновение я ослеп, и Гейнор исчез. Тишина.

– Мы потеряли обоих Гейноров, – я дрожал от гнева, к которому примешивался страх.

Элрик вздохнул и покачал головой:

– Мы потеряли их всех. Он рискнул и поставил все на самую опасную карту – разбежался в тысяче направлений. Распылил свою сущность по всей мультивселенной, чтобы мы не смогли последовать за ним. Он нестабилен. И очень опасен. Возможно, невероятно могущественен. Он существует везде и нигде. Он может быть кем угодно – и никем. Слишком тонко он размазал свою сущность. Но одно мы знаем точно: он не смог исполнить своей части договора с Ариохом. Он пытался привести герцога Ада в этот мир. Если Гейнор окончательно не сошел с ума, то он сделает одно из двух. Либо попытается удрать от герцога Ада, что глупо и практически невозможно. Либо попытается достигнуть с ним компромисса. А это значит, что ему нужно найти место совмещения. Бек отверг его, так что понадобится другое место, через которое он сможет впустить своего благодетеля. Вряд ли в этом мире таких мест много.

– Морн, – сказала Уна. – Это случится в Морне.

Она показала бумагу, которую забрала из вещей фон Аша.

– Место совмещения? – спросил я. – А что это такое?

– Место, где сходятся разные возможности, – ответила девушка. – Где пересекаются лунные дороги. Я хорошо знаю этот мир. Он обязательно пойдет к Камням Морна и там попытается собрать себя воедино.

Это все, что она успела сказать, когда из башни раздался грохот.

– А мы можем за ним пойти? – спросил я.

– Я привел друзей, – пробормотал Элрик. – Гейнор хотел использовать их ради своей выгоды. Но в нем нет нашей крови. Именно так я и пришел за ним из Мелнибонэ. Мечи к мечам. Крылья к крыльям.

Гесс и его люди взламывали дверь.

Я посмотрел через парапет. Если спрыгнем, то обязательно погибнем. Идти больше некуда. Другого выбора нет, лишь стоять насмерть. Элрик поковылял к башне, волоча за собой клинок. Когда дверь упала, он взмахнул мечом. Трое штурмовиков, стоявших впереди всех, такого не ожидали. Они рухнули разом, и меч издал вопль ликования. Элрик вдохнул сквозь зубы, впитывая его силу. Украденная энергия быстро восстанавливала его.

Я неохотно присоединился, и вдвоем мы убили еще пятерых-шестерых, прежде чем штурмовики отступили вглубь башни и начали стрелять в нас с безопасного расстояния. Из-за узкого прохода они не могли разглядеть нас и тратили боеприпасы впустую.

Элрик приказал нам отвлекать штурмовиков. Сам он взобрался на парапет и взглянул в ночное небо, где клубились темные тучи, освещаемые оранжевой луной. Он поднял меч. Клинок вновь загорелся черным огнем. Элрика в помятых доспехах и рваных шелках объяло то же пламя; подняв белое, словно череп, лицо к бурлящим небесам, он начал петь – о рунах столь древних, что слова его напоминали голоса стихий, ветра и земли.

Из башни выстрелили еще пару раз. Осторожно появились штурмовики. Я убил их.

В небе метались темные силуэты. Извилистые фигуры рыскали между туч.

Элрик вычерпал силу своих жертв. Он стоял на парапете с мечом в руке и кричал в темное небо.

И небо кричало ему в ответ.

Раздался грохот, словно неожиданно прогремел гром, а затем небо начало пузыриться и трескаться.

Вдалеке вновь показались фигуры. Чудовищные летающие твари. Рептилии с длинными, свивающимися в кольца хвостами и шеями, с узкими мордами и широкими кожистыми крыльями. Я узнал их, драконов из моих кошмаров. Драконов Мелнибонэ, которых привела в мой мир могущественная магия Элрика. Я понимал, что Гейнор тоже пытался привлечь драконов на свою сторону. Знал, что он почти победил Элрика на руинах Имррира. Знал, что он обнаружил сокрытые пещеры и попытался разбудить сородичей дракона Элрика. Ему это удалось. Но он не понимал, что драконы не станут служить ему. «Кровь за кровь, брат за брата». Они служили лишь королевскому роду Мелнибонэ. И благодаря странному выверту истории мы с Уной тоже принадлежали к этому роду, как и ее отец.

Два огромных создания кружили вокруг башни в оранжевом свете луны. Молодые драконы Фурна – еще с черными и белыми кольцами на морде и хвосте, с перьями на кончиках крыльев, не доросшие до полного размера взрослых особей, чья продолжительность жизни почти бесконечна, так как большую часть времени драконы проводят во сне.

Элрик физически ослабел от применения заклинаний, но воспрял духом.

– Я готовился к этому. Но думал, что со мной будет Грааль, когда я призову своих братьев.

Мелнибонийцы утверждали, что находятся в прямом родстве с драконами Фурна. В прежние века они носили одни и те же имена, жили в одних и тех же домах и обладали одной и той же силой. Говорили, что в древности драконы правили Мелнибонэ, как короли. Какой бы ни была правда, Элрик и такие, как он, могли пить драконий яд, который убивал всех других существ. Яд был настолько опасен, что, когда драконы плевались им, он загорался прямо в воздухе. Я знал все это благодаря Элрику.

И понимал язык драконов. Мы радостно поприветствовали их, осторожно приземлившихся на башню. Они дымились и дрожали после путешествия сквозь мультивселенную. Разинув громадные красные пасти, тяжело дышали в разреженном воздухе нашего мира. Огромные глаза изучали нас.

Чудовищными когтями они вцепились в камни парапета, удерживая равновесие, и терпеливо ждали. Чешуя переливалась фиолетовым, алым, золотым и темно-зеленым, блестела в лунном свете. Драконы были очень похожи друг на друга, но у одного над носом была белая метка, а у другого – черная.

Огромные белые зубы клацали, когда они смыкали пасти, на губах пузырился яд. Существа прямо из легенд о Зигфриде, только гораздо умнее и многочисленнее. Мелнибонийцы изучали драконов долго и тщательно. Они описали несколько разновидностей – от короткомордых эранианских, прозванных «летучими мышами», до длинномордых, впадающих в спячку фурнийских, способных общаться с нами при помощи телепатии.

Держась за бок, Элрик подошел к ближайшему дракону и тихо обратился к нему. Обе рептилии уже были оседланы – пульсирующими фурнскими скефлами, чем-то вроде мембран, которые крепились над драконьими лопатками прямо к коже и позволяли путешествовать сквозь миры. Эту странную штуковину придумали мелнибонийские алхимики в глубокой древности.

Имена их были очень просты, как большинство имен, даваемых людьми, – Черноносый и Белоносый. Сами же себя они называли именами длинными, сложными и практически непроизносимыми – там упоминалась и их родословная, и все места, где они побывали.

Элрик обернулся ко мне:

– Драконы отнесут нас к Гейнору. Знаешь, как летать на них?

Я знал. Так же, как и многое другое, связанное с моим двойником.

– Он все еще в этом мире. По крайней мере, здесь некоторые части его личности. Вероятно, он исчерпал все свои силы и больше не способен к путешествию по лунным дорогам. Как бы там ни было, драконы могут отнести нас к нему.

– В Морн, – сказала Уна. – Он должен быть в Морне. А Грааль все еще с ним?

– Этого мы не узнаем, пока не доберемся до него.

Элрик говорил с трудом, преодолевая боль. Но выглядел крепче, чем даже несколько минут назад. Я спросил, сильно ли его ранили, он посмотрел с удивлением.

– Клостергейм стрелял на поражение. А я пока еще не умер.

– Я тоже должен был умереть от выстрела Клостергейма, – заметил я. – Раны были серьезные. Я потерял огромное количество крови, но теперь раны затянулись и почти исчезли!

– Грааль, – понял Элрик. – Мы подверглись воздействию Грааля, сами того не зная. Значит, он либо у Гейнора, либо спрятан где-то внизу.

В дверном проеме появилось лицо Гесса. С выражением искренности и спешки на лице он приказал своим солдатам прекратить стрельбу.

– Я должен поговорить с вами, – сказал он. – Я знаю, что все это значит. Вы ведь какие-то герои, да? Герои Альфхайма? Неужели мы призвали древний легендарный тевтонский мир во всем его могуществе и славе? Кто вы? Тор? Один? Или…

Драконы его поразили.

– Сожалею, ваше превосходительство, – ответил я. – Эти драконы с востока, левантийские. С другой стороны Средиземноморья.

Глаза его округлились.

– Это невозможно!

Уна помогла Элрику подогнать скефлу на спине Черноносого. Она забралась на дракона и устроилась позади отца, жестом показывая мне оседлать Белоносого.

– Позвольте мне полететь с вами! – взмолился Гесс. – Грааль… Я вам не враг!

– Прощайте, ваше превосходительство! – Элрик вложил Буреносец в ножны и обернул драконий повод вокруг запястий. С каждой секундой силы возвращались к нему.

Я взобрался на драконье седло с такой ловкостью, словно и сам родился в королевской семье. Меня переполняла дикая, нечеловеческая радость. Незнакомая. Волшебная. И хотя совсем недавно я бы сам посмеялся над подобной мыслью, теперь я принимал все. Нет большего счастья, чем лететь в ночь на спине дракона.

Мощные крылья начали бить в воздухе. Гесса отбросило назад, словно ураганным ветром. Я видел, что он говорит что-то, умоляет меня. И мне было почти жаль его. Из всех нацистов он казался наименее отвратительным. А затем на крышу вырвались штурмовики во главе с Герингом. В воздухе вновь зажужжали пули.

Они нам не угрожали. Мы могли бы разрушить башню и всех, кто на ней находился, сбросив лишь несколько капель яда, но это не пришло нам в голову. Мы были убеждены, что Грааль у Гейнора, и если мы успеем его схватить, то скоро чаша окажется в наших руках.

Полет привел меня в чрезвычайно прекрасное настроение! Элрик прокладывал путь по воздуху, сидя на спине Черноносого, Белоносый летел следом. Мне не пришлось управлять драконом, хотя интуитивно я и знал, что нужно делать.

Все сомнения и беспокойства остались на земле, когда могучие крылья, взбивая воздух, понесли нас все выше и дальше на Запад. Куда? В Ирландию? Наверняка ведь не в Англию?

Англия была врагом моей страны. Что, если меня схватят, а я все еще в остатках эсэсовской формы? Я ведь не смогу убедить их, для чего я тут на самом деле!

Но выбора у меня не было. Черноносый с Элриком и Уной, изредка взмахивая крыльями, скользил над облаками, Белоносый, на год или два помладше, летел следом. Когда начало светать, рисунок на крыльях драконов стал яснее. Они походили на гигантских бабочек с четкими узорами красных, черных, оранжевых, голубовато-зеленых оттенков – ничего общего с желто-зелеными рептилиями из книжек с картинками.

Фурнские драконы двигались с необычайной грацией. Тем более красивые, что еще и намного более мудрые, чем люди.

Когда облака расступились, я увидел пестрые поля и лепившиеся к ним крохотные германские городки. Люди в сельской местности дольше века почти не знали войн и верили уверениям Гитлера о том, что иностранным бомбардировщикам не позволят вторгнуться в воздушное пространство страны.

Каким образом Гитлер планировал выполнить все свои обещания? Собирался обратиться к магии, если его подведут политические и военные средства? Он походил на человека, оседлавшего тигра: и страшно, поскольку не знаешь, куда он тебя несет, и спрыгнуть нет никакой возможности, ведь он скачет с огромной скоростью.

Или на человека, оседлавшего дракона! Неужели я всерьез решил, что Гитлер настолько беспомощен и просто попал в ловушку обстоятельств, потому что меня самого так завертело в разных реальностях?

Скоро я перестал размышлять об этом, наслаждаясь красотой неба. Вдыхал свежий воздух. И настолько увлекся, что не сразу расслышал гул за спиной. Оглянулся и посмотрел вниз. Под нами ковром летели самолеты, да так близко друг к другу, что напоминали одну огромную птицу. Гул оказался ровным звуком моторов. Самолеты летели немного быстрее нас, но в том же направлении.

Я не понимал, как любая страна, особенно измученная и истощенная Британия, смогла бы выстоять перед столь огромной воздушной армадой. Прежде в мировой истории такого еще не случалось. С ней мог сравниться только испанский флот, напавший на Англию во времена правления королевы Елизаветы. Тогда Англия спаслась лишь благодаря капризам погоды. Но рассчитывать на такую удачу снова не приходилось.

С тех пор как начались мои приключения, я увидел, как погибла целая цивилизация. И понимал, что даже невозможное возможно: люди и архитектура могут исчезнуть с лица Земли, будто их никогда не существовало.

Неужели по какому-то ужасному совпадению я увижу и конец Англии, крах Британской империи?

То, что я увидел, была эскадрилья юнкерсов Ю-87, знаменитых пикирующих бомбардировщиков – люфтваффе обычно использовало их при первых нападениях на другие страны. Мы пролетели чуть дальше; облака, скрывавшие воздушный флот под нами, рассеялись, и перед взором предстали волны истребителей – «мессершмиттов», эскадрильи «юнкерсов» и «хейнкельсов» – все это неуклонно двигалось в сторону истерзанной Британии, у которой не было столько самолетов и столько сил, чтобы отразить воздушную атаку.

Неужели именно потому Гейнор повел нас на Запад? Чтобы мы смогли стать свидетелями начала конца? Последней битвы, исход которой обеспечит господство Владык Высших Миров на Земле? А сохранят ли мир эти владыки? Или в ту же секунду начнут воевать друг с другом?

Неужели нас ждет Рагнарёк?

Самолеты улетели. Небеса наполнились странным безмолвием.

Словно весь мир погрузился в ожидание.

Все ждал и ждал.

Издалека раздался непрерывный механистичный грохот пушек и бомб, визг истребителей и трассирующих пуль. Далеко на востоке над всполохами оранжевого пламени поднимался жирный дым, взрывались снаряды, сверкали вспышки. Черноносый сделал длинный изящный поворот к восходящему солнцу, и вскоре шум боя остался позади. Англия не сможет и дня простоять. Война против Европы закончится победой Гитлера. Куда он направится дальше? В Россию?

Я оплакивал падение Англии со смешанными чувствами. Высокомерие, небрежное могущество, презрение к прочим странам и народам не покидали ее до самого конца. Именно из-за них она недооценила Германию. Но всей своей отвагой, упорством, ленивым добродушием, изобретательностью и способностью сохранять хладнокровие под обстрелом она наделила свои боевые корабли – каждый из них стал маленьким воюющим островом со своим маленьким народом.

Ее военные моряки правили миром и разбили Наполеона на море, пока мы вместе сражались с ним на земле. Возможно, Британия кровожадна и прагматична и даже где-то гордится своей жестокостью и грубостью. Но ее герои проявляли упорство, рисковали жизнью и благополучием и достойны звания могущественной нации. А ведь среди этих великих людей было немало великих поэтов и историков. И если Британия пришла в упадок, то лишь потому, что в ней больше не осталось людей такой чести и широты взглядов.

Настал день расплаты. Рано или поздно он наступал для всех великих империй – Византии и Карфагена, Иерусалима и Рима. Неспособные осознать свою смертность, они познали горечь поражения и рабства. В своей империи Гитлер снова ввел рабство. Британцы, пример для всего мира в уничтожении этой порочной практики, вновь испытают унижение и глубокое отчаяние подневольного труда. Последний оплот Европы на время забыл о своих национальных пороках и воззвал к добродетелям в борьбе за свою свободу и свою славу. Если Британию и ждет поражение, она все равно докажет, что добродетель сильнее порока, а отвага встречается чаще трусости, что и то и другое существует одновременно, и спустя годы мы будем вспоминать лучшее, а не худшее. Мы увидим, что добропорядочность сделала нас сильнее и принесла столько безопасности, сколько цинизм никогда бы не смог. Почему мы опять и опять должны проходить один и тот же урок?

Что за философские размышления во время величайшей физической радости полета на драконе! Как же это для меня типично! Я ничего не мог поделать, сердце мое скорбело о великой стране, которую многие немцы считали своим прирожденным партнером, нацией намного лучшей, чем они сами.

Вода. Спокойная, синяя, сверкающая. Зеленые холмы. Желтые пляжи. Снова вода. Ленивый солнечный свет, словно мир всегда был настоящим раем. Маленькие городишки, будто выросшие из земли сами собой. Реки, леса, долины. Уютная красота английских графств. Что станет со всем этим, когда Германия разгромит британские воздушные силы и «германизирует» мир, превратив его наследие в очередную «оперу-буфф»? Унылые черные города, так презираемые британцами, защищали всю эту безмятежность, этот идеал от тирании, что собиралась навсегда разрушить их образ жизни, во имя сохранения его.

Меня обуревали такие противоречивые чувства, что я бы с большим удовольствием снова столкнулся с опасностями Му-Урии. Это было бы проще. Неужели Гейнор в самом деле уничтожил добрый народ офф-му и в живых осталось лишь несколько из них?

Мы снова летели над морем, подхваченные нежным южным ветром, направляясь к маленькой зеленой точке – она казалась холмиком посреди воды и пенящихся волн. Дракон, летевший впереди, вновь накренился и сделал круг над островом в полмили шириной. Я увидел строение эпохи Тюдоров, разрушенный монастырь; белый мыс, словно крысиный хвост, служил естественным причалом. Никто не собирался встречать нас; казалось, в этом месте давно никто не живет. Центр острова представлял собой травянистый холм, его венчали неровные гранитные глыбы – похоже, когда-то здесь проводились древние ритуалы. Давным-давно эти валуны стояли прямо, являясь обсерваторией, храмом и местом для размышлений.

Так мы прибыли на остров Морн, к горе Мараг, «где так давно сошлись все добродетели английского народа», как описал их героический поэт Уэлдрейк. Одно из священных мест Запада, чья история намного древнее, чем история Гластонбери или Тинтагеля. Драконы мягко приземлились на чистый белоснежный песчаный пляж Морна, море било по скалам, как боевой барабан, и я понял, почему Гейнор здесь.

Остров Морн был одним из величайших мест силы, которое признавали даже нацисты, хотя заложили его кельты, а не саксы. Сюда древние расы всего мира посылали своих ученых – обмениваться идеями и обсуждать природу бытия, различия и сходства религий, – в том самом Серебряном веке, еще до начала тевтонского пробуждения. До того, как начались завоевания и насилие.

В Морн прибывали епископы, раввины, мусульманские мудрецы, буддисты, индуисты, гностики, философы и ученые, чтобы делиться друг с другом знаниями. Они собирались в монастыре у подножия холма. В университете для всех народов, памятнике доброй воли.

А затем на своих кораблях-драконах прибыли сюда норманны, и все закончилось.

Я спешился, почесал дракону шею под чешуей и поблагодарил за услугу. Снял скефлу, сложил и спрятал под рубаху. Уна, спотыкаясь, подошла ко мне по мягкому песку, ноги ее слегка затекли после долгого полета.

Она указала на песчаную косу. Там стояла на приколе немецкая подводная лодка с двумя охранниками-солдатами на низкой палубе.

Совпадение? Разведчики германского флота, идущего в наступление? Или же Гейнор, чтобы сбежать отсюда, если понадобится? Но зачем? Он не мог знать, что мы последуем за ним. Слишком большие предосторожности на случай, если его здесь найдут.

Какой бы ни была причина, прямо сейчас нацистская подлодка опасности не представляла. Даже если они нас заметили, то вряд ли поверят, что это реально. Драконы очень редко высаживаются на маленьких островах посреди Ирландского моря.

По одному слову Элрика огромные создания поднялись в воздух и стрелой взмыли в верхние слои атмосферы, где могли подождать нас, не привлекая внимания.

Передохнув лишь краткий миг, мы начали пробираться по запутанным улицам заброшенного поселка. Мимо большого дворца, где до 1918 года правил независимый герцог Морна, теперь все окна в нем были заколочены. Мимо двух ферм – их жители, видимо, эвакуировались в преддверии войны. По петляющей тропе, что вела на вершину травяного холма к кольцу из камней. Пока мы не нашли здесь ничего необычного. Над волнами и над берегом с криками носились чайки. Деревья раскачивал ветер, а в их ветвях пели дрозды, в разросшихся кустах шныряли воробьи, вдалеке успокаивающе шумели волны.

Не без усилий мы взобрались на вершину холма, где, словно старики, прислонялись друг к другу гранитные плиты. Они все еще составляли круг.

Мы подошли к камням. Я заметил внутри круга странное молочно-белое сияние и насторожился, «заколебался». Не хотелось больше сталкиваться со сверхъестественным. Но Уна поторопила нас:

– Я точно знаю, что он должен был прийти сюда, раз мы победили его в Беке, – сказала она. – Надеется связаться с Ариохом. Но, думаю, мне есть чем его удивить.

Она завела нас в центр каменного круга. Море внизу выглядело очень спокойным. Идеальная погода для вторжения, подумал я. Посмотрел на подводную лодку, но не мог ее разглядеть отсюда.

Прозрачный свет волной омывал наши ноги.

– Держите клинки наготове, господа, – сказала Уна. – Мне понадобится их сила.

Мы повиновались. Уверенность, которую излучала эта прекрасная юная девушка, зачаровывала нас. Она подняла свой лук-посох и окунула его в переливающуюся субстанцию, словно в краску, а затем начала рисовать в воздухе геометрические узоры, связывая один камень с другим, пока не опутала их все жемчужными сверкающими нитями силы.

И в это же время Уна что-то произносила. Бормотала и пела, плетя заклинания. Судя по голосу и движениям, она спешила.

Бешеные угловатые вспышки заставили меня оторопеть и почти ослепнуть. Уна взяла у меня Равенбранд и описала его острием большой овал. Овал раскрылся, и среди света возник тоннель. По тоннелю к нам шел человек.

Фроменталь!

Француз шагнул в круг из камней и огляделся, словно искал подходящее место для пикника. Будто в подтверждение этому, в руках он держал большую закрытую корзину. Фроменталь совершенно не удивился, увидев нас, и радостно поприветствовал взмахом руки. Когда он шагнул в круг, алый свет окутал его тело, словно окровавленное пальто. Свет вспыхнул и погас. Молочная паутина тоже исчезла. Остался лишь запах чего-то старого и горячего. Он показался мне знакомым, но я так и не смог понять почему.

– Я вовремя? – спросил Фроменталь девушку.

– Надеюсь, – сказала она. – Вы ее принесли?

Фроменталь приподнял корзину.

– Она здесь, мадемуазель Уна. Вытащить?

– Пока не надо. Нужно удостовериться, что он придет. Он как-нибудь сюда доберется. И Ариох тоже. Гейнор ожидает встретить его у Камней Морна. Они здесь и раньше бывали.

– Владыка Ариох уже с нами, – тихо произнес Элрик.

Он стал вести себя по-другому, ощутив присутствие хозяина в круге. Заговорил быстро и настойчиво:

– Владыка Ариох, прости нас за вторжение. Прошу тебя, будь благосклонен к нам во имя наших древних заветов. Я Элрик из Мелнибонэ, и мы связаны одной кровью и одной судьбой.

Голос сладкий, как само детство, зазвучал с небес:

– Ты мое смертное порождение. Ты представляешь мои интересы в разных мирах, но не в этом. Зачем ты здесь, Элрик?

– Хочу отомстить врагу, владыка. Тому, кто служит тебе. Кто предоставил тебе этот портал.

– Мой слуга не может быть твоим врагом.

– Тот, кто служит двум господам, не может считаться ничьим другом, – ответил Элрик.

Голос, чье тепло окутывало и утешало, словно старый любящий родственник, по-доброму засмеялся.

– Ты самый смелый из моих рабов, самый милый из всех моих соблазнительных отпрысков. Теперь я вспомнил, за что люблю тебя.

Мой рот вдруг наполнился горечью. Находиться в присутствии невидимого существа было почти физически невыносимо. Даже Уне стало не по себе. Но Элрик вел себя даже спокойнее, чем обычно, почти безмятежно.

– Мне суждено служить тебе, великий герцог Ада. Между моим родом и твоим существует древний договор. Тот, кто называет себя Рыцарем Равновесия, уже предал одного из властителей Высших Миров, и я точно знаю, что предаст и другого.

– Меня нельзя предать. Это невозможно. Я никому и ничему не доверяю. Я заключил Миггею в темницу по его просьбе. И вот моя оплата. Этот богатый, вкусный мир. Здесь так много всего, чтобы развеять мою скуку. Гейнор поклялся мне в верности. Он не посмеет испытывать мое терпение.

– Гейнор верен Закону больше, чем Хаосу, – неожиданно раздался мой голос. Он напоминал голос Элрика и эхом отдавался в моей голове. – Уверяю вас, герцог Ариох, я не клялся вам в верности. И не заинтересован в том, чтобы вы вошли в мой мир. Ваши силы уже и так разорили его. Но я могу помочь вам потребовать у Гейнора то, что он обещал вам заплатить.

Ариох развеселился. Я увидел лишь очертания золотого лица, самого прекрасного лица в мультивселенной, и полюбил его.

– Это не мои силы, маленький смертный. Это силы леди Миггеи. Силы Закона воюют против твоего мира.

– А Гейнор хочет, чтобы вы противостояли им?

– Мне нет дела до его желаний, меня интересуют лишь его действия. Он предложил мне некую возможность. И я противостою силам Закона по своей природе.

– Тогда наши интересы совпадают, – согласился я. – Но мы не можем заключить с вами такую же сделку, как Гейнор.

– Гейнор обещал мне возможность войти в ваш мир. С помощью магии и премудрости. Вы не можете сделать для меня то же самое?

– Нет, хозяин, – сказал Элрик. – Мы не располагаем теми же средствами. Мы потеряли артефакт, обладающий великой силой.

– Гейнор принесет его сюда.

– Возможно, – Элрик говорил с уважением, но достаточно твердо, как человек, считающий себя равным богам. – Хозяин, у тебя нет прав на этот мир.

– У меня есть права на все миры, маленький раб. Кроме того, мне уже надоела эта игра. Кажется, я играю против своих же интересов. Как только Гейнор принесет ключ, я со своими армиями войду и принесу необузданный Хаос в этот маленький скучный мир. Силы Миггеи остались без здравого руководства. Мы очень скоро одержим над ними победу. Ваши страхи напрасны.

– А если Гейнор не принесет ключ, ваше превосходительство? – Уна бесстрашно глядела на золотую голову.

– Гейнор мой. Я могу его съесть. Могу извергнуть обратно, когда пожелаю. Могу выпить его. Могу помочиться им. Могу защекотать. Могу поцеловать. Могу испражниться им или развеять по ветру. Могу забрать его сердце. Могу надеть на него железные сапоги. Могу станцевать с ним. Могу избить. Могу использовать, как пожелаю.

Он причмокнул до боли прекрасными губами, словно тролль в волшебной сказке. Похоже, Миггея, служительница Закона, не единственная из Владык Высших Миров утратила разум. Может быть, весь этот божественный народ состарился одновременно и уже не понимает, чего хочет и чем интересуется? Неужели мультивселенная во власти подобных существ?

Или это отражается в них наше собственное состояние?

Фроменталь, между тем, ничего не понимал. Мы говорили на неизвестном ему языке. Он смотрел то на Уну, то на меня, вопросительно поднимая брови.

Элрик что-то увидел и указал туда жестом. Безо всяких колебаний он выхватил меч и сжал его обеими руками.

На белом пляже появился Гейнор – все еще в доспехах, но выглядел он совсем плохо. Не подводная ли лодка доставила его в Морн? Вероятно, он не видел, что происходит в каменном круге, и считал, что совсем один здесь. Меча при нем не было, да и никакого другого оружия. Чашу он тоже не принес.

С тайным удовольствием мы смотрели, как Гейнор приближается к нам.

Он остановился, прежде чем войти в круг. Заглянул внутрь. Мы оставались для него невидимыми.

Желтоватый свет наполнил пространство между камнями.

– Хозяин? Владыка Ариох?

Голос Ариоха прозвучал, как доброе приглашение:

– Входи.

Гейнор шагнул внутрь круга.

И обнаружил, что все его враги здесь, поджидают его.

В ярости он развернулся. Попытался выскочить из круга, но не смог – угодив в ловушку.

– Принес ли ты ключ, маленький смертный? – нежно заговорил Ариох, будто смакуя каждый слог.

– Я не смог, владыка. – Внимание Гейнора было приковано к нам, а не к Владыке Высших Миров. – Этот артефакт разумен…

– Но твоя обязанность контролировать его.

– Его невозможно контролировать, владыка. Клянусь, если он и не разумен, то обладает собственной волей.

– Но я же говорил тебе об этом, маленький смертный. А ты заверил меня, что у тебя есть средства, чтобы овладеть им. Именно поэтому я и помог тебе. Поэтому заключил леди Миггею в темницу.

Элрик рассмеялся; уверенность Гейнора испарялась.

– Я пришел снова попросить помощи, – почти трогательно произнес наш враг. – Помоги мне еще чуть-чуть. Но почему? Как… Это же твои враги, владыка. Те, кто противостоит тебе.

– Они проявили ко мне больше почтения, князь Гейнор, чем ты. Кажется, ты считаешь, что можешь солгать Владыке Высших Миров. Думаешь, я, как джинн из бутылки, исполню все твои желания? Я не таков! Я герцог Ада! Мои замыслы превосходят все твои представления. И терпение мое заканчивается. Как мне наказать тебя, маленький князь?

– Я могу провести тебя в этот мир, владыка, клянусь. Мне надо лишь вернуться в Бек. Могучие силы восстают прямо сейчас, чтобы завладеть этим миром. С каждым часом они захватывают все новые территории и обретают все больше власти. Только ты с моей помощью сможешь победить их, мой владыка.

– Мне не интересно спасать этот мир, – проговорил Ариох с царственным изумлением. – Я лишь хотел немного поиграть с ним. А теперь, маленький Гейнор, мне осталось лишь играть с тобой.

Уна повернулась к Фроменталю и выхватила корзину у него из рук. Открыла и извлекла содержимое.

Что-то вроде миниатюрной модели. Из мудреной клетки, составленной из тысяч мелких костей, раздавался злобный тоненький голосок.

Миггея! Все еще запертая, в страшной ярости.

– Как вы это сделали? – изумленно спросил я.

– Это не сложно, – ответила Уна. – Размеры меняются в разных мирах. Каждый мир, как я уже говорила, как бы находится на собственной шкале, именно так мы и можем путешествовать между ними, и именно поэтому мы не осознаем сразу, что они существуют. Я попросила лейтенанта Фроменталя принести ее сюда. Миггея очень сильна, но заключена в клетку. Если выпустить ее, то вскоре она изменится в размере в соответствии с этим миром. Но я не могу освободить ее. Это может сделать лишь тот, кто заключил ее в темницу.

– Вы привели в мой мир еще одно из этих существ? – Мне показалось, что это весьма безответственный поступок. – Чтобы оно сразилось с тем, которое уже здесь? Чтобы вся планета превратилась в поле боя?

– Вы всё поймете, – сказала Уна. – Но сейчас вы все должны покинуть круг. Только сначала дайте мне свой меч.

Вопреки здравому смыслу, я отдал Уне Равенбранд. А затем мы с Элриком и Фроменталем вышли из Каменного круга Морна.

Мы видели лишь театр теней. Темный расслабленный силуэт герцога Ариоха и стремительную изящную фигурку Уны, которая поставила костяную клетку на землю. Застывшего Гейнора. Уна коснулась клетки острием моего меча. Я услышал слабый гул голоса Ариоха:

– Что ж, миледи, похоже, не в моих интересах далее держать вас в темнице.

Раздался шум, словно камень раскололся.

Жуткий треск.

В круге что-то закипало, клубилось и росло. Что-то хихикало и визжало, с идиотским смешком прижимаясь к стене света внутри каменного круга. Миггея вырвалась из клетки и теперь пыталась выбраться наружу.

Камни затряслись. Заплясали. Затем остановились, выпрямились в ожидании. Так, должно быть, выглядели первые друиды, которые воздвигли их здесь. Высокие белые гранитные глыбы, сверкающие на солнце.

Неожиданно перед нами возник подвижный сноп огня; запертый в круге, он дрожал и извивался, беззвучно взывая к нам. Лицо Гейнора горело. Все его тело было объято пламенем. Горя от миллиона противоречий, порожденных его мелочным сердцем. А рядом стоял еще один он, и тоже пылал, и тоже кричал.

Он умолял нас о чем-то. Чтобы простили? Или чтобы выпустили? Одна пляшущая, горящая фигура, и другая, и еще, и еще – пока они не собрались в круг внутри каменного круга.

Над ними появилось призрачное золотое лицо герцога Ариоха. Он улыбался и насвистывал, словно любовался кукольным представлением. Рядом – безумное, пускающее слюни и хихикающее существо, когда-то величайшая аристократка Закона; она тыкала в извивающееся тело Гейнора, и то меняло форму и размер, распадалось на крошечные версии самого себя, воссоединялось и рассыпалось вновь. Я слышал его крики. Ничего подобного я прежде никогда не слышал.

Ариох и Миггея перетягивали его, как канат, рвали на куски, на множество маленьких личностей, дрались за его душу. Они играли с ним, как кошка со сверчком. И никакой враждебности друг к другу – вся их ненависть теперь была направлена на Гейнора, глупого Гейнора, который решил, что сможет натравить их друг на друга.

Он умолял их остановиться.

Я уже и сам был готов просить об этом! Тысячи Гейноров заполонили круг. Тысяча вариантов боли.

Уна наблюдала за этим с молчаливым удовлетворением, как если бы она смотрела на свое рукоделие и радовалась своим успехам.

– Он не может вернуться назад к своему архетипу, – сказала она. – А это единственный способ выжить. Ощущение своей личности – все, что у нас есть. Сейчас все личности Гейнора борются друг с другом. Его размазывает по мультивселенной. Он пытался использовать конвергенцию в своих эгоистических целях, но она привела к его полному уничтожению.

– Слишком много! – взревел Ариох. – Ты обещал мне силу Закона. Я уже обладаю силой Хаоса. Так где же Грааль, разрозненный Гейнор?

Раздалось множество разных, ужасающих голосов.

– Он у нее! – единственное, что нам удалось понять.

И Гейнор исчез.

Миггея тоже исчезла.

Голос Ариоха прозвучал удовлетворенным, ласкающим слух шепотом: – Грааль все еще здесь. Там, куда я могу войти, в том месте, где он обещал провести меня внутрь.

Чудовищные губы причмокнули.

А затем Ариох тоже исчез.

Они с Миггеей разодрали Гейнора на миллион духовных нитей.

Что-то прошуршало, словно осенний ветер, и колдовство исчезло из этого мира. Старые камни торчали из обычной травы. Ярко светило на небе солнце. Волны омывали белый песчаный берег, и громче шума моря мы ничего не слышали. Я обернулся к Фроменталю:

– Вы договорились с Уной, когда встретились с ней у клетки Миггеи?

– Мы точно не знали, что с ней делать, но решили, что не помешает прихватить ее с собой… в уменьшенном виде, – подмигнул Фроменталь. – А теперь я должен возвращаться к своим друзьям. Танелорн спасен, но они, конечно же, захотят услышать всю историю целиком. Уверен, мы с вами еще встретимся, мой друг.

– А как же офф-му? Вам что-нибудь известно об их судьбе?

– У них есть другой город, это все, что я знаю. На дальнем берегу озера. Они ушли туда. Часть погибла.

С видом человека, которого ждет неотложное дело, он пожал мне руку и направился к берегу. Его ждала лодка с двумя моряками; они салютовали ему, когда он перебрался за борт. Я ошибался насчет подводной лодки. Это Фроменталь послал их впереди себя. Он снова помахал нам, и плоскодонка быстро поплыла к субмарине. Вероятно, я никогда не узнаю, как ему удалось таким способом переправить к нам плененную богиню.

Я не отрывал от них глаз, пока боевая рубка не скрылась под водой, а затем мои мысли вернулись к удручающей реальности нашего мира. В котором победоносный воздушный флот гарантировал Адольфу Гитлеру близкую власть над миром.

Я напомнил Элрику, что моя работа не завершена. Если Грааль все еще в Беке, то, возможно, мне следует найти способ, как использовать его против нацистов. По меньшей мере его нужно вернуть в Му-Урию.

Дочь крадущей сны улыбнулась мне, будто невинному младенцу.

– А что, если Грааль всегда принадлежал Беку? – спросила она. – Если он был потерян, а офф-му просто временно его хранили? Может быть, он вдруг решил вернуться домой?

Я с трудом понимал, о чем она говорит, но затем до меня дошло. Взглянув на Элрика, я вскричал:

– Клостергейм! Мы оба выжили, несмотря на его пули, потому что находились в присутствии Грааля, хотя и не знали этого! Грааль не позволяет рассеяться. Гейнор не смог бы провести магический ритуал, имея его при себе. Грааль все еще там. Но это также означает, что выжили все, кто там находился. Что, в свою очередь, может означать, что сейчас Грааль в руках Клостергейма!

Элрик молчал. Я чувствовал, что ему очень не хочется оставаться в этом сне. Он предпочел бы вернуться к Мунгламу и продолжить свои приключения в том мире, который понимал гораздо лучше.

Наконец он произнес:

– Клостергейм тоже заслуживает мести. Мы вернемся в Бек, – и положил руку с длинными пальцами мне на плечо. На этот миг он стал мне братом.

Когда мы вернулись на берег, драконы уже ждали нас, словно знали, когда понадобятся. Они гремели чешуей и нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Солнце сверкало на цветных крыльях, озаряя все вокруг. Молодые драконы Фурна могли без устали пролететь через полмира. Им не терпелось поскорее взмыть в воздух.

Мы раскатали скефлы и оседлали драконов. Взобравшись на широкую спину, я устроился в естественном углублении создания, куда могло бы поместиться и три всадника. Элрик, великий Хозяин драконов, что-то пробормотал, и яркие крылья рептилий с треском раскрылись, сделали взмах, еще один – и понесли нас в полуденное небо, работая так же ритмично, как гребцы, плывущие по озеру, вскидывают весла. С каждым взмахом скорость росла, хвосты ударяли по воздуху и завивались кольцами, проходя через стремительные воздушные потоки. Шеи вытянулись, огромные глаза сияли, вглядываясь в лежащее перед нами облако. Древние огнедышащие драконы!

Мы пролетели низко над морем, затем рванули вверх и вперед на восток, над лесистыми холмами и долинами, назад в Германию.

На этот раз Элрик выбрал немного другой курс, южнее, чем я ожидал, – вероятно, для того, чтобы лично взглянуть на падение гордого, но уже побежденного центра империи. Ему тоже была знакома эта странная двойственность привязанности к умирающей империи.

Но стало ясно, что у Элрика совсем другая цель, когда он направил драконов сквозь облака вниз, туда, где в свете вечернего солнца продолжался воздушный бой. Два «спитфайра» кружили и взмывали ввысь, палили из пулеметов, пытаясь увернуться от своры «юнкерсов». Немецкие самолеты специально оснащали воющими сиренами, чтобы они казались намного опаснее. Воздух разрывал жуткий вой, но «спитфайры», легкие и маневренные, делали все, что могли.

Элрик возгласом заставил дракона спуститься. Ветер едва донес до меня звуки, так как я летел следом. Взбудораженный невероятным пике, Черноносый повернул свою длинную голову, прищурил желтые глаза и фыркнул.

Выпустив струю кислотного огня.

Огонь плеснул в один «юнкерс», затем в другой. Самолет за самолетом бросались вниз, когда дракон окатил эскадрилью своим ужасным дыханием. На лицах пилотов «спитфайров» я прочел удивление и благодарность, они как можно скорее взмыли вверх и скрылись в облаках. Оставшиеся «юнкерсы» тоже рванули ввысь, в относительно безопасное небо, но Элрик не удостоил их вниманием. Мы продолжали лететь дальше.

Минут через десять мы увидели целое море немецких бомбардировщиков. До меня вдруг дошло, что экипажи состоят из моих соотечественников. Возможно, там есть мои двоюродные братья или дальние родственники. Обычные, хорошие немецкие парни, которых затянуло в болото милитаризма и нацистской мечты. Правильно ли убивать их в таком случае? Неужели нет другой альтернативы?

Белоносый последовал за своим братом по незримым воздушным тропам. Их хвосты щелкали, словно гигантские хлысты, яд пенился на губах, капая изо рта и ноздрей. Наши драконы почуяли добычу и ринулись вперед с игривой радостью молодых тигров, обнаруживших целое стадо газелей.

Пулеметы строчили, но ни одна пуля не попала в цель – стальная чешуя драконов отражала их. Наверное, пулеметчикам казалось, что это невозможно, что все это им снится.

Мы полетели вниз, и я увидел нацистские кресты – символ бесчестья, позора и самой циничной жестокости, которую когда-либо видел мир. Я атаковал эти кресты – и меня перестали заботить те, кто летал под этими знаменами. О тех, кому не было стыдно летать под ними.

Я нырнул ниже. Яд Белоносого вырывался из пасти вместе с раскаленным воздухом из драконьего желудка. Горящий яд поджигал один бомбардировщик за другим. Загруженные бомбами под завязку, они взрывались на наших глазах.

Некоторые самолеты попытались ускользнуть. Другие начали беспорядочно сбрасывать бомбы. Но драконы кружили и кружили над ними, уничтожали и уничтожали их. Те, кто уцелел, разворачивались, чтобы вернуться в Германию. Что они расскажут, когда вернутся? Какую историю посмеют изложить? Какие бы объяснения они ни нашли, операция провалилась.

Таким образом мы положили начало известной легенде. Легенде о том, как Королевские ВВС одержали победу над люфтваффе. Многие верили, что именно это изменило ход войны, заставило Гитлера растерять остатки здравого смысла и лишило его рассудка. В конце концов легенда оказалась весьма жизнеспособной, такой же, как нацистский миф, который когда-то обрушился на народы Европы. В нашей легенде говорилось о том, как драконы Уэссекса пришли на помощь Англии в самый скорбный час. Эта легенда укрепила дух британцев и разрушила надежды Германии. Даже история об ангеле Монса времен Первой мировой войны оказалась не настолько мощной, как легенда о драконах Уэссекса. Рассказывали, что откуда ни возьмись появились король Артур, Гвиневра и сэр Ланселот. Восседая на сказочных зверях древности, они пришли, чтобы послужить своему народу в трудный час.

Эту легенду пытались задушить, но она, как обнаружил Гесс, оказалась такой мощной, что пропаганда обеих стран занималась тем, чтобы распространить ее как можно шире – или разоблачить.

Прежде чем вернуться домой, в Германию, мы уничтожили несколько эскадрилий бомбардировщиков и бесчисленное количество истребителей. Ход битвы за Британию сильно изменился.

С этого момента Гитлер начал вести себя все более неадекватно, и его предсказания становились все более недостоверными. С этого момента его знаменитая удача покинула его.

Когда не знавший устали дракон принес меня в Бек, я восскорбел духом. Меня измучила совесть. Да, я бился за правое дело – но воевал против своего народа. Я понимал, почему должен был поступить именно так, но также осознавал, что так никогда и не примирюсь со случившимся и до последних дней не избавлюсь от гнета вины. Если я выживу и наступит мир, я наверняка не раз встречу чью-то мать, которой не смогу посмотреть в глаза.

Радость победы, волнение полета – все приобрело дополнительный оттенок странной меланхолии, которая с тех пор не покидала меня.

Когда мы наконец добрались до Бека, стало ясно, что нацисты бросили его. Не было видно ни одного охранника. Гитлер и его люди с отвращением убрались отсюда, и все остальные поспешили отмежеваться от этого места. Да и охранять здесь больше было нечего.

Стояла странная тишина, когда мы приземлились на площадку и осторожно спустились в старую оружейную.

Повсюду остались следы страшной бойни. Пятна крови. Но тел не было. И чаши тоже.

Неужели Клостергейм все-таки забрал ее?

Уна знаком приказала мне подождать, а сама скользнула вглубь заброшенного замка.

Рука Элрика вновь легла на мое плечо в знак братской поддержки.

– Мы должны найти Клостергейма. – Я повернулся и направился к лестнице.

– Нет! – отрезал Элрик.

– Что? Мой долг – пойти за ним, – сказал я.

– Я последую за Клостергеймом, – ответил Элрик. – И если мне повезет, вы больше никогда не увидите его. Я вернусь в Мелнибонэ. Молодые драконы хорошо поработали, их нужно вознаградить.

– А как же Уна, ваша дочь?

– Дочь крадущей сны останется здесь.

Он с шумом взмахнул плащом, отвернулся от меня и пошел к ступеням, ведущим из зала. Я хотел попросить его вернуться. Мне было за что благодарить его. С другой стороны, я тоже ему послужил. Мы оба помогли друг другу. Я спас его от вечного сна, он переломил ход войны. Люфтваффе разгромлено. Благодаря отваге нескольких человек и с помощью могущественной легенды.

Британия снова соберет силы. Америка ей поможет. Со временем фашисты потеряют власть, и демократия восстановится.

Но прежде, чем наступит этот момент, прольется кровь многих миллионов. Трудно понять, что мы приобрели в этом ужасном конфликте.

Я беспомощно оглядел оружейную. Здесь произошло так много насилия. Смогу ли я хоть когда-нибудь снова почувствовать себя дома?

Сколько же я потерял с момента первого приезда Гейнора в Бек! Он пытался забрать у меня Ворон-меч, чтобы убить дочь моего двойника! Всю свою наивность я окончательно растерял. Потерял друзей и слуг. И частично даже самоуважение.

А что приобрел? Знание о других мирах? Мудрость? Чувство вины? Шанс изменить историю, остановить распространение нацистской тирании? Многие хотели бы сделать это. Но обстоятельства и время сложились так, что я изменил ход войны в пользу вражеской страны.

Вина усилилась еще больше, когда союзники начали бомбить Германию. Кёльн. Дрезден. Мюнхен. Все прекрасные старинные города нашего золотого прошлого стали руинами и горькими воспоминаниями. Точно так же, как мы разбили вдребезги память и гордость других народов, осквернили их мертвых. И ради чего?

Что, если эту боль, боль всего мира, можно было бы остановить? С помощью одного артефакта. Той вещи, которую называют Рунным посохом, Граалем, Котлом Финна, вещи, которая создает вокруг себя равновесие и безмятежность. Которая выживает сама и способствует выживанию мультивселенной.

Где она, эта панацея от бедствий?

Где она, если не в наших сердцах?

Нашем воображении?

Наших снах?

Неужели все, что я испытал в Му-Урии, оказалось всего лишь сложным, нереальным ночным кошмаром, куда завлекла меня дочь крадущей сны? Иллюзией магии, Грааля и бесконечной жизни? Когда-то я не сомневался в свойствах Грааля и в его силе творить добро. Но теперь я гадал: являлась ли эта вещь сама по себе силой добра – или же была вещью в себе, которую не трогали вопросы человеческой морали?

Может, Гейнор был прав? И Граалю требовалась кровь невинных жертв, чтобы сработать?

И, может, в этом заключается последняя ирония – нет жизни без смерти?

Уна вошла в искореженную дверь, позади нее лился солнечный свет. Она нашла свои стрелы там, где их спрятала.

Девушка взглянула на меня и поняла, что Элрик ушел.

Она бросилась к старой лестнице.

– Отец!

Она исчезла, когда я еще не успел добежать до двери. Я звал ее, но она либо не слышала, либо не обращала внимания.

Я торопливо поднялся по ступеням, но что-то замедлило мои шаги, когда я добрался до вершины башни и узкого коридора, ведущего на крышу. Я неохотно двинулся вперед и посмотрел на зубчатые стены, где Элрик нежно держал в объятиях свою дочь.

За ними нетерпеливо ворчали и переминались драконы, жаждавшие поскорее подняться в небо. Но Элрик медлил. Когда он поднял лицо, в беспокойных глазах его стояли слезы.

Я смотрел, как он нежно целует дочку в лоб. Затем делает шаг к нетерпеливому Черноносому и чешет ему шею под чешуей.

Быстро и грациозно вскочил он в седло и мелодичным голосом обратился к драконам.

Мощным взмахом крыльев две огромные рептилии поднялись в вечерний воздух. Я долго смотрел, как удаляются темные силуэты на фоне огромного красного диска заходящего солнца.

Медленно и грациозно поднялись они в темное небо – и вдруг исчезли.

Уна обернулась; глаза ее были сухими. Она обратилась ко мне неожиданно низким голосом.

– Я могу увидеть его в любое время, когда захочу, – сказала она и протянула руку. В ней лежал маленький талисман.

– В его снах? – спросил я.

Она взглянула на меня.

И я пошел за ней вниз.

Эпилог

Окончание этой истории стало достоянием публики. Разумеется, ни я, ни Уна в Германии не остались. Мы были уверены, что нас арестуют. И прекрасно понимали, какая судьба ждет нас в этом случае. Князь Лобковиц помог нам перебраться в Швецию, а оттуда в Лондон. Оказав помощь в уничтожении воздушного флота своей родной страны и запустив процесс поражения Гитлера, я продолжил бороться с нацистами. Некоторое время проработал на Би-би-си, а затем, когда союзники вошли в Германию и Австрию, служил переводчиком в психиатрическом отделении Красного Креста.

Даже я, хотя и сам пережил зверства нацистов, с трудом выносил то, что происходило каждый новый день.

Ненадолго встретился с Лобковицем, который занимался военными преступниками, но так ничего и не узнал о Бастейбле. Уна отправилась в Вашингтон, когда Соединенные Штаты вступили в войну, и служила в отряде специального назначения.

Бек я увидел еще лишь раз до того, как его захватили русские. Красная армия разместила там своих офицеров. Они утверждали, что в старом замке ощущается мир и спокойствие. Я не мог с этим не согласиться. И хотя недавняя история замка не была столь мирной, этот дом излучал безмятежность, которая ощущалась на несколько миль от старой усадьбы. Мне говорили, что со временем местные власти превратили Бек в больницу для скорбных умом, и меня это порадовало.

Когда же Берлинская стена пала и я вернулся в родной дом, то позволил оставить там все как прежде, лишь попросил для себя несколько комнат в старом крыле, рядом с оружейной и башней. Там я проводил дни в исследованиях, точно зная, что когда-нибудь обнаружу намек на нынешнее воплощение Грааля. В том, что он где-то в Беке, я даже не сомневался. Рано или поздно здесь исцелялись все болезни. Это все, что нам удалось уберечь от нацистов.

В мае 1941 года стало ясно, что люфтваффе не сможет победить Британию. Обеспокоенный тем, что Гитлер напал на Советский Союз, так и не сумев перетянуть на свою сторону «братьев по оружию», Рудольф Гесс отправился в Шотландию. Он выпрыгнул с парашютом из «мессершмитта» и благополучно приземлился. Провел несколько часов в замке Оши, по традиции принадлежавшем клану МакБегг, которые имели довольно плохую репутацию в здешних местах. Затем он отправился на поиски маркиза Клайдсдейла, которого по ошибке считал сторонником нацистов. Именно Гесс раскрыл маркизу и тем, кто приехал арестовать его, тайну уэссекских драконов, которые выползли из потайных пещер под самыми красивыми землями Англии, чтобы послужить ей в трудный час. Он утверждал, что может связаться с королем Артуром, сэром Ланселотом и королевой Гвиневрой, а также знает, где находится Святой Грааль. Он сообщил, что Грааль мог бы стать катализатором для объединения всех норманнских народов для борьбы с большевистско-азиатской угрозой. Не раз просил, чтобы ему дали возможность побеседовать с Черчиллем, но опубликованные документы свидетельствуют, что в МИ‑5 были твердо уверены: Гесс потерял рассудок. Все отчеты подтверждают эту точку зрения. Черчилль наотрез отказался встречаться с ним.

Гесса судили в Нюрнберге как военного преступника, и он стал единственным выжившим узником тюрьмы в Шпандау. Считается, что он повесился в тюремной камере Шпандау в 1987 году. В возрасте девяноста одного года. Все это время он отказывался публиковать свои воспоминания и почти не давал интервью, хотя и утверждал, что обладает важной секретной информацией, которой готов поделиться с властями. Существует теория, что его ликвидировали по приказу британской секретной службы, которая боялась того, что он может рассказать после освобождения.

В дальнейшей моей истории Гесс не сыграл никакой роли. Однако это никак не относится к Элрику. Он все еще в моей душе. В моем разуме. По ночам, когда я засыпаю, мне снится жизнь Элрика, как если бы она была моей собственной. У меня есть ощущение, что я проживаю не только судьбу Элрика, но и судьбы сотен таких же, как мы. Я никогда по-настоящему не смогу освободиться от него. Наша история продолжается, и я продолжаю быть ее частью, так же, как и Уна, дочь крадущей сны, которая стала моей женой. Мы решили не заводить своих детей, но взяли из приюта трех девочек и двоих мальчиков. Мы намерены дать нашему роду угаснуть.

Как был найден Грааль и что случилось с нами – это история, которую, как и историю Рудольфа Гесса, еще предстоит рассказать.

А пока мы ушли на покой. И рады, что можем немного передохнуть от великой борьбы – игры, в которой все мы должны играть важные роли. Игры жизни и смерти, которая не имеет конца.

Брат судьбы. Альбинос в Америке

Посвящается Джуэл Ходжес и Гибсонам с огромным уважением

И, как всегда, благодарю Линду Стил за хороший вкус и терпение

Пролог

Девятью девять, трижды три,

К Древу скрелингов приди.

Уэлдрейк. Пограничная трагедия

Нижеследующее примечание находилось в середине рукописи. Редактор счел, что лучше поместить его в начало, так как в нем хотя бы отчасти объясняются мотивы наших загадочных путешественников по снам. Основная часть книги написана графом Улриком фон Беком, и лишь первая ее часть исполнена другим, довольно своеобразным почерком. Собственной рукой граф добавил настоятельное требование не публиковать рукопись до тех пор, пока не появится официального подтверждения его смерти.

Не одна школа магической философии утверждает, что наш мир – творение человеческих чаяний. Благодаря силе желаний мы способны создавать целые вселенные, космологические модели и неземных богов.

Многие верят, что даже наше существование, а также боги, демоны, герои и злодеи – плод наших сновидений. Каждый сон способен создать альтернативный вариант реальности в постоянно растущем организме, которым является Мультивселенная. Другие же считают, что во сне мы способны не только создавать, но и разрушать. У некоторых из нас есть способности погружаться в чужие сны, выходить из них и даже творить свои сны внутри снов. В Мелнибонэ, где я родился, это была общепринятая практика.

Там нас учили погружаться в сны и вести в них полноценную долгую жизнь, обретая опыт других реальностей. Я прожил больше двадцати веков, прежде чем достиг возраста двадцати пяти лет. Такой формы долгожительства я пожелал бы лишь самым заклятым врагам. За мудрость, дающую силы управлять стихиями, приходится дорого платить.

Если вам повезет, как мне, то снов вы не запомните. Просто безжалостно вытесните их из своего сознания. Но опыт все равно навсегда останется в вашей крови. К нему можно прибегать для создания мощных чар. По своей природе мы забываем почти все, что нам снится, но некоторые приключения, что я испытал вместе с дальним родичем графом Улриком фон Беком, лежат в основе моей истории, тесно переплетенной с историей его жизни. То, что вы сейчас прочтете, я, скорее всего, скоро позабуду.

Эти сны – своеобразный апокриф к моему главному мифу. В одной из моих жизней я не осознавал своей судьбы, отвергал ее и ненавидел. В другой – делал все, чтобы воплотить судьбу, поняв ее. Но только в этих снах свою судьбу я полностью осознавал. Когда я выйду из сна, он угаснет, превратится в ускользающий шепот, исчезающее видение. Лишь сила останется со мной, и будь что будет.

Элрик, сын Садрика, последний император Мелнибонэ

Если спросите – откуда

Эти сказки и легенды

С их лесным благоуханьем,

Влажной свежестью долины,

Голубым дымком вигвамов,

Шумом рек и водопадов,

Шумом, диким и стозвучным,

Как в горах раскаты грома? –

Я скажу вам, я отвечу:

«От лесов, равнин пустынных,

От озер Страны Полночной,

Из страны Оджибуэев,

Из страны Дакотов диких,

С гор и тундр, с болотных топей,

Где среди осоки бродит

Цапля сизая, Шух-шух-га.

Повторяю эти сказки,

Эти старые преданья

По напевам сладкозвучным

Музыканта Навадаги»[5].

Генри Лонгфелло. Песнь о Гайавате

Ветвь первая

История Уны

Девять черных великанов

Древо скрелингов хранят:

Три на юге, три с востока,

Трое запад сторожат.

И лишь север отдан Змею.

Змею белому – дракону,

Крепко спит он, но проснется,

Зарыдает. И на мир

Слезы горькие прольются,

Погребальный огнь взовьется.

Только сладкий голос флейты

Сможет ярость утолить.

Уэлдрейк. Древо скрелингов

Глава первая

Дом на острове

Внимайте мне, все священные роды,

великие с малыми Хеймдалля дети!

Один, ты хочешь, чтоб я рассказала

о прошлом всех сущих, о древнем, что помню.

Великанов я помню, рожденных до века,

породили меня они в давние годы;

помню девять миров и девять корней

и древо предела, еще не проросшее[6].

Старшая Эдда. Прорицание вёльвы

Я Уна, принимающая обличья, графиня фон Бек, дочь Оуны, крадущей сны, и Элрика, императора-чародея из Мелнибонэ. Когда моего мужа похитили воины племени какатанава, я бросилась в погоню, погрузилась в водоворот и обнаружила непостижимую Америку. Вот история об этом.

Когда Вторая мировая война наконец закончилась и в Европе установился хоть какой-то мир, я заперла наш семейный дом на краю Серых Пределов и поселилась в Кенсингтоне, на западе Лондона, вместе с мужем Улриком – графом фон Бек. Хотя я опытная лучница и мастер иллюзорных искусств, мне не хотелось следовать призванию матери. В конце сороковых навыки мои не находили применения пару лет, пока я не начала работать в той же сфере, что и мой супруг. Страх и горе, пережитые перед окончательным поражением нацистов, объединили нас и придали сил, чтобы вернуть былой идеализм, восстановить мир и попытаться сделать так, чтобы он никогда снова не скатился к агрессивной нетерпимости и авторитаризму.

Мы понимали, что каждый поступок, совершенный в нашем мире, отзывается эхом в других, и со всей убежденностью посвятили себя работе в ООН, чтобы внедрить в жизнь Всеобщую декларацию прав человека, проект которой еще до войны написал Герберт Уэллс с отсылками на Пейна и отцов-основателей США. Сама Элеонора Рузвельт оказала помощь движению. Мы надеялись сохранить ценности либерального гуманизма и народного правления во всех странах, что так жаждали мира. Можно даже не упоминать, что задача перед нами стояла непростая. Как обнаружили еще греки и ирокезы, авторы этих идей, кризисы всегда приносят гораздо больше выгоды, чем спокойное время.

Мы с Улриком много работали, я постоянно была в разъездах, поэтому в сентябре 1951 года мы решили отправить наших детей в школу-интернат в Англии. Школа Майкл Холл в сельской местности Суссекса считалась одной из лучших, преподавали в ней по вальдорфской системе Штайнера, но я все равно чувствовала себя виноватой из-за того, что редко бываю дома. Последние месяцы Улрик не высыпался, его мучили сны, которые он называл «вмешательствами», – они приходили, когда душа Элрика, навсегда связанная с его душой, испытывала сильные потрясения. По этой причине, в числе прочих, мы решили провести отпуск в Новой Шотландии, в доме наших друзей, построенном архитектором Фрэнком Ллойдом Райтом. Они тем временем работали в Тринидаде, в Комиссии по независимости Вест-Индии. После их возвращения мы собирались покинуть их просторный дом и навестить родственников Улрика в Новой Англии и лишь затем взойти на борт «Королевы Елизаветы», чтобы вернуться в Саутгемптон.

Погода стояла чудесная. В прибрежном ветре уже ощущалось дыхание осени, холоднее стала вода, в которой плавали мы и тюлени, чья маленькая колония обосновалась на одном из небольших, заросших лесом островков Саунда. Острова нас очаровывали. Отдыхая после тяжелого рабочего года, мы с увлечением наблюдали за жизнью диких животных и птиц. Работа нам с Улриком нравилась, но приходилось слишком часто заниматься дипломатией – и улыбаться так, что даже щеки начинали болеть! Здесь же мы могли позволить себе лениться, читать, хмуриться, когда захочется, и наслаждаться исключительными красотами природы.

К концу второй недели мы окончательно расслабились. Из Инглиштауна мы добрались сюда на такси и оказались в полной изоляции, без автомобиля и общественного транспорта. Надо признаться, я так привыкла к активной жизни, что после нескольких дней отдыха даже немного заскучала, но сознательно отказалась заниматься делами. Продолжала с интересом наблюдать за окружающей природой и изучать местную историю.

В ту субботу мы сидели в беседке, устроенной на крыше дома, и наслаждались видом Кэбот-Крик и множества лесистых островков в ней. Один, чуть больше скалы, почти скрыл прилив. Говорили, что именно там местные индейцы какатанава привязывали своих врагов, чтобы те утонули.

Во время последнего посещения наследного имения Улрика, за несколько дней до появления Берлинской стены, мы приобрели русский бинокль отличного качества. В тот день я наблюдала за стадом тюленей. Они то валялись на берегу, то исчезали в воде, и я просто влюбилась в этих жизнерадостных животных. Но пока я смотрела, как прилив омывает Скалу Утопленников, вода вдруг заволновалась и забурлила. Я немного встревожилась.

Воронки в морской воде вдруг начали вести себя по-другому, и я не могла понять почему. Даже западный ветер зазвучал иначе. Я рассказала об этом Улрику. Смакуя бренди с содовой, он, полусонный, улыбнулся. Это все проделки Олд Стром, мстительной ведьмы, сказал он. Разве ты не читала путеводитель? «Старуха» – так называют по-английски непредсказуемое течение, петляющий безжалостный поток, что бежит меж дюжины островков в Саунде; иногда он превращается в опасный водоворот. Французы называют его «ле шадрон нуар» – черный котел. В девятнадцатом веке в водоворот затянуло несколько китобойных кораблей, а всего год или два назад в воронке исчезла лодка с тремя школьницами, приехавшими сюда на каникулы. Ни девочек, ни лодку так и не нашли.

Сильный порыв ветра ударил меня по левой щеке. Деревья вокруг дома зашептали и закачались, словно переполошившиеся монашки. А затем снова замерли.

– Наверное, не стоит завтра купаться.

Улрик бросил на воду задумчивый взгляд. Иногда он, как и многие пережившие трудные времена, становился необычайно грустен. Его точеное лицо с высокими скулами казалось мне таким же прекрасным, как и в тот день, когда я впервые увидела его, – много лет назад, неподалеку от его дома, в первые годы нацистского правления. Зная, как я планировала провести завтрашний день, он улыбнулся.

– Думаю, проблем с прогулкой на лодке не будет, если мы отправимся другим путем. Чтобы оказаться в опасности, нам придется доплыть почти до горизонта. Вон туда, видишь?

Я посмотрела вдаль, куда он показал: там бурлила вода, темная, с разводами, будто живой мрамор.

– «Старуха» явно разъярилась!

Он обнял меня за плечи. И, как обычно, этот жест меня позабавил и успокоил.

Я уже успела изучить легенды индейцев какатанава. Они считали, что в «Котле» собраны души всех старух, убитых врагами. Почти все племя какатанава изгнали с родовых земель возле Нью-Йорка хауденосауни, народ, известный своим высокомерием, пуританством и эффективной организацией. Женщины племени решали не только в каких войнах им участвовать и кто поведет воинов в бой, но и кто из пленных останется жить, а кого замучают до смерти и съедят. Так что Олд Стром злилась не зря, и особенно от нее доставалось женщинам. Индейцы какатанава называли завоевателей хауденосауни «эрекосе», что означало «гадюки», и пытались избегать их воинов, точно ядовитых змей. Эрекосе (или ирокезы, как их именовали французы) считались викингами Северной Америки – они приносили новые идеи и новое общественное устройство. Жили они благочестиво и к себе относились требовательно, но на войне дрались, как дикари. Как римляне и норманны, они почитали закон превыше собственных интересов. Норманнское общество стояло на принципах развитого феодализма; ирокезы, чуть более демократичные, считали, что все равны перед законом, и при этом безжалостно насаждали его. В тот день я особенно ощутила близость прошлого, когда в романтическом настроении разглядывала берег; мне даже показалось, что я вижу одного из легендарных воинов – с бритой головой и гребнем волос, с боевой раскраской и в набедренной повязке. Разумеется, там никого не было.

Я уже собралась отложить бинокль, когда вдруг заметила какое-то движение и яркое пятно на ближайшем из островов, среди зарослей берез, дубов и сосен, каким-то образом отвоевавших клочок почвы. Даже после полудня над водой стоял легкий туман, и на мгновение мой взгляд затуманился. Ожидая увидеть оленя или, возможно, рыбака, я сфокусировалась на островке и была крайне удивлена. В линзу бинокля попал деревянный дом, обмазанный глиной, вроде тех, что я видела в Исландии, – такие строили еще с одиннадцатого века. Неужели кто-то из ранних поселенцев решил предаться ностальгии? Говорят, первыми переселились в эти места викинги, но строение со множеством окон явно было не настолько древним! Глицинии и плющ показывали, что двухэтажный дом простоял тут довольно долго, черные бревна терялись среди корней старых деревьев и густого мха. При этом он казался ухоженным, но заброшенным, словно владелец редко наведывался сюда. Я спросила Улрика, что он об этом думает. Он взглянул в бинокль и нахмурился.

– Кажется, в путеводителе его нет. – Он подкрутил линзы. – О боже! Ты права! Старый дом! Святые небеса!

Мы оба были заинтригованы.

– Может, это был трактир или гостиница?

Теперь и Улрик, как и я, встревожился. Его худощавое и мускулистое тело просто взлетело со стула. Мне нравилось, когда он сознательно отбрасывал свою природную сдержанность.

– Еще не слишком поздно, можно по-быстрому сплавать туда и все осмотреть! – сказал он. – Тут довольно близко, так что не очень опасно. Хочешь взглянуть на него? Хватит часа, чтобы сплавать туда на каноэ и вернуться.

Мне в моем теперешнем настроении осмотр старого дома представился вполне подходящим приключением. И отправиться хотелось прямо сейчас, пока Улрик пребывает в том же расположении духа. Поэтому вскоре мы отчалили с небольшой пристани и, к своему удивлению, обнаружили, что против быстрого прилива плыть довольно легко. Мы оба хорошо управлялись с каноэ и слаженно гребли, быстро приближаясь к таинственному острову. Конечно, из-за наших детей мы не собирались рисковать, особенно если вдруг Котел начнет закипать.

Хотя заметить дом с берега сквозь заросли деревьев было сложно, меня удивило, что мы не увидели его раньше. Наши друзья о нем ничего не говорили. Этнотуризм в те дни еще только зарождался, возможно, поэтому в местных путеводителях дом не упоминался, особенно если им владело частное лицо. И все же я беспокоилась, не вторгнемся ли мы в чужие владения.

Чтобы не попасть в водоворот, мы сначала поплыли на запад и лишь затем повернули к острову – так легкое течение помогло нам поскорее достичь цели. На скалистом острове причалить оказалось негде. Мы могли бы зацепиться за торчащие корни деревьев, выбраться и вытащить лодку, но лишних усилий прилагать не хотелось, поэтому мы обогнули остров и нашли отличную наклонную каменную плиту – она поднималась над водой, как настоящий стапель. Ее окружала узкая полоса гальки.

Мы довольно легко причалили к этой тощей галечной полосе, затем выбрались на плиту. И наконец сквозь осеннюю листву разглядели белые стены и почерневшие дубовые балки. Сзади дом тоже выглядел хорошо, но мы так и не обнаружили доказательств, что там кто-то живет. Отчего-то это место напомнило мне поместье Бек, каким я увидела его впервые, – аккуратное и ухоженное, но при этом естественное.

Однако это место совсем не походило на музей под открытым небом. Это был теплый, живой дом, стены которого заросли мхом и плющом. В окнах вместо стекол – решетки, сплетенные из ивовых ветвей. Дом мог стоять здесь несколько веков. Единственное, что настораживало, так это лес, подступивший прямо к стенам. Никаких признаков культивации, ни заборов, ни плетней, ни лужайки, ни огородика, ни цветника. Заросли старых кустов почти обвили стены и окна, подойти к дому оказалось не так просто – колючие ветви и шипы цеплялись за одежду. Несмотря на всю осязаемость дома, казалось, что ему здесь не место. Из-за этого обстоятельства да еще из-за старинной архитектуры я вдруг заподозрила, что мы имеем дело с чем-то сверхъестественным. Я поделилась своими соображениями с мужем, и его орлиное лицо приобрело выражение необычной для него обеспокоенности.

Словно поняв, какое впечатление на меня производит, Улрик широко и беззаботно улыбнулся. Для меня привычной нормой являлось магическое, для него же – только земное и понятное. Так что он не представлял, что я имею в виду. Вопреки всему своему опыту он сохранил скептичное отношение к сверхъестественному. Я обычно находила объяснения, которые всем нашим друзьям казались странными, поэтому настаивать не стала.

Пока мы продвигались сквозь заросли корней, ветвей и листьев, я не чувствовала ничего зловещего. Но, несмотря на это, вела себя осторожней, чем Улрик. Он рвался вперед, пока мы не подошли к крытой веранде с выкрашенной зеленой краской задней дверью. Когда он поднял руку, чтобы постучать, я краем глаза заметила какое-то движение в верхнем окне; кажется, там мелькнула человеческая фигура.

Я указала на окно, но мы больше ничего там не увидели.

– Наверное, птица пролетела, – предположил Улрик.

На стук никто не отозвался, мы обошли дом кругом и добрались до больших двойных дверей главного входа.

Дубовых, обитых железом дверей.

Улрик усмехнулся.

– Мы же все-таки соседи, – сказал он и достал из кармана жилета кусочек картона цвета слоновой кости. – По крайней мере, можем оставить визитку.

Он дернул старомодный шнур звонка. Внутри прозвенел самый обычный колокольчик. Мы подождали, но никто так и не ответил. Улрик написал пару слов, сунул карточку в отверстие для звонка, и мы шагнули с крыльца. А затем за решеткой окна на первом этаже показалось лицо – и оно смотрело прямо на меня. Я вздрогнула от неожиданности. На миг мне показалось, будто я смотрю на собственное отражение! Может, там за решеткой зеркало?

Но это было не мое лицо. Молодое. Юноша нетерпеливо шевелил губами за решеткой и махал руками в окно, словно звал на помощь. Точно птица, угодившая в клетку, которая трепещет и бьет крыльями.

Я не крадущая сны. Я не могу примирить данное ремесло с совестью, хотя не осуждаю тех, кто честно занимается им. Поэтому я никогда не имела сомнительного удовольствия встречать саму себя в чужих снах. И связанного с этим трепета не испытывала. Юное лицо смотрело не на меня, а на моего мужа; он охнул, когда взгляд его рубиновых глаз столкнулся с такими же алыми глазами юноши. В этот миг в нем заговорила кровь, я это сразу поняла.

Мне вдруг показалось, будто кто-то схватил меня за волосы и потянул. Другая рука ударила меня по щеке. Внезапно подул сильный холодный ветер. Его угрюмый стон перешел в злобное завывание.

Кажется, юный альбинос сказал что-то по-немецки. Он отчаянно жестикулировал, чтобы подчеркнуть свои слова. Но ветер уносил их. Я расслышала лишь одно повторяющееся слово. Кажется, «Вернер». Может, это имя? Юноша выглядел так, точно вышел прямиком из мрачного европейского средневековья. Белые волосы, заплетенные в длинные косы. Простая куртка из оленьей шкуры, лицо измазано чем-то вроде белой глины. Отчаяние в глазах.

Ветер взвыл, заплясал вокруг нас, сгибая деревья, превращая папоротники в злобных гоблинов. Улрик машинально обнял меня, и мы пошли назад к берегу. Руки его заледенели. Он по-настоящему испугался.

Ветер гнался за нами. Нас окружали согнутые и искореженные кусты. Мы будто каким-то образом оказались в самом центре урагана. Ветки ломало, листья сбивались в рваные кучи. Но мы думали лишь о лице, которое увидели в окне.

– Кто это? – спросила я. – Ты узнал мальчика?

– Не знаю, – странно и отрешенно ответил Улрик. – Не знаю. Подумал, что это мой брат… но он слишком молод, и кроме того…

Все его братья погибли во время Первой мировой. Как и я, он заметил сильное фамильное сходство. Я ощущала, как он дрожит. Затем Улрик справился с собой. Но, хотя прекрасно владел собой, он чего-то испугался, возможно, даже самого себя. Облако скрыло утопающее солнце.

– Что он сказал, Улрик?

– «Фурн»? Я не знаю этого слова.

Он выдохнул еще пару бессмысленных объяснений о злой шутке закатного солнца и почти грубо протащил меня сквозь лесные заросли, пока мы не добрались до берега, где оставили каноэ. Бурный ветер нагнал туч со всех сторон, и их черная масса нависла над нами. На мое лицо упали капли дождя. Ветер поднял волны, вода почти покрыла узкую полоску берега. Нам повезло, что мы вовремя вернулись. Улрик практически швырнул меня в лодку, мы оттолкнулись от берега и налегли на весла, направляя каноэ во тьму. Но «Старуха» окрепла, бросая нас обратно к берегу. Казалось, ветер обладал разумом и сознательно мешал нам, поддувая сначала с одной стороны, затем с другой. Это было неестественно. И я инстинктивно прониклась к нему ненавистью.

Какие же мы безответственные идиоты! Я не могла думать ни о чем, кроме наших детей. Соленая вода обдавала кожу холодом. Весло цеплялось за водоросли, в воздухе вдруг разлился мерзкий запах. Я оглянулась через плечо. Ветер, казалось, совсем не потревожил лес, но тот наполнился каким-то призрачным движением, удлинившиеся в закатном свете и воздушной дымке тени преследовали нас, словно сквозь деревья пробирались великаны. Может быть, они охотились за юношей с растрепанными молочными косами, который бежал к воде, чтобы догнать нас?

Улрик крякнул и с тяжелым всплеском вонзил весло в воду, сумев сломать сопротивление этого ненормального прилива. Каноэ наконец вырвалось вперед. Ветер, словно кнутом, хлестал по нашим лицам и телам, толкал нас назад, но мы преодолели его. Вымокшие насквозь, мы оторвались от берега и отошли на некоторое расстояние. Но юноша все еще брел следом, не отрывая взгляда от Улрика, протягивал руки, словно боялся догоняющих его теней, и взывал о помощи. Волны с каждой секундой становились все выше.

– Отец! – Крик, похожий на птичий, смешался с завыванием ветра.

– Нет! – вскричал Улрик, будто от боли, когда мы наконец преодолели последний всплеск течения и вышли на глубокую воду. Вокруг все гудело, и я не понимала, завывает ли это ветер, море или люди, преследовавшие нас.

Я жалела, что не поняла, чего хотел юноша, Улрик же думал лишь о том, как добраться до безопасного места. Несмотря на ветер, туман стал еще гуще, чем прежде! Юный альбинос вскоре утонул в нем. Некоторое время до нас еще доносились обрывки слов, и, пока солнце не село, мы видели, как белые тени заполнили весь берег, затем все стало серым. Тяжело запахло озоном. Плач ветра затих, остался лишь плеск воды о борт лодки. Я слышала хриплое дыхание Улрика, который вонзал весло в воду, как заведенный, и делала все, чтобы помочь ему. На острове все произошло слишком быстро. Я не успела всего даже уловить. Что мы там увидели?

Кто этот мальчик-альбинос, который так походил на меня? Он не может быть моим потерянным братом-близнецом, он намного моложе. Почему же мой муж так испугался? За меня или за себя?

Холодный безжалостный ветер продолжал гнаться за нами. Мне хотелось схватить весло и отогнать его. Туман поднялся стеной, отрезав нас от ветра, который ревел и бессильно бился о новую преграду.

Теперь я чувствовала себя в большей безопасности, но совсем потерялась в тумане; Улрик же чувствовал направление лучше, чем компас. Как только ветер стих, мы быстро вернулись в нашу гавань. Благодаря приливу легко вышли из лодки на причал. Кое-как взобрались по деревянной лестнице на первую террасу. Я ужасно устала. Поверить не могла, что настолько вымоталась из-за короткого путешествия, но больше всего меня потрясло то, как испугался мой муж.

– Они не смогут поплыть за нами, – сказала я. – У них нет лодок.

В ярком свете современной кухни я почувствовала себя немного лучше. Сделала нам горячего шоколада, осторожно смешивая ингредиенты и пытаясь обдумать все, что произошло. Снаружи стояла темень, ничего не разглядеть. Улрик все еще не пришел в себя. Он обошел весь дом, проверил замки и окна, выглядывал в ночь, слегка приоткрыв плотно задернутые шторы, прислушивался к плеску воды. Я спросила, что он знает.

– Ничего, – ответил он. – Просто разнервничался.

Я заставила его сесть и выпить шоколад.

– Почему? – спросила я.

На тонком красивом лице отражались неуверенность и беспокойство. Он замешкался, словно вот-вот заплачет. Я взяла его за руку, села рядом и придвинула чашку. Слезы заблестели у него на глазах.

– Чего ты боишься, Улрик?

Он попытался пожать плечами.

– Потерять тебя. Что это все снова начнется. Мне в последнее время опять снились сны. Какая-то глупость. Но там, на острове, мне показалось, что это раньше уже происходило. И еще этот ветер, что-то в нем было такое. Мне все это не нравится, Уна. Я продолжаю вспоминать Элрика и все те кошмарные события. Боюсь за тебя, боюсь, что нас что-нибудь разлучит.

– Это что-то должно быть очень серьезным! – засмеялась я.

– Иногда мне кажется, что жизнь с тобой – это просто изысканный сон, что мой измученный разум просто пытается так компенсировать боль нацистских пыток. Я боюсь, что проснусь и увижу, что до сих пор нахожусь в Заксенбурге. С тех пор, как мы встретились, мне все труднее отличать сон от реальности. Ты ведь меня понимаешь, Уна?

– Конечно. Но я знаю, что все это тебе не снится. В конце концов, у меня же есть навыки крадущих сны. Если кто-то и может тебя заверить в этом, так только я.

Он кивнул, успокаиваясь, и благодарно пожал мою руку. Я вдруг поняла, что он переполнен адреналином. Что же такое мы увидели?

Улрик не мог объяснить. Он не тревожился, пока не увидел себя молодого в окне. А затем вдруг почувствовал, как время начало искажаться, соскальзывать, распадаться и выходить из-под нашего контроля.

– А если я потеряю контроль над временем и позволю Хаосу вернуться в мир, то потеряю тебя, а возможно, и детей, и все остальное, что у нас есть, что так ценно для меня.

Я напомнила, что я все еще с ним и утром мы прогуляемся в Инглиштаун, позвоним в школу Майкл Холл и поговорим с нашими любимыми детьми, которым очень нравится там учиться.

– Мы убедимся, что с ними все в порядке. И если ты все еще будешь чувствовать себя плохо, можем уехать в Рочестер и остановиться у твоего кузена.

Дик фон Бек работал в компании «Истмэн» и приглашал нас приезжать в любое время.

Улрик попытался справиться со своим страхом и очень скоро стал почти таким, как всегда.

Я заметила, что искаженные тени, которые мы увидели, похожи на вытянутых туманных великанов. А вот очертания юноши все время были очень четкими, словно только он находился в фокусе!

– Влияние тумана иногда такое странное, вроде миража в пустыне.

– Не уверен, что дело в тумане… – глубоко вздохнул Улрик.

По его словам, именно это искажение перспективы так его встревожило. Он будто снова окунулся в мир снов и магии. Упомянул и угрозы кузена Гейнора, которых до сих пор боялся.

– Но Гейнор распался, – возразила я. – Разбился на миллион кусочков, миллион далеких воплощений.

– Нет, – ответил Улрик. – Я больше в это не верю. Гейнор, с которым мы дрались, был не единственным. Мне кажется, он восстановился. И изменил свою стратегию. Теперь он действует не напрямую. Такое ощущение, что он прячется где-то в нашем далеком прошлом. И это очень неприятно. Мне постоянно снится, как он нападает на нас со спины.

Его слабый смешок был необыкновенно нервным.

– Я ничего подобного не чувствую, – сказала я. – Хотя это у меня экстрасенсорные способности, а не у тебя. Обещаю: если кто-то к нам приблизится, я это пойму.

– Единственное, что я понял во сне, – произнес Улрик, – он теперь действует не напрямую, а через посредника. Из какого-то другого места.

Больше я никак не могла его успокоить. Я тоже понимала, что Вечного Хищника почти невозможно победить, поэтому те, кто знает его маскировку и методы, должны постоянно следить за ним. И все же Гейнором тут не пахло. Пока мы говорили, ветер усилился и завыл громче, он бился о стены, хлопал ставнями и визжал в печных трубах.

Наконец мне удалось отправить Улрика в постель, и постепенно он заснул. Измученная, я тоже уснула, несмотря на завывания ветра. Сквозь сон я смутно слышала, как ветер сделался еще сильнее и Улрик встал, но подумала, что он решил закрыть окно.

Проснулась я перед рассветом. Ветер все еще гудел на улице, но было слышно и кое-что другое. Улрика в постели не оказалось. Я предположила, что он все еще переживает о случившемся и поднялся, чтобы, как только рассветет, рассмотреть старый дом в бинокль. Но вдруг что-то грохнуло, и я тут же выскочила из постели и побежала наверх в одной пижаме.

Большая комната была пуста.

Повсюду виднелись следы борьбы. Стеклянная дверь на веранду распахнута, витраж расколот, Улрика нет. Я выбежала на террасу. У кромки воды разглядела какие-то смутные фигуры. Призрачные, словно мраморные, тела явно принадлежали индейцам. Возможно, они посыпали себя мелом. Я слышала о подобном ритуале индейцев лакота, поклонявшихся предкам, но не встречала ничего подобного в этих местах. Однако прямо сейчас меня не слишком беспокоило, кто они такие, – я увидела, как они затаскивают Улрика в большое каноэ из березовой коры. Невероятно: во второй половине двадцатого века моего мужа похитили индейцы!

С криками «Стойте!» я бросилась к серой воде, но они уже отчалили; брызги воды вызвали странные искажения в воздухе. Один из похитителей забрал наше каноэ. Мышцы перекатывались у него на спине, когда он двигал могучими руками. Тело блестело от масла, украшенная перьями длинная прядь спускалась по спине, словно рана. Лицо покрывала необычная боевая раскраска. Может, это «война скорби» – индейцы начинали ее, когда погибало слишком много воинов? Но зачем они похитили мирного белого мужчину?

Густой туман искажал их фигуры, и постепенно они исчезали из виду. Лишь раз я увидела широко распахнутые глаза Улрика, полные страха за меня. Индейцы быстро гребли в сторону Олд Стром. Ветер снова поднялся, взбивая воду, завихрения тумана складывались в пугающие образы. Затем похитители исчезли. И ветер ушел вместе с ними.

Инстинкты взяли верх над разумом. Во внезапной тишине я начала взывать к воде, к сестринскому разуму, который ощущала даже с берега. Она тут же откликнулась и с готовностью ответила на мою просьбу приблизиться. Если она и не посочувствовала, так хотя бы заинтересовалась мной. Вода хлынула в мое сознание, стала моим миром, и я продолжала торговаться, просить, умолять и предлагать одновременно, и все уложилось в несколько секунд.

Несколько неохотно мне позволили обрести обличье старой царственной повелительницы, которая лежала, недвижимая и мудрая, на глубине под течением, принимая знаки почтения от своих подданных в радиусе тысячи миль.

Потомки легендарных элементалей-прарыб, в фольклоре известные как Потерянные мальки, – сообщество щедрых душ, альтруистичных от рождения, и эта владычица была такой же. Ее огромные жабры лениво двигались, пока она размышляла о моей просьбе.

«Мой долг, – услышала я, – не умереть, но остаться в живых».

«Но жить можно, лишь совершая поступки, – сказала я. – Разве есть среди живущих те, кто ничего не делает, а только существует?»

«Ты дерзкая. Иди, и пусть твоя юность сольется с моей мудростью и телом. И мы найдем существо, которое ты любишь».

Фвулетта, Мать-семга, приняла меня. Она понимала, с какой опасностью я столкнусь.

Столь древние души пережили рождение и смерть планет. Они от природы отважны. Она позволила мне плыть на огромной скорости, чтобы догнать каноэ. Как я и думала, они направлялись не к острову, а прямо в водоворот. Я чувствовала, как течение затягивает меня в воронку, но была слишком опытной, чтобы бояться. У меня плавники. Это моя естественная среда. На протяжении миллионов лет я проплыла тысячи течений и знала: они могут навредить, только если ты будешь с ними бороться.

Вскоре я обогнала каноэ и направилась к поверхности, готовая перевернуть большую лодку и спасти Улрика. Такая же длинная, как и их судно, я не ожидала никаких препятствий и собиралась подпрыгнуть прямо под их днищем. Но, к моему смятению, напряженный хребет мой встретил мощное и неожиданное сопротивление. Каноэ оказалось намного тяжелее, чем выглядело. Я перевела дух. Пока я приходила в себя от удара, лодка клюнула носом, словно ее захватил водоворот. Все вдруг резко изменилось, и у меня не осталось выбора. Я последовала за судном, которое засасывало в воронку. Мое податливое тело выдержало напряжение и давление воды, но и лодка, что, казалось, вот-вот развалится, уцелела.

Сидевшие в ней крепко держались за борта, чтобы их не выбросило наружу. Я хорошенько их разглядела. Их лица с тонкими чертами, свойственными местным лесным индейцам, отличала мертвенная бледность, хотя и не альбинизм. Черные волосы, смазанные жиром, гребнями возвышались на бритых черепах. Взгляды черных сверкающих глаз устремлялись в самое сердце водоворота, и я поняла: они сознательно плывут туда! И мне нужно последовать за ними.

Мы погружались все глубже и глубже в бело-зеленый поток, вокруг поднимались огромные валуны и каменные колонны, и в непостоянной воде размер их непрестанно колебался. Это не естественный природный феномен; я сразу поняла, что перешла из одного мира в другой. Мне становилось все сложнее ориентироваться – валуны меняли форму и размер прямо на глазах, – но я делала все возможное, чтобы продолжать погоню. А затем передо мной возникло нечто размером с «Титаник» – и я ощутила удар по голове. Я тут же ослабела. Забила хвостом, чтобы удержаться. Но другое течение выталкивало меня на поверхность, хотя я и пыталась нырнуть глубже.

Больше не в силах погружаться, измученная, я позволила течению вынести меня к берегу. Фвулетта поняла, что у нас ничего не вышло. Казалось, ей было жаль меня.

– Удачи, сестренка, – сказала она.

Мать-семга возвратилась в свой мир с больной головой, но по какой-то причине, известной лишь ей одной, в благодушном настроении.

Поблагодарив Фвулетту, я вернулась в свое тело и пошла домой так быстро, насколько возможно. Телефона у нас, разумеется, не было. Ближайший – за несколько миль отсюда. Я не могла продолжить преследовать похитителей мужа и потеряла надежду, что когда-нибудь вновь увижу его. Конечно, не у меня одной жизнь полностью изменилась за последние несколько часов, но легче от этого не становилось. Я чувствовала себя совершенно больной, когда решила переодеться.

А затем я заметила нечто, чего не увидела прежде, спеша спасти мужа. Похитители Улрика во время борьбы кое-что потеряли. Вероятно, раньше я этого не обнаружила потому, что оно упало с лестницы и теперь стояло у стены. Круглый предмет, размером с небольшой батут, из украшенной оленьей кожи, натянутой на рамку из ивовых прутьев при помощи ремешков. На обратной стороне имелись ручки, но для щита он был слишком велик. Я видела индейцев с похожими щитами, но они имели несколько другие пропорции. Не то ли это, что называют ловцом снов? Но ловцы выглядели по-другому. Вероятнее всего, это какая-то священная вещь или что-то вроде флага.

Предмет был сделан из белой оленьей кожи, восемь ярко-голубых полос исходили от центра, где находилось выпуклое изображение буревестника, обрамленное ветвями дерева. Сам круг был раскрашен в яркие оттенки синего и красного. Обод украшали алые бусины и иглы дикобраза с насаженным на них разноцветным стеклярусом – мастерски сделанная вещь, настоящее сокровище. Но ее назначение так и осталось тайной.

Я снова прислонила предмет к стене и отправилась на второй этаж, чтобы искупаться и переодеться. Когда вернулась, солнце ярко светило. Может быть, все это мне приснилось? Но у стены так и стоял огромный круг из оленьей кожи, треснувший витраж и другие следы борьбы тоже никуда не делись. Наверное, Улрик услышал, как они вошли, и попал прямо им в руки. Записки не было. Впрочем, я ее и не ждала. Никто не станет просить выкуп.

Я собиралась пойти на заправку. За час бы управилась. Но мне не хотелось уходить – казалось, если я уйду, то не замечу какой-нибудь важный знак или пропущу возвращение Улрика. Вдруг ему удалось сбежать от похитителей, и его тоже вытолкнуло наверх, как и меня? Но я знала, что это безнадежные мечты. Уже готовая выйти наружу, я вдруг услышала, как к дому подъехал автомобиль и кто-то постучал. Исполнившись надежды, несмотря ни на что, я бросилась к двери и открыла ее.

Худощавый мужчина приветственно приподнял шляпу-котелок. Он был одет в аккуратное черное пальто, черные блестящие туфли и держал под мышкой местную газету. Его черные внимательные глаза двигались глубоко в глазницах. От его тонкой странноватой улыбки даже воздух казался холоднее.

– Простите, что я так рано, графиня. У меня сообщение для вашего мужа. Могу я его увидеть?

– Капитан Клостергейм! – оторопела я. Как он нашел меня здесь?

Он сдержанно поклонился.

– Теперь я просто герр Клостергейм, милая леди. Вернулся к своему гражданскому званию. Я снова с церковью, правда, не как профессионал. Мне потребовалось немало времени, чтобы разыскать вас. У меня весьма срочное дело к вашему супругу, и это, как мне кажется, в его интересах.

– Вы ничего не знаете о тех, кто побывал здесь ночью?

– Не понимаю вас, сударыня.

Мне была противна сама мысль о дальнейшем общении со злодеем и бывшим нацистом, союзником Гейнора, кузена Улрика. Может, он и есть тот самый сверхъестественный посредник, которого почувствовал Улрик? В этом я сомневалась. Его духовное присутствие ощущалось весьма сильно, я бы почувствовала заранее. С другой стороны, возможно, только он сможет мне помочь понять, куда забрали Улрика? Поэтому я проявила профессиональную вежливость и пригласила его войти.

Войдя в главную комнату, он тут же подошел к большому кругу, который оставили индейцы.

– Сюда приходили какатанава?

– Прошлой ночью. Что вам об этом известно?

Почти машинально я достала из шкафа двуствольный дробовик и зарядила двумя патронами. Затем навела ствол на Клостергейма. Он обернулся и с удивлением посмотрел на меня.

– Что вы, мадам, у меня и в мыслях ничего плохого, – сказал он, будто поверил, что я пристрелю его на месте.

– Вы узнаёте эту вещь?

– Это чародейский щит племени какатанава, – сказал он. – Некоторые из них верят, что он защитит их в земле духов.

– В земле духов? Значит, туда они отправились?

– Отправились? Нет, конечно. Их земля духов прямо тут. Они относятся к нам с истинным благоговением.

Движением ружья я приказала ему сесть в кожаное кресло. Он с комфортом растекся там. При определенном освещении Клостергейм казался почти двухмерным, черно-белой тенью на фоне темной кожи.

– Тогда куда же они ушли?

Он посмотрел на кресло, словно раньше даже не подозревал, что такое удобство вообще возможно.

– Полагаю, вернулись в свой собственный мир.

– Почему они забрали его?

– Не знаю точно. Я чувствовал, что вам грозит какая-то опасность, и надеялся, что мы сможем поделиться друг с другом информацией.

– Почему это я должна помогать вам, герр Клостергейм? И с чего вы решили помочь нам? Вы – наш враг. Создание Гейнора. Я считала, что вы мертвы.

– В какой-то мере, сударыня. Такова моя судьба. Я же тоже должен хранить верность.

– Кому?

– Своему хозяину.

– Вашего хозяина Владыки Высших Миров разорвали на куски на острове Морн. Я сама видела, как это произошло.

– Гейнор фон Минкт не мой хозяин, леди. Мы были союзниками, но я ему не подчиняюсь. Так было проще объяснять, почему мы появляемся вместе. – Казалось, Клостергейм даже немного обиделся на такое предположение. – Мой хозяин – сущность. Гейнор всего лишь пар. Мой повелитель – Князь Тьмы, Владыка Люцифер.

Я бы рассмеялась, если бы обстоятельства не казались такими странными.

– То есть вы явились сюда из Ада? Там мне следует искать и своего мужа, в Нижнем мире?

– Я действительно явился из Ада, сударыня, но не напрямую, и если бы ваш супруг уже находился там, то и меня бы здесь не было.

– Меня интересует лишь одно: где мой муж?

Он пожал плечами и показал на щит индейцев какатанава.

– Это, без сомнения, поможет, но, скорее всего, и вас тоже убьют.

– Они собираются убить моего мужа?

– Вполне возможно. Однако, говоря «тоже», я имел в виду прежде всего себя. Какатанава ненавидят меня и Гейнора, но интересы Гейнора меня больше не занимают. Наши пути разошлись. Я пошел вперед, он – назад. Теперь я скорее сторонний наблюдатель. – Его лицо, похожее на череп, несколько оживилось.

– Уверена, сюда вы пришли не по зову сердца и не из христианского милосердия, герр Клостергейм.

– Нет, мадам. Я пришел предложить вам союз. Вы когда-нибудь слышали о герое по имени Айанаватта? О нем писал Лонгфелло. По-английски это звучит как «Гайавата». Если не ошибаюсь, его имя упоминается в стихотворениях местных поэтов.

Разумеется, я читала почти забытую ныне, но обладающую гипнотическим воздействием поэму Лонгфелло. Однако в нынешнем настроении мне не хотелось обсуждать шедевры классической американской литературы. И я, должно быть, сообщила об этом, качнув дулом ружья. Клостергейм поднял костлявую руку.

– Уверяю вас, я ни в малейшей мере не издеваюсь. Позвольте преподнести это по-другому.

Он поколебался. Я понимала, перед какой дилеммой стоят все существа, наделенные даром предвидения, или же все те, кто побывал в будущем и видел последствия некоторых действий. Даже обсуждая будущее, мы создаем новую «брану», другую ветвь великого древа мультивселенной. В свою очередь, это творение может изменить планы говорящего, с которыми он явился в другой мир. Поэтому мы обычно очень осторожно сообщаем о том, что знаем. Большинство наших предсказаний звучат так же туманно, как кроссворды газеты «Гардиан».

– Вы знаете, где сейчас Гейнор?

– Думаю, да – учитывая наши с вами теперешние обстоятельства и, разумеется, его, – с привычной осторожностью проговорил он.

– И где же?

– Он может быть там, где находится ваш супруг, – повисла неловкая, но весомая пауза.

– Значит, это были люди Гейнора?

– Отнюдь, сударыня. По крайней мере, так я предполагаю. – Он снова помолчал. – Я пришел предложить вам союз. Подозреваю, вам он даже нужнее. Я ничего, разумеется, не могу гарантировать…

– То есть вы хотите, чтобы я поверила тому, кто, по его же словам, служит Отцу лжи?

– Мадам, у нас общие интересы. Вы ищете своего мужа, а я, как всегда, ищу Грааль.

– Мы не владеем Святым Граалем, герр Клостергейм. Мы даже больше не владеем домом, где он предположительно находился. Неужели вы не заметили, что Восточная Европа теперь находится под защитой Сталина? Может быть, волшебная чаша теперь тоже в руках этого недоучки-священника?

– Сомневаюсь, мадам. Я верю в то, что ваш супруг и Грааль каким-то образом связаны, и если я найду его, то найду и то, что ищу. Разве ради этого не стоит заключить союз?

– Возможно. Тогда скажите мне, как я могу найти мужа и его похитителей.

Клостергейм не собирался выкладывать информацию. Он какое-то время думал, а затем махнул в сторону круглого предмета.

– Этот чародейский щит приведет вас туда. Вам ведь понятно по его размеру, что он нездешний. Если вы поможете ему вернуться туда, откуда он пришел, то, возможно, он возьмет вас с собой.

– Зачем вы все это мне говорите? Почему сами не воспользуетесь щитом?

– Мадам, я, увы, не обладаю вашими способностями и навыками, – сухо, почти с издевкой ответил он. – Я обычный смертный. Даже не демон, мадам. Творение дьявола, знаете ли. Душа, проданная в рабство. Иду куда велят.

– Мне кажется, я помню, что вы восстали против Сатаны. Похоже, разочаровались в нем?

Лицо Клостергейма потемнело. Он поднялся с кресла.

– Моя духовная жизнь вас не касается. – Он взглянул прямо в дуло дробовика и пожал плечами. – У вас есть возможность пойти туда, куда нужно мне.

– Вам нужен проводник? Хотя я понятия не имею, куда забрали Улрика? И знаю даже меньше, чем вы?

– У меня нет вашего дара, – произнес он тихо, играя желваками. – Графиня, мне нужна помощь вашего супруга. – Он словно боролся сам с собой. – Полагаю, пришло время примириться.

– С Люцифером?

– Возможно. Я восстал против своего хозяина, а он, в свою очередь, тоже восстал против своего господина. Я с трудом понимаю эту манию солипсизма и как она возникла. Полжизни мы провели, размышляя о Боге и природе зла. Теперь же владения Сатаны по всей мультивселенной неуклонно сокращаются.

Звучало не слишком оптимистично.

Клостергейм со своим странным извращенным благочестием, кажется, совершенно сошел с ума. Задолго до того как решить выйти замуж за Улрика, я прочла историю его семьи. Добрая половина всех фон Беков сталкивалась со сверхъестественным и либо отрицала его, либо не верила. Сравнительно недавно обнаружили рукопись, что-то вроде родовой летописи, написанную своеобразным почерком на старом немецком языке, но власти Восточной Германии, к несчастью, отправили ее в государственный архив, и мы так и не получили возможность с ней ознакомиться. Говорили, что ее содержание слишком опасно, чтобы его публиковать. Однако мы понимали: она каким-то образом связана со Святым Граалем и дьяволом.

Клостергейм вновь указал на чародейский щит:

– Щит отведет вас к супругу, если, конечно, он еще жив. Мне требуется не проводник, а ключ. Я не умею путешествовать между мирами так легко, как вы. Мало кто на это способен. Я дал вам всю информацию, которую мог, чтобы найти графа Улрика. Он не обладает тем, что мне нужно, но может достать это для меня. Я надеялся, что у него есть ключ.

Я начинала терять интерес к разговору. Решила, что попытаюсь воспользоваться чародейским щитом какатанава. Возможно, следовало вести себя осторожней, но мне отчаянно хотелось последовать за Улриком, и я готова была поверить во что угодно, лишь бы найти его.

– Ключ? – нетерпеливо спросила я.

– Есть и другой способ попасть в мир, куда его забрали. Что-то вроде двери. Возможно, она находится на острове Морн.

– И каким образом Улрик мог бы помочь вам?

– Я надеялся, что дверь в тот мир на Морне, а ключ от двери у вашего супруга. – Он выглядел разочарованно, словно в конце долгого путешествия он так ни к чему и не пришел.

– Уверяю вас, нет у нас никаких таинственных ключей.

– У вас есть меч, – сказал он без всякой надежды. – Черный меч.

– Насколько мне известно, он тоже в руках властей Восточной Германии.

Он посмотрел на меня в полном смятении.

– Он на Востоке?

– Если, конечно, им не завладели русские.

Клостергейм нахмурился.

– Тогда я зря вас потревожил.

– В этом случае… – Я указала дробовиком на дверь.

Он кивнул и направился к выходу.

– Премного вам обязан, мадам. Желаю всего хорошего.

Я с отвращением глядела, как он открывает дверь и уходит, все еще находясь в каком-то тумане. Пошла следом и увидела, что он садится в такси. Это был тот же самый водитель, что привез нас из Инглиштауна. Меня вдруг осенило, я попросила его подождать и зашла внутрь. Торопливо нацарапала короткую записку детям, вышла и попросила водителя отправить ее по почте вместо меня. Когда Клостергейм сел в машину, водитель радостно помахал. Он не почувствовал ни дуновения чего-либо сверхъестественного, ни моего душераздирающего напряжения из-за того невозможного решения, что мне предстояло принять.

После того как они уехали, я вернулась домой и взяла чародейский щит. Меня не интересовали ни амбиции Клостергейма, ни коллизии, в которые он был замешан. Имела значение лишь информация, которой он поделился. Я была готова рискнуть всем, чтобы щит отвел меня к мужу.

Словно в трансе, я вынесла его наружу; порывистый ветер пытался выдрать щит из моих рук, пока я спускалась к пристани. Я сняла верхнюю одежду, бросила щит в воду и, набрав побольше воздуха, нырнула следом. Почувствовала, как он движется подо мной, взобралась на него, как на плот. Ветер выл и кусал кожу, но щит жил собственной жизнью. Он быстро заскользил по волнам к тому острову, что мы посетили. Я ждала, что сейчас он устремится в водоворот, вслед за своими владельцами.

Возможно ли, что чародейский щит живой? Обладает ли он разумом? Или меня сейчас просто разобьет о камни? Пока он, казалось, защищал меня и от ледяных волн, и от порывов холодного ветра.

Я крепко вцепилась в его края. Я держалась даже пальцами ног, а щит брыкался и дергался подо мной.

А затем он вдруг поднялся и быстро двинулся в открытое море, словно пытаясь избежать того, что нам угрожало. Пальцы свело, но я бы все равно держалась за него, живой или мертвой. Силой собственной воли я слилась с огромной плетеной рамой.

И тут щит нырнул. Я не успела набрать воздуха, и жабр у меня тоже больше не было. Он меня сейчас утопит!

Я увидела, как прямо на меня несется высокая зазубренная скала, увидела темные крупные фигуры в бурлящей воде. Прокляла себя за безответственность и глупость, когда в легких не осталось воздуха. Пальцы мои ослабели, краски и звуки начали меркнуть, а щит неумолимо тащило вниз.

Глава вторая

На прибрежье Гитче-Гюми

Девятью девять, семью семь –

Корни небес отыскать не всем.

Уэлдрейк. Пограничная трагедия

Из воды я вынырнула в ослепительный свет. Ничего не видела, слышала лишь дикий вой ветра. Что-то ледяное держало меня. Морозный воздух без малейших усилий оторвал мои пальцы от щита. Перед лицом такой силы моя воля не имела значения. Я попыталась снова ухватиться за раму, но ветер хлестал безжалостно. Если бы я не догадалась раньше, то сейчас, без сомнения, окончательно поняла бы: этот ветер разумен. Это был могущественный элементаль, и он обрушивал свой гнев именно на меня. Я ощущала его злобу, его характер. Почти что видела, как смотрит на меня его лицо. Я не представляла, чем обидела его или почему он преследует меня, – но он меня преследовал.

Противостоять этой силище было совершенно невозможно. Ветер вырвал щит и отбросил нас в разные стороны. Кажется, он собирался меня убить. Я ударилась о воду и потеряла сознание.

Я даже не ждала, что очнусь. Но, придя в себя, к своему удивлению, почувствовала: все хорошо, опасность позади. Я лежала на упругом торфе, укутанная чем-то вроде одеяла. Сладко пахло травой и костром. Мне было тепло. Я расслабилась. И все же осознавала, чего избежала, и помнила о важности своей миссии. Теперь я полностью контролировала себя, хотя едва могла пошевелить даже пальцем! Неужели я попала в мир, куда забрали моего мужа? Здесь ли Улрик? Почему я чувствую себя в безопасности?

Надо мной простиралось серое неспокойное небо. То ли рассветало, то ли, наоборот, сгущались сумерки. Я не могла повернуть голову, чтобы разглядеть горизонт. Только скосить глаза. Надо мной склонилось чье-то лицо, строгое и изумленное.

Совершенно незнакомый мужчина – но я интуитивно чувствовала, что бояться его нет причин. Я нашла своего воображаемого воина. Гладко выбритое лицо с правильными чертами было почти красивым; замысловатые татуировки украшали лоб, щеки, подбородок и кожу черепа. Голова тоже выбрита, если не считать длинной пряди черных блестящих волос с тремя вплетенными орлиными перьями. Здоровый медный цвет кожи указывал на то, что он не из похитителей моего мужа. В ушах серьги; нос и нижняя губа тоже проколоты, и в них вставлены маленькие сапфиры. На висках, щеках и подбородке – следы темно-красной краски. По обе стороны груди длинные белые шрамы. Кожу между шрамами украшал выколотый узор. На мускулистых предплечьях искусные браслеты из самородного золота, вокруг шеи широкая лента из перламутра, похожая на часть доспеха. Татуировки – ярко-красные, зеленые, синие и желтые; я сразу вспомнила, что видела такие же у могущественных шаманов в Южных морях. Наверное, он был знатных кровей, раз демонстрировал свое богатство с таким беспечным вызовом, уверенный, что может его защитить. Темные ироничные глаза рассматривали меня точно так же без всякого стеснения.

– Порой рыболов молит об улове, но получает больше, чем просил, – сказал он; язык я понимала, но не могла определить. Так часто случается с путешествующими по лунным дорогам.

– Вы меня поймали?

– Очевидно. И очень собой горжусь. Оказалось проще, чем я думал. Мне нравится плясать. Я произнес заклинание и вошел в транс, разложил одежды головой к луне и подолом к воде. Сделал так, как меня научили. Вызвал духов ветра. Обратился к воде, чтобы она отдала свое сокровище. И, конечно же, воздух пришел в движение. Подул сильный ветер. Я слышал все это в трансе, будто издалека. Когда же я наконец открыл глаза, то нашел тебя – и укрыл одеждами, чтобы сберечь твое здоровье и скромность, и еще потому, что этого требует заклинание.

Он говорил иронично, дружелюбно, словно слегка посмеиваясь над самим собой.

– Я была обнажена?

Теперь я ощутила мягкую звериную шкуру – голой кожей. Как бы мы ни относились к тому, чтобы отбирать жизнь у живых существ, перед этим ощущением трудно устоять. И хотя я обычно принимала традиции той культуры, где находилась, нагота меня не слишком беспокоила. Передо мной стоял более насущный вопрос.

– Что с чародейским щитом?

Он нахмурился:

– Боевым щитом какатанава? Так он твой?

– Что с ним случилось? Я попала в очень сильный ветер, похоже, разумный. Он специально оторвал меня от щита.

Воин смотрел виновато:

– Позволь напомнить: я находился в трансе… но, кажется, заметил, как что-то улетело в том направлении. Может, это демон ветра? – Он указал на поросший лесом холм по другую сторону озера. – Так, значит, это чародейский щит, и его украл демон? Или он сбежал от вас обоих и отправился домой, к своему хозяину?

– Без меня, – с горечью произнесла я, только-только начиная осознавать, что этот человек с помощью магии каким-то образом спас мою жизнь. Но кто помешал мне последовать за Улриком, он или элементаль?

– Этот щит связывал меня с мужем. И он теперь может быть где угодно в мультивселенной.

– Значит, ты не из племени какатанава? Прости меня, я слышал, что они приняли в свои ряды одного из ваших, но не двоих.

Он явно находился в замешательстве, но до него наконец что-то начинало доходить.

– Я не какатанава. – В моем голосе прорывалось отчаяние, я больше не могла совладать с эмоциями. – Но я ищу хозяина щита.

Он отреагировал как настоящий джентльмен. Кажется, понял, что здесь задействованы сверхъестественные силы, и задумался, склонив голову.

– А где его хозяин? Вы знаете?

Я завозилась под мягкой кожаной шкурой. Житель леса извинился, изящно преклонил колено и развязал узел.

– Наверняка вместе с соплеменниками, – сказал он. – Именно туда я и направляюсь, и это меня утешает. Не знаю, как они примут меня. Мне суждено донести до них свою мудрость. Судьба начинает плести узор задолго до того, как мы его поймем. Мы пойдем вместе, раз того требует наше общее предназначение. Вместе мы станем сильнее. Каждый достигнет своей цели, но таким образом все разрешится.

Я не поняла его. Встала, кутаясь в накидку. Она была сделана из кожи белого бизона и украшена разнообразными религиозными символами. Я огляделась. Рассвет только что наступил, и солнце начало подниматься, отражаясь в спокойной глади воды, словно в зеркале.

– Если вы сообщите мне свое имя, призвание и что вам от меня нужно, я буду чувствовать себя намного лучше.

Он виновато улыбнулся и начал сворачивать бивак. Позади него, над дальними вершинами огромной горной цепи, вставало солнце, чей золотистый свет омывал лес и луг, касаясь маленькой хижины, возведенной на поросшем травой берегу озера. Над типи поднималась тонкая струйка серого дыма. Скромное жилище охотника. Шкуры, покрывавшие его, во время холодов можно было использовать вместо шубы, а из шестов сделать волокуши, чтобы переносить вещи. Охотничья собака тоже могла тянуть волокушу, но собаки я не заметила. Тени постепенно растворялись, и свет стал не таким ярким, когда солнце начало подниматься в чистое небо.

Индеец пребывал в приподнятом настроении. Он был очарователен. От него не исходило угрозы, лишь ощущение твердого характера и физической силы. Не означают ли его татуировки и украшения, что он шаман или вождь? Индеец явно привык, чтобы ему подчинялись.

Стало очевидно: я уже не на побережье Новой Шотландии; но окружающий ландшафт не слишком отличался от тех мест, что я покинула. Вообще-то все казалось смутно знакомым. Может быть, это озеро Верхнее?

На заросшем травой берегу стояло большое, искусно сделанное каноэ из блестящей березовой коры; отделанные медью края лодки венчали деревянные вставки с нанесенными священными символами. И ни души вокруг. Словно мы находились на заре мира, в поистине девственной Америке. Все еще стояла ранняя осень, хотя в освежающем ветре ощущалось дуновение зимы. Ветер меня не слишком тревожил. Я спросила своего спутника, что это за озеро.

– Я родился недалеко отсюда. Обычно его называют Гитче-Гюми, – сказал он. – Тебе знакома поэма Лонгфелло?

– Насколько понимаю, Лонгфелло в процессе написания смешал с полдюжины языков и переврал все названия и имена. – Я словно извинялась за представителя своей культуры, как это принято, но тут же вспомнила слова Клостергейма. Отчего-то я была уверена, что этот человек не просто современный романтик, изображающий индейца из дикого леса. Не сомневалась: даже если глядеть внимательнее, вряд ли поблизости обнаружится припаркованный автофургон!

Этот человек был настоящим. Он улыбнулся моим словам:

– Нет ничего плохого в том, что добавил Лонгфелло. Ритуалы никуда не делись, хоть он их и немного приукрасил. Женщин вообще никто не просил рассказывать их историю, так что их ритуалы так и остались тайными и неизмененными. Есть множество способов отделить дух от плоти. Я могу, конечно, оспорить то, чего старина Лонгфелло не упомянул и что прибавил, но моя судьба – принести свет в мою собственную историю. И именно такая судьба мне грезится во время этого путешествия. Я должен восстановить миф и обратиться к великой сути Америки. – Кажется, серьезность слов его смутила, и он снова улыбнулся. – Словно я собираюсь передать духовное руководство нацией кучке необразованных католических миссионеров! Без Белой Буйволицы не будет триединства, как у триптиха с утерянной частью. Тот нелепый финал, что написал Лонгфелло, был подачкой педантам из высшего общества, он даже хуже, чем сентиментальное окончание «Холодного дома» Диккенса. Или это были «Большие надежды»?

– Я почти ничего не знаю о Диккенсе, – сказала я.

– Что ж, – ответил он, – и у меня не было возможности с ним познакомиться.

Индеец слегка нахмурился и посмотрел на меня:

– Не хочу ставить себе в заслугу то, на что не имею права. Мне суждено объединить нации, но я могу потерпеть неудачу там, где преуспеет мое альтер эго. Один неверный шаг, и все изменится. Ты же знаешь, как это трудно.

Он снова нахмурился и задумался.

– Вы бы лучше представились, – сказала я, вряд ли ожидая, что он ответит.

Он извинился.

– Я Айанаватта. Лонгфелло предпочел назвать меня Гайаватой. Мать моя из племени могавков, а отец был гуроном. Я обнаружил свою историю в поэме, когда во сне отправился в будущее. Вот. У меня есть кое-что для тебя…

Он бросил мне длинную рубаху из тонкой кожи, и я легко натянула ее – сидела она очень хорошо. Неужели он берет с собой в дорогу такие вещи? Он громко рассмеялся и объяснил, что последний, кто попытался его убить, был примерно моего размера.

Айанаватта умело разобрал типи. Чтобы потушить огонь, он просто закрыл крышку на горшке, где хранил угли, и обернул его сырой шкурой. Вещи из хижины он завернул в шкуры и связал в плотный тюк. Горшок с углями закрепил на самом верху. Теперь я увидела, что шесты были заостренными с одного конца копьями. Он уложил их на дно каноэ, а тюк поместил посередине. Весь бивак он собрал, почти не прикладывая усилий.

– Похоже, вы хорошо знакомы с английской литературой, – заметила я.

– Я многим ей обязан. Как я уже сказал, благодаря поэме Лонгфелло я узнал свою судьбу. Наступило время моего первого настоящего путешествия во сне. Я видел сон – четыре пера. Я решил – он означает, что я должен найти четырех орлов в местах четырех ветров. Сначала я поехал в пустыню по северной тропе, которая зовется «Орел», потому что думал, что в этом и заключается смысл сна. Она привела меня в горы. Тропа оказалась ложной. Но, оставив ее, я оказался в Бостоне в нужное время. Я хотел понять, существует ли какой-то миф, связанный со мной. И если да, то куда надо отправиться, чтобы он стал правдой. Ты и сама понимаешь, в чем заключается ирония. Я попал в далекое будущее через много лет после своей смерти. Я приобрел странные навыки. Научился читать на языке этого нового народа, чья внешность сперва так поразила меня. В тех краях обитало множество дружественных душ, и они с радостью помогали мне, хотя самодовольная буржуазия часто высказывалась против моего появления. Однако чтение на их языке стало частью моего первого настоящего духовного путешествия. Однажды я открыл свой дух будущему и увидел не только как появилось племя хауденосауни, людей, живущих под одной крышей, но и что придет после них, если я не пройду по определенной тропе. Чтобы найти то будущее, которого желаю, мне нужно по возможности сохранить ближайшее будущее таким, какое оно есть.

– А вас не оскорбили взгляды Лонгфелло на мифологию коренных народов?

– Лонгфелло был гениален, добр и весел. И ужасно волосат. От своих предков могавков я унаследовал нелюбовь к растительности на мужском теле. Оказывается, римляне придерживались таких же взглядов. Но добросердечие поэта пересилило мои предрассудки насчет его внешности. У него была необычная пружинистая походка, он подпрыгивал, когда ходил. Помню, мне казалось, что он слишком тепло одевается, не по погоде, а он, вероятно, считал, что я одеваюсь слишком легко. Тогда еще у меня не было этого, – со скромной гордостью он указал на свои татуировки. – Сначала я заинтересовался трансценденталистами. Эмерсон собирался познакомить меня с Торо, но в этот день в Паркер-хаус неожиданно приехал Лонгфелло. По воле случая мы с ним разговорились. Он до конца не верил, что я настоящий. Он был настолько погружен в свою поэму, что, как мне кажется, начал подозревать, что я существую лишь в его воображении. Когда Эмерсон представил нас друг другу, он решил, что я какой-то благородный дикарь. – Айанаватта тихо засмеялся. – Торо, полагаю, счел меня несколько грубым. Но Лонгфелло был добр до невозможности. Эта встреча стала судьбоносной и сыграла важную роль в его жизни. Я понял его поэму как пророчество о том, какой след я оставлю в этом мире. Четыре пера из сна, которые я по ошибке принял за орлиные, разумеется, были перьями для письма. Четыре писателя! Я неверно истолковал сон, но все-таки сделал все правильно. Тут вмешалась сама удача. Я был слишком неопытен. В первый раз посетил астральный мир в физическом теле. К сожалению, эта часть путешествия закончилась. Я не знаю, увижу ли когда-нибудь книгу снова.

Айанаватта свернул подстилку с привычной аккуратностью и быстротой человека, живущего под открытым небом.

– Знаешь, в этих местах мы носим вампум, чтобы он напоминал нам о мудрости и наших словах. – Он показал на замысловатый пояс, который поддерживал кожаные штаны. – Узор можно трактовать так же разнообразно, как Библию, Джойса или американскую конституцию. Иногда наши советы напоминают собрания французских постмодернистов!

– Вы можете отвести меня к мужу? – Я начала понимать, что Айанаватта из тех людей, что любят пофилософствовать и могут говорить часами, если их не остановишь.

– А он у какатанава?

– Думаю, да.

– Тогда я могу отвести тебя к ним, – голос его смягчился, – По крайней мере, мне не снилось, что нельзя этого делать. Возможно, твой муж подружился или еще подружится с моим другом Давандадой, которого еще называют Белым Вороном. – Он замолчал и виновато посмотрел на меня. – Я слишком много болтаю и делаю слишком дикие предположения. Привык говорить сам с собой. За последние четыре года у меня не было возможности просто побеседовать с образованным человеком. А ты… ты – благословение. Это был мой лучший танец, должен признаться. Я ждал, что к нашей троице присоединится немногословная полубогиня, но даже не думал, что ты окажешься человеком. Сон подсказывает мне, что делать, а не чего ожидать. Плохой ветер поднимается против нас, а я даже не знаю почему. Сны порой сбивают с толку.

– А вы всегда действуете в соответствии со снами? – спросила я, заинтригованная его словами. В конце концов, в этой области я разбиралась достаточно хорошо.

– Только после размышления. И только если подходящая пляска или песня создает гармонию в соединенных мирах. Я всегда был склонен к духовному.

Он принялся аккуратно счищать грязь с красивых весел, вырезанных из твердого дерева; изгиб говорил о том, что их можно было использовать и как боевые топоры. Лук и колчан со стрелами он уже закрепил в каноэ. Айанаватта помолчал немного.

– Белая Буйволица, я совершаю долгое духовное путешествие. Я начал его много лет назад в родных лесах, тебе они известны как верхний Нью-Йорк. Я связан судьбой с другими и должен совершить великие дела, но не стану говорить об этой части своей судьбы. Когда же дело свершится, я наконец обрету мудрость и силу, чтобы говорить с советом народов, и тогда начнется последняя часть моей судьбы.

– А как же какатанава? Они тоже войдут в совет?

– Они не являются нашими братьями. У них свой совет.

Мне показалось, что за чрезмерной политической наивностью он пытается скрыть смятение.

– Почему вы называете меня Белой Буйволицей? И зачем мне идти с вами, если я ищу мужа?

– Из-за легенды. Ее необходимо воплотить. Она все еще не стала реальностью. Думаю, что наши истории слились. Должны были слиться. Иначе произойдет диссонанс. Твое имя, одно из многих, прозвучало в пророчестве. Хочешь, чтобы я называл тебя по-другому?

– Если у меня есть выбор, я бы предпочла, чтобы меня называли графиней фон Бек, – сказала я. На языке, на котором мы говорили, это звучало гораздо длиннее, чем то имя, которым называл меня он.

Он улыбнулся, приняв мои слова за шутку.

– Надеюсь, графиня, ты все-таки пойдешь со мной, потому что только вдвоем мы сможем найти твоего мужа. Умеешь плавать на каноэ? Мы переплывем Сияющую воду и за день доберемся до устья Ревущей реки, – сказал он, определенно с некоторой насмешкой.

Во второй раз за последние сутки я сидела в лодке. Каноэ Айанаватты двигалось очень ловко, словно разумное существо, судя по его реакции. Иногда оно едва касалось воды. Пока мы гребли, я спросила индейца, как далеко находится селение какатанава.

– Я бы не назвал это селением. Их общинный дом находится на северо-западе, довольно далеко отсюда.

– Почему они похитили моего мужа? Неужели на их территории нет полиции?

– Я мало знаю о племени какатанава. Их обычаи отличаются от наших.

– И что это за таинственное племя? Они демоны? Людоеды?

Он смущенно рассмеялся и продолжал грести в кристально чистой воде. Невозможно было не восхититься его хорошо сложенным телом.

– Может, я демонизирую их. Ты же знаешь, народные сказки иногда преувеличивают. Но раньше они не похищали смертных. Так что их намерения могут быть и добрыми. Говорю это не для того, чтобы успокоить тебя, просто хочу, чтобы ты знала: раньше они никогда не причиняли нам зла.

Я подумала, что, возможно, делаю слишком много предположений, но все равно спросила:

– А мы еще в Америке?

– Я называю этот континент по-другому. Но если ты живешь во времена после Лонгфелло, то твое время далеко в будущем.

Подобные временные скачки – обычное дело в мирах грез.

– Выходит, по христианскому календарю сейчас примерно 1550 год?

Он покачал головой, ветер взъерошил орлиные перья. Я вдруг поняла, что прежде никогда не видела таких ярких красок. Свет искрился и плясал на них. Может быть, перья тоже магические?

Айанаватта перестал грести. Каноэ продолжало скользить по ярко-голубой воде. Запах сосен и влажной травы доносился с дальнего берега.

– Вообще-то, согласно календарю, сейчас 1135 год от рождества Христова. Норманнское завоевание Англии началось шестьдесят девять лет назад. Думаю, что его специально собирались приурочить к затмению. Что ж, они выбрали не то затмение. Пытались потом доказать, что мы позаимствовали идею демократической федерации у них. – Он засмеялся и покачал головой. – А до этого был еще Лейф Эрикссон. Ребенком я случайно встретил норманна, чья колония появилась всего лишь сто лет назад. Можно назвать его Последним Викингом. Бедное, примитивное существо, почти все его племя истребили алгонкины. Если честно, сначала я принял его за исхудавшего медведя… Они называли это место Винландом, землей вина. Он был ожесточен, как и его отец и дед. Эрикссоны обманули его предков, рассказывая истории о винограде и безбрежных пшеничных полях. А на деле им достались плохая погода, смерть без отпущения грехов и злобные туземцы, что превосходили их числом. Они называли нас «крикунами» или «скрелингами». Я слышал, племя каюга, что выжило после эпидемии, приняло нескольких норманнских женщин и детей. Но они были последними из викингов.

Айанаватта не замолкал, возмещая долгие годы молчания, за которые у него скопилось немало интересных историй и рассуждений. Теперь, когда я знала, что мы ищем племя какатанава, мне хотелось как можно скорее отыскать Улрика.

Существовала вероятность, что мы прибудем до того, как появится он, такова уж природа времени. Бесконечные речи Айанаватты отчего-то успокаивали меня, и я больше не волновалась о том, что Улрик в опасности и ему причинят вред; вдобавок я больше не была так уверена, что за похищением стоит князь Гейнор. Тайна, разумеется, так и осталась тайной, но, по крайней мере, у меня появился союзник, знакомый с этим миром.

Везет же мне: уже в который раз меня занесло в чужой сон. На меня напал ветер, теперь я уже не сомневалась. Воздушный демон. Элементаль.

Айанаватта был абсолютно в этом уверен. Вне всяких сомнений, с тех пор как начался последний этап его духовного путешествия и он оказался в знакомом мире, индеец преодолел множество препятствий. Я даже представляла, что ему пришлось вытерпеть. Но он нес бремя своего опыта довольно легко.

Течение аккуратно вынесло наше каноэ к дальнему берегу озера. Отдыхая, Айанаватта достал из котомки тонкую костяную флейту. К моему удивлению, он заиграл негромкую сложную мелодию, пронзительную и завораживающую; она эхом разносилась по окружающим холмам и горам, и казалось, что ее подхватил целый оркестр. Стая цапель неожиданно взмыла ввысь из камышовых зарослей, словно решив станцевать под чарующую музыку воздушный балет.

Айанаватта перестал играть и, воспользовавшись возможностью, обратился к птицам с короткой вдохновенной речью. Я начинала привыкать, что он относится к животным как к равным и напрямую общается с ними, словно они понимают каждый нюанс каждой его фразы. Возможно, они и в самом деле понимали. Вопреки своим страхам я получала огромное удовольствие от столь необычного опыта. Меня переполняло яркое ощущение благополучия. Несмотря на присутствие Айанаватты, я уже много лет не ощущала такого одиночества, и я начала ценить его, уверенность моя росла, словно я заразилась от индейца его радостным уважением к окружающему миру.

К вечеру мы достигли устья реки на дальнем берегу озера. Мы вытащили каноэ на берег, и Айанаватта достал из котомки штаны и плед. Штаны я с благодарностью натянула, в накидку завернулась. Воздух стал холоднее, солнце изливало алые лучи на вершины гор и тенистые заросли тростника. Вождь осторожно развел огонь и приготовил очень вкусную кашу, извиняясь, что не наловил рыбы, поскольку был очень занят – вспоминал встречу с Готорном, которая его разочаровала. Он пообещал, что утром рыба будет.

Вскоре он уже рассказывал мне об извращенных религиозных традициях народа майя, который он посетил в самом начале своего путешествия. Их странные ереси приводили его, отшельника, воина и рассказчика, в смятение. Насколько я поняла, все сводилось к тому, что майяские священники отказывались принимать разные мнения. Все страхи насчет Улрика окончательно улеглись, и я погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Утром верный своему слову благородный могавк насадил на копье двух жирных форелей, приправил их травами и приготовил вкусный завтрак. Он еще немного рассказал мне о своих путешествиях по снам, о разных физических и духовных испытаниях, которые ему пришлось вынести, чтобы достичь этого уровня силы. Мне сразу вспомнилась философия японских самураев, которые могли сочинить хокку во время поединка. Щеголеватая внешность Айанаватты в диких местах свидетельствовала о том, что у него имелся не только вкус. Он предупреждал потенциальных врагов о силе, с которой им предстоит столкнуться. Я путешествовала одна и понимала, насколько это опасно, – необходимо все время выглядеть хладнокровным и уверенным, иначе тебя убьют или ограбят в очередной заварушке. В любом случае, я с завистью смотрела на лук и стрелы Айанаватты и даже на его пару боевых дубинок.

Я думала, после завтрака мы сразу отправимся в путь. Но вместо этого Айанаватта сел, скрестив ноги, достал прекрасную резную курительную чашу из красного камня и набил ее травами из кисета. Затем торжественно приладил пустую камышинку к отверстию, проделанному в дне чаши. Взял пучок сухой травы из костра, аккуратно разжег трубку и глубоко втянул дым в легкие, затем выпустил его во все четыре стороны Земли, благодаря мир за его благоволение. На лице его появилось удовлетворенное выражение, индеец передал трубку мне. С некоторой опаской я последовала его примеру. Курение я ненавидела всей душой. Но травы в трубке пахли сладко, и дым мягко окутывал горло. Я предположила, что он смешал табак с коноплей, сушеной мятой и ивовой корой. Я не курильщик, но секрет этой благодатной смеси давно утерян в мире Улрика. Это была настоящая трубка мира. Я расслабилась, но в то же время мой ум обострился. Мир стал казаться насыщенным и живым.

Вскоре Айанаватта поднялся, полный величественного достоинства. Он явно находился в состоянии, близком к трансу. Медленно запел, ритмичная песня напоминала звуки ветра, тихий шепот воды, раскаты грома вдали. Продолжая песню, он начал танцевать, громко топая по земле во время исполнения сложных па. Каждое движение имело особый смысл. И хотя я не была готова к подобному представлению, оно меня сильно тронуло. Я понимала, что он вплетает свою сущность в ткань миров. Эти ритуалы открывали для него тропы. В отличие от меня, он не имел природной способности путешествовать между мирами.

Однако ритуал закончился довольно быстро. Айанаватта несколько смущенно извинился и сказал, что, раз уж мы теперь путешествуем вместе, он надеется, что я прощу, если он время от времени будет исполнять подобные ритуалы. Это было важной частью его религии, так же как моя необходимость молиться про себя пять раз в день.

Я не возражала. Знала, что в некоторых культурах люди всю жизнь посвящают тому, чтобы научиться путешествовать по мирам, и обычно умирают раньше, чем успевают чему-нибудь научиться. У меня же это получалось само собой с раннего детства, ведь дар мне достался от родителей. Большинству людей это вообще недоступно, у других получается с огромным трудом. Путешественники по лунным дорогам не имеют почти ничего общего, кроме способностей. В мусраме нас учили тонкостям ремесла и объясняли, какую ответственность несут путешественники.

Даже мне с моим неумением ориентироваться в пространстве не потребовалось слишком много времени, чтобы понять: река, по которой мы сплавлялись вниз по течению, течет не с севера на юг. Судя по положению солнца, мы направлялись на восток. Айанаватта подтвердил это.

– Путь к какатанава труден, – сказал он. – И приближаться к ним стоит лишь при наличии соответствующих амулетов и заклинаний. По крайней мере, так говорится в пророчестве. Невозможно прийти туда напрямую, подобно тому, как и лунные дороги идут окольными путями. И все же я не совсем понял, чего нам ждать, великанов или драконов. Надеюсь, во сне скоро это пойму.

Дальше он объяснять не стал.

Я сидела в передней части каноэ, и мы гребли вниз по реке довольно быстро; на обоих скалистых берегах, у которых бурлила вода, росли могучие сосны. В воздухе висела водяная дымка, над нами начали сгущаться тучи, грозя разразиться дождем.

Прежде чем дождь наконец пошел, река повернула в сторону, разлилась, затихла и успокоилась, словно озеро; вдалеке возвышались горы, лес превратился в покрывало из красных, золотых, коричневых и зеленых лоскутов – осенние листья начали менять цвет. Все это великолепие отражалось в глубинах реки. Тяжелые капли упали на спокойную воду, придав дополнительное ощущение безмятежности, быстрое течение осталось далеко позади. Нам пришлось грести сильнее просто для того, чтобы двигаться с нормальной скоростью.

Я понимала, что нет необходимости теперь торопиться, но все равно продолжала беспокоиться. По мере того как мы приближались к землям племени какатанава, я представляла себе десятки различных смертей, которые могли постигнуть моего любимого. Но ведь я все-таки дочь крадущей сны. Я знала тонкости ремесла. Прямой путь почти всегда не самый лучший. Большую часть времени мне удавалось держать свои чувства в узде, но так тяжело мне еще никогда не бывало.

Айанаватта стал неожиданно немногословен. Когда я обернулась и заметила, что река успокоилась, он лишь кивнул. Я поняла, что он не просто гребет, а еще и прислушивается, склонив голову набок. Чего он ждет? Опасности? Аллигаторы в этих холодных водах не обитают.

Я было задала вопрос, но он знаком приказал мне молчать. Ветер усиливался, и он пытался расслышать что-то сквозь вой порывов. Айанаватта наклонился вправо, словно ожидая чего-то. Затем, видимо, не услыхав того, что ожидал, он наклонился вперед, где сидела я, и пробормотал:

– У меня есть могущественные враги, теперь они стали и твоими врагами. Но у нас есть амулет, и он защитит нас, если мы проявим смелость.

Я задрожала от неожиданного холода. Решила напомнить, что я тут не для того, чтобы помогать в его духовных исканиях, а чтобы разыскать своего мужа. Если бы моя мать не исчезла, вероятнее всего, окончательно погрузившись в сон, который собиралась украсть, она бы стала гораздо более полезным союзником для Айанаватты, чем я. Но сейчас она, скорее всего, даже не помнила своего имени.

Я слишком хорошо понимала Игру Времени. Мать передала мне почти все, что я знаю, остальному же меня научили мастера-мухамирим в Марракеше. Но мне все время приходилось себе напоминать, что время – это поле с различными свойствами и измерениями. Думать о нем как о чем-то линейном значит стать его рабом. Добрая половина того, что должен знать путешественник по лунным дорогам, включает в себя понимание сущности времени, насколько ее вообще возможно понять. Знания дают свободу. Они позволяют нам контролировать время. Однако, хоть я и не знаю почему, по лунным дорогам путешествует гораздо больше женщин, чем мужчин, и самые легендарные путешественники – женщины. Говорят, женщины лучше мужчин приспосабливаются к Хаосу и могут работать с ним. Существуют, разумеется, и исключения. Даже самые умные мужчины склонны идти напролом, сквозь препятствия. Но когда дело доходит до огромных змей, они гораздо лучше женщин справляются с каменным копьем.

Эта мысль пришла мне в голову, когда я зачарованно смотрела, как из реки поднимается длинная блестящая шея, затмившая свет. С огромного тела стекали мощные струи воды, грозившие перевернуть каноэ. Айанаватта крикнул, чтобы я выровняла лодку, а затем взял одно копье из тех, что лежали у него под ногами, и умело метнул его в плотную на вид кожу. Копье вонзилось глубоко, словно в кучу мокрой стружки, вода забурлила, тварь зашипела, затем застонала. Такого я не ожидала. Голос походил на человеческий, и это сбивало с толку. Тварь забилась и, освободившись от копья, поплыла вверх по течению, время от времени издавая стоны. Голова рассекала воду, оставляя на воде тонкую ленту желтой сукровицы, похожей на дым.

– Ничего подобного не видела с Нижнего девона. – Я все еще дрожала. Слово «пожирать» наполнилось для меня новым смыслом. – Оно что, хотело напасть на нас?

– Вероятно, надеялось съесть. Но по всей реке их называют трусливыми змеями. Как ты видела, его нетрудно отогнать, но если бы оно перевернуло каноэ, мы бы попали в беду.

Хотя меня и учили думать нелинейно, я понимала, что в этом мире гигантские водяные змеи давно вымерли. Я сказала об этом Айанаватте, пока он направлял лодку туда, где в заросших камышом водах древком вверх плавало его копье. Резкий сосновый запах и птичий гам доносились с берега, и я проникалась запахами и звуками, чтобы успокоиться.

Сверхъестественный мир был мне знаком намного лучше, чем тот, что мой муж настоятельно называл «нормальным», но меня раздражало, что пришлось лишний раз рисковать в поисках Улрика. Я поделилась этим с Айанаваттой.

Князь могавков успокоил меня. Он просто плывет по течению сна. А это значит, что мое собственное путешествие переплетается с его путешествием, и, пока мы будем придерживаться плана, не совершая серьезных ошибок, наши поиски ждет успех. Мы оба обретем желаемое.

Ветер хлестал нас, пытаясь сорвать одежду. Я поплотнее закуталась в накидку. Айанаватта почти не замечал, что температура упала. Он сожалел, что мы подверглись «доисторической» опасности. Такие аномалии, сказал он, стали происходить все чаще. Он считал, что источник наших проблем что-то нарушил в этом мире. На пастбищах великих прерий достаточно добычи для хищных зверей. Но в последнее время они начали мигрировать на юг, и из-за изменения климата их стало все больше.

Я заметила, что стало ощутимо холоднее.

Айанаватта, все так же не обращая внимания на холод, вздохнул:

– Когда-то здешние места стояли нетронутыми. Раньше змеи никогда не спускались так низко по течению. Это значит, что вся рыба в реке скоро исчезнет, и не успеешь даже глазом моргнуть, как нарушится весь естественный порядок вещей. Последствия будут катастрофическими. Оседлый образ жизни станет невозможно вести. Ты видела хоть одно поселение на берегах? Разумеется, нет! А раньше здесь было так хорошо. Девушки махали тебе вслед. Люди приглашали к себе, чтобы послушать истории…

Ворча, он продолжал машинально работать веслом. Встреча с речным змеем не столько напугала его, сколько вывела из себя. Даже я не испугалась зверя. Заведенный порядок и ход путешествия были нарушены, и, кроме того, Айанаватта беспокоился о ветре.

Он снова удивил меня. Он замечал все и вся, хотя казалось, что он погружен в свои речи. Для таких людей слова иногда являются препятствием, глазом бури, местом, откуда они могут наблюдать за миром (хотя сам мир ничего не замечает).

Ветер – король прерии, продолжил Айанаватта. Он – самая важная сила. Айанаватта начал подозревать, что мы как-то разозлили его.

Он перестал грести и вытащил флейту. Выдул несколько пробных нот, а затем заиграл пронзительную медленную мелодию, что разнеслась эхом до дальних гор, а потом вернулась обратно, и казалось – весь мир запел вместе с ним.

Ветер вдруг затих. И когда это случилось, флейта Айанаватты тоже замолчала.

Невероятная красота вокруг нас, что казалась вечной, начала изменяться, когда свет погас и сгустились сумерки. С реки доносилось бормотание и шепот.

Айанаватта сказал, что пороги мы пройдем завтра, а пока нужно до заката разбить бивак. Он пообещал, что сейчас наловит рыбы, если змей что-нибудь оставил.

Когда утром я проснулась, индеец исчез. Лишь ленивый дымок вился над костром, и было слышно, как плещет вода и меланхолично плачет речная птица. Подо мной задрожала земля. Неужели это пороги, о которых мы говорили вчера?

Я быстро встала, почти поверив, что это землетрясение. Слышно было, как громко и пронзительно квакают лягушки и стрекочут насекомые. Чувствовался запах дыма и густой землистый аромат сосен, кисловатый – дубов и сладкий – пепла. Птицы порхали над головой, хлопая крыльями, а затем раздался грохот воды. Я посмотрела вверх и увидела ястреба, несущего в когтях птицу. Задумалась, нет ли какого-то магического смысла в том, что я увидела.

Земля снова содрогнулась, в лесу затрещали деревья. Я поискала глазами лук и стрелы Айанаватты, но не нашла. Только копья лежали на дне лодки, и я вооружилась. Но почти сразу поняла, что каменное копье, даже магическое, не особо поможет новичку. Из глубины леса, разбрасывая поломанные ветви и листья, появилось нечто фантастическое – и нависло надо мной.

Я видела домашних слонов, каких используют в Азии. Но никогда не видела человека, сидящего на спине черного шерстистого мамонта с длинными бивнями, что огибают пространство площадью по меньшей мере футов в двадцать!

Приближающийся наездник выглядел почти как местный воин, лишь одежда немного отличалась; на лице черная раскраска, на бритой голове – длинная прядь волос, в левой руке – копье и боевой щит. Правой он сжимал узорчатый повод своего огромного скакуна. Рост наездника определить было трудно, но сразу стало ясно, что мамонт немолод.

Потрескавшиеся старые бивни были перевязаны, но легко могли убить любого, кто осмелился бы напасть на его седока.

Сердце мое бешено заколотилось. Я пыталась найти хоть какое-то преимущество. В последний момент мамонт миролюбиво поднял хобот. В тот же самый миг и воин в боевой раскраске поднял руку, чтобы успокоить меня.

Мамонт склонился вперед и встал на колени, пришелец беззаботно скатился со спины зверя и спрыгнул на землю.

Тон его голоса совершенно не сочетался с жуткой черной маской.

– Пророчество подсказало мне, что здесь я встречу своего друга Айанаватту, и намекнуло, что с ним будет спутник. Извини, если я потревожил тебя. Пожалуйста, прости за раскраску смерти. У меня только что состоялась довольно напряженная дискуссия.

Разукрашенный человек вел себя с таким же достоинством, как и Айанаватта, но что-то в его движениях показалось мне очень знакомым. Его настроение, однако, было более угрюмым. На черной маске лица ярко горели два рубиновых глаза. Я подняла копье и сделала шаг назад. Мне стало не по себе, когда я узнала его.

Молча, словно зачарованная, я ждала, пока он приблизится.

Глава третья

Князь прерии

Не спрашивай, откуда я пришел,

Как имя мне, кто мой народ.

Не спрашивай, куда мой путь ведет.

Я прозорливец Давандада,

Певец, несущий людям весть.

С копьем в руке борюсь за справедливость.

Я тот, кто на Восток принес Закон.

Искать поклялся и молчать об этом.

У. С. Харт. Творец законов

Разумеется, это был тот самый юноша, которого я видела в доме. Краска толстым слоем покрывала его лицо, поэтому узнала я его лишь по белым кистям рук и красным глазам. Он же, кажется, меня совсем не узнал и выглядел слегка разочарованным.

– Ты знаешь, где Айанаватта?

Я предположила, что мой спутник, должно быть, не обнаружил в реке рыбы и пошел охотиться в лес, так как его лук и копье исчезли.

– Нам предстоит поохотиться на крупную дичь, – сказал пришелец. – Наконец-то я нашел его. Я бы и раньше с ним связался, если бы смог лучше понять свой сон о пигмеях, – произнес он извиняющимся тоном. Затем юноша вскочил на своего толстокожего мохнатого «скакуна» и повел его к водопою. Я любовалась узорчатым потником и украшенной бусинами сбруей. К резному деревянному седлу был приторочен длинный расписной колчан, из него торчали острые металлические наконечники копий. Седло и часть уздечки покрывали шкуры выдр и бобров. Мамонт, вернее, мамонтиха выглядела не лучшим образом. Вокруг рта и на хоботе виднелись седые отметины, бивни пожелтели и потрескались, но двигалось животное с поразительной скоростью. Мамонтиха грациозно повернула огромную голову и посмотрела мне прямо в глаза, словно хотела убедиться, что я достаточно дружелюбна. Успокоившись, она аккуратно погрузила хобот в холодную воду и от удовольствия завиляла мохнатым хвостом.

Когда животное утолило мучившую его жажду, юноша встал на колени у кромки воды и начал смывать черную краску с лица, волос и рук. Поднявшись на ноги, он снова превратился в того самого юношу, которого я видела в доме. Мокрые волосы местами все еще покрывала грязь или какая-то другая субстанция, которую он нанес, но они оказались такими же белыми, как и у меня. Юноша выглядел лет на десять моложе меня. Но на лице теперь не отражались ни ужас, ни мольба, какие я видела совсем недавно. Он был полон энтузиазма и весьма доволен собой.

Я решила не говорить лишнего. Лучше подождать, пока я не пойму, что все это значит, и лишь затем раскрывать карты. Но намекнуть можно.

– Я Уна, дочь Элрика, – представилась я. Мое имя ничего ему не говорило, но он догадался, что я надеялась на то, что он меня узнает.

– Распространенное имя, – ответил он. – Мы раньше встречались?

– Кажется, да.

Он учтиво сдвинул брови и покачал головой:

– Я бы тебя запомнил. Ни разу не видел женщину с таким же цветом кожи и волос и такого же роста, – сказал он без всякого удивления.

– А ты ожидал увидеть меня?

– Ты ведь Белая Буйволица?

– Вроде так.

– Тогда я действительно ждал, что увижу тебя. Каждый из нас исполняет свою часть пророчества, так ведь? – Он подмигнул. – А если нет, то пути начнут путаться и мешать друг другу. И тогда мы потеряем все, что приобрели. Если бы ты не появилась тут в предсказанное время, то я бы забеспокоился. Но сейчас меня волнует то, что третий из нашего трио до сих пор отсутствует.

Я хорошо знала этикет путешественников и поэтому не стала выспрашивать больше, чем он уже рассказал. Многим путникам между мирами, использующим разные способы передвижения, порой приходится тратить годы, чтобы добраться до конкретной дороги или конечной цели. Один неверный шаг или слово – и цель снова отдалится! Узнаешь слишком много о будущем – и оно изменится.

– Каким именем ты называешь себя? – спросила я.

– Мое духовное имя – Белый Ворон, – ответил юнец. – Я ученик племени какатанава, моя семья всегда посылает к ним своих детей учиться, вот и меня отправили. Наши пути сливаются в этой точке. Я уже завершил три первых задания. Теперь пришло время для четвертого и самого главного. Ты поможешь мне сейчас, а я помогу тебе позже. В определенное время все станет понятно. Мы действуем вместе ради сохранения Равновесия.

Он расстегнул ремни седла и придерживал его, пока оно скатывалось со спины животного на землю. Копья загремели.

– Мы идем по пути Равновесия, – небрежно сказал он, наполнил большой мех водой и принялся мыть живот и ноги черной мамонтихи. – А эту старушку зовут Бесс. На ее языке это значит «королева». Она тоже служит Равновесию.

Всхрапнув, Бесс враскачку вошла в воду, затем подняла длинный хобот, полный воды, и облила свою спину, наслаждаясь отсутствием седла.

– Космическому равновесию?

– Равновесию мира, – отозвался юнец, явно незнакомый с моей фразой. – Разве Айанаватта тебе ничего не рассказал? Он стал скрытным. – Юноша усмехнулся и откинул назад мокрые волосы. – Владыка ветров обезумел, он грозит разрушить наш общинный дом и все, что его защищает.

Белый Ворон начал пучками травы обтирать длинные загнутые бивни животного, пока то заходило поглубже в воду, влюбленно поглядывая на хозяина.

– Я должен был отыскать потерянные сокровища какатанава и принести их в общинный дом, чтобы древо нашего дома не погибло. Служить таким образом – мой долг и моя привилегия.

– А что это за сокровища? – спросила я.

– Все вместе они образуют Душу Мира. Когда их восстановят, они станут настолько сильны, что смогут противостоять Владыке ветров. Сила всех элементалей растет. Они угрожают не только нашей жизни, но, прежде всего, нашему образу мыслей. Еще поколение назад все понимали значение и ценность наших путей. Но теперь даже великие Владыки Высших Миров забыли об этом.

Я знала немало о безумных Владыках и Владычицах Порядка, чья деятельность утратила первоначальный смысл. Они сошли с ума, защищая лишь свою власть и догмы. Владыка Ветров обычно не служил ни Порядку, ни Хаосу, как и все элементали, он не хранил верность никому, кроме своих родичей и традиций. Белый Ворон согласился с этим.

– Безумство может заключаться в Хаосе, – сказал он, – точно так же, как и в Порядке. Эти силы принимают разные формы и по-разному называются в разных концах мультивселенной. Называть их добром и злом значит ничего не понимать в них, не иметь возможности контролировать. Бывают времена, когда Хаос несет добро, а Порядок – зло, и наоборот. Любой самый маленький поступок может иметь крайне серьезные последствия. Величайшие злодеяния могут порождать величайшие силы добра. Точно так же из добра может родиться чистейшее зло. Это первое, что постигают посвященные. И только тогда они начинают учиться по-настоящему.

Он говорил как школьник, лишь недавно усвоивший эти истины.

Здесь явно прослеживалась какая-то связь с теми событиями, которые довелось пережить нам с Улриком, но очень слабая. Битва за Равновесие никогда не заканчивается. Ее окончание привело бы к неизбежному противоречию. От Равновесия зависит главный парадокс всего сущего. Без жизни нет смерти. Без смерти нет жизни. Без Порядка нет Хаоса. Без Хаоса нет Порядка. И Равновесие достигается за счет противостояния двух сил. Не будь этого напряжения и Равновесия, в следующий же миг мы все погрузились бы в небытие. Время остановилось бы. И целую вечность нам пришлось бы проживать этот невообразимо ужасный конец. Таковы ставки в Игре Времени. Закон или Хаос. Жизнь или смерть. Добро и зло вторичны, зачастую они отражают огромное разнообразие ценностей, в соответствии с которыми разумные существа ведут себя по всей мультивселенной. И все же система, принимающая множество разных ценностей, таких как богатство альтернативных реальностей, не может существовать без нравственности, и именно эту этику и ценности изучали ученики-мухамиры. Посвященные оставались слепы, не воспринимая сверхъестественное и оставаясь в его власти до тех пор, пока не научатся выглядывать за границы системы.

Я начала быстро понимать, что все эти события связаны с постоянной борьбой, которая, как нам хотелось думать, закончилась после разгрома Гитлера.

– Ты сейчас направляешься к своему народу? – спросила я.

– Я не могу вернуться ни с чем, – ответил он и сменил тему разговора, радостно засмеявшись и указывая на стаю гусей, которая спланировала на тенистые отмели реки. – А ты знала, что за тобой наблюдают? – беззаботно спросил он, восхищаясь гусями, грациозно плывущими по воде.

Послышался шум в кустах, и оттуда появился Айанаватта, держа в одной руке пару птиц, а в другой лук. Он радостно поприветствовал друга и пригласил его позавтракать с нами.

Мужчины обнялись. И вновь меня поразило их обаяние. Я поздравила себя с тем, что провидение послало мне самых лучших союзников, о каких можно было только мечтать. Пока наши интересы совпадают, мне не остается ничего другого, как идти с ними туда, куда ведет их предназначение.

Я надеялась, что Белый Ворон вновь упомянет, что за нами наблюдают. Когда мужчины наконец обменялись дружескими объятиями, он показал на север, на другой берег реки.

– Я и сам знал, что вы на реке, когда пошел напрямую. – Белый Ворон указал туда, где река изгибалась. – Вон там они разбили лагерь, они явно за вами следят и, без сомнения, собираются устроить засаду. Так они обычно поступают с нашим народом. Группа воинов пакваджи. Семнадцать человек. Это мои враги. Они гнались за мной, но я думал, что они отстали.

Айанаватта пожал плечами:

– Присмотримся к ним попозже. Они не станут нападать, пока не убедятся, что смогут победить нас.

Белый Ворон умело ощипал птицу, пока я разводила огонь. Айанаватта искупался в реке, напевая песню – как я поняла, песню благодарности за добычу, которую он подстрелил. А еще он пропел пару куплетов боевой песни. Мне даже показалось, будто барабаны застучали, предупреждая противника. Я заметила, что он искоса поглядывал на горизонт на севере. Видимо, пакваджи славились своей враждебностью.

Осторожно, насколько возможно, я спросила Белого Ворона, бывал ли он когда-нибудь на островке с двухэтажным домом или, может, видел его во снах. Пыталась понять, помнит ли он меня или Улрика. Он ответил, что сожалеет, но ничего не знает о тех событиях, которые я описала. Поинтересовался, как давно это случилось, потому что все последнее время он провел на юге.

Я сказала, что для меня это произошло совсем недавно. Не имело смысла расспрашивать дальше, так что я решила не тратить время зря. Надеялась, во время путешествия все прояснится само собой.

Мне начали нравиться песни и ритуалы Айанаватты. В этом странном мире, парившем на краю нашей истории, лишь они оставались неизменными. Я притерпелась к его шумным привычкам, поскольку знала, что в лесу он может двигаться тихо, как кошка. От природы он был общителен и разговорчив и пребывал в неизменно приподнятом настроении.

Готовя птицу на медленном огне, мои новые друзья сдобрили ее ягодами и травами и даже смазали медом, в воздухе зазвучали ароматы, соперничающие с лучшими блюдами французской кухни. Как и я, они знали секрет походной жизни: дело не в том, чтобы научиться терпеть неудобства, а в том, чтобы усовершенствовать свои потребности, находя удовольствие даже в отсутствии удобств. Как ни парадоксально, если хочешь жить, приходится учиться убивать. Айанаватта и Белый Ворон относились к смерти с большой ответственностью, как к искусству. Уважая животное, ты убиваешь его, не доставляя мучений. А вот уважаемого врага ждет совершенно другая судьба.

Я радовалась, что вернулась в лес, хотя положение мое было отчаянным. Расслабленному телу для хорошего отдыха требуется теплая, но не обязательно мягкая постель, холодная речная вода отлично подходит для питья и умывания, а из лесных запахов и вкусов можно составить целый невероятный словарь ощущений. И тело мое, и органы чувств постепенно приспосабливались к такому образу жизни, который в детстве я предпочитала всему остальному, еще до того как стать одной из тех, кого крадущие сны называют мухамирами, задолго до того как вступила в Великую Игру, как стала женой и матерью.

Мультивселенная во многом зависит от удачи и изменчивых реальностей. Ее исследователи создали особый способ взаимодействия с реальностями. Они, по сути, игроки, и многие из нас в других жизнях зарабатывают на хлеб, полагаясь на свои навыки и удачу. Я тоже вступила в игру, в Вечную войну между Порядком и Хаосом и, как «рыцарственная дама Равновесия», делала все, чтобы удержать две силы в гармонии.

Я объясняла все это, как могла, своему пропавшему мужу. Я никогда не сомневалась в его любви, но его сильно ограничивала неспособность воспринять всю сложность и простоту мультивселенной. Ради любви к нему я решила остаться в его реальности и наслаждалась жизнью в ней. Мы объединили силы с ним и невидимой армией людей, которые так же, как и мы, работали по всей мультивселенной для достижения гармонии, о какой не мечтали лишь настоящие безумцы.

Вне всяких сомнений, я снова почувствовала себя в естественной среде. Да, меня раздирало беспокойство о состоянии Улрика и собственных возможностях спасти его – но я хотя бы ненадолго обрела свободу, о которой уже и не мечтала.

Вскоре мы двинулись дальше, но на этот раз мы с Айанаваттой вместе с Белым Вороном восседали на мамонтихе Бесс, каноэ же крепко приторочили к ее широкой спине. На седле оказалось достаточно места для всех нас, а еще там имелось множество полочек и ниш, так что вскоре я поняла, что это не просто седло, а скорее кибитка для дальних путешествий. Управляя животным, Белый Ворон не сидел без дела, он все время раскладывал и перекладывал свои вещи. Я же лениво наслаждалась необычной поездкой. Густая черная шерсть Бесс напоминала жесткое спутанное руно высокогорных баранов. В случае падения всегда можно было ухватиться за шкуру, от которой исходил кисловатый запах дикого зверя, немного похожий на запах кабанов – они жили неподалеку от моего дома в детстве.

Белый Ворон спешился, предпочитая, как он сказал, размять ноги. Он слишком долго ехал верхом. Они с Айанаваттой старались по возможности втягивать в разговор и меня, но им приходилось говорить загадками и делать все возможное, чтобы не потревожить судьбу, предначертанную им Богом. Их магия не слишком отличалась от инженерных систем, которые создавались для тех же целей и имели четкую внутреннюю логику.

Белый Ворон решил пойти на разведку, чтобы проследить за теми, кто следовал за нами, мы же продолжали отдыхать, восседая на спине шагающего зверя. Айанаватта рассказал, что какатанава приняли нашего спутника в свое племя и сейчас он проходит традиционный период ученичества. Этот обычай давно существовал между двумя народами и приносил взаимную пользу. В жилах Белого Ворона текла другая кровь, он умел делать то, чего не умели какатанава, а также мог посещать запретные или непроходимые для них миры.

Пока мы ехали по густому лугу, растущему на краю леса, Айанаватта пустился в рассказы о том, как он хотел служить всем народам, ибо даже самые глупые люди стремятся к гармонии, хотя очень редко ее достигают. Обладая подвижным умом, он вскоре сообразил, что, вероятно, утомил меня, и резко замолчал, а чуть позже спросил, не хочу ли я послушать его флейту.

Я ответила согласием, но спросила, не хочет ли он для начала послушать мою песню. Предложила ему насладиться музыкой безмятежной реки и шепчущего леса, позволить звукам и запахам объять нас, увлечь в судьбоносное путешествие-сон и подобно ласковому течению унести нас к далеким горам, а затем и дальше, в общинный дом, затерянный среди ледяных пустошей, где правят какатанава. Я спела песню, известную как Песня бессмертия, и Айанаватта эхом вторил мелодии, давая понять, что его цель благородна, что он делает это не ради себя, своего племени или народа, но для всей человеческой расы.

В его снах древу всего творения угрожал ядовитый дракон, который мучился от ярости, и слезы его уничтожали корни. Он был болен и не мог двигаться, так как потерял скефлу, а с ней и возможность подняться в воздух.

Айанаватта сказал, что какатанава хранят какую-то главную тайну. Из легенд и песен он может лишь догадываться, в чем она заключается. Какатанава послали самых лучших своих воинов найти то, что они потеряли и в чем крайне нуждаются. И там, где воины потерпели неудачу, Белого Ворона ждал успех.

Он помрачнел, сказав, что его история уже написана и что для его цели очень важно вернуться к какатанава, найти их общинный дом и народ, принести священные, как они их называют, артефакты и исполнить ритуал восстановления, воссоединить реальность со сном. И когда все наконец-то восстановится, Айанаватта воссоединится с народами и станет достойным своего имени. Во сне его зовут Онатона, что на его языке означает Миротворец. Сила сна, сила видения о будущем руководит всеми его действиями. Его долг – следовать истории и своими делами распутать все линии. Я испытала восхищение. Похоже, мне позволили увидеть мощное начало эпической истории, которая отразится на всем мире. И я согласилась, что перед ним стоит серьезная задача.

– В отличие от вас, у меня нет истории-сна, которую я должна прожить. А если и есть, то я ничего о ней не знаю. Просто ищу мужа и отца, которого хочу вернуть домой, к детям. Но я тоже работаю для того, чтобы объединить народы. Мечтаю принести покой, стабильность и справедливость в мир, который ревет, кричит и безумствует, словно потеряв рассудок. Я с готовностью помогу вам, но надеюсь, что вы, в свою очередь, тоже поможете мне. Как и у вас, у меня есть своя судьба.

Я сказала Айанаватте, что собиралась стать мухамиром, что моя мать передала мне свои секреты и что мне приходится хранить эту тайну даже от своего мужа и детей. Но он не нуждался в напоминаниях.

– Я не сомневаюсь в силе или судьбе Белой Буйволицы. Рад, что ты решила прожить ее историю. Ты замкнешь магический круг, и мы сможем встретиться с врагами и чудовищами лицом к лицу.

Густой лес отодвинулся от реки, и идти стало легче. Впереди до самого горизонта расстилались заливные луга. Поросшие мягкой травой длинные холмы придавали пейзажу обманчиво мирный вид английского предместья. Мне доводилось испытать и более необычные приключения, но ничто не сравнится с разговором о социально-экономических аспектах сновидений во время прогулки на спине гигантского толстокожего животного вместе с легендарным героем, который имел честь видеть свое эпическое будущее, а теперь живет, чтобы исполнить его.

– Приходится заключать договоры, условия которых становятся известны намного позже, – сказал Айанаватта с оттенком самоиронии. – Благодаря этому я понял, почему мало кто из посвященных пытается попасть в собственное будущее. Как минимум, это создает определенные психологические проблемы.

Разговор меня заинтересовал еще больше, поскольку стало понятно, что наша подготовка во многом схожа. Как и все крадущие сны, я безрассудно относилась к собственному будущему и создавала очередные его варианты, даже не задумываясь. Путешественники по лунным дорогам, которые придерживались более традиционных взглядов, относились к подобной ответственности очень серьезно. Нас многие не одобряли. Они говорили, что многие варианты нашего будущего просто умирали, так ни к чему и не приходя. Мы же спорили с ними, говоря, что если контроля слишком много, то это значит, что его нет вообще. В нашем сообществе имелись сторонники и Порядка, и Хаоса.

Резкое карканье раздалось справа из густой чащи. Кто-то потревожил птицу. Из-за деревьев выбежал Белый Ворон. Меня в очередной раз поразило её сходство с отцом, мужем и мной самой. Каждое его движение казалось знакомым. Я вдруг поняла, что прониклась к нему почти материнскими чувствами. Трудно было поверить, что нас не связывают хоть какие-нибудь родственные узы.

Мокасины и штаны Белого Ворона покрывала грязь. Он нес самое длинное свое копье с древком около пяти футов и тусклым металлическим наконечником около трех футов. В той же руке он держал палку. Бежал Ворон очень быстро. Бесс остановилась в тот же миг, как увидела его, и нежно обвила хоботом плечи и талию хозяина.

Юноша улыбнулся мне, подпрыгнул и погладил мамонтиху по лбу.

– Вот твой лук, Буйволица! – Он бросил мне палку. Я поймала и принялась рассматривать. Палка из крепкого тисового дерева, чем не оружие? С радостью поблагодарила его. Он вытащил из сумки на плече тонкую веревку и передал мне. То, что надо! У меня новый лук. Старый, с магическими свойствами, остался в мамином домике, который я закрыла, полагая, что в Британии двадцатого века он мне больше не пригодится.

– Они, вне всяких сомнений, следят за нами, – сказал Белый Ворон, усевшись на землю, лицо его находилось чуть ниже уровня моих ног. Говорил он тихо. – Они в полумиле от нас. Прячутся в высокой траве.

– Ты уверен, что они собираются нам навредить? – спросил Айанаватта.

Белый Ворон кивнул.

– Я знаю, что они вооружены и на них боевая раскраска. Кроме меня, других врагов в этих местах у них нет. Они находятся по меньшей мере в тысячах миль от привычных охотничьих угодий. Какая магия позволила им покинуть обычные пределы? Маленькие дьяволы, вероятно, попытаются напасть на нас этой ночью. Кажется, они еще не поняли, что мы знаем о них, так что надеются застать нас врасплох. Бивни и ноги Бесс пугают их гораздо больше, чем твои стрелы, Айанаватта.

Айанаватта не хотел снижать скорость. Двигаться по земле было проще, чем по воде, потому что река уже дважды свернула, поменяв направление.

Лес остался позади, мы ехали к далекой горной цепи. Огромное толстокожее создание без труда несло дополнительного пассажира, ее скорость меня поражала. Еще день-два, и мы доберемся до подножья гор. Белый Ворон знал, где находится перевал. Он сказал, что один раз уже проделал этот путь, только в обратном направлении.

Теперь я могла детально разглядеть горы. Цепь высоких вершин напоминала Скалистые горы. У подножий росли сосны, дубы, ясени, ивы, березы, вязы, высокие вершины покрывал снег. Красновато-золотые величественные горы возвышались над холмистой прерией. Облака над ними сверкали, как чеканная медь. Они были духами гор. Древними, медлительными духами, обещавшими природную гармонию и постоянство.

Вместе с Айанаваттой и Белым Вороном я приняла реальность древней жизни гор. Несмотря на постоянное беспокойство, сжигавшее меня изнутри, я радовалась, что снова нахожусь рядом с людьми, которые понимают себя и воспринимают окружающее как нечто живое, с теми, чье самоуважение измеряется отношением к природе и миру, а также местными легендами. Как и я, они понимали, что являются частью разумной материи и равны всем прочим существам, каждое из которых играет свою роль в истории. Любой нищий в другом мире мультивселенной может быть богачом, и наоборот.

Все мы – инкарнации в вечной истории, нескончаемой борьбе между классическим Порядком и романтическим Хаосом. Идеальная мультивселенная возникает из гармонии, а она наступает, когда все инкарнации проигрывают одну и ту же роль и достигают одного и того же результата. Мы словно струны сложного инструмента. Если некоторые струны не настроены, то мелодию все равно можно услышать, но она перестанет быть гармоничной. Гармония человека зависит от того, насколько он настроился на естественную гармонию мира. Каждая душа в мультивселенной играет свою часть в поддержании Равновесия, благодаря которому все существует. Поступки каждого отдельного существа влияют на целое.

Эти двое воспринимали все это как само собой разумеющееся. Легко расслабиться и наслаждаться жизнью, когда тебе не приходится объясняться с другими. Я осознала, какую жертву принесла, полюбив Улрика и его мир, но не жалела об этом. Просто любовалась горами и лесом, такими, какие они есть, стараясь даже в такой неприятной ситуации найти что-то хорошее. Меня тревожил лишь постоянный ветер, который трепал волосы, словно напоминая о силах, которые стояли между мной и моим мужем.

Я первой решила нести дозор. Тем же вечером, как только мы остановились на ночевку, я натянула лук и стала гораздо бдительней относиться к окружающему, но до меня доносились лишь обычные шорохи, которые издавали мелкие зверушки, отправившиеся на охоту. Когда Белый Ворон меня сменил, мне даже нечего было ему доложить. Он пробормотал, что слышит, как семь воинов движутся в двадцати футах от нашего бивака, и я встревожилась. Привыкла полагаться на слух. Он сказал, что, вероятно, они только что залегли на землю.

Перед тем как уснуть, я спросила его, почему они пришли так издалека, чтобы убить нас.

– Им нужны сокровища, – ответил он. И добавил, что недавно обхитрил пакваджи, и они разозлились. Но он всего лишь забрал у них то, что они украли.

Он также сказал, что мы должны остерегаться змей. Пакваджи известные дрессировщики змей, они используют гремучих змей и щитомордников как оружие. От этого я совсем перестала чувствовать себя в безопасности. Змей я не боялась, но очень их не любила.

Когда пришло время Айанаватте охранять наш лагерь, я проснулась от негромких криков. Предрассветное небо уже посерело. Луга покрылись росой, земля походила на губку, даже ходить по ней стало непросто. Врагов я не заметила и даже поверила в то, что им не хватило смелости напасть на нас.

А затем у самого костра я заметила извивающегося щитомордника; он медленно полз в нашу сторону. Я вытянула из колчана Айанаватты стрелу, наложила ее на тетиву и привычным плавным движением выстрелила. Тело забывает намного меньше, чем разум. Стрела пригвоздила змею к земле. Язык ее ощупывал пространство, высовываясь меж смертоносными зубами. За то, что я убила ее, совесть мучила меня гораздо меньше, чем когда мы ели птиц.

Индейцы решили напасть на рассвете, когда подул леденящий северный ветер; они принялись издавать резкие, пугающие боевые кличи и размахивать каменными дубинами почти с них самих размером. Но, не добежав до нас, они остановились и повернули назад – тактический ход, чтобы мы вскочили и стали еще более беззащитны перед ними, однако Белый Ворон пожил среди пакваджи и мог предугадать большинство их уловок.

Когда их стрелы начали осыпать наш лагерь, мы к этому были уже готовы. Всех нас, включая мамонтиху Бесс, накрыла прочная сеть. Некоторые стрелы в ней застревали, большинство же отскакивало и падало наземь.

К нам уже спешили еще две змеи. Одну я убила той же стрелой, что и предыдущую. Айанаватта прикончил другую одной из своих боевых дубинок.

Белый Ворон потерял к нападающим интерес. Он встретил мою стрельбу одобрительным ревом. Сказал, что у меня рука и глаз, как у мужчины. И это был не комплимент, а обычное наблюдение.

Змеи показались мне необычно крупными, особенно для этого климата; теперь стало ясно, чем пакваджи приводили в ужас своих врагов. Однако отчего они сами не боялись змей?

Ни один из воинов не превышал ростом даже трех футов! Пакваджи оказались совершенными пигмеями.

Из прошлых разговоров я не поняла, что самый высокий из пакваджи едва достает до моей груди. Они были сложены как обычные люди, просто невысокие. Тела худощавые, но весьма мускулистые. Их упорство во время атаки восхищало. Я предположила, что они развивались в таких же обстоятельствах, что и африканские бушмены. В отличие от Айанаватты, у них были крупные угловатые головы с нависшими бровями. Они явно были пришельцами из совершенно другой части мира – одетые в оленью кожу, набедренные повязки, в меховых шапках и разукрашенных рубахах и мокасинах. Судя по чертам и небольшому росту, они могли быть выходцами из любого племени к востоку от Миссисипи.

Трюк с сеткой дал нам несомненное преимущество над пигмеями.

Меня не особенно удивило, что одеяние их вождя отличалось от прочих. Он стоял позади, в высокой траве, и руководил наступлением, указывая в нашу сторону мечом. В длинном черном плаще, высокой черной шляпе с черным пером, с тонкой саблей в руках. Он больше напоминал коня, тянущего похоронные дроги, чем человека, но мрачное лицо, напоминающее череп, невозможно было спутать ни с чем.

Мы виделись с ним совсем недавно.

Разумеется, это был Клостергейм. Сколько времени ему понадобилось, чтобы попасть сюда? Я понимала, что путь ему пришлось проделать нелегкий. Он выглядел старше, еще сильнее осунулся. Да и одежда его поистрепалась.

Нападение провалилось, и пакваджи собрались вокруг своего вождя. Либо отряд их уменьшился с тех пор, как Белый Ворон их приметил, либо часть воинов решила напасть на нас с другой стороны.

Один из воинов подбежал к вождю за очередным приказом, и я вдруг потрясенно обнаружила, что и сам Клостергейм был ростом с десятилетнего мальчика, немногим выше пакваджи, атаковавших нас с таким рвением! Похоже, он заплатил высокую цену за навязчивую идею завладеть Граалем. Спустя мгновение он поприветствовал нас необычно высоким голосом и предложил заключить перемирие.

В этот самый миг Бесс решила впасть в ярость. Она подняла огромные бивни. Начала мотать головой и топать ногами, сотрясая землю. Уши заложило, точно от трубного гласа, возвещающего о конце света, жуткий смрад наполнил воздух. Речь Клостергейма потонула в этом шуме. Он не мог справиться с яростью. А мы, в свою очередь, не стали сдерживать веселья. Несмотря на серьезность ситуации, мы трое рыдали от смеха.

Мамонтиха ответила Клостергейму, пустив ветры.

Глава четвертая

Странные размеры

Рассказали ли они о пукавачи,

О лесном, о сказочном народце?

А слыхали ли они о Гайавате,

Баловне судьбы и миротворце?

Песнь Гайаваты (перевод Скулкрафта)

Клостергейм решил, что мы просто насмехаемся над ним из-за неудачной атаки. Он положил на землю меч и знаком приказал пакваджи оставаться на местах, а сам направился к нам. На лице его отражалось угрюмое отвращение, когда он остановился на небольшом пригорке в нескольких ярдах неподалеку. Вероятно, подсознательно пытался оказаться с нами на одном уровне. Клостергейм снял черную шляпу и обтер ее изнутри.

– Какое бы колдовство ни раздуло вас до таких гигантских размеров, мадам, я уверен, что любое заклинание можно с легкостью нейтрализовать.

На этот раз мне удалось сохранить серьезность.

– Благодарю вас за заботу, герр Клостергейм. Как давно мы с вами встречались?

Он оскалился.

– Вы, мадам, знаете это так же хорошо, как и я. – Он раздраженно вздохнул, словно я добавила очередное разочарование, которых у него и без меня хватало в этом мире. – Вы же помните, что это произошло около четырех лет назад, в вашем доме около Инглиштауна.

Я промолчала. Как я и предполагала, Клостергейм проделал тяжелый путь, чтобы добраться до этого мира. Как же невероятно сильно он постарел! Сколько веков он провел в этой мрачной погоне, переходя из одного мира в другой? Но весь этот опыт не изменил ни его манер, ни поведения, ни амбиций. Я так до сих пор и не поняла, что он ищет здесь, но любопытство мое разыгралось. Более того, он был единственным звеном, соединяющим меня с мужем, так что я даже почувствовала облегчение, что мы обитаем в одном и том же мире, пусть и стали разного размера.

Несмотря на свой невеликий рост, Клостергейм остался все таким же эгоистом. Его уверенность в собственном восприятии и понимании нисколько не изменилась. Он ни секунду в себе не сомневался. Его раздражало, что я сделала вид, будто не помню, как прошло четыре года, и не признаю, что за это время решила стать великаншей!

Улрик в разговоре о нацистском антисемитизме как-то упоминал, что Клостергейм вроде как служил в лютеранской церкви, пока его оттуда не изгнали. Как немец с пуританскими взглядами, в сложных реалиях нашего мира он чувствовал себя не в своей тарелке. И только из-за крайней необходимости веками продолжал добиваться своей цели. Подобные умы пытаются упростить все, чего не могут понять. Они все сводят к фундаментальным истинам, в которые верят. Их узкое мышление демонстрирует полное отсутствие духовного воображения. Клостергейм являлся олицетворением того самого Порядка, который замкнулся в себе и протух. Неужели он в самом деле решился в корне уничтожить Хаос, надеясь тем самым достичь абсолютного контроля, который есть смерть? Неконтролируемый Хаос стимулировал бы появление все новых и новых вариантов, пока понимание не сошло бы на нет, а интеллект не погиб. Именно поэтому некоторые из нас, склонные служить Хаосу, иногда все-таки работали на благо Порядка, и наоборот.

Клостергейм все это прекрасно знал, но ему было все равно. Его мысли занимал лишь Сатана, хозяин, которому он служил, а затем отверг, и к которому хотел пойти вновь в услужение.

Белый Ворон шагнул вперед, ритуально оскалившись, как и требовали традиции индейцев.

– Каким образом ты возглавил моих врагов? Что ты пообещал Маленькому народу, что они последовали за тобой на смерть, выйдя за границы привычных охотничьих угодий?

– Они лишь ищут то, что у них украли, – с иронией ответил Клостергейм.

Белый Ворон театрально сложил руки на груди. Он контролировал язык тела, как опытный дипломат свои слова.

– Это они крали и убивали, чтобы заполучить сокровища. Копье им никогда не принадлежало. Они лишь придали ему форму. Ты убедил их, будто они достойны чести, которую не заслуживают. Острие копья создали нихрэйны. Пакваджи лишь поставили перед ними задачу. Они не создавали острие. Ты принесешь им лишь несчастья. Мы служим Равновесию, и копье тоже принадлежит Равновесию.

– Копье сделали их предки, и оно по праву принадлежит им. Отдай им Черное копье. Ты, Белый Ворон, пройдоха. Они просто хотят вернуть свое имущество. Ты, Белый Ворон, извратил истину, ты обманом заставил их отдать тебе то, что принадлежало им.

– Это не их сокровище. Я просто спорил с их безумным шаманом на его условиях. Я выиграл копье благодаря логике, а не лжи. Пакваджи очень умны, но это идет им на пользу. Они не могут устоять перед соблазном философской дискуссии, и это все, что я в конце концов им предложил. Я заполучил сокровища умом, а не хитростью. Кроме того, у меня их больше нет. Я их отдал.

– Я не собираюсь выслушивать твои декадентские психологические размышления, – сказал Клостергейм, который понял не больше половины сказанного. – Это был коварный обман, и ничего другого.

– Подобные отговорки, как помню, вы использовали и в Германии в 1930‑е, когда мы только познакомились, – отметила я.

– Еще раз повторяю, мадам: я никогда не разделял этого обывательского идолопоклонства. – Несмотря на свой уменьшившийся рост, Клостергейм держался с достоинством. – Но человеку всегда приходится заключать союз с сильнейшим. А тогда сильнейшим был Гитлер. Признаю, это было ошибкой. Я всегда недооценивал таких женщин, как вы.

Он произнес это довольно ядовито. Затем, словно обдумав свой ответ, посмотрел на меня почти виновато. Казалось, его личность разваливалась прямо у меня на глазах. Наверное, ему пришлось нелегко, когда он последовал за мной сюда, и кто знает, насколько стабильно его «я» в этом сне?

Один из воинов пакваджи, забияка, явно считавший себя героем, разрисованный по всему телу яркими чародейскими символами, вероятно, для защиты от нас, встал позади Клостергейма, всем видом демонстрируя ярость и обиду. На голове у него была шкура крупной змеи – с головой и угрожающе открытой пастью. Индеец принялся ритмично раскачиваться из стороны в сторону, он раскинул руки, растопырив пальцы козой, изображая знак рогатого обманщика. Не знаю, кого он имел в виду, себя или своих врагов. Он спел короткую песню и резко остановился. Затем заговорил:

– Я Ипкаптам, сын Ипкаптама. Вы говорите слишком много, но ваши чары выдохлись, духи ослабели, а языки почернели у вас во рту. Отдайте нам наше, и вы вернетесь обратно в свои земли.

– Если вы продолжите воевать с нами, – здраво заметил Айанаватта, – то все умрете.

Шаман-коротышка сплюнул себе под ноги, выражая презрение к угрозам. Он повернулся к нам спиной, словно хотел показать, что не боится нашего нападения.

Затем он снова повернулся к нам лицом, потрясая пальцами. Стало ясно, что он боится силы наших чар. Хотя на деле он был не более чем примитивным воспоминанием реальности, индеец мог обладать сверхъестественными способностями. Я не стала недооценивать его и ту силу, которую он мог случайно обрести, и настороженно следила за его действиями.

– Какатанава запрещено приходить на наши земли, а нам на их земли, но он все-таки пришли и забрали копье, которое сделал наш народ. Вы говорите, что нам тут не следует находиться, но и вам тоже здесь делать нечего. Вы должны жить под мрачными небесами вашего собственного глубокого мира. Отдайте нам наше – и возвращайтесь в Земли Черной Пантеры.

Белый Ворон вновь взял на себя роль переговорщика.

– Ты ничего не знаешь, но я знаю твое имя, маленький шаман. Тебя зовут Ипкаптам – Двуязыкий. А еще тебя называют Уквиджи – Творец лжи. Ты говоришь истину и одновременно лжешь. Ты знаешь, что нам суждено сотворить Серебряный путь и охранять его. Мы должны идти туда, где Равновесие и Древо явят себя. Ты знаешь, что такова истина. Ваши сокровища исчезли. Ваше время прошло. – Белый Ворон широко раскинул руки, всем видом проявляя уважение. – Ваша судьба свершилась, а наша еще должна свершиться.

Двуязыкий оскалился, услышав его слова, и склонил голову, словно размышлял, как ответить.

Мимо моего уха откуда-то сзади просвистела стрела. Я пригнулась. Еще одна стрела едва не задела Клостергейма, который, сузив глаза, начал отступать назад, туда, где его воины ожидали приказа. Он вновь поднял меч и принялся руководить атакой на нас. Я обернулась, натянула тетиву и попала в плечо очередному маленькому воину. Привычка стрелять так, чтобы ранить, а не убивать, хотя это не всегда лучший выход! Но, что показалось мне странным, стрела вонзилась в тело с таким звуком, словно попала в дерево. Даже все острие не до конца вошло. Пигмей без труда вытянул стрелу и убежал. Тела всех индейцев оказались на удивление плотными.

Двуязыкий, разумеется, провернул отвлекающий маневр. Его речь меня заворожила. Так заворожила, что я даже не услышала, как другие пакваджи подкрадываются к нам со стороны реки. Айанаватта тут же обернулся и бросил копье в ближайшего нападающего. Бесс повернула к пришельцам огромную голову и взревела от ярости, когда стрела пакваджи вонзилась ей в грудь. Казалось, ее больше расстроили дурные манеры стрелка, чем боль, вызванная ранением. Через пару секунд она взмахнула хоботом, и он, пролетев по воздуху, сломанной куклой свалился у ног Клостергейма.

Айанаватта с ворчанием наклонился, чтобы вытащить из тюка две боевые дубинки. Широкий конец с обеих сторон был плоским и зазубренным, как звериные клыки. Айанаватта закрутил дубинки над головой так, что они запели свою собственную дикую боевую песнь, и кинулся к пигмеям; он убивал их с такой радостью, какую я видела лишь на лице своего отца во время стычки с людьми Гейнора. Многие посвященные взращивают в себе подобную боевую ярость, считая, что если и приходится убивать других, чтобы защититься, то лучше сделать это с должным вниманием, эффектно и торжественно.

Белый Ворон выхватил одно из своих копий. Но не бросил его, а действовал как алебардой, удерживая противников на расстоянии и закалывая одного за другим. Сначала я подумала, что копье заржавело, как и другое металлическое оружие, которое использовали эти люди, но затем я поняла, что это такое.

Металл почернел насквозь. Юноша сражался копьем с большим умением, и оружие издавало бормотание и крики. Алые письмена гневно вспыхивали на острие. Как ни странно, меня это только радовало. Раз клинок запел, значит, Улрик наверняка где-то поблизости!

Я нашла черный клинок, хотя даже не искала его. Клостергейм ухмыльнулся в предчувствии триумфа. Для него клинок был не настолько важен, как чаша, которую его люди называли Градаль. Клостергейм хотел заполучить эту вещь ради собственных амбиций. Надеялся, вернув ее Сатане, возвыситься в глазах своего хозяина и занять прежнее положение. Ирония заключалась в том, что Сатана и сам пытался примириться с Богом. Опасность была так велика, что эти двое решили забыть все свои разногласия.

Но Клостергейм просто не был способен работать на общее благо. Он считал, что обязан сам заполучить Грааль, иначе не увидит уважения в глазах своего хозяина. Если честно, эти сложные и противоречивые отношения с Сыном зари для меня оставались за гранью понимания.

Белый Ворон не увидел всех пакваджи. Третий отряд напал на нас за излучиной реки – около сорока пигмеев, вооруженных луками. Они перешли реку по дну, как бобры, и возникли прямо за нашими спинами. Нам повезло, что их луки оказались не слишком дальнобойными, да и сами пигмеи стреляли плохо.

Мы прикрывали Белого Ворона, пока он седлал Бесс, прилаживал ремни и сбрую и удостоверялся, что все приторочено как надо. Каноэ прикрывало нас со спины, как щит.

Новый отряд я держала на расстоянии при помощи лука. И могла даже стрелять в них их же собственными стрелами, только от их коротких стрел было мало толку. Идеальные стрелы Айанаватты, тонкие и длинные, использовать было одно удовольствие. Они били точно в цель, словно зачарованные. Но этого было недостаточно. Пакваджи отстреливались все реже. Постепенно они сжимали кольцо.

Белый Ворон приладил медную сетку, защищающую голову и грудь Бесс. Она опустилась на колени.

Белый Ворон призвал нас поскорее оседлать мамонтиху. Мы взобрались на массивное седло, луками отталкивая разъяренных пигмеев. Айанаватта поднялся последним, его боевые дубины крошили черепа и кости так быстро, что те лопались и трещали, будто сырые дрова в костре. Действовал он поразительно умело и аккуратно, точно зная, куда угодит каждый удар. Толстые черепа раскалывались не без труда, но Айанаватта бил на поражение. Каждый удар отнимал по жизни. Когда Бесс двинулась сквозь лежащие тела к пигмеям-стрелкам, они бросились врассыпную.

Остатки отряда Клостергейма продолжали преследовать нас, но стрелы у них тоже почти закончились. Они бежали за нами, как койоты за горным львом в надежде, что он приведет их к свежему мясу.

Их стало намного меньше. И они, должно быть, спорили, стоит ли им вообще продолжать воевать с нами. Клостергейм так и не дал им того, что обещал. Двуязыкий, по видимости, тоже объединился со старым врагом моего мужа из каких-то своих интересов. Если он надеялся, что Клостергейм знает, как нас победить, то, должно быть, сильно разочаровался.

Я удивилась, когда пакваджи начали отставать и вскоре остались совсем позади. Вне всяких сомнений, начали обсуждать новую стратегию. Клостергейм, со своей стороны, наверняка призывал их продолжить погоню. Я достаточно хорошо его знала, чтобы предположить это.

Лес стал реже, рассыпался на отдельные рощицы, и вскоре перед нами открылись бесконечные луга. Огромные горы возвышались вдали. Пигмеи затерялись в траве и дикой кукурузе. Дым позади нас показывал, что по крайней мере часть из них разбила лагерь. Однако Белый Ворон не утратил бдительности. Он сказал, что это их старинная уловка – оставить одного, чтобы дымил, пока остальные продолжают погоню.

Некоторое время он продолжал поглядывать назад, потом решил, что пакваджи все-таки решили приготовить еду. По количеству дыма он определил, что они подстрелили хорошую добычу. По этому знаку отставшие и заблудившиеся смогли бы найти лагерь.

Айанаватта добавил, что пакваджи люди цивилизованные, им стыдно есть сырое мясо. Судя по огню, подстреленный зверь прокормит весь отряд. Пакваджи не подавали сигнал намеренно, но понимали, что и друзья, и враги прочтут его одинаково. Они перестали преследовать нас, по крайней мере на какое-то время.

– Большой олень наполнит много маленьких животов! – засмеялся Айанаватта.

Я спросила его, много ли людей такого же роста, как пакваджи, мой вопрос его удивил.

– В их землях все такого роста. Даже чудовища там намного меньше!

– Из-за этого мне было и проще, и труднее, – отозвался Белый Ворон. – Меня легко разглядеть, но тяжело убить!

Пакваджи обитали в скалах на юго-западе, жили в замысловатых пещерных городах. Почти вся их социальная жизнь проходила внутри. Когда Белый Ворон гостил у Ипкаптама Мудрого, их величайшего шамана, ему приходилось с трудом протискиваться в узких туннелях пещерного города.

– А ты и в самом деле украл их сокровища? – спросила я. Меня, конечно, интересовал только черный клинок.

– Я должен был вернуть какатанава драгоценный талисман. Только я умею обращаться с металлом с тех пор, как они потеряли предыдущего Белого Ворона.

– И кем был предыдущий Белый Ворон? – спросила я, немного смутившись. Я боялась, что дорога расспросов приведет меня туда, куда мне совсем не хочется идти. Но такого ответа я не ожидала.

– Мой отец, – ответил он.

– И как его звали?

Белый Ворон удивленно посмотрел на меня.

– Так же, как и сейчас.

Я, вероятно, нарушила какое-то негласное правило, и потому в качестве извинения решила прекратить расспросы. В этом странном мире, где следовало поступать согласно логике сна или навсегда обречь себя на пребывание в чистилище, я снова окунулась в привычные сверхъестественные воды, готовая к любым испытаниям. Ко мне вернулись старые привычки. Я была готова воспользоваться всем, чем смогу. Даже самые посвященные искатели приключений понимали, насколько форма и ритуалы важны для подобной жизни, и принимали их. Карточная игра зависит от удачи, но в нее можно сыграть, лишь строго следуя правилам.

Вечером, разбив лагерь, мы играли в шарики. Игра напоминала триктрак, но требовала гораздо больше памяти и умения. Айанаватта объяснил, что в такие игры играет его народ. Лучшие игроки получают особые прозвища и статус. Их зовут «вабеноси», а есть еще шутливое прозвище «шешебувак», что означает «утки». Точно так же называют шарики, которые используются в игре.

– Предположительно мы все находимся во власти судьбы, как эти гремящие шарики, – сказала я. – Разве мы хоть что-нибудь контролируем? Разве мы не пытаемся просто поддерживать существующее положение дел, насколько это возможно?

Айанаватта усомнился:

– Я завидую твоим навыкам, графиня Уна. Все еще желаю научиться ходить по белой тропе между мирами, но до сих пор во снах я передвигаюсь с помощью других средств, какими бы опасными или назидательными ни были путешествия.

Он добавил, что не знает, нахожусь ли я во власти судьбы больше него или меньше. И лишь надеется хотя бы раз смочь пройти так, как я, прежде чем дух его перейдет в другое состояние.

Я засмеялась и не задумываясь пообещала:

– Если когда-нибудь смогу, то обязательно возьму вас с собой. Каждое разумное существо должно хотя бы раз взглянуть, как постоянно сплетаются и разделяются лунные дороги.

Женщины, подобные мне, конечно же, постоянно пересекали их. И в наших поступках, в историях, которые мы проживали, мы пряли пряжу мультивселенной, создавая ткань пространства и времени. Из первичной материи, проживаемой в наших снах и желаниях, в наших историях, появлялась субстанция и структура всего.

– Божественная простота, – добавила я. С ней приходит полное понимание ценностей человека, понимание, что каждый поступок, совершенный во имя общего дела, – это поступок, совершенный для самого себя, и наоборот. – Лунные дороги – самые незаметные и простые пути. Меня порой гложет чувство вины за то, как легко я передвигаюсь между мирами.

Каждый посвященный надеется получить способность ходить между мирами, которой крадущие сны и независимые путешественники во снах обладают от природы. Наши неосознаваемые навыки сделали нас могущественными и опасными, но и сами мы находимся в опасности, особенно когда кто-то вроде Гейнора бросает вызов самой сути верований, от которых зависят все миры.

– Этот путь не всегда самый легкий и не всегда прямой, – объяснила я Айанаватте. – Иногда требуется целая жизнь, чтобы пересечь короткое расстояние. Иногда ты просто возвращаешься туда же, откуда начал.

– Обстоятельства определяют поступки? Контекст определяет? – ухмыльнулся Белый Ворон, сделав несколько быстрых движений пальцами. Шарики загремели, заплясали, как планеты, и застыли. Он выиграл. – Этому ты научилась в мусраме?

Он бросил на меня быстрый ироничный взгляд, чтобы показать, что и он при желании может говорить на другом языке. Большинство из нас знает несколько символических языков, которые помогают справиться с логикой и звучанием разговора. Мы одинаково хорошо говорим и на языке улиц, и на языке леса. Очень часто мы даже не осознаем, на каком языке говорим, и нам не требуется слишком много времени, чтобы выучить новый. Эти навыки элементарны в сравнении с нашим чудовищным талантом управлять миром природы, когда принятие другого обличья становится второй натурой. Однако Белый Ворон все-таки решил аккуратно напомнить мне, что он тоже посвященный.

– Судьба Белого Ворона из племени какатанава, – заметил он, – не в том, чтобы бродить по дорогам между мирами по своей воле.

Айанаватта раскурил трубку. Белый Ворон отказался, объяснив:

– Пакваджи можно больше не бояться, но лучше проявить осторожность. Я пойду вперед, попытаюсь отыскать старого друга, надеюсь, к утру вернусь. Если же нет, продолжайте идти к горам. Там вы меня обязательно найдете.

И он растворился в ночи.

Мы еще немного покурили и поговорили. Айанаватта и раньше сталкивался с пигмеями. Они обладали такими знаниями и навыками, которые не давались другим, имели репутацию честных менял, но торговались нещадно. Я рассказала ему, что, когда я видела Клостергейма в последний раз, он был такого же роста, как и я; Айанаватта улыбнулся и кивнул, словно и раньше слышал об этом.

– Говорю тебе, – сказал он, – в такие уж времена мы живем.

Знает ли он, почему Клостергейм стал одного роста с пакваджи? Айанаватта покачал головой. Может, Белый Ворон знает. Карлики и великаны оставили свои привычные миры. Индеец сказал, что он и другие подобные ему сами запустили этот процесс, начав исследовать другие реальности. Он, так же как и Белый Ворон, нарушил правила задолго до того, как пакваджи двинулись на север. Карлики всегда жили в мире с пришельцами из двух других миров, каждый охотился в своих угодьях. Айанаватта знал лишь, что чем ближе к священному дубу, тем теснее соединяются миры.

Меня учили, что у мультивселенной нет центра, так же как его нет у животного или дерева. И все же у мультивселенной есть душа, и, похоже, именно ее описывал Айанаватта. Если множественность всего можно выразить в живой метафоре, то почему бы мультивселенной не иметь душу? Я расстелила накидку из бизоньей шкуры и завернулась в нее потеплее.

Айанаватта наслаждался трубочкой больше обычного. Он лег на бок, разглядывая луну в третьей четверти, полускрытую тонкими белыми облаками, которые пригнал с юга неутихающий ветер. От холода его защищала мягкая кожаная рубаха – тончайшей выделки, украшенная полудрагоценными бусинами и крашеными иглами дикобраза, так же как и штаны и подбитая мехом шапка, которую он тоже надел. И вновь он показался мне похожим на преуспевающего искателя приключений викторианской эпохи, наслаждающегося походной жизнью.

Индеец вынул из волос орлиные перья и спрятал их в пустую тубу, которую специально носил с собой, но серьги так и не снял ни с ушей, ни с носа. Замысловатые татуировки лишь подчеркивали и усиливали его черты. Он глубоко вдохнул дым из трубки и затем передал мне курительную чашу, в которую я вставила свою тростинку, чтобы затянуться.

– А что, если душа древа, которое охраняют какатанава, – совокупность всех наших душ? – спросил он.

Я согласилась, что гипотетически такое вполне возможно.

– И что, если все наши души – та цена, которую придется заплатить, если это древо погибнет?

Я втянула дым в легкие. Ощутила смесь мяты, розмарина, ивы и шалфея. Словно одновременно вдохнула ароматы целебных садовых трав и запахи леса! От них, в отличие от табака, по всему телу распространились легкость и хорошее самочувствие.

– Именно за это мы и сражаемся? – спросила я, передавая ему чашу.

Он вздохнул.

– Думаю, да. Некоторые считают, что мы уже побеждены, раз Порядок сошел с ума, а Хаос стал единственной защитой Равновесия.

– Вы с этим не согласны?

– Конечно нет. Я же совершал духовное путешествие в свое будущее. Теперь я понимаю свою роль в восстановлении Равновесия. Я учился четыре года в четырех мирах. Я научился видеть сны о своем будущем и призывать себя во плоти. Я прочитал о себе в книгах кочевников. Я слышал, как мою историю называли выдумкой. Но если я воплощу ее в жизнь, то исправлю ее. Я воздам должное людям, которые в нее верят. Верну уважение к певцу и песне. – С серьезным решительным видом он сделал еще одну длинную затяжку. – Я знаю, что должен совершить, чтобы исполнить уготованное мне судьбой. Должен прожить историю так, как она написана. Наши ритуалы – это ритуалы порядка. Я работаю, чтобы вернуть Порядку доверие и власть, и борюсь с силами, которые нарушили бы Равновесие навсегда. Как и ты, я не служу ни Порядку, ни Хаосу. С точки зрения мухамира я Рыцарь Равновесия.

Он выпустил дым из легких, и тот влился в клубы, что поднимались к луне от нашего костерка.

– Я жажду гармонии, единства и справедливости, как и многие из нас.

Золотые и медные отблески костра отражались на его блестящей коже, рисовали на ней контрастные тени. Я невольно чувствовала, как сильно меня влечет к нему, но не боялась этого. Нас обоих хорошо учили самоконтролю.

– Очень трудно понять, кому хранить верность, – сказала я.

Айанаватта подобных колебаний не испытывал. Он ведь совершил путешествие во сне.

– Моя история уже написана. В конце концов, я ее прочитал. Теперь должен следовать ей. Это цена, которую приходится платить за подобные видения. Я знаю, что должен сделать все, чтобы история осуществилась во всех возможных мирах мультивселенной. Так я достигну полной гармонии, которой мы все желаем гораздо больше, чем жизни или смерти!

Переполненная собственными мыслями, я снова решила первой остаться в дозоре, внимательно прислушиваясь ко всему вокруг. Но отчего-то я была уверена, что ни Клостергейма, ни его пигмеев поблизости нет.

Перед тем как заснуть, я разбудила Айанаватту, чтобы он сменил меня в дозоре. Он удобно устроился, привалившись к поднимающемуся и опадающему боку Бесс, и принялся набивать трубку. Я знала, что он чутко следит за происходящим, несмотря на то что выглядит сонным. Он выглядел как все истинные путешественники, привыкшие жить под открытым небом, что под луной и звездами ощущали себя так же уютно, как иные в роскоши городских гостиных.

Последним, что я увидела перед тем, как заснуть, было его успокаивающее широкоскулое лицо с татуировками, рассказывающими его историю, он смотрел в небо, уверенный, что способен прожить свой сон так, как требуется.

Утром Бесс вела себя беспокойно. Мы умылись, наскоро поели и вскоре уже снова ехали верхом. Мы позволили мамонтихе идти как ей вздумается, так как она явно лучше знала, где искать хозяина.

Белый Ворон взял с собой лишь одно оружие – копье с черным клинком. Я переживала за него.

– На него могут напасть пигмеи.

Айанаватта же не беспокоился:

– Его чуткие уши могут услышать кого угодно. Хотя всегда существует вероятность несчастного случая. Но если так, то он где-то недалеко. Бесс обязательно найдет его, даже если мы не сможем.

К полудню мы так и не обнаружили следов Белого Ворона. Бесс продолжала спокойно двигаться к горам, следуя мягким изгибам местности. Мы то на несколько миль вокруг видели лишь пологие холмы, то проходили по неглубоким долинам. Иногда Бесс останавливалась, поднимая свои широкие загнутые бивни к небу, ее небольшие уши двигались, улавливая звуки. Удовлетворенная, она продолжала идти вперед.

Уже ближе к вечеру Бесс медленно остановила свое тяжелое тело и вновь начала принюхиваться. Наши тени, длинные и темные в вечернем солнце, следовали за нами, будто гигантские призраки.

Бесс вновь пошевелила ушами. Кажется, она услышала то, что надеялась услышать, и потянулась к источнику звука. Мы, разумеется, доверились ее решению. Мамонтиха начала постепенно забирать вправо, на восток, шагала все быстрее и вскоре уже неслась по прерии едва ли не галопом.

Теперь уже и я начала слышать странную какофонию звуков. Нечто среднее между гоготом гусей и шипением змей, смешанным с рокотом, похожим на начавшееся извержение вулкана.

Внезапно перед нами возник Белый Ворон – он победно потрясал копьем, ухмылялся и кричал.

– Я снова нашел его! Быстрей, а то упустим!

Он побежал рядом с мамонтихой, легко выдерживая заданный ею темп.

Я опять услышала шум, он стал еще громче. Почувствовала знакомый сладкий запах, когда мы перевалили через широкую вершину холма. Солнце садилось за горы, и закат окрасил всю местность в кроваво-красный цвет. А затем мы увидели того, на кого, вероятно, охотился Белый Ворон.

Он был размером с трехэтажный дом, голову венчал гребень из перьев, что тысячей разных оттенков переливались в свете закатного солнца. Я прежде не видела ни одного животного с такой богатой расцветкой. Потрясающие перья, вроде павлиньих, полыхали пурпуром, алым и золотым, изумрудным, рубиновым и сапфировым. И это дивное оперение украшало тварь кошмарного вида, которая исчезла с Земли много миллионов лет назад. Ее черно-коричневый клюв, казалось, был вырезан из огромного бревна красного дерева. Над клювом горели жуткие ярко-желтые глаза, каждый размером с напольное зеркало. Пасть щелкала и клацала, истекая светло-зеленой слюной. Пока мы смотрели, тварь правой когтистой лапой схватила визжащую степную лисицу, сунула ее в пасть и, давясь, заглотила целиком.

Тварь выглядела голодной и полубезумной. Она вытянула длинную шею к земле и принюхалась, словно надеялась найти еду, которую, возможно, проглядела. Затем выпрямилась на задних лапах, словно огромная птица, только передние лапы напоминали когти лапы ящериц.

Перья на шее рептилии, каждое в рост довольно высокого человека (они переливались красными, желтыми, фиолетовыми и зелеными оттенками), встали дыбом, когда она учуяла наше присутствие. Улрик назвал бы эту тварь динозавром, но мне она напомнила гибрид огромной птицы и гигантской ящерицы с покрытым перьями хвостом-шлейфом – самой длинной частью ее тела. Очевидно, она и была переходным звеном между динозаврами и современными птицами.

Пока мы смотрели на зверя, хвост раскачивался вперед и назад, выкашивая огромные участки дикой кукурузы. Я принюхалась и поняла, где слышала этот сладковатый запах раньше. Меня вдруг охватили совершенно неуместные в этот момент чувства – воспоминания о кукурузных полях на ферме, где я росла, пока моя мать пыталась выйти из дела.

– Полагаю, – с сожалением отозвался Белый Ворон, взбираясь в седло, – мне придется его убить.

Глава пятая

Перья и чешуя

Живешь ли ты рассказом,

Или рассказ живет тобой?

Уэлдрейк. Рассказчик или рассказ

– Зачем его убивать? – спросила я. – Он же не причинил нам зла.

– Он здесь чужак, – ответил Белый Ворон. – Но это проблема тех, кто тут охотится. Он двинулся на север из-за потепления. Он должен умереть не из-за этого.

А потом Белый Ворон добавил:

– Много лет назад он сожрал моего отца.

Эта ужасная новость повергла меня в шок. Когда я впервые увидела этого юношу, он назвал Улрика отцом!

Я не могла ни сказать что-нибудь, ни сделать. Среагировала абсолютно субъективно, при всем сходстве Улрика и Белого Ворона стало ясно, что между ними не могло быть никакой связи.

– Но мы станем на него охотиться не поэтому, – мягко добавил Айанаватта. – Мы убьем его из-за того, что нес твой отец, когда его съели.

– И что он нес? – спросила я, даже не задумываясь.

Белый Ворон ответил весьма легкомысленно, любуясь, как тварь трясет огромным гребнем от злости и кричит от голода:

– Он нес с собой один талисман, когда кенабик сожрал его.

Тон его голоса настолько не соответствовал ситуации, что я пристально всмотрелась в его лицо. Оно застыло, словно маска.

Пернатый динозавр почуял наш запах, но холодный ветер все время менял направление. Зверь терял след, вертелся, рычал и исходил слюной.

Он не понимал, что же такое учуял. Казалось, что динозавр не слишком опытный охотник. Из ноздрей его текла слизь. Зверь явно был болен и хрипло дышал.

Последние лучи солнца омывали вершины гор, заливая долины тусклым светом. Сильный ветер нагнал сзади огромные дождевые тучи. Динозавр начал удаляться от нас, затем развернулся и на несколько шагов приблизился. Он все еще не понимал, чей же запах почуял. Вероятно, был близорук, как носороги. Его лучшие времена явно остались в прошлом, он едва мог защититься.

Я сказала об этом Айанаватте, и он кивнул.

– Ему здесь не место, – сказал он. – Кенабики не размножаются. Его сородичи вымерли. Надеемся, вместо них появится что-нибудь столь же красивое.

Он говорил несколько рассеянно, изучая клювастого дракона, который все еще рыскал бешеными желтыми глазами взад и вперед.

– И более подходящего размера, – добавил он, улыбнувшись.

Белый Ворон остановил мамонта. Бесс стояла неподвижно, как скала, пока ее хозяин изучал кенабика. Перья клювастого дракона улеглись рядами: бледно-голубые сверху, под ними зеленые, затем золотые, серебристые, алые… Между ними переливались переходные тона коричневато-желтого, темно-красного, изумрудного и сапфирового. Когда черная пасть открылась, в ней показались алый язык, сломанные резцы и потрескавшиеся клыки. С пастью явно было что-то не так, но я не могла понять, что именно.

Когда солнце село, стало совсем темно. И в этой темноте кенабик заголосил.

Таких горестных криков я еще не слыхала. Одинокий монстр оплакивал своих вымерших сородичей.

Я снова взглянула на Белого Ворона.

Лицо его оставалось таким же неподвижным, но я увидела серебристые дорожки слез, которые скатывались по щекам до самых губ. Плакал ли он от того, что разделял боль зверя, от того, что собирался убить его, или вспоминал о погибшем отце?

Горестный крик повторился. Но теперь он стал тише, тварь удалялась.

– Мы убьем его утром, – сказал Белый Ворон. Кажется, он был даже рад, что может отложить неприятный момент.

Каким образом трое людей, вооруженных луками и копьями, собираются убить кенабика, они мне так и не объяснили! И, судя по словам Белого Ворона, даже не собирались.

Чудовище спутало наши планы.

Я не спала, когда кенабик, сильно проголодавшись, все-таки решил на нас напасть. Услыхала, как он бежит к нам по невысоким холмам, и только попыталась разбудить своих друзей, как он уже мчался по нашему лагерю.

Айанаватта нашарил лук и стрелы, Белый Ворон схватился за копья.

– Они никогда не охотятся по ночам, – в голосе Белого Ворона слышалась обида.

Сонная Бесс кое-как поднялась на ноги, пытаясь хоботом нащупать Белого Ворона. Она его не видела, а пернатый динозавр быстро приближался к ней слева.

Бесс была готова. В тот миг, когда кенабик напал во второй раз, она махнула огромными бивнями в ту сторону, откуда раздавался шум. Зверь с грохотом свалился на наш лагерь, закричал при виде костра и попытался ухватить лапами хоть что-нибудь съестное.

Бесс шагнула вперед. Одно движение огромной головой – и на левом боку динозавра образовалась глубокая рана. Он заверещал, когда сабли из слоновой кости двинулись в другую сторону.

Старая мамонтиха отшатнулась и на малый миг потеряла равновесие, но все же удержалась на ногах; кровь кенабика стекала по ее мощным бивням. Она прищурилась и свернула хобот, довольная своей победой. Резво обернулась и протрубила вслед убегающему врагу.

– Почему он повел себя так необычно? – задыхаясь, спросила я, пытаясь собрать свои пожитки. Мужчины тоже подбирали разбросанные вещи.

– Обезумел от голода, – предположил Белый Ворон.

– Но в прерии должно хватать добычи.

– Ну да, – сказал он. – Хватает. Ты же видела, он все время что-нибудь пожирает. Но мы, вероятно, не видели, что кенабик извергает обратно все, что съедает. К несчастью, кенабики от рождения не мясоеды. Ему не хватает богатой растительности и сочной травы юга, откуда он родом. Травоядное животное не может стать плотоядным. Мясо, которое он поедает, убивает его. Растения здесь слишком редкие и жесткие для него. Даже если мы не убьем его, он сам вскоре умрет, и это будет плохая, постыдная смерть. Величайший позор повиснет на его духе тяжелым грузом и привяжет к этому миру. Ему придется долго искупать позор, который он навлек на себя и на свое племя. Мы можем дать ему кое-что получше. Проявим уважение, применив оружие. Ты можешь сказать, что он сам виноват, раз ушел со своих пастбищ, но за такими, как он, шли хищники и убивали их одного за другим, когда они ослабели. Его изгнали из родных угодий. Я постараюсь убить его милосердно.

– Вижу, ты простил зверя, съевшего твоего отца.

– Я понимаю: это был несчастный случай. Кенабик, вероятно, даже не знал, что ест его. Он сделал это не со зла. Мой отец рискнул и потерпел неудачу.

Два алых камня сияли на неподвижном лице Белого Ворона.

Я отвернулась.

Айанаватта нашел луки и колчан, пока Белый Ворон собирал обратно в горшок угли костра, которые ему удалось отыскать. Наш маленький навес, установленный на случай дождя, оказался растоптан, и мы снова укрылись у мощного тела Бесс. Белый Ворон остался стоять в дозоре до рассвета, мы с Айанаваттой погрузились в беспокойный сон.

Проснувшись, я увидела профиль Белого Ворона на фоне серой полоски света на горизонте; кажется, он совсем не сдвинулся с места. Когда я проснулась снова, его лицо и голова находились в том же положении, что и несколько часов назад. Он напомнил мне одну из прекрасных мраморных статуй Микеланджело, созданных по заказу французского папы, «Узников». Бесконечно печальных, бесконечно осознающих холодную истину своей грядущей судьбы.

И вновь мне захотелось обнять его и утешить. Неожиданное желание поделиться теплом с одинокой безропотной душой.

В этот миг он обернулся, его задумчивые глаза встретились с моими. Он коротко вздохнул и вновь принялся смотреть на далекие горы. Он понял, что было в моем взгляде. Он видел это и раньше. Но у него была цель. Сон, который нужно прожить. Его судьба была единственным утешением, которое он мог себе позволить.

Когда мы проснулись, с неба закапало сильнее. Белый Ворон натянул на плечи накидку, пока с трудом устанавливал седло на спине мамонта.

Айанаватта пошел помочь ему. Пахло дождем. Все небо было затянуто темно-серым, так, что невозможно было ничего разглядеть на расстоянии двадцати ярдов. Горы, разумеется, тоже исчезли.

Я поплотнее завернулась в накидку, чтобы защититься от холода и сырости. Мамонтиха поднялась на ноги со стоном – от зимнего ветра ее суставы утратили подвижность. Ночью мы даже не пытались разжечь новый костер, да и углей в горшке осталось мало, так что мы подкрепились холодным вяленым мясом и отправились в путь.

Пошли по кровавому следу, оставленному кенабиком. Бесс ранила его довольно сильно, так что шел он медленно.

Осторожничали мы больше обычного, понимая, что кенабик может поджидать нас в укрытии, чтобы напасть. Постоянный дождь наконец прекратился. Ветер улегся.

Мир как-то странно затих. Все звуки отчего-то усиливались и звучали по отдельности, идти по промокшим лугам стало тяжелее. Время от времени небо чуть расчищалось, и тонкие солнечные лучи освещали далекую равнину. Горы, однако, так и оставались скрытыми от глаз. Мы слышали, как плещутся лягушки и другие мелкие животные в воде поблизости. Чувствовали сильный кислый запах гниющей травы в старых гнездах. Вдруг снова раздался свист ветра, принесшего дождь. Равномерно топали ноги Бесс, преследующей нашу добычу.

Мы добрались до мелкой, грязной, заросшей водорослями и травой речушки, и стало ясно, что динозавр отдыхал здесь и попытался подкормиться водорослями. Обнаружились и полупереваренные останки мелких млекопитающих и рептилий. Белый Ворон оказался прав. Это существо не могло выжить в здешних условиях. Также стало ясно, что рана его гораздо серьезнее, чем мы думали: похоже, оно пыталось остановить кровь с помощью травы. Насколько оно разумно?

Я спросила Айанаватту что он об этом думает. Он не был уверен. Сказал, что научился не судить о разумности по своим стандартам. Он предпочитал верить, что каждое существо разумно по-своему. И потому старался относиться ко всем им с таким же уважением, с каким относился к себе.

Я не могла до конца принять его взглядов. Сказала, что не могу в это поверить, однако даже если животные и не разумны, то явно обладают душевной восприимчивостью. А вот неустойчивые скалы и камни – просто отвратительные собеседники.

В этот момент я обнаружила, что улыбаюсь – эти предположения позабавили меня. Совсем недавно я обвиняла мужа в нехватке воображения.

Айанаватта помолчал, удивленно подняв брови.

– Может, я ошибаюсь, – сказал он, – но я припоминаю, как мне довелось встретиться с каменными великанами. Они и в самом деле не особенно разговорчивы.

И он искоса бросил на меня насмешливый взгляд.

Внезапно, не останавливая Бесс, Белый Ворон соскользнул с ее бока и неслышно зашагал рядом, вглядываясь в мутный ручей. Я подумала, что это, наверное, похоже на то, что Улрик видел в окопах в конце Первой мировой. Кенабик явно агонизировал, катаясь по земле, чтобы унять боль.

Наша охота приобрела весьма тягостный оборот. Она походила скорее на похоронную процессию.

Дождь стал сильнее, и сквозь потоки воды почти ничего не было видно. Спустившись вниз с длинного пологого холма, мы оказались в жесткой зеленой траве, доходившей Бесс почти до плеч. Даже ей стало трудно пробираться вперед. Белый Ворон повернул ее назад, чтобы найти место получше. Постепенно она пробила дорогу сквозь тесные заросли и выбралась на пригорок.

Тогда сквозь шум дождя мы услышали кенабика. Он больше не клекотал, не кричал и не стонал, как раньше. В голосе его больше не слышались затихающие нотки боли и жалости к самому себе. Мощная диафрагма ритмично и медленно издавала густой баритональный звук, похожий на шум шаманской гуделки, булл-рорера.

Белый Ворон достал из длинного колчана тонкое копье. Он снова спешился и быстро исчез в струях дождя и высокой траве.

Бесс остановилась и повернула голову, словно опасалась за хозяина.

– Что сейчас делает кенабик? – спросила я Айанаватту.

– Не уверен, – хмурясь, ответил воин. – Но думаю, что он поет песню смерти.

Голос зверя стал еще ниже, и между нами вдруг возникла связь. Я почувствовала, как его озадаченный разум проник в мой, вопрошая о чем-то. Но не меня. Не меня. Мы чувствовали взаимное отвращение. Но и любопытство. Чудовище осторожно касалось моей личности почти с благодарностью.

Все это время оно продолжало петь. Отчего-то я поверила, что оно рассказывает историю своего племени, их славы, добродетелей и гибели. Психолог решил бы, что это проекция, начал бы спорить, что животное не способно на столь сложные чувства и мысли. Но, как сказал Айанаватта, кто мы такие, чтобы определять ценность или качества существ с другим восприятием?

Я не могла заставить себя слиться с разумом кенабика. Он слишком отличался от всего, что я могла понять. Он грезил о полях высокого тростника, о густых питательных папоротниках, песня его начинала все больше и больше отражать его мечты. Между гулким голосом и странным райским видением установилась странная гармония. Я воспринимала все то, о чем хотели мне сообщить разумные существа. Сейчас это была пугающая и путаная смесь не до конца понятных образов и чувств. К кому еще могло обратиться умирающее существо? Еще один голос запел песню, и две мелодии так сплелись, что я уже не могла различить, кому какая принадлежит.

И чудовище резко переключило свое внимание на кого-то другого. Должна признаться, я почувствовала облегчение. Я не впервые общалась с умирающим духом, но вряд ли могла утешить это странное древнее существо.

Тучи немного разошлись, и дождь прекратился. Мы увидели, что стоим в высокой, по пояс, траве. На небольшом расстоянии, спиной к нам, стоял Белый Ворон. По его позе и положению головы я поняла, что кенабик находится где-то чуть ниже него. А затем сквозь туманные заросли разглядела поднимающуюся клювастую голову. Огромные желтые глаза искали того, кто поет другую песню. В глазах плескалась озадаченная благодарность. Умирающий зверь познал милосердие.

Тучи набежали снова. Я увидела, как Белый Ворон поднял копье с серебристым наконечником.

Обе песни замолкли.

Мы ждали очень долго. Дождь хлестал, по траве из-за ветра пробегали блестящие волны. Мы начали привыкать к неистовым атакам стихии. В конце концов мы с Айанаваттой приняли решение. Спешились, приказав Бесс оставаться на месте, если, конечно, не придется бежать от опасности, и пошли вперед сквозь плотные стебли травы. Мокасины тонули в плотной, вязкой грязи. Айанаватта остановился и прислушался, сделав мне знак хранить молчание. Наконец и я услышала тихие шаги.

Белый Ворон пробирался сквозь траву. На плече он нес копье и два огромных пера, великолепных на фоне серого неба. С головы до ног он был измазан кровью.

– Мне пришлось залезть в него, – пояснил он, – чтобы найти амулет отца.

Мы пошли за ним туда, где ждала нас Бесс. Мамонтиха заметно обрадовалась его возвращению. Белый Ворон взял два гигантских блестящих пера и прикрепил их среди шерсти на мохнатой голове. Ее шкура была настолько плотной, что перья не выпали, и Белый Ворон заверил мамонтиху, что чуть позже вплетет их понадежнее. Бесс выглядела довольной, гордясь своим новым украшением. Белый Ворон поздравил ее с победой. Затем он вернулся к ручью и смыл кровь с тела, а потом запел. Он пел о Бесс и ее героическом духе. Она присоединится к своим предкам в вечном танце, и ее дела будут прославляться вечно. Он пел о великом сердце своего погибшего врага. И мне показалось, что дух зверя упокоился, оставив этот мир и воссоединившись со своими братьями на вечных пастбищах.

Остаток дня и часть ночи Белый Ворон провел, купаясь и стирая одежду. Вернувшись в лагерь, он с благодарностью присел к костру, который мы развели. Вытащил трубку и молча раскурил ее. Затем он потянулся к котомке, лежавшей поверх выстиранной одежды, запустил в нее руку и что-то вытащил, чтобы показать нам.

Свет костра отбрасывал дрожащие тени, мешая мне разглядеть, что у него в ладони.

– Пришлось забраться ему в желудок, – сказал Белый Ворон. – Трудно было. И времени потребовалось много. У кенабика три желудка, и все больные. Я надеялся найти что-нибудь еще. Но там оказалось только это. Возможно, это все, что нам нужно.

Пламя взвилось ввысь, освещая ночь, и я разглядела нечто маленькое. Голубое, желтоватое, алое. Круглое. Странно знакомое…

Я узнала предмет.

Тело тут же отреагировало. Голова закружилась. Я начала задыхаться. Мозг отказывался воспринимать то, что увидели глаза.

Я смотрела на точную миниатюрную копию огромного чародейского щита, на котором я приплыла в этот мир. Я нисколько не сомневалась, что это тот же самый щит. Все сходилось идеально, кроме размера.

– Он принадлежал моему отцу, – сказал Белый Ворон, – когда тот был Белым Вороном. Теперь я настоящий Белый Ворон.

Он сказал это сухо. Безжизненным голосом. Сжал талисман в кулаке, а потом положил обратно в котомку.

Я посмотрела на Айанаватту, словно в поисках подтверждения, что я не ошиблась, узнав чародейский щит, но он ведь никогда его по-настоящему не видел. Лишь мельком, в пророческом сне. Я была уверена, что совпадали самые мельчайшие детали. Но каким образом он так уменьшился? Может, из-за каких-то биологических процессов в желудке зверя? Или из-за чего-то сверхъестественного, чего я не замечаю?

Это Клостергейм стал карликом – или я великаншей? Что творится с размерами? Неужели это проделки Хаоса? Или Порядка, который в своей безумной мудрости наложил такое условие на мир?

– Что там у тебя? – наконец-то спросила я.

Белый Ворон нахмурился и сказал:

– Чародейский щит моего отца.

– Но его размер…

– Мой отец не был большим человеком, – ответил Белый Ворон.

Глава шестая

Прошлогодние снега

На север к водам северным,

На север к дальним берегам…

У. С. Харт. Творец законов

Итак, достигнув очередного этапа путешествия во сне, мы с моими спутниками продолжили двигаться на север. Казалось, все препятствия остались позади. Погода, пусть и прохладная, прояснилась.

Интуиция подсказывала мне, что Улрик еще жив и вскоре мы с ним воссоединимся. И только постоянный настойчивый шепот порывистого ветра напоминал, что у меня есть таинственные противники и они попытаются остановить меня, чтобы я не смогла встретиться с мужем.

Добычи становилось все больше, и я кормила наш отряд мясом антилоп, зайцев, куропаток и гусей. Нам попадались дикорастущая люцерна, кукуруза и картофель. Мои спутники взяли с собой в дорогу мешочки с сушеными травами, которые они использовали для курения и приготовления пищи. Я стреляла гораздо лучше них, и мужчины позволили мне охотиться. Мы привыкли питаться очень хорошо, ужинали обычно на закате, Бесс в это же время радостно паслась на пышных лугах и в кустарниках. Мы наслаждались прекрасными пейзажами под изысканным светом, высокими вершинами гор на горизонте и желто-зеленой прерией. Темно-золотые лучи солнца окрашивали вечернее небо охрой и алым.

Ели мы от души, словно пытались набраться сил к грядущей зиме.

Ветер, все более прохладный и бодрящий, временами становился совсем игривым. В прозрачном воздухе все выглядело четче, запахи обострились. Бобры строили запруды на ручьях. Огромные парящие орлы охотились на сусликов. Как-то на закате в зарослях диких роз, чьи лепестки развевал ветер, мы спугнули сумчатую крысу, и она ускакала от нас. Барсуки щурились на последние лучи солнца. Время от времени по ночам в лагерь наведывались опоссумы; мы их пугали, и они притворялись мертвыми. Большинство животных нас не особенно боялось. У них не было на то причин. Айанаватта, за неимением слушателей, с радостью обращался с речами к задумчивым жабам.

Не раз мы видели, как идут на южные пастбища стада бизонов, но не рассматривали их как добычу. У нас не было времени заготавливать мясо и выделывать шкуры. Бизон на вкус очень хорош, особенно когда нет другой еды, но мясо у него жесткое, с душком – словом, на любителя. И шкуры быков, охранявших буйволиц и телят, нас не соблазняли. Мы разделяли убеждение, что неправильно убивать бизона ради одной только шкуры. Моих спутников с детства учили убивать быстро и без жестокости, туши они умели разделывать не хуже заправских мясников. И даже не представляли, что цивилизованный человек может поступать иначе. В прерии многие добровольно придерживались веганской диеты.

От всей души полюбила я огромных добродушных бизонов. Я тянулась к ним. Оставляла оружие в лагере и гуляла среди них, гладила, разговаривала. Они меня совсем не боялись, хотя я их немного раздражала. Я быстро научилась обходить стороной молодняк. В центре стада меня охватывало невероятное ощущение безопасности. Я все лучше понимала прелесть стадной жизни. Сила заключалась в стаде, в бдительности самцов, в мудрости самок. И мы были вечны.

Со временем наши пути разошлись. Огромное стадо бизонов – великое, беспокойное черно-коричнево-белое море – отправилось к синему горизонту. С вершины холма я увидела, как они медленно движутся по прерии на восходе. Меня вдруг охватило желание последовать за ними, а затем я побежала к своим спутникам.

От гор, до которых, казалось, так легко добраться, нас отделяли заросли кустарников, леса, реки и болота, но даже теперь проходить их стало намного легче. У источников воды мы видели одиноко стоящие древние деревья – все, что осталось от великих лесов. Земля стала тверже, а воздух холоднее. Для своего возраста мамонтиха Бесс оказалась невероятно выносливой. Белый Ворон сказал, что еще не так давно она могла прошагать пять дней и ночей подряд, лишь три раза останавливаясь на водопой.

Как и я, Белый Ворон наслаждался уединением и любил слушать тихую музыку прерий. Айанаватта остался таким же разговорчивым, как прежде. Я же, должна признаться, думала только об одном.

Ветер крепчал и дул в разные стороны. В этом мире проявлялось все больше противоречий. Клостергейм стал карликом. Щит-талисман мог уместиться на ладони. Размеры здесь оказались пугающе нестабильными. Может, это проделки Хаоса? Разумен ли постоянный, меняющий направление ветер? Страх сжимал мое сердце, грозя поглотить целиком. Требовалось время, чтобы взять себя в руки.

Айнаватта плотнее закутался в накидку.

– Погода становится холоднее с каждым часом. Ветер не утихает.

Мы накрывались шкурами от типи, а ночами разводили костер побольше. Каноэ, стоявшее теперь на четырех палках по углам, служило крышей над седлом и защищало нас от дождя. Ночью двое из нас укладывались спать под лодкой, третий же грелся у костра.

Размер щита-талисмана и то, где Белый Ворон его нашел, так и оставались для меня загадкой. Теперь юноша носил его на шее, на тонком ремешке, украшенном прекрасными бусинами. Он больше ничего не рассказал о своем отце. Приличия не позволяли мне расспрашивать его. Я лишь могла надеяться, что грядущие события прольют свет.

Я обязательно должна была узнать больше. Тщательное следование предначертанному (во снах или в видениях) будущему являлось основной чертой народа Айанаватты. Их верность призрачной судьбе была мне понятна. И изнурительную дисциплину выбранного пути я тоже понимала. Каждый шаг походил на фигуру сложного танца. Или роль, которую необходимо было исполнить идеально. Совершая определенное па, можно было достичь своей цели. Здесь требовалось не столько творчество, сколько умение воспроизводить, интерпретировать и закреплять.

Следование этой дисциплине требовало самых необычайных качеств характера. Добродетелей, которыми я не обладала. Ее грубые народные интерпретации обсуждались, когда я училась в Марракеше, где нам приходилось знакомиться с Книгами мертвых майя и египтян.

Этот строгий путь никогда меня не привлекал. Мусрам учит, что время – это поле, и пространство может быть одним из качеств времени, одним из множества измерений. Путем тщательного повторения мы прядем общие нити бытия, продлевая конкретную историю. Меня учили искать новые узоры. В каком-то смысле мы воплощали собой равновесие противоборствующих сил Порядка и Хаоса. Несомненно, вера Белого Ворона и Айанаватты в существование духов и их космология находились в большей гармонии с вечными реалиями, чем суровая дисциплина Клостергейма. Если их Порядок менялся благодаря моему Хаосу, то и мой Хаос точно так же менялся и укреплялся под воздействием их Порядка.

Полностью отрицая Хаос, Клостергейм вместе с тем отвергал любую возможность достижения своей собственной мечты о примирении и гармонии. В каком-то смысле бывший священник казался фигурой гораздо более интересной и сложной, чем наш поверженный враг Гейнор. Кузен Улрика был тем редким типом, который хранит верность лишь себе одному и никому другому. Подобные существа получают власть посредством того, что по определению не позволяет им достичь гармонии Равновесия. Гейнор или его инкарнации, играющие ту же роль по всей мультивселенной, были обречены, но не из-за того, что их одолели силы добродетели, а из-за того, что в конце концов их собственные недостатки обрекли их на неудачу. Неужели Гейнор действительно пытается собрать воедино все свои разрозненные тела, как предположил мой муж?

Я не была готова к этому приключению. Иногда мне просто не верилось, что все происходит на самом деле. Казалось, в любой момент я смогу начать контролировать сон и вернусь к нормальной жизни.

Мне не хватало советов моего старого наставника, князя Лобковица. Он, крепость силы, неподвижный остров в океане чувств, как никто другой понимал структуру мультивселенной. Он помог мне обуздать способности, полученные по наследству, и я научилась бродить по лунным дорогам по собственной воле.

Некоторые называли мириады миров мультивселенной Царством теней или Миром снов. Другие же считали их реальными. Третьи верили, что они всего лишь иллюзия, символ, один из вариантов чего-то такого, что наши органы чувств просто неспособны воспринять. Многие считали их сочетанием и того и другого. Кто-то утверждал, что мы – паразиты мультивселенной, живущие в трещинах и закоулках божественной реальности и принимающие сырные крошки за пир. Многие космологические модели признавали лишь небольшую группу миров. Какова бы ни была истина, такие, как я, умели странствовать между мирами более-менее по собственной воле, другие же проходили сложнейшее обучение, чтобы научиться простейшим шагам, позволяющим переходить из одной реальности в другую. Взаимодействие человеческих снов образовывало собственные варианты реальности, свое особое царство, где путешественники бродили или искали свою особую цель. Именно в этом царстве царств, в мирах человеческих страхов и желаний, крадущие сны зарабатывали на свою весьма опасную жизнь.

Каждая вариация одного и того же мира отличается масштабами, и порой настолько сильно, что друг для друга они как бы не существуют. Нас, способных ходить лунными дорогами, каждый шаг переносит в следующее измерение. Возможно, мы путешествуем вообще вне всяких масштабов, словно перепрыгиваем покрытый рябью пруд. Многие считают, что это означает лишь то, что наша сущность постоянно образуется и преображается. Воссоздается всякий раз усилием нашей воли. Или посредством пыли грез. Это говорит о том, что реальность практически невозможно описать словами. Одни путешествуют посредством так называемого чародейства, другие во снах или иных формах творчества. Но, как его ни назови, усилие воли для этого требуется чудовищное.

Во время путешествий учишься воздержанности. А также учишься жить и приветствуешь всякий новый опыт. Каждый поворот лунной ветви на великом вечном древе приводит к новым знаниям и самораскрытию. Увлекательная бесконечная жизнь. Однако подобные мне, те, кто не крадет сны других существ, как это делала моя мать, со временем начинают ощущать неудовлетворенность. Улрик вернул мне нравственный фокус и смысл жизни. Я научилась решать мелкие проблемы, не вступая в великий вечный конфликт между Хаосом и Порядком.

Я больше не ощущала страстного желания вернуться на лунную дорогу. Иногда лишь скучала по серебристо-алому свету, что окутывал мой домик, скучала по музыке, которая слышалась на пересечении некоторых сфер, создающих чудесную гармонию. Но больше всего я надеялась, что смогу вернуть свою прежнюю жизнь с мужем и детьми.

Дни становились короче и холоднее, но в них таилось некое обещание. Вскоре мы вступим в земли какатанава. Там я найду Улрика, я точно это знала. Но получится ли освободить его или договориться, чтобы его отпустили?

Первые признаки того, что за нами снова следят, появились во время ледяного дождя, когда серое ненастье раскинулось по всей долине, скрыв подножия гор. Тяжелый занавес расступался лишь на несколько секунд, открывая взору пригорки, покрытые остролистой травой прерий и клевером, блестящим в тусклом свете. Они находились справа, чуть позади нас. Я оглянулась, когда мы ехали мимо, и увидела там одиноко стоящую фигуру в серых одеждах, раздуваемых ветром; серое лицо казалось настоящим воплощением зимней смерти. Клостергейм!

Он не знал покоя.

Вернулся ли он к своему обычному размеру? Я не смотрела на него достаточно долго, чтобы сказать наверняка. Бесс стоически прорывалась сквозь струи ледяного дождя, а я продолжала оглядываться, но Клостергейма так больше и не увидела.

Вне всяких сомнений, пигмеи и его союзник Двуязыкий тоже с ним. Я предупредила остальных. Мы решили, что лучше поставить часового, когда остановимся на ночевку.

Бесс мы регулярно позволяли передохнуть. Белый Ворон сказал, что в обычных обстоятельствах ее отпустили бы на пастбища еще несколько лет назад. Затем он поведал о своем сне, о предопределенном варианте жизни, в котором она фигурировала. Бесс сама захотела пойти, добавил он.

– Она считает, что это путешествие полезно для нее и готовит к последующему существованию.

Нам повезло. Тем же вечером дождь прекратился и оставил нас с акварельным закатом, осветившим тяжелые старые дубы. Мы проезжали мимо рощи с самыми толстыми и древними деревьями из тех, что нам до сих пор встречались. Стволы стояли так тесно, что ветви создали прекрасное естественное укрытие. Запах древней рощи одурманивал.

– Хорошо. – Айанаватта подошел к пещере из ветвей; через дыру в центре кроны, где росли более тонкие ветки, проникал единственный луч света. – Подходящее место для нашего чародейства. Мир в мире, с крышей и четырьмя стенами, и дерево в центре. Оно усилит наши чары и заставит их подействовать как надо.

И хотя он продолжил говорить на эту тему, но ничего нового не добавил. Мы развели огонь в горшке, словно находились в чьем-то доме. Не хотелось тревожить землю древней рощи. Некоторые ветви оказались намного толще, чем стволы. Им могло быть не меньше тысячи лет. Может быть, представители древних культур специально оставили несколько лесных участков, не вырубив деревья? А может, лес, не имевший возраста, погиб в результате стихийного бедствия, за исключением одной-двух рощ?

Айанаватта сжег на огне немного еды, благодаря лес за приют. Деревья обладают определенным сознанием. Они хорошо реагируют на уважительное отношение. В ту ночь я остро почувствовала, что сплю в священном месте, в храме.

Странно, но мне снова приснился сон. Дерево, под которым я уснула, стало моей мультивселенной, по которой я блуждала. Мне снились родные. Снился мир, где меня звали Илианой из Гараторма. Я была могучей воительницей, воплощением Вечного Воителя, духовной сестрой моего отца. В ее мире не было ничего, кроме древних деревьев. На северо-западе росли огромные секвойи, на северо-востоке – гигантские дубы и березы. На юге – мангровые заросли и другие, еще более экзотические деревья. Все они создали единый бескрайний мир переплетенных корней и ветвей. Вся планета была естественным обиталищем растений с тяжелыми мясистыми цветами. Магнолии и рододендроны, огромные хризантемы и розы цвели, создавая мир, где Илиана сосуществовала с разнообразными громадными насекомыми и птицами. Она ходила по ветвям своего мира точно так же, как я по лунным дорогам.

Мне снилось, что Илиана чем-то обеспокоена. Она увидела конец своего мира. Смерть всего живого. Как высохнет дерево, ставшее ее домом, а затем наступит и ее конец. Она воззвала к своим предкам и духам своего мира. Она призвала их на помощь в последней битве. Она обращалась к существам, которых называла среброкожими, и, просыпаясь, вспоминала историю По д’Аржана из Корнель Бланк, серебряного человека, принца фей, которого какатанава называли Белым Вороном.

Когда я проснулась, сон ускользнул от меня. Я попыталась удержать его, поскольку где-то в глубине сознания меня тревожила какая-то мысль, что-то, что связывало Белого Ворона с кем-то или чем-то, – смутное воспоминание, может быть, из детства. Я все больше начинала убеждаться в том, что мы все-таки родственники.

Я посмотрела на лицо спящего юноши-альбиноса. Он заснул глубоко, но я знала, что в любой момент Белый Ворон может проснуться. Я старалась даже не дышать, боясь, что он примет любой изданный мною звук как тревогу. Что мне такое снилось, связанное с ним? Какие кусочки воспоминаний он оставил во мне? Я придвинулась к огню. Изо рта вырывался белесый пар. Я поплотнее завернулась в бизонью накидку и вскоре согрелась.

Наконец я снова заснула. Утром я увидела, что прошел снег. Плотные дубовые ветки защитили нас. Мы очутились в льдисто-золотисто-зеленом дворце со множеством покоев. Мы смотрели на прерии, очищенные первым зимним снегопадом. Сидя у веселого костерка и размышляя о безбрежности снега, Белый Ворон радостно вынул трубочку и, как только убедился, что мы проснулись, достал маленький барабан и запел.

За долгие годы путешествий по мирам мне редко встречались голоса столь же прекрасные, как у Белого Ворона. Песня струилась среди ветвей и сверкающих сосулек. Ей согласно вторило эхо, пока вся роща не запела вместе с ним. Они пели о древних тлях, горьких истинах и золотых грезах. Скорбные напевы обо всем, что когда-либо было утрачено. Об утре и дневных часах, о месяцах и смене времен года. Пока они пели, я не могла перестать плакать, так прекрасна была песня. Айанаватта стоял выпрямившись, сложив руки на груди, слушал внимательно и напряженно. На нем были лишь татуировки, штаны, украшения и набедренная повязка из вышитой бисером тонкой кожи. Медная кожа его сияла в чудном свете, грудь вздымалась, мышцы напряглись, он целиком отдался музыке.

Бесс с геройскими перьями за ухом тоже встрепенулась, услышав песню, словно ощутила, что ничего дурного ей не грозит. Но песня не только приносила покой, в ней чувствовалась сила. И предназначение.

Сквозь ледяные линзы я увидела, как что-то движется на горизонте. Постепенно я разглядела детали. Зверь быстро несся в нашу сторону, а затем резко остановился в десяти ярдах от того места, где все еще пели Айанаватта и Белый Ворон.

Я не могла точно определить его размер, но зверь, которого они призвали, казался громадным. Он – она, мощная белая буйволица, настоящее тотемное животное, воплощение богини племени какатанава – смотрела на нас взглядом серьезным и любопытным, и на нее снова, словно прозрачным занавесом, медленно падал снег. Ее глаза с красными ободками гордо и властно глядели прямо на меня. В них я увидела признание. Она рыла копытом снег, из ноздрей вырывался пар.

Бесс подняла хобот и протрубила, отчего лес затрясся, а лед начал трескаться и падать с ветвей. Белая буйволица встревоженно покачала головой, развернулась и быстро поскакала прочь по глубокому снегу.

Айанаватта был доволен. Он тоже увидел буйволицу. Радость переполняла его. Он сказал, что все разворачивается как надо. Бесс предупредила буйволицу о том, что нас ждет опасность, и та ответила. Мощные чары защищают землю какатанава, которые защищают свой город, который, в свою очередь, защищает вечное древо. Как только мы перейдем через горы, сразу спустимся в долину какатанава. А затем мы наверняка окажемся в безопасности и сможем начать последний, самый важный этап путешествия.

У меня не было причин сомневаться в его словах. Я не стала делиться с ним своими мыслями, подчиняясь скорее красоте, чем силе его голоса. Разумеется, я знала, что нахожусь в присутствии призывающих. Мой отец тоже умел призывать Владык Высших Миров и элементалей, с которыми заключили договор его предки. Он мог призывать духов воздуха, земли, огня и воды с такой же легкостью, с какой другие могли бы вспахать борозду. Я точно не поняла, призвали ли они буйволицу или она сама пришла посмотреть на нас, услышав пение. Если она будет к нам так же строга, как к своему стаду и, несомненно, к себе, то вскоре она отдаст нам приказ. Почему у меня возникли по-настоящему сестринские чувства к животному? Неужели просто из-за того, что Айанаватта дал мне индейское имя Белая Буйволица?

Барабан продолжал издавать равномерную дробь. Белый Ворон поднялся на ноги, он раскачивался из стороны в сторону, начав танцевать. И только тогда я поняла, что имел в виду Айанаватта.

Белый Ворон открывал для нас проход. Мы пытались перейти из одного мира в другой. Земля какатанава лежит не за горами, а за пределами этого мира, именно там это странное племя таинственным образом хранит свои сокровища и секреты.

Пока он танцевал, я вдруг ощутила чье-то присутствие: он кого-то притянул, но не призывом, а ароматом своей магии. И я наконец убедилась в личности преследовавшего меня врага. Не просто элементаль, а могущественный Владыка Высших Миров, Шоашуан, Поворотный ветер, причем из здешних мест, а значит, очень опасен.

Загрохотало. Вдалеке собиралась буря, которая двигалась в нашу сторону. Небо окрасилось фиолетовым, алым и темно-зеленым. Тучи накрыли горизонт легкой вуалью, а затем снова сгустились, угрожающе завыли, образуя знакомую ухмыляющуюся, изменчивую фигуру разрушителя – Шоашуана, демона ветра, Сына Крадущего, Владыки ураганов, безраздельного хозяина прерии, пред кем бессильны все духи и твари равнин. Владыка Шоашуан во всем своем величии – извивающийся, крутящийся, кричащий. В его кружащемся теле проглядывало нечто звериное.

По правую сторону от Несущего разрушение стоял Двуязыкий, тело его горело – он кормил своей жизнью призванного духа. Ипкаптам не смог бы продержаться слишком долго. По другую сторону от разъяренного духа маячила мрачная фигура почти замерзшего Клостергейма, его потрепанный плащ из бизоньей шкуры хлопал и трещал от бушующей силы его нового союзника.

Он, наверное, умер на месте, превратившись в кусок льда.

Губы его раздвинулись, обнажив зубы.

На мгновение мне показалось, что он улыбается.

А потом я поняла, что он глубоко напуган.

Глава седьмая

Белый путь

Иди путем, что серебром блестит,

До города, что возведен из злата.

Туда, где мировой змей погибает,

Где стонет, словно женщина, копье,

И трубка ложь любую обличает.

У. С. Харт. Песня смерти Оновеги

Лицо Клостергейма было последним, что я увидела, прежде чем крутящийся владыка-элементаль завизжал и поднялся в воздух. Его конечности и части тела размножались так быстро, что теперь он обладал сотней рук и тысячью ног, и все они вращались и вихрились. В каждой руке он сжимал дрожащий острый клинок. Жуткое звериное лицо, свирепое и разъяренное, рычало и выло, словно что-то тянуло его обратно, туда, откуда он пришел.

Двуязыкий продолжал гореть, его сущность питала Владыку Хаоса, придавала ему вещественности, которая позволяла ему пребывать в этом мире. Но он явно не обладал должным опытом призывов, и, вероятно, именно поэтому элементаль проявился лишь частично. Шаман сгорал зазря.

Что-то тащило Владыку Шоашуана назад.

Белый Ворон запел. Голос его легко взлетел на две октавы; он взмывал и опадал волнами, похожий на шум океана. Песня его понеслась ввысь к вершинам гор. Ноты перекатывались с вершины на вершину, создавая странную, растянутую мелодию. Стоя рядом с черным мамонтом, он воздел руки, закинул голову и снова запел. Его красивое, цвета слоновой кости лицо светилось в экстазе. Красные ястребиные перья в волосах ярко горели на фоне бледной кожи и подчеркивали красноту его глаз, похожих на драгоценные самоцветы. Черное копье в колчане за спиной завибрировало на той же ноте. Присоединилось к его песне.

Владыка Шоашуан зарычал, сделал обманный выпад, развернулся и застонал, приблизился и отступил. Затем он исчез с яростным воем, забрав с собой обоих мужчин.

– Какие глупцы, – сказал Белый Ворон. – У них нет ни способностей, ни власти контролировать такую сущность. Мой дед изгнал его. Ни один человек не смог бы уничтожить его, если бы он обосновался в нашем мире. Остается лишь надеяться, что ему так и не удастся найти подходящую физическую оболочку и он не сможет проявиться полностью. – Он огляделся, нахмурившись. – Хотя здесь это будет сделать достаточно просто.

Я спросила о двух мужчинах. Белый Ворон покачал головой. Он был уверен, что исчезли они не по своей воле.

– Они призвали чудовище, и оно сожрало их, – сказал Айанаватта. – Возможно, на этом все закончится. Если бы Владыка Шоашуан смог до конца проявиться, он получил бы возможность питаться чем захочет. Надеюсь, двух неопытных чародеев ему хватило. Владыка Шоашуан печально известен своими смертельно опасными капризами, ужасными шутками и пристрастию к человеческой плоти.

Бросив взгляд налево, я заметила напряжение на лице Белого Ворона. Оно доказывало, что Владыка Шоашуан исчез не по своей воле. Это меня впечатлило. Не многие владеют силой и способностями противостоять Владыкам Высших Миров. Неужели Белый Ворон с помощью чар изгнал чудовище обратно в тот мир, откуда то явилось, и элементаль забрал с собой в виде трофея тех, кто призвал его на помощь?

Легкий ветерок заплясал вокруг нас.

Белый Ворон поднял голову и снова начал петь и бить в барабан, Айанаватта вновь присоединился к нему. Я вдруг поняла, что хоть и без слов, но тоже пою в унисон с моими товарищами. В песне мы стремились снова достичь гармонии, вернуться на правильный путь и исполнить свое предназначение.

Маленький барабан Белого Ворона застучал быстрее, словно неожиданно хлынувший ливень. Он бил палочкой все быстрее и быстрее, вперед-назад, вперед-назад, кругом-кругом, сбоку сверху-вниз, по днищу, сбоку снизу-вверх, закончив пульсирующим ритмом, который должен был усилить чары. Постепенно удары стали звучать все реже и реже.

Ветер затрепетал и улегся. Снова вышло солнце, серебристый луч косо прорезал клубящиеся тучи, высветив на поверхности прерии широкую полосу.

Белый Ворон продолжал бить в барабан. Но очень медленно. Песня его стала неторопливой и задумчивой.

Блестящая тропинка холодного солнечного света легла перед нами, протянувшись от нашего ледяного храма до высоких гор, где она терялась. Серебристая тропа явно вела через горный перевал. В землю какатанава. Перевал, который начал раскрываться длинной трещиной в граните гор.

Тучи заклубились и опять закрыли солнце.

Но светящийся серебристый луч не исчез. Осталась волшебная тропа, ведущая сквозь горы.

Белый Ворон перестал барабанить. И петь тоже перестал. Тусклый дневной свет лился сквозь тяжелые снежные тучи. Но серебристая дорога не исчезла.

Белый Ворон был доволен – это он ее сотворил. Айанаватта с большим воодушевлением поздравил его, и, хотя приличия не позволяли эмоционально реагировать на подобную похвалу, Белый Ворон явно был горд собой.

С помощью песни и игры на барабане он сотворил путь в другой мир. Они с Айанаваттой соткали его из нитей Серых Пределов, создали необходимые гармонии и резонансы, чтобы безопасно пройти по самому короткому пути между двумя мирами.

Я с иронией подумала о том, как они завидуют моим способностям. Я могла пройти по лунным дорогам, которые им давались с трудом. Но сама не умела прокладывать пути, как они. Я не могла сотворить дорогу. Единственную опасность теперь представлял Шоашуан, который мог пойти за нами следом, через открытые нами врата.

Мы вновь укрепили седло на спине Бесс и приладили каноэ в виде крыши. Белый Ворон поторапливал старую подругу.

Мощные ноги ступили на тропу, что все еще виднелась из-под снега. Мамонтиха уверенно и радостно понесла нас вперед. Я оглянулась и увидела, что тропа позади не исчезала за нами. Значит ли это, что Клостергейм – или кто-то из его союзников – сможет легко последовать за нами?

Бесс радостно топала по хрустальной тропе, словно знала дорогу. Могучая мамонтиха бойко везла нас вперед, яркие перья теперь были надежно вплетены в ее шерсть. Интересно, существуют ли в этом мире другие мамонты, которым она может поведать свою историю, или ее будут помнить только в наших рассказах?

Толстая пелена снега накрыла прерию. Ничего сверхъестественного. Можно было ощутить вкус снежинок, увидеть, как парят над головой ястребы и орлы. Неожиданно из укрытия выбралось небольшое стадо антилоп; они побежали по снегу, оставляя за собой темные следы. Виднелись следы зайцев и енотов.

Запасов нам хватало, и необходимости покидать самодельный паланкин не было. Мамонтихе пришлось пробираться сквозь глубокие сугробы, мы же наслаждались роскошным путешествием.

Вдалеке мы увидели медведя; он одиноко брел по тропе, но вскоре спустился сквозь заросли к ручью и пропал из виду. Некоторое время Айанаватта и Белый Ворон обсуждали, не знак ли это. Наконец они решили, что медведь не имел никакого символического значения. Несколько часов Айанаватта рассуждал о природе медведей-духов и медведей-снов, Белый Ворон кивал, лишь иногда вставляя короткую историю, в основном же предпочитал слушать.

Постепенно горы становились все больше и больше, и вот мы увидели их заросшие деревьями подножья. Серебристая тропа вела к перевалу. Мужчины заметно оживились. Ни тот, ни другой не были до конца уверены, что магия сработала, и даже теперь они не знали, какими будут последствия. Придется ли им расплачиваться за это? Меня их сила поражала, да и их самих, похоже, тоже.

Пошел густой снег. Бесс ему радовалась. Вероятно, ее мохнатая шкура предназначалась как раз для такой погоды. Сугробы намело по обе стороны тропы, которая стала более каменистой. Мы вошли в глубокую темную расщелину, которая вела нас в землю племени какатанава. Снега здесь стало меньше, и лежащую перед нами тропу еще было видно.

Я не ждала нового нападения, особенно с неба. Но неожиданно его заполнили вороны. Огромные черные птицы кружили вокруг нас, каркая и щелкая клювами, словно мы вторглись на их территорию. Я не смогла пересилить себя и начать стрелять по ним, и мои спутники тоже. Белый Ворон сказал, что черные птицы приходятся ему родней. Что все они служат одной и той же королеве.

Вороний грай отвлекал нас от цели и раздражал Бесс. Мы выдержали минут двадцать, а затем Белый Ворон приподнялся на седле и исполнил сердитую каркающую песню, после которой птицы тут же умолкли.

Спустя пару секунд большие вороны тут же расселись на карнизах скал в ожидании. Склонив голову, блестя глазами, они слушали раздраженную речь Белого Ворона. Стало сразу понятно, как он получил свое имя и каким было его тотемное животное. Он свободно говорил на их языке, знал такие нюансы, которые могли оценить даже эти бесцеремонные агрессоры. Меня рассмешило, что он говорил очень мало на человеческом языке, но обладал таким красноречием на птичьем. Когда я спросила его об этом, он ответил, что драконий язык очень похож и он легко овладел обоими.

Что бы он ни сказал воронам, прогнать их не получилось. Но, по крайней мере, птицы перестали шуметь. Теперь они просто сидели по обе стороны тропы, изредка выражая недовольство или переговариваясь между собой. А затем, захлопав крыльями, вороны неожиданно поднялись в воздух и длинным нестройным рядом устремились в далекое небо, и оттуда снова принялись каркать на нас. Обычно птицы относятся к людям спокойно, но эти, похоже, были исключением.

Чем дальше мы углублялись в огромную трещину между скалами, тем сильнее меня охватывала клаустрофобия, которой на лунных дорогах я ни разу не ощущала. День стал таким пасмурным, а скалы такими крутыми, что мы с трудом могли видеть небо. Там, где тропу не заметал снег, она продолжала светиться, однако очень слабо – но мы хотя бы могли догадываться, что движемся в верном направлении.

Наступила ночь, а мы всё шагали по блестящей тропе, пока не достигли того места, где дорога неожиданно расширилась. Там мы остановились на ночевку, прислушиваясь к странным звукам в скалах, где рыскали в поисках пищи незнакомые нам животные. Бесс не терпелось продолжить путь. Она не хотела отдыхать, но мы решили, что лучше немного передохнуть, пока есть такая возможность.

Проснувшись утром, я обнаружила, что мы снова разбили лагерь в древнем священном месте. Наше укрытие оказалось заброшенным входом в огромный каменный храм, у которого давно обвалилась крыша. Стены его были изрезаны десятками пиктограмм на неизвестном языке. Рисунки местами осыпались и обрели загадочную гладкость. По обе стороны от входа были нарисованы две огромные нечеловеческие фигуры, предположительно мужского и женского пола. Из природного камня над головами древние камнетесы вырезали арку в виде соединенных в касании рук, символизирующих Единство Жизни.

Айанаватта спросил, не против ли мы немного подождать, пока он изучает массивные колонны. Он улыбнулся и провел рукой по фигурам. Казалось, он читает нанесенные глифы, губы его шевелились. А затем я подумала, что, возможно, он молится.

Он присоединился к нам в отличном настроении, поднялся в седло и достал из котомки травы и курительную смесь. Держа их в одной руке, он спешился, быстро пробежал к колоннам и высыпал щепотку смеси у подножия каждой из статуй.

Удовлетворенно выдохнул.

– Говорят, это были первые мужчина и женщина – их превратили в камень Четыре Великих Маниту. Это наказание за то, что они рассказали Каменным Великанам о тайном пути к древу, которое теперь охраняют какатанава. Мы зовем их Прародителями. Они породили четыре племени нашего мира. Это памятник нашему прошлому и будущему.

Айанаватта нахмурился, когда мы проезжали мимо статуй. Удивился их неподвижности.

– В прошлый раз в них было больше жизни. Они были счастливее. – Он взглянул на темные скалы и вздохнул. – Думаю, пришла великая беда. И нет никакой уверенности, что нам удастся спасти хоть что-то в грядущей битве.

Когда мы прошли под аркой, освещение незаметно изменилось. Даже эхо стало звучать по-другому. И если мы еще не попали в землю какатанава, то явно уже начинали подходить к ней. Мне показалось, что я вижу тени над нами и слышу звук удара камня и чей-то приглушенный возглас. Но, возможно, то был лишь топот Бесс.

Интересно, древо, которое охраняют какатанава, это настоящее дерево – или просто символ, противоречивая в своей сути ложь, лежащая в основе их верований?

Мы так долго двигались по темной расщелине, что я подумала, что нам уже не суждено освободиться из этого каменного мира. Расщелина порой настолько сужалась, что казалась непроходимой, но мы все-таки как-то протискивались даже сквозь самые темные места.

Тропа неустанно вела нас вперед, и мы неустанно следовали по ней, пока она не расширилась и мы не увидели впереди огромное ледяное озеро в окружении гор. Но не бледное замерзшее озеро под оловянным небом, восхитительное и огромное, привлекло наше внимание.

Айанаватта восхищенно присвистнул, я же не могла вымолвить ни слова от удивления.

Только Белый Ворон знал это место. Он удовлетворенно хмыкнул. Никакие разговоры об «общинном» доме какатанава не могли подготовить меня к увиденному.

Фраза, разумеется, соответствовала замыслу, но реальность оказалась просто невероятной. Их общинный дом был не только размером с гору, но еще и, казалось, был сделан из чистого золота!

В середине замерзшего озера, на расстоянии примерно в милю от берега, возвышалась могучая сверкающая пирамида. Общинный дом какатанава выглядел величественнее, чем самые высокие горы, окружавшие его.

Под бледным голубым небом, которое отражалось в ледяной равнине, сверкала ступенчатая пирамида какатанава. Невероятный зиккурат высотой с небоскреб, целый город в одном строении. Основание его было шириной по меньшей мере в милю, огромные ступени этажами поднимались вверх, а макушку венчал сверкающий храм.

В городе кипела жизнь. Я видела, как толпы людей передвигаются вверх и вниз по ступеням и какие удивительные сады окутывают балконы и террасы. Я видела транспорт и вьючных животных. Целая страна в одном-единственном невероятно огромном строении! Оно стояло на острове, но я догадывалась, что город простирается и подо льдом. Неужели лед здесь никогда не таял, или мы зашли так далеко на север, что озера здесь всегда заморожены?

Я не могла сдержать чувств.

– Золотой город! Я никогда не верила в подобные легенды.

Айанаватта засмеялся, и Белый Ворон улыбнулся моему изумлению.

– Не все то золото, что блестит, – произнес он иронично. – В штукатурке содержатся пириты железа и медная пыль, возможно, и золото с серебром, но совсем немного. Отражающая смесь делает материалы более прочными. А еще она годится и для других целей, например, чтобы Какатанава блестел как золото. Уж не знаю, что появилось раньше, сам город или миф о нем. У майя тоже есть легенда об этом городе, но они считают, что он находится дальше на юго-востоке. Ни один индеец-какатанава не станет раскрывать местоположения своего дома чужакам.

– А мы разве не чужаки? – спросила я.

Он рассмеялся и ответил:

– Не совсем.

– Значит, город называется так же, как и твое племя?

– Какатанава – означает Народ Круга, Народ Великого пояса. Они зовутся так, потому что прошли полный круг по миру и вернулись в дом своих предков. Куда бы ни пошли, они везде оставляли свой след и память о себе. Они единственные, кто сделал это и понял, что сделал. Даже норманны не смогли этого совершить. Город же называется Одан-а-Какатанава, если тебе угодно. Общинный дома Народа Круга. Этому народу суждено охранять Великий пояс, историю сердцевины мира.

– И здесь я смогу найти мужа? – Сердце мое заколотилось. Я попыталась сдержать дыхание, чтобы вернуть нормальный ритм. Я надеялась увидеть Улрика в безопасности и в добром здравии и не могла дождаться, когда снова заключу его в объятья.

– Ты его найдешь.

Отчего-то Белый Ворон старательно избегал моего взгляда.

Я уже не сомневалась, что какатанава похитили Улрика и привезли его сюда. Видимо, сейчас осталось всего лишь взять штурмом пирамиду размером с город! Правда, я надеялась, что благодаря знакомству с Белым Вороном мне не придется этого делать.

Я верила, что приближаюсь к народу не враждебному, хотя их побуждения таинственны и, возможно, даже бессмысленны. Разумеется, чувства мои были весьма субъективны. Мне, вопреки всему, очень нравился юноша, который мог бы приходиться мне сыном, а в обществе старшего вождя я чувствовала себя в полной безопасности, словно с отцом. Айанаватта, разговорчивый и веселый, был преисполнен идеализма и здравого смысла. Наша троица идеально подходила друг другу. Но больше всего я беспокоилась об Улрике. Была уверена, что найду его здесь, но до сих пор не знала, зачем его похитили и привезли сюда и откуда Белый Ворон знал, где искать щит-талисман.

С востока задул резкий ветер, и мы поплотнее закутались в шкуры. Я ощущала запах магии в этом ветре, не понимая, откуда он налетел и с какой целью.

Бледная серебристая тропа продолжала бежать по льду. Она заканчивалась у огромных золотых колонн, которые поддерживали, по всей вероятности, главные ворота с тяжелыми дверями из бронзы и меди. Стены города украшали искусная резьба и росписи одареннейших мастеров. Я сразу вспомнила сингалезские храмы Анурадхапуры. Не осталось даже дюйма, свободного от украшений. Издалека можно было разглядеть лишь самые крупные детали. На каждой ступени невероятной структуры зиккурата имелись окна и двери. Должно быть, население небольшого города жило на всех нижних уровнях. На верхних располагались возделанные сады и поля, какатанава явно полностью обеспечивали себя сами. Город мог выдержать любую осаду.

Я задала глупый вопрос:

– А лед выдержит вес Бесс?

Белый Ворон, улыбаясь, повернул голову:

– Бесс дома, – сказал он. – Разве ты не поняла еще?

В самом деле, дружелюбная мамонтиха выглядела оживленной и радостной. Есть ли у нее родные в Какатанаве? Я представила себе стойла с огромными добродушными животными.

Белый Ворон добавил:

– Лед здесь толще, чем мир. Он бесконечен.

Мы пошли дальше, и в этот миг горы затряслись и загрохотали. Темные тучи окутали вершины. Небо исполосовали желтые, темно-зеленые и яркосиние лучи, все трещало и ревело, выло и визжало. Раздался дикий скрежет.

Я потянулась было к луку, но меня затошнило. Я очень хорошо поняла, что означают эти звуки.

Владыка Шоашуан, демон Вихря, предстал перед нами.

Его темный конус стал стабильнее. Широкая воронка наверху вращалась, кончик вонзался в лед, вздымая груды осколков. Я видела его мерцающие зверские черты, жестокие взбудораженные глаза. Как будто Клостергейм и Двуязыкий освободили его из темницы, где он был лишен возможности разрушать. Мы не смогли изгнать его. Он просто отступил на время, обдумывая стратегию.

И вновь по одну его сторону стоял Клостергейм, дрожа в развевающемся плаще, а по другую, слева, лежал умирающий Двуязыкий, шипя и кривя свой ужасный зубастый рот. Клостергейм выглядел как человек, который понимает, что его шансы выжить невероятно малы.

Белый Ворон раскинул руки, потрясая великим копьем с черным лезвием.

– Хо! Неужели простое дуновение ветра сможет помешать мне вернуться к какатанава с Черным копьем? Знаешь ли ты, Владыка Шоашуан, кому бросаешь вызов?

Клостергейм заговорил потрескавшимися губами, перекрывая вой ветра:

– Он знает. Он также знает, как остановить тебя. Время замерзнет так же, как это озеро. Оно позволит мне сделать то, что я должен сделать. Твои чары ослабли, Белый Ворон. Скоро сюда придут пакваджи, они уничтожат тебя и заберут то, что им принадлежит.

Белый Ворон нахмурился. Правда ли это? Неужели он истратил все свои силы, чтобы создать Сияющую тропу?

Позади Владыки всех ветров сиял и дрожал город, иногда он казался лишь видением, миражом, иллюзией, а вовсе не реальным местом. Позади нас ничего не двигалось. Время, кажется, и в самом деле остановилось.

Белый Ворон склонил голову.

– Я их последний Белый Ворон, – сказал он. – Если я не принесу им Черное копье, то придет конец не только какатанава, конец наступит всей мультивселенной, какой мы ее знаем, это будет последнее вечное мгновение перед небытием. Он увидел, что мои чары ослабели. У меня нет ни талисманов, ни ритуалов, достаточно сильных, чтобы защитить нас от гнева Шоашуана.

Он с отчаяньем взглянул на Айанаватту, тот мрачно отозвался:

– Ты должен лететь на остров Морн и получить помощь. Ты же знаешь, именно это мы и планировали.

Белый Ворон сказал:

– Я использую последние силы. Бесс останется здесь с вами. Я пришлю вам помощь. Но ты же знаешь, как это опасно для всех нас.

– Я понимаю. – Айанаватта повернулся ко мне: – Теперь ты должна помочь нам, подруга.

Не сказав больше ни слова, Белый Ворон покинул нас. В изумлении я смотрела, как быстро он бежит. Он подбежал к подножью гор и скрылся из глаз. Я чуть не зарыдала, когда он оставил нас. Такого я не ожидала.

Клостергейм захихикал:

– Ну что, герой показал свою истинную натуру. Вы не подходите для этого дела, друзья мои. Вы бросили вызов слишком могучим силам.

Я взяла лук и шагнула вперед. В здравом уме я бы давно пристрелила Клостергейма. Меня переполняла ледяная ярость. Я так давно мечтала о воссоединении с мужем, что меня ничто не могло остановить. Повинуясь неизвестно какому инстинкту, я заставила себя подойти все ближе и ближе к воющему безумию, к Владыке Шоашуану, накладывая стрелу на тетиву лука. Я видела его лицо в центре торнадо. Во мне горела такая же ярость. Не ведая страха, я выпустила первую стрелу прямо в лоб Владыки Шоашуана.

Без размышлений я достала новую стрелу и снова выстрелила. Вторая стрела угодила ему в правый глаз. Третья – в левый.

Он заскулил и завыл от ярости. Жуткие конечности сжимали голову. Я понимала, что убить Владыку Шоашуана не так легко. Я просто пыталась оставаться вне досягаемости и, как бультерьер, терзать его, пока он не ослабеет настолько, чтобы мы смогли его победить.

Несомненно, идея глупая, но другой у меня не было!

Отчего я ощущала уверенность, хотя ослепила чудовище лишь на несколько секунд? Прежде чем я успела отреагировать, он схватил меня ледяными щупальцами и поднес к щелкающей пасти. Дотянуться до стрел я больше не могла. У меня остался лишь лук. Я бросила его в жуткую пасть.

Владыка Шоашуан сверкнул множеством глаз. Он поперхнулся. Я вызвала у него что-то вроде конвульсий. Он начал царапать пасть, схватился за горло, и вдруг разумное торнадо отбросило меня в сторону.

Я увидела блестящую белизну вокруг и больно ударилась об лед. В голове помутилось, я держалась на грани сознания. Заставила себя собраться с силами.

Знала, что другого выбора у меня нет.

На малый миг я отвергла неизбежное, но это был бессмысленный бунт. Я понимала это, но тем не менее продолжала сопротивляться. Слышала его жуткое завывание и скрип когтей. Владыка Шоашуан пытался выцарапать лук из пасти.

У меня тоже имелось свое предопределение в этом мире. История, которую нужно было прожить вопреки всему.

Я примирилась с тем, что от меня ожидалось. Выбора не было, хотя я могла погибнуть ужасной смертью. В какой-то миг нахлынули воспоминания, и я поняла, что привело к этому самому моменту. Поняла, почему нахожусь здесь. Поняла, что должна сделать. Осознала всеми фибрами души.

Я знала, кем должна стать.

И приготовилась к преображению.

Ветвь вторая

История Элрика

Я, Элрик, сын Садрика, прозванный Белым.

Черный меч, рунный меч я сжимаю в руке.

Грабители вторглись, кровь разлилась рекою,

И великая скорбь в песнях вдов излилась.

Души скрелинги крали без счета, без меры.

Они тысячу жизней послали на смерть.

Третья Эдда. Сага об Элрике (перевод Уэлдрейка)

Снился сон мне, сон о тысяче лет.

Каждый миг прожил я, испытав тьму и свет.

Время шло, и пространство свихнулось давно,

Странных чар я искал, но желал одного –

Что потеряно мной. Исходив сто дорог,

Я душой заплатил за свой тайный порок.

Остин. Рыцарь Равновесия

Глава восьмая

Разговор в Саду дьявола

Из владений Локи Элрик Среброкожий вышел.

Говорил он с древними камнями, мудрость нес

Он проклятому трижды дому Диоклетиана,

И искал он пленника у норнов.

Третья Эдда. Сага об Элрике (перевод Уэлдрейка)

Снился мне сон о тысяче лет. В действительности он длился всего лишь одну ночь, но я прожил во сне каждый миг и серьезно рисковал, пытаясь в очередной раз спастись. Я описываю его при посредничестве Улрика, поскольку он связан с его историей. Сон приснился мне, когда я распятый висел на нок-рее победоносного флагманского корабля Ягрина Лерна, словно знамя моего поражения. Я лишился так необходимого мне демонического клинка Буреносца. Прочесывал свою память в попытке вернуть меч, спасти себя и Мунглама и, если получится, остановить волну Хаоса, что грозила Космическому Равновесию и могла отбросить все мироздание в зачаточное состояние.

Во сне я искал нихрэйнского кузнеца, который выковал первый черный клинок. Мне говорили, что его зовут Волнир. Он жил на севере, в краю, что некоторые зовут Киммерией, но вы его, скорее всего, знаете как Северную Америку. Если бы я нашел его, то смог бы отыскать и Буреносец. И с его помощью спасти себя, своего друга и даже свой мир. Я знал, что мне придется дорого заплатить, если я пойду по пути грез.

Уже во второй раз я погрузился в Тысячелетний сон. Он являлся обязательной частью обучения молодых людей моего поколения. Но погрузиться в него необходимо несколько раз. Ты остаешься один в диком краю.

Ты быстр. Ты размышляешь и ищешь путь в мир долгих грез. В этих мирах определяется и раскрывается будущее. В них можно узнать тайны своего прошлого. Там ты больше служишь, чем правишь. В результате многолетнего опыта и обучения ты обретаешь некие знания. Тысячелетний сон дает такой опыт. Память множества жизней стирается, оставляя тебе инстинктивную мудрость и редкие кошмары.

Без подобного опыта невозможно научиться править Сияющей империей Мелнибонэ. Только в чрезвычайных обстоятельствах я могу использовать свои умения и навыки. Знаю, как это опасно, но выбора у меня нет. Судьба моего мира зависит от того, смогу ли я хотя бы на несколько мгновений заполучить Черный меч.

Чтобы применить отчаянную и необычную магию, я собрал все остатки чародейских сил. Позволил себе войти в привычный транс. Благодаря стараниям Ягрина Лерна я достаточно наголодался и испытал все прочие необходимые лишения. Начал искать сверхъестественные врата в миры грез, некоторые вели в прошлое, в мою юность, где уже были записаны многие варианты судеб. Так я попал в ваш мир, в 900 год от Рождества Христова. И ушел из него лишь в 2001 году, когда умер мой родственник.

Недавно вернувшись после завоевания Иерусалима, я выехал из Вены и к октябрю оказался в каменистых балканских горах, где одни традиционно промышляли разбоем, пока другие гнули спины и надрывались, возделывая склоны холмов.

Может, волкоглавцы и мечтали заполучить мой прекрасный черный стальной шлем и доспехи, но им хватало здравого смысла держаться в стороне от огромного меча, висевшего у меня на боку. Его звали Равенбранд, он был братом моего Буреносца. То, как я завладел Равенбрандом в этом месте, – отдельная история, которую еще предстоит рассказать.

В Юных королевствах я служил наемником и занимался разбоем, пока временно не успокоился, женившись на Зарозинии. Зарабатывал на жизнь легко. Мы с клинком обрели такую репутацию, что не многие осмеливались бросить нам вызов. Я успел послужить в Византии, в Египте, воевал с датчанами в Англии и христианами в Кадисе. В Иерусалим я попал в результате череды странных событий, желая приобрести некоего коня, там я помог при создании ордена тамплиеров, рыцарей-храмовников, основанного христианами лишь для того, чтобы никто не завладел Гробом Господним. Меня интересовали не их примитивные религии, а их сложная политика. Их пророки постоянно делали лживые заявления о себе и своих народах.

На их картах Иерусалим находился в самом центре мира, поэтому я надеялся, что именно там смогу найти кузнеца, но, оказалось, я шел на звук затихающей песни. Те кузнецы, которых я там нашел, умели лишь подковывать лошадей крестоносцев и чинить их оружие. В Вене я в конце концов услышал о норманне, что побывал в самых дальних уголках мира и мог знать, где найти нихрэйнского кузнеца.

Во время путешествия по Балканам случилось много всего. Вскоре я оказался в землях Далмации; единственным законом там считалась кровная вражда, и ни римляне, ни греки, ни даже турки не имели на них никакого влияния. В горах продолжали укрываться племена, для которых наступление Железного века означало лишь то, что теперь они могут грабить любого, кто везет с собой хоть что-то металлическое. В основном они пользовались старыми кривыми арбалетами и копьями и не отличались меткостью. Особых проблем они мне не доставили. Только одна банда осмелилась попытаться отобрать у меня меч. Их изрубленные тела послужили предостережением для остальных.

Я нашел теплый гостеприимный приют в известном монастыре Священного Яйца в Далмации. Их величественная настоятельница рассказала мне, что Гуннар Норманн месяц назад бросил якорь в безопасном заливе Исприт на защищенном западном берегу, чтобы восстановить корабль. Аббатиса услышала это от одного из моряков с корабля, идущего домой. Гуннару надоела скудная добыча в цивилизованных портах, и он решил отправиться на север в колонии Эрикссона и его последователей. Мысль о городе из чистого золота не давала ему покоя. Моряк, закаленный пират, он поклялся, что больше никогда не выйдет в море под флагом такого злобного капитана, как Гуннар. Парень провел невероятно много времени в исповедальне, а затем ушел, сообщив, что попытает удачу в Святой земле.

Аббатиса-венедка оказалась женщиной образованной. Она поведала, что Исприт знавал и лучшие времена, но теперь вся настоящая власть перешла Венеции. Норманн сделал хороший выбор. Аббатиса упомянула о старом имперском порте, назвав его тем именем, что было в ходу у местных. Он лежал на расстоянии чуть меньше трех дневных переходов верхом на хорошем коне. Даже двух, если я, конечно, рискну пройти Садами дьявола, добавила пышногрудая венедка и рассмеялась от души. Она обняла меня за плечи так крепко, что менее закаленного в боях ветерана могла бы и задушить. От ее незамысловатого тепла я размяк.

Моряк сказал, что Норманну не терпелось выйти из порта как можно скорее. Он боялся застрять тут надолго. Викинги и так уже разозлили венецианцев удачным набегом на Паг и не слишком удачным – на Раб. Мечтательные древние порты Адриатики теперь полагались на Венецию в надежде, что она обеспечит их процветание и безопасность, и радовались, что находятся вдали от основных путей крестоносцев. От рыцарей и их армий пользы не было, одни лишь разрушения. Папа провозгласил новый крестовый поход в 1148 году. Он заразил всю Европу и Аравию своим безумием, которое привело к смерти и его самого. Он придумал джихад. Арабы хорошо усвоили урок.

Я не спорил с воюющими сектами, что утверждали, будто служат одному и тому же Богу! Человеческое безумие всегда было банально. Иерусалим больше не представлял для меня интереса. Я взял от него все, в чем нуждался. У меня были конь, золото и странное кольцо на пальце. Ненадолго меня втянули в общественные дела города, но меня уже не слишком интересовало, восстановится ли порядок или нет. Иерусалим – беспокойное средоточие всех человеческих течений и, вне всякого сомнения, таким и останется.

Тем временем Венеция распростерла свои щупальца над теми краями, куда Турция еще не успела добраться. У Венеции имелись все причины считать Норманна досадной помехой. Ее флот уже пытался заманить его в ловушку в Нине, но он сбежал, повредив «Лебедь». Викинг не собирался рисковать тем, что его любимый корабль захватят. Говорили, что его корабль единственный в своем роде, как и Гуннар – в своем. Другие викинги сделались королями и расширяли империю, став посланниками своего Князя мира.

Пока крестоносцы все больше завладевали вниманием народов, тот, кого я искал, в зимние месяцы совершал набеги на обнищавшие города Адриатики, достаточно осторожно, чтобы не навлечь на себя гнев Венеции. До недавних пор ни у византийцев, ни у турков, ни у какой-либо другой местной державы не хватало желания и людей, чтобы схватить морского разбойника. Его способности и жестокость стали притчей во языцех, а корабль был так быстр и верток, что много кто мечтал заполучить его. «Лебедь» оказался столь же удачлив, сколь красив. Но порты, раньше независимые или спорные, теперь перешли под защиту Венеции. Она быстро расширяла торговлю, и дож возжелал завладеть легендарным кораблем Гуннара.

Говорили, будто Гуннар от рождения был не викингом, а русом. Изгнанный из Киева, он вернулся к лихому ремеслу своих предков больше по необходимости, нежели из романтических соображений. Остальное было покрыто тайной. Явно ни христианин, ни иудей, ни мусульманин, он никогда не показывал своего лица, даже своим женщинам. И ни днем ни ночью не снимал блестящую железную маску.

– Похоже, это просто дьявольское злобное существо, а не жертва чумы или проказы, – сказала аббатиса.

До того как принять постриг, величественная настоятельница была обычной земной женщиной и заправляла домом терпимости в Афинах. Она живо интересовалась всеми здешними делами. Поддаться ее чарам было полезно, приятно, да и попросту вежливо, хотя во мне она обнаружила несколько больше сверхъестественного, чем рассчитывала. Однако перед тем как мы отправились на отдых, к нам присоединился еще один весьма умный и опытный человек – по случайному совпадению он остановился там на ночь.

Гость прибыл на несколько часов раньше меня. Жизнерадостный, невысокого роста рыжий парень с большим ртом мог бы быть дальним родственником моего старого друга Мунглама. Память моя, как всегда бывает во снах, лишь смутно напоминала мне о другой жизни. Этот брат оказался военным священником, в железной кольчуге под тяжелой домотканой сутаной, с достойным на вид мечом восточной работы в узорчатых ножнах и в дорогих сапогах, явно знававших и лучшие дни.

Он представился на греческом, который все еще был в ходу в здешних местах. Брат Тристеланн был иеронимитом-отшельником, пока природная словоохотливость не привела его обратно в мир. Теперь он зарабатывал на жизнь всем, чем мог: венчал, соборовал, хоронил, писал письма и время от времени продавал небольшие реликвии. К сожалению, дело чаще находилось для его клинка, чем для молитвенника. Крестовый поход разочаровал его. Он, несомненно, утолял аппетиты христиан-освободителей города, но, по его словам, дело это не достойно настоящего мужчины. Последней каплей стало убийство иудейских старух и младенцев во имя Владыки Света.

Брат Тристеланн знал Норманна.

– Некоторые называют его ярлом Гуннаром Злодеем, но у него есть дюжина прозвищ и похуже. Капитан настолько жесток, что лишь самые отчаянные и лихие люди идут с ним в море.

Попытка язычника Гуннара присоединиться к крестовому походу, чтобы поживиться, сорвалась.

– Даже такие реалисты, ханжи и беспринципные авантюристы, как Сент-Клеры, не смогли найти предлог, чтобы принять в свои ряды необращенного, да к тому же поклоняющегося Одину.

Гуннар прославился коварством, и никто не гарантировал, что, добравшись до Святой земли, он не найдет себе хозяина получше в лице Саладина. Человек мог заключить союз с Гуннаром Обреченным по единственной причине – если крайне нуждался в отличном мореходе.

– Он намного способнее Эрикссона. Да еще пользуется волшебными магнитами. Идет на любой риск и всегда выживает, даже обрекая на погибель остальных. Гуннар не только достиг края земли – он обогнул ее всю.

По словам брата Тристеланна, он встречался с ярлом Гуннаром, когда тот служил наемником в Византии. Монаха поразило это сочетание ума и необычайной алчности. Разумеется, Гуннар попытался ограбить с его помощью богатый ирландский монастырь, где, по его словам, находился «градаль санте». Но методы Гуннара показались византийцам настолько отвратительными, что они объявили его вне закона. Потом Норманн какое-то время послужил турецкому султану, а затем снова отправился в плавание, набрав новую команду. Он пообещал, что каждый, кто поплывет с ним, получит свою долю, и она будет не меньше, чем все сокровища халифа.

Брат Тристеланн подумывал присоединиться к путешествию, но был слишком хорошо наслышан о коварстве Гуннара.

– Шансов вернуться в цивилизованный мир живым почти не оставалось.

Монаху представилась возможность через несколько дней отплыть на корабле из Омиса, направляющемся на Пиренеи. Он решил добраться до Кордовы, где мог найти работу толмача и сколько угодно времени проводить в огромной библиотеке, если халиф все еще доброжелательно относится к неверным.

Монах, как и многие другие в этом регионе, знал меня под прозвищем По д’Аржан, или Среброкожий, а мой меч здесь называли Дентануар. Многие избегали меня из-за болезненного вида, но брата Тристеланна это не беспокоило. Он говорил со мной как со старым добрым знакомым.

– Если вопреки совету доброй аббатисы вы решите пойти коротким путем до берега, то для своей же пользы лучше всего ненадолго задержитесь, когда доберетесь до Предков. Возможно, они вам что-то подскажут. Говорят они мало и очень медленно, и их довольно трудно расслышать, но в каждом их слове мудрости больше, чем в любой книге.

– Предки? Это кто, ваши родственники?

– Они наши общие родственники, – ответил рыжий монах. – Они знали этот мир еще до того, как его создал Бог. Они самые древние и разумные камни в этой части мира. Вы обязательно узнаете их, когда увидите.

Я уважал его верования и доверял его суждениям, но не обратил особого внимания на слова монаха. Уже решил, что пойду к порту самым коротким путем, через горы, и потому заранее пренебрег предостережением монахини.

Я поблагодарил воина-монаха и с удовольствием поговорил бы с ним еще, если бы он не извинился и не пошел в постель. Он сказал, что мог остановиться лишь на короткое время, поскольку следовал своему сну. Да и у меня на эту ночь уже имелась компания.

Утром аббатиса сообщила мне, что монах ушел еще до рассвета, напомнив, чтобы я обратил внимание на древние камни. Она еще раз предостерегла меня, чтобы я не входил в Сады дьявола.

– В том месте обитает древнее зло, – сказала она. – Неестественный пейзаж, созданный Хаосом. Там ничего не растет. Это Божий знак, что нам там нечего делать. Лишь древние языческие боги до сих пор обитают в этом месте. – По глазам ее я увидел, как разыгралось ее воображение. – Там Пан, его братья и сестры насмехаются над Божьей вестью.

Она сжала мою руку, словно мы стали заговорщиками.

Я заверил ее, что чувствую себя в присутствии Хаоса вполне удобно. Однако стану остерегаться коварства и хитрости врагов, которые могут встретиться мне на пути. Она от всей души поцеловала меня в губы, вручила котомку с провизией и подкрепляющими травами и пожелала, чтобы Бог хранил меня в моем безумии. Также она настойчиво потребовала принять в подарок драгоценный свиток со стихами из одной священной книги, где упоминается Долина Смерти. С такими словами аббатиса сунула мне под кольчугу свиток, который я принял только ради ее спокойствия, а не в надежде, что кусок пергамента защитит меня в Саду дьявола. Поцеловав ее на прощание, я сказал, что теперь неуязвим. Она ответила что-то по-венедски (я ничего не понял), затем добавила по-гречески:

– Бойся Творца потрясений.

То же самое она говорила мне вчера, когда разложила гадательные карты.

Другие монахини и послушницы собрались у стен монастыря, чтобы проводить меня. Похоже, они все слышали о Среброкожем. Неужели их настоятельница совершила благочестивое дело, разделив постель с прокаженным? Кажется, они и правда верили, будто тот, кто так поступит, непременно попадет на небеса.

С насмешливым почтением я помахал им, поклонился и, пришпорив крупного черного жеребца по кличке Соломон, выехал на каменистую дорогу. В последнее время здесь обитали в основном олени, медведи, козы и кабаны, на которых охотились местные крестьяне и разбойники (что, впрочем, одно и то же). Дорога должна была привести меня в Сады дьявола, а затем и к западному побережью.

Местные славяне были в основном грубы и бледнокожи. Лучших представителей своего народа они давно уничтожили в запутанной вековой кровной вражде. После романтического прикосновения монгольской крови жители Далмации обрели поразительную красоту.

Повсюду возникали могучие культуры, которые влияли на весь мир, но в этих скалах обретали успокоение лишь тревожные провидцы. Вдоль побережья изредка попадались очаги цивилизации, но по большей части они переживали упадок, истощенные постоянной платой дани множеству держав.

Именно в Исприт удалился на покой император Диоклетиан, который, как всем известно, разделил Римскую империю на три части, а затем отдал правление триумвирату, члены которого рассорились и в результате поубивали друг друга, так же как убили и дочь Диоклетиана. Его сомнительная печать на политике региона держалась целое тысячелетие. Несчастный бывший император, который надеялся достичь баланса сил между разными враждующими фракциями, стал последним настоящим наследником власти Цезаря. Теперь древняя империя держалась лишь благодаря приверженцам Карла Великого, которого короновал сам Папа, сделав императором Священной Римской империи. Трансформация их жажды добычи в идеал рыцарства привела к необычайной экспансии, завоевания которой, нередко под знаменем религиозных реформ, не прекратились бы, пока они не завладели бы всей Землей. Норманны уже навязали свой надменный и эффективный феодализм большей части Франции и Англии. Они, в свою очередь, распространят эти методы по всему миру. Мнения в Риме сходились на том, что неуправляемые саксы и англы нуждаются в сильной руке герцогов Нормандии: она превратит их в нацию, которая однажды сможет противостоять власти императора Священной Римской империи.

В монастыре я в обмен на гостеприимство поделился самыми свежими сплетнями. Разумеется, меня не слишком интересовал их мир, лишь то, что так или иначе было связано с моими поисками. Но в тавернах много болтают, и странникам вроде меня, кого обычно сторонятся, часто приходится этим пользоваться. Меня мало интересовали подробности человеческой истории. Она была слишком грубой и примитивной в сравнении с моей, я все еще оставался мелнибонийцем и ощущал свое превосходство над смертными в большинстве убеждений.

С моей помощью граф Улрик получил возможность лично увидеть превращение своего клана в народ: он видел мои сны, словно они были его собственными. Он видел мой сон так же, как видел его я. Но он не прожил мой сон, как я, и, скорее всего, запомнил намного меньше. Что ж, сколько он выбирает помнить – это его личное дело.

Почти осеннее солнце на удивление сильно напекло голову, покрытую шлемом, и я вдруг начал замечать, что местность сильно изменилась. Скалы стали острее, обрывы спускались террасами, ручьи текли на дне глубоких ущелий, наполняя их неземными звуками. Я определенно вступил в Сад дьявола. Лошадь с трудом шагала по глинистой скользкой породе.

Суровый пейзаж был удивительно красив. Здесь почти ничего не росло. Лишь изредка доносился бодрящий сосновый запах. Огромные известняковые скалы сверкали в лучах солнца. Тропы тут были весьма коварны. Полные жизни узкие реки текли вниз по бурным порогам и низвергались водопадами среди валунов причудливой формы.

Солнце отбрасывало густые резкие тени на мощные сверкающие утесы, поднимающиеся под самое небо. Проплывающие мимо облака вдруг превращали льдисто-голубые под ярким солнцем озера в листы ослепляющей стали. Небольшие заводи среди камней переливались цветами нежными, словно кораллы. Рощицы темно-голубых сосен и крепких дубов поднимались на редких участках почвы. Не раз я слышал, как с шуршанием осыпаются камни, потревоженные горными козами. Древние скалы крошились. Трещины занимали папоротники и кипрей. Ландшафт показался мне знакомым: в детстве я как фон Бек проводил здесь каникулы с семьей, наша вилла стояла на берегу. Местность напоминала и далекие земли Мелнибонэ, где фурны, наши союзники-драконы, построили свой первый великолепный город из огня и камня.

Стало еще жарче, ярко-синее небо раскинулось над головой. Меня вдруг охватила невероятная тоска. Не слишком приятное ощущение, будто чей-то разум пытается вторгнуться в мои мысли – не я сам, не другая моя инкарнация, проникшая в этот сон, а иной разум, гораздо старше и весомее моего. Отчего-то я сразу подумал о Му-Урии, в памяти ожили образы и воспоминания о том, что, по всей видимости, пока еще не случилось в истории этого мира. Мне стало неловко, ведь я привык полностью контролировать себя в любых обстоятельствах. Мой конь Соломон тоже занервничал, проникшись настроением хозяина. Мне захотелось убраться отсюда, и как можно скорее. Но мы продолжали продвигаться на запад, конь с легкостью находил тропу. Серые комья летели из-под копыт. Иногда нам приходилось цепляться за скалы, словно ящерицам, и смотреть, как вниз уходит почти отвесный спуск, а под ним плещется странного цвета вода.

В ту ночь я разбил бивак в пещере, сперва убедившись, что это не медвежья берлога. Люди здесь тоже не останавливались – в здешних местах человек не прокормился бы.

Я поднялся рано утром, напоил и накормил Соломона, оседлал его, навьючил переметные сумки, сменил шлем на капюшон и вновь восхитился сверхъестественной красотой долины. На дальнем конце ее виднелось широкое блестящее озеро.

Я дернул повод, понукая Соломона пойти вперед, и вновь ощутил чужое присутствие. Почувствовал их запах и мощь. Проникся инстинктивным уважением к этим существам, хотя и не понимал, кто они. Они находились совсем близко, и их было много – вот все, что я мог сказать. Существа казались намного старше офф-му, наблюдавших зарю земной истории. Они помнили тот миг, когда их изгнали из газового Эдема солнца, чтобы сформировались планеты.

Даже звезды на небосводе этого мира отличались от моих. Я понимал, что лучше узнать, что же пытается сказать мне Сад дьявола, чем подходить к нему с мелнибонийскими мерками. Почувствовал, что когда-то это место стало великим полем боя – Порядок и Хаос сражались здесь так, как никогда не сражались раньше. Одно из старейших мест мира, где обитают сверхъестественные сущности. И самых отдаленных. И самых стойких. Наконец-то я начал понимать, что это за место. Его обитателей не затронули события человеческой истории. Эти философы повидали куда больше остальных, они стали свидетелями гибели всех человеческих идеалов из-за человеческой глупости. И несмотря на это, они не стали циниками. Я знал их, точно так же, как знал их молодых кузенов, козлоногих, что все еще скрывались в скалах, скользили среди ручьев и деревьев и просили милости у Природы, а не приказывали ей. Полусмертные старые божки, которых знавали и греки, чувствовали: скоро им придет конец. Эти древние существа думали так медленно, что их было почти невозможно обнаружить, но в то же самое время именно они являлись хранителями памяти Земли.

Потребовалось бы несколько жизней смертных, чтобы произнести имена, которыми они сами себя называли. Посвященные относились к ним с огромным вниманием. Мало кто советовался с ними, хотя многие знали, как это делается. Предки размышляли над ответами долго, и к тому времени, как они приходили к заключению, вопрошавший мог давно умереть. Они могли заснуть на миллионы лет и пробудиться лишь на несколько секунд. И они никогда не разбрасывались словами. Я начинал понимать, на что намекал брат Тристеланн.

Часть ученичества я провел среди древних, но все еще ощущал неловкость. Если бы со мной был Мунглам, он непременно поделился бы своими страхами, а я бы над ним посмеялся, но сейчас я пребывал в полном одиночестве. Я выжил в сотне великих битв, но тогда испытывал страх гораздо меньший, чем сейчас.

Я спешился и повел Соломона к реке на дне глубокой впадины, чтобы напоить, огляделся и увидел, что склоны раздвинулись. Мы находились в белом амфитеатре с крутыми подъемами почти без растительности.

Лишь редкие дикие цветки виднелись то тут, то там, но в целом огромная площадка была голой, если не считать травянистого ковра под ногами. Трава выглядела ухоженной, словно лужайка, на которой паслись овцы и козы. Известняковые скалы растрескались. Валуны стояли, точно высокие одинокие фигуры или головы. Мне даже показалось, что я вижу выражения лиц. Смесь самых разнообразных чувств отражалась в огромных естественных скалах. Стало понятно, отчего в здешних местах так популярны сказки об ограх.

На старых картах это место называлось Тролльхайм. Считалось, что здесь зародилась добрая половина всех легендарных великанов Европы. Вспоминая слова рыжего священника, я принялся искать надписи на скалах. Я мог с легкостью читать по-гречески, по латыни, по-арабски, другие же языки знал хуже.

Надписей я не нашел. Однако, дотронувшись рукой до камня, ощутил вибрацию, нечто вроде бормотания, будто разбередил спящий улей. Я убрал руку и в панике отпрянул. Если эти камни разумны, да к тому же враждебны, даже меч не поможет мне прорваться сквозь них.

Мои органы чувств гораздо более чутки, чем у смертных, но конь мой услышал эти звуки раньше меня. Соломон всхрапнул и заржал. И лишь после до меня донесся низкий рокот, идущий из-под земли. Он быстро превратился в громкое жужжание, и вся долина зазвучала. Склоны холмов задрожали и засияли. Камни плясали и пели. Затем звук снова стал ниже, и я оторопел: все ущелье разом ожило, словно пробудилась сама Мать Земля.

Соломон, который обычно вел себя тихо, громко фыркнул. Его задние ноги задрожали, зрачки расширились. Отважный конь от страха не мог сдвинуться с места. Повсюду ему виделись враги.

Чувства мои немного улеглись, но я все еще не мог собраться. А затем вдруг вся долина наполнилась ощущением добра.

Раздался один-единственный мощный удар. Великое медленное сердце мира стукнуло. От вибрации мое тело исполнилось радости и понимания. Рука, по старой привычке сжимавшая рукоять меча, отпустила ее. И теперь чародейским взором я увидел их лица. Я был актером на сцене, а камни – моими зрителями. Они стояли рядами, поднимаясь по склонам долины, глаза их прятались в глубоких тенях, губы замерли в вечной ироничной улыбке, признаке их древней мудрости – они не осуждали человечество. Они были разумны, как газы. Мудры, как вулканическая лава. Нравственны, как подвижная кора планеты. И рассудительны, как горы. Этот разум, древний и медлительный, хранил огромный опыт. Миллионы тысячелетий посвятили они наблюдениям и пониманию.

Нечто важное в судьбе мультивселенной, их мира и моего заставило их заговорить. Уши смертных почти не могли расслышать их слов. Они произнесли четыре слова, и на это ушло четыре дня, но на этом наше общение не закончилось. Могучие головы смотрели на меня сверху вниз. Они изучали меня, сравнивали, без сомнения, вспоминали других, искавших мудрости на этом пути. Конь мой успокоился и принялся щипать траву. Я сел и начал слушать Предков, духов творения, которые в своей бурной юности отделились от родителя-солнца, чтобы создать планеты.

Любовь к жизни в них замедлилась, но не угасла совсем. Мысли их были столь же сконцентрированны, как и их физические тела. Каждое слово даже на самые лаконичные языки можно было перевести лишь с помощью нескольких предложений. К примеру, древний мелнибонийский в сравнении с их языком был так цветист и неуклюж, что только привычное ухо различило бы мелкие нюансы тона. Мне пришлось вспомнить старое заклинание и замедлить собственное восприятие времени. Только так я смог понять их.

Благодаря нашему сверхъестественному общению я постепенно начал понимать то, что они говорили мне. Почему первые каменные мужчины и женщины мира решили побеседовать со мной, мне неведомо. Однако я понял, что это важная часть сна. Я сел и погрузился в странное, но довольно приятное общение. Все четыре дня я, позабыв о скором отплытии Гуннара, слушал камни.

Предки произнесли первое слово.

ТАМ ГДЕ ВЕТЕР ВСТРЕТИТСЯ С РОГАМИ ЖЕНЩИНЫ БРОСЬ

ВЫЗОВ РАЗРУШИТЕЛЮ СУДЬБЫ И СТАНЬ ЕЕ ЛУЧШИМ

СОЮЗНИКОМ

Мне привиделся образ белого зверя, озеро, сверкающее строение, окруженное горами. Я знал, что мне нужно попасть туда, чтобы понять значение своего сна.

Предки произнесли второе слово.

КЛИНОК ИЗМЕНИТ РАВНОВЕСИЕ ЧАША ПОДДЕРЖИТ ЕГО

ДРАКОН ТВОЙ ДРУГ

Мне привиделся клинок меча без рукояти, острие его погрузилось в какую-то чашу, а из тени на меня смотрел огромный желтый глаз.

Предки произнесли третье слово.

КОРЕНЬ И ВЕТВЬ ДЕРЕВА ПОДДЕРЖИВАЮТ РАВНОВЕСИЕ

И СОХРАНЯЮТ ЖИЗНЬ

Я увидел огромное дерево, дуб с раскинувшимися ветвями, на которых укрылись целые миры. Корни его уходили вглубь земной коры. Ветви его заслонил другой образ, обозначавший то же самое, но в другой форме. Я понял, что это и есть Космическое Равновесие.

Предки произнесли четвертое слово.

ИДИ ДЕЛАЙ

На малый миг меня посетил величественный образ – огромный зеленый дуб на фоне серебристого неба. А затем яркие краски погасли, остались лишь голые скалы и мягкая трава подо мной. Предки замолчали. Вновь уснули. Я отдал им должное, хотя чувствовал: они возложили на меня бремя, а не просто дали откровение. Я заверил их, что обдумаю их слова, хотя, признаться, мало что понял. Может быть, камни тоже впали в старческое безумие?

Вдруг меня осенило: как же глупо я поступил! Я пошел в Сад дьявола, чтобы сэкономить время. И потерял его, вместо того чтобы выиграть. Норманн наверняка уже покинул Исприт. Из медлительнейшего из смертных я превратился в самого быстрого. И хотел, чтобы мой жеребец сделал все возможное.

Соломон нес меня всю дорогу из Акры. Он достался мне от рыцаря из Ломбардии, который, как многие мои товарищи-крестоносцы, отправился в поход только ради обещанных земель. Но найдя Землю Обетованную несколько бесплодной, он вступил в орден тамплиеров и, разочарованный, принялся пьянствовать и проводить время в азартных играх, что и привело к неизбежной дуэли. Я не стал его отговаривать. Давно уже хотел заполучить его коня. К тому же немного ослабел, и для поддержания сил мне как раз требовалась пара свежих созревших душ.

Религиозные взгляды этих мерзавцев были так же испорченны и лживы, как и все, что я тут видел. Религия настолько не соответствует природе человечества и его положению в естественном порядке вещей, что приводит лишь к безумию, и жертвы его постоянно пытаются привести реальность в соответствие со своими фантазиями. В конечном итоге рушится весь мир. В их истории всякий раз, как поднимается благочестивое знамя Порядка, по пятам за ним следует Хаос.

Хоть люди Норманна и утверждали, что побывали в Киммерии, все равно могло случиться, что Гуннар не сможет мне помочь. Я знал, что скоро все узнаю сам.

Я и раньше бывал в Исприте, но прежде высаживался с моря. Горы стали зеленее, покрылись лесом, и поездка к портовому городу могла стать весьма приятной, если бы я так не торопился. Еще до заката я оказался на холме, что возвышался над городом. Адриатическое море разлилось во всю ширь, блестя спокойным оловом в лучах золотого солнца.

Диоклетиан выбрал этот порт, защищенный огромным мысом, из-за вида и прекрасного воздуха. Часть стен и колонн вдоль гавани осталась здесь явно с римских времен. Но имперские паруса расцветали над тяжелыми триремами, торговыми и рыболовецкими кораблями. Виднелся лишь один рифленый парус на высокой тонкой мачте, его «воронье гнездо» украшали яркие драконы – они извивались вокруг верхушки, где развевался черный флаг. Этот парус не узнал бы лишь тот, кто жил в глубине материка. Алые и лазурные полосы на белом поле были знаком старика Норманна. Значит, Гуннар все еще в порту.

С высоты город казался неорганизованным и ветхим, меж мраморных руин римского поселения разбегались хибары и убогие халупы с треугольными крышами. По мере приближения город явил себя во всей красе, от мусорных куч и грязных луж вокруг гавани доносился отвратительный смрад. Со стороны моря, в лучах заходящего солнца, походившего на кровавую лужу, все это выглядело не так ужасно. По древнему торговому пути я спустился с гор и въехал в невероятный портовый город.

Несколько сотен лет тому назад император построил здесь дворец с видом на собственный причал и Адриатическое море. Огромное сооружение возводилось лишь с одной целью – ублажить отрекшегося от престола императора и помочь ему забыть обо всех мировых проблемах, многие из которых он сам лично и создал. Высокие стены. Внутренние дворы с фонтанами. Рощи для приятных прогулок. Скамьи и столы из базальта, мрамора и агата. Храмы и часовни. Невероятно роскошные бани. Когда я побывал здесь в последний раз, все выглядело не настолько ужасно.

Власть Рима ослабела, а власть варваров в Исприте усилилась. Византии не хватало ресурсов, чтобы установить здесь свое правление, поэтому в порту обосновались свободные рыбаки, поставщики металлического лома, работорговцы, крепильщики, торговцы, пираты, скорняки и весь прочий честный и не слишком законопослушный люд. Заброшенный дворец стал их обиталищем. Они занимали комнаты и галереи, выращивали в садах овощи и фрукты, в залах торговали и обсуждали городские дела, в банях, которые еще работали, набирали воду. Это скандальное, сварливое, дружное, молящееся, вопящее, хихикающее, не скованное человеческими условностями нашествие меня даже в каком-то смысле очаровало.

Фонтаны давно пересохли. Вокруг них понастроили лачуг, и причудливость кладки разительно контрастировала с простотой жилья и его обитателей. На окраинах держали в сараях свиней, овец и коз, так что на подходах к городу вонь усиливалась, но на улицах слабела.

Я ехал мимо лачуг и хибар, сложенных из выброшенных на берег моря коряг и из камней; они походили скорей на обломки погибших кораблей, откуда забрали все ценное. И все-таки жизнь здесь кипела даже сильней, чем когда сюда переехал император. На имперских руинах бывших некогда могущественными, но ныне павших правителей зародилась новая жизнь. Именно это я пытался объяснить своим соотечественникам. Последний урок они получили, когда я продемонстрировал их слабость и силу нового народа, что бросил им вызов.

Я возглавил этих людей-разбойников. Я разрушил Город грез. Неудивительно, что этот сон мне нравился больше прочих. Здесь меня считали прокаженным колдуном, умеющим воевать. Там я был принцем, который предал свой народ и оставил его в рассеянии, без дома, умирать от воспоминаний о своем прежнем мире. Мои поступки позволили Ягрину Лерну, что всегда жаждал захватить власть в Мелнибонэ, разбудить Владык Высших Миров, и они начали угрожать Космическому Равновесию во имя Владык Энтропии.

Силы Порядка и Хаоса сами по себе не добры и не злы. Я судил Высших Владык по их поступкам. Некоторым можно было доверять больше, чем другим. Мой покровитель, Владыка Хаоса герцог Ариох, был существом весьма последовательным, хотя и свирепым, но в этом мире он почти не имел власти.

Лабиринты мощеных улиц и строений освещались лишь светом из окон таверн и домов. Тусклый свет свечей и ламп лился из этих окон, затянутых промасленной кожей, и окрашивал сумерки в рыжеватый цвет. Я искал постоялый двор для мореходов, о котором мне рассказал брат Тристеланн. Запах озона и рыбы бил в ноздри. Мне хотелось съесть порцию свежих осьминогов, которых мелнибонийцы очень уважали. Эти существа были наделены умом, каким не обладало большинство смертных. Оттого и вкус их считался тонким и изысканным.

Мои мелнибонийские желания и порывы почти всегда шли вразрез с теми, что я унаследовал от своих товарищей-людей. Когда Симорил была жива, она даже не представляла, насколько отвратителен мне каннибализм. Она занимала свое место за ритуальным столом без особых раздумий. Мне не доставляло удовольствия и искусство истязаний – мелнибонийцы развивали его на протяжении многих тысячелетий. Для нас пытки были обычным способом умереть – или убить.

В юности я начал сомневаться в мудрости подобных достижений. Жестокость – не ремесло, и уж тем более не искусство. Мои опасения за Мелнибонэ были весьма практичными. Я много путешествовал и жил в землях Юных королевств. Я понимал, что вскоре они смогут одолеть нас. В этом ли причина, что я вступил в ряды врагов? Я постарался отогнать от себя чувство вины. Сейчас на самокопание просто не было времени.

Наконец я обнаружил покосившийся деревянный домишко с соломенной крышей, тусклая лампа с рыбьим жиром освещала вывеску «Одиссей», написанную старым кириллическим шрифтом. То ли это и вправду было имя хозяина, то ли героя, на которого тот хотел походить. Со времен Золотого века таверна пришла в упадок.

Не доверяя жителям Далмации, я спешился и повел Соломона к таверне. Внутри пахло прокисшим вином и заплесневелым сыром. Солому на полу не меняли месяцами. В углу лежал труп собаки. Он притягивал мух и скрывал намного худшие запахи. Большинство посетителей сгрудились вокруг скамьи, где играли в нарды. Мое внимание привлекли двое мужчин, они тихо беседовали в дальнем от собаки углу. Их грязные светлые волосы, обычные для датских пиратов, были заплетены, и жирные косицы то и дело ныряли в тарелку с мясной подливкой. Парни, по всей видимости, пребывали в хорошем настроении и могли объясняться по-гречески. Кажется, относились к ним тут хорошо, хозяйская дочь спокойно сидела с ними и рассказывала байки, над которыми они дружно хохотали, пока не разглядели меня.

– Хороший конь, – заметил тот, что повыше, слегка прищурившись в попытке скрыть свои чувства.

Я уже видел подобную реакцию. Он узнал меня, Среброкожего. И задавался вопросом, доведется ли ему заразиться проказой или же его бессмертная душа пойдет мне на прокорм.

– Мне нужен кто-то, кто мог бы присмотреть за ним, – сказал я. – Возможно, я даже захочу его продать.

Я показал серебряную монету с Константином. Со всех сторон набежали оборванцы. Я выбрал одного и пообещал отдать монету ему, если он позаботится о коне и будет за ним ухаживать. А найдет покупателя – получит еще. Затем взглянул на недовольные лица викингов и сообщил им, что ищу человека по имени Гуннар Неудачник. Мужчины поняли это тонкое оскорбление.

– Его зовут ярл Гуннар Вальдский, и ему нравятся люди с хорошими манерами, – ответил тот, что помоложе, явно жалея, что ему пришлось это сделать. Их звали Лейф Маленький и Лейф Большой.

Когда маленький оборванец отвел моего коня в стойло, я повернулся к подавальщице и заказал мех лучшего желтого вина. И добавил, что тоже люблю хорошие манеры и обижусь, если они не разделят вино со мной. Игроки в нарды услышали, как мы говорим по-норманнски, и лишь мельком взглянули на меня, решив, что я иноземец. Один из них назвал меня Обероном, чем изрядно позабавил. Какой из меня король фей? Это были венецианские рыбаки, они осели здесь совсем недавно и еще не слышали о По д’Аржане и его мече, в Венеции до сих пор известном как «Иль Корво Нуар» – по имени его легендарного создателя, что выковал лишь его узорчатую рукоять, но не сам клинок. Многие верили, что свою первую душу меч выпил как раз из Корво.

Я отряхнул плащ крестоносца, который до сих пор носил, и присел к насторожившимся парням, Лейфу и Лейфу; их руки были ухожены настолько же, насколько засалены были их волосы. Я предположил, что раз они обычно едят руками, то имеет смысл держать их чистыми. Мелнибонийцам не приходится ни бриться, ни испражняться в традиционном смысле слова, и мало кто из нас знает, что такое борода или писсуар. Так что многие человеческие привычки оставались для нас загадкой.

Викинги, вероятно, приняли меня за изнеженного византийца, привыкшего к восточным манерам. Наслышанные о моей репутации, они вели себя вполне учтиво. Известные любовью к поэзии, музыке и искусному мастерству, они наслаждаются культурной жизнью и весьма гостеприимны. Хотя эти двое служили одному из самых злобных капитанов, они многое знали и сообщили мне, что подумывали бросить Гуннара и отправиться в крестовый поход либо податься в наемники в Византии. На самом деле выбора у них не было: судьба повелела им ходить под парусами с Гуннаром, пока валькирии не отнесут их в Валгаллу. Они подозвали мальчишку и отправили его к своему капитану. К тому времени, как мы прикончили мех с вином, все вокруг засуетились, и раздались приветственные возгласы. Это прибыл ярл Гуннар.

Он не любил показывать лицо. Говорили, что раны его так уродливы, что он не может смотреть на себя в зеркало. Я был поражен вычурным шлемом, похожим на голову грифона с устрашающе разинутым орлиным клювом, но там, где предполагалась глотка, находилось лицо из серебристой стали. Мудреный гребень шлема (явно восточного происхождения), отлитый из серебра и олова, изображал взлетающего грифона. Но при первом взгляде на Гуннара я сначала увидел свое собственное лицо. Он приближался ко мне тяжелой угрожающей походкой.

Гуннар Обреченный походил на медведя, вдвое шире меня и немного выше. Я мог себе представить эту жуткую фигуру на мостике корабля. Он носил тонкий клетчатый плащ и льняную рубаху, а руки его, как и у всех пиратов, были ухожены едва ли не как у женщины. Тронутые сединой волосы до плеч, аккуратно подстриженные, вьющиеся локонами, богатая одежда, высокие, до колен, кожаные сапоги – просто датский аристократ прошлого века. Все в нем казалось слегка старомодным. Прошла сотня лет с тех пор, как последние викинги выходили в море и делали набеги.

Норманнские моряки в большинстве своем походили на моего старого друга, прямодушного грубоватого реалиста Смиоргана Лысого из Фиолетовых Башен. Гуннар оказался его полной противоположностью. Было в нем что-то неприятное. Вел он себя резко, как аристократ, слишком долго пробывший в компании простолюдинов. И в то же время оказался настоящим дипломатом. Он понимал, что не стоит мне угрожать, и предпочел очаровать меня, поэтому заказал еще один мех булгарского вина и принес его к столу, где сидели мы с парнями. Разумеется, я ничего не мог прочитать по его лицу, полностью закрытому зеркальным шлемом. Он смотрел на меня через два темных отверстия в маске. А в третье закладывал кусочки какого-то мяса, которые принес с собой. Если не считать этого, он вел себя, как и остальные, кто меня не знает. Старался держаться на расстоянии – на всякий случай, если я и правда болен проказой. Я вежливо отказался от вина. Сказал, что выпил достаточно.

– У меня к вам дело, ярл Гуннар.

Гуннар пожал плечами.

– Я не торговец и не сдаю свой корабль внаем.

– Вы – искатель приключений, как и я, и владеете кораблем. Я здесь не для того, чтобы нанять вас, ярл Гуннар. Не думаю, что такой человек, как вы, станет плясать под чужую дудку, какой бы приятной ни была мелодия.

– Вы приехали издалека? Откуда? Из Константинополя? Проехали через Сад дьявола?

Я подтвердил. Он кивнул. Откинулся на спинку стула, таинственная маска с интересом разглядывала меня.

– Значит, вы видели те огромные головы. Думаете, они живые? Мне встречалось нечто подобное, когда мы с Розой на ее двухкорпусном корабле «Либо-либо» проходили мимо острова на границе человеческого мира. Огромные глаза смотрели на нас с каменных лиц. Остров гигантов. Но сильно мы не приближались.

Гуннар явно обладал чародейским зрением. Обычные смертные не заметили бы в этих камнях ничего необычного. Я промолчал, позволив ему продолжить.

– Как я понимаю, господин Среброкожий, вам известна моя репутация. И вы умеете льстить. И все же вы знаете, что порой я нанимаюсь на работу. Ценю вашу учтивость, но я бы хотел поговорить скорее о деле, если оно у вас есть. Отплываем мы с утренним приливом, команда моя уже на борту, кроме этих двоих, за которыми я сюда и пришел. – Он помолчал, достал из куртки соломинку, один конец ее сунул в кубок с вином, другой – в отверстие в маске. Аккуратно отпил. – Конечный пункт путешествия уже определен.

– Это я тоже понимаю, – сказал я и понизил голос: – Вы плывете на север и запад к Краю мира?

Он был слишком умен, чтобы ответить сразу.

– Вам известно даже больше моего, господин Среброкожий. Мы направляемся в Лас Каскадас, чтобы набрать новую команду. Приближается зима, в это время года мы обычно идем на юг в Занзибар, где нас интересует работорговля. Дела идут плохо, но у свободного капитана есть и другие способы заработать на жизнь в такое спокойное время.

Я разжал кулак и показал, что лежит на ладони.

– Выделите мне место на вашем корабле, ярл Гуннар, и я вам расскажу об этом.

Он не привык долго раздумывать.

– Место ваше, – ответил он. – Отплываем с первым приливом.

Глава девятая

По Д’Аржан

Викинга гордость – темный дракон

Проносится над бирюзовой водой.

Волны вздымают и хлещут челн,

В богатую гавань несут, где покой.

Викинга гордость – темный дракон.

Владыка Последних на смерть обречен.

Но в волнах Одина не сгинет он.

Гибель написана черным клинком.

Лонгфелло. Владыка пропавших

Незадолго до рассвета я пришел в гавань – посмотреть на длинный узкий корабль, стоящий в доках. Соломона за хорошую цену приобрел у меня греческий купец, который хотел покрасоваться на нем, словно рыцарь. Заодно я отдал ему и плащ. По крайней мере, он сможет делать вид, что тоже крестоносец, и хвастаться перед другими христианами. Вскоре после того, как мы отплывем, Соломон отправится домой в Ломбардию. И если ему повезет, купец не будет сидеть на его широкой, выносливой спине.

Узкий и хрупкий на вид, но полный сил даже на якоре, «Лебедь» рвался с канатов, гордый и уверенный, как птица, в честь которой его назвали. Говорили, будто бы Гуннар купил корабль у обедневшего гренландца – тот построил судно, но не имел достаточных навыков управления.

Я любовался очертаниями корабля. Изящная клювастая фигура на носу, несомненно, являлась чем-то средним между лебедем и крылатым драконом. Судно обладало спокойным достоинством лебедя, и в то же время в наклоне его палубы и расположении мачт было нечто угрожающее.

По старой традиции викингов к поручням над бортами крепились их щиты – между скамьями для гребцов и ящиками, где они хранили пожитки и могли отдохнуть, когда выбивались из сил. Я знал, что многие викинги предпочитали спать, сидя на веслах, они придумали особый способ держаться за огромные золотые кормила, позволявший полностью отдохнуть, даже когда валишься с ног от усталости. Щитов оказалось вдвое меньше, чем нужно. Видимо, в команду входили не только норманны.

Я терпеливо ждал у ближайших сходней, пока не прибыли морские разбойники. Команду составляли представители множества народов, от исландцев до монголов.

– Клянусь богиней Иштар, – пробормотал перс, увидев меня. – А мы и не знали, что Гуннару так сильно не хватает людей!

Кое-какие народности я так и не распознал, но здесь были высокие худощавые выходцы из Восточной Африки, пара здоровенных мавров, три монгола, греки, албанцы, арабы. Все имели мрачный вид людей, привычных скорее к насилию, чем к миру. Устраиваясь на корабле, некоторые заняли места у щитов – они, очевидно, достались им от погибших. Двое африканцев-ашанти принесли свои собственные длинные щиты. У других щитов и вовсе не было. Оружие у них имелось самое разнообразное. Если когда-то на свет и появлялась команда для путешествия в царство Хаоса, это, несомненно, была команда «Лебедя».

На горизонте что-то мелькнуло. Я взглянул. Мелнибонийцы тоже ходили по морям, и я привык смотреть на океан боковым зрением. Один монгол взобрался на мачту, словно крыса, и тревожно выкрикнул:

– Венецианские боевые галеры! Несутся на огромной скорости.

На пирсе с громогласными ругательствами появился Гуннар, за ним вереницей тянулись с полдюжины шлюх и собак, он выкрикивал команды, и его верные матросы исполняли их в ту же секунду. На мгновение он обратил ко мне безликий шлем и прокричал:

– Мы идем в Лас Каскадас. Там будем в безопасности. Поднимайтесь на борт, если не договоримся, я высажу вас на острове.

Он перебросил свое тяжелое закутанное в плащ тело через борт и отправился на корму.

Лас Каскадас – печально известный скалистый остров в Средиземном море с одним-единственным портом. До него было несколько дней пути, и нам наверняка пришлось бы иметь дело с венецианцами, возможно, турками, вероятно, с византийцами, а еще итальянцами и представителями халифата – все считали себя хозяевами этих вод. Даже Гибр аль-Тайрат не был столь же неприступен, как Лас Каскадас, защищенный так хорошо, что ни один вражеский флот не мог даже надеяться войти в гавань. Крутые вулканические скалы выступали из воды, предотвращая любую попытку напасть на остров. В результате он стал убежищем для всех корсаров Красного побережья и за его пределами, у них имелась даже своя королева, печально известная всему миру мореходов Берберка Роза. Гуннар хвалился тем, что ходил с ней в плавание. Ее корабль-катамаран со странным названием невозможно было спутать с другими, его строили корабельщики, привезенные Розой из Южных морей Империи, которые, по мнению большинства штурманов-европейцев, даже не существовали. Только два покрытых татуировками великана, которые служили капитанше, знали секреты создания таких судов.

Черно-золотые паруса Венеции выросли на горизонте. Начинался прилив, и я втиснулся в пространство между мачтой и палубной рубкой, восхищаясь умелостью мореходов. Они могли за считаные мгновения приготовить корабль к бою, для этого им хватало всего лишь одного паруса.

Весла ударили по воде под ритмичный рык Гуннара. Мы вылетели из гавани, не обращая внимания ни на что, лишь бы поскорее убраться. Плоскодонки и баржи бросились врассыпную, когда мы выбрались из внешних стен в открытое море, заработали весла, и парус надулся, неся корабль. Гуннар встал у руля, меняя направление одним движением руки, так хорошо был сбалансирован корабль. Весла вздымались вверх на удивление слаженно, словно в хорошо поставленном танце, «Лебедь» двигался под ногами, как живое существо, и добрался до глубоких вод задолго до того, как нас заметили венецианцы. Мы уже направились в Средиземное море и, если нам не приготовили там ловушку, вскоре оставим их далеко позади. Как только мы окажемся в безопасности Лас Каскадас, от нас отстанут все прочие. Ярл Гуннар не зря всегда старался сохранить хорошие отношения с халифатом.

Двухмачтовые венецианские корабли с рабами на веслах, тяжелые и неуклюжие с носа до кормы, создавались для защиты и дальних плаваний, но не для атаки, и, чтобы угнаться за нами, нуждались в хорошей погоде и огромной удаче. Мы быстро помахали им ручкой, и наши славные преследователи пропали за горизонтом. Затем мы прошли вдоль Иллирийского побережья, работая веслами на полную скорость, юго-западный ветер наполнял парус. Благодаря сильному ветру с Сицилии и Тирренского моря обогнули Итальянский полуостров и влились в небольшую флотилию с черными парусами, которая давно поджидала нас. Две бригантины и бриг.

Гуннар стоял на мостике руки в боки и хохотал, когда неуклюжие корабли двинулись за нами.

– Три! – прокричал он. – Три корабля! Только три, чтобы поймать «Лебедя»! Да вы ополоумели от своего богатства!

Затем он повернулся ко мне:

– Они решили оскорбить нас, не так ли, господин Среброкожий?

Стало ясно, что я пришелся ему по душе, но сам я не разделял его чувств.

Я развеселился, увидев корабль в деле. Гуннар, однако, продолжал вести себя так, словно венецианцы вот-вот нас захватят. Видимо, как и я, понимал, что не стоит расслабляться раньше времени.

Позже тем же вечером он наконец дал команду замедлить ход. Его гребцы тут же заснули, прямо на веслах. «Лебедь», словно по собственному хотению, продолжал двигаться по воде. Гуннар собирался обогнуть нумидийский берег и добраться до Магриба. На западе в нескольких милях от берега лежал Лас Каскадас.

Гуннар встал рядом со мной на носу, где я в уединении любовался великой россыпью Млечного Пути, смотрел на знакомые и одновременно незнакомые звезды. Я закутался в свой темно-синий непромокаемый плащ. Золотая осень уже прикоснулась к океану. Я вспоминал историю, которую в Мелнибонэ рассказывают детям. Сказку о мертвых душах, что бродят по звездным дорогам Млечного Пути – у нас он зовется Землей мертвецов. Отчего-то я думал об отце, разочарованном вдовце, который винил меня в смерти матери.

Гуннар даже не извинился, что помешал мне. Он пребывал в отличном расположении духа.

– Эти жирные ублюдки-торгаши все еще тащатся вокруг Отранто! – Он хлопнул меня по спине, словно пытаясь найти слабое место. – Так вы расскажете мне, как узнали о моих планах? Или мне сразу выбросить вас за борт и из своей головы?

– Я бы вам этого не советовал, – ответил я. – Впрочем, это и невозможно. Вы же знаете, что я бессмертен и неуязвим.

– Не узнаю, пока не проверю, – отозвался он. – Но мне думается, что бессмертны вы не больше моего.

– В самом деле?

Я решил не спорить с ним. Он узнал то, что я показал ему. Кольцо, которое выглядело так, словно его только что отлили.

– Точно так, Элрик Садрикссон, я помню вас со времен короля Этельреда, когда он заплатил вам этим кольцом за помощь в войне с датчанами. Но кольцо намного древнее. Я думал, теперь оно у тамплиеров.

– Этельред правил полтора века назад, – сказал я. – Разве я выгляжу таким старым? Я, как вы знаете, не совсем здоров.

– Думаю, вы намного старше, господин тамплиер, – произнес Гуннар. – Думаю, годам вы неподвластны. – Что-то зловещее появилось в его голосе, издевательские нотки, раздражавшие меня. – Но все-таки уязвимы.

– Верно, вы путаете меня с Луэрабасом, бродячим албанцем, которого Иисус проклял из гробницы.

– Я знаю, что вся эта история полная чушь. Принц Элрик из Мелнибонэ, ваша история еще далека от завершения. И от суда.

Он явно пытался сбить меня с толку. Но я не показал, что это ему удалось.

– Вы знаете очень много для смертного.

– Слишком много для смертного. Я обречен, принц Элрик, помнить прошлое, настоящее и будущее. Например, я знаю, что умру, полностью осознавая всю глупость и безнадежность существования. Так что смерть станет для меня облегчением. И если я заберу с собой всю вселенную, тем лучше. Небытие – моя судьба, но и то, чего я страстно желаю. Вы же, с другой стороны, обречены помнить слишком мало – и умереть, надеясь и любя жизнь…

– Я умирать не собираюсь, но если и умру, то сомневаюсь, что при этом буду надеяться, – сказал я. – Я нахожусь в этом мире потому, что ищу жизнь, даже прямо сейчас.

– Я ищу смерти. Но наши поиски приводят нас в одно и то же место. У нас с вами общие интересы, принц Элрик, пусть и разные желания.

Я не смог прямо ответить ему.

– У вас, без всяких сомнений, есть свое место в этом сне, – проговорил я. – Вы, по всей видимости, путешествуете по снам. Может быть, даже крадете их?

– Вы, похоже, все-таки собираетесь оскорбить меня.

Я не повелся на его слова, начиная понимать ход его мыслей. Он знал обо мне не больше, чем все остальные в этом мире. В самом деле, когда я только появился здесь, я служил королю Этельреду по прозвищу Неразумный. Я путешествовал с женщиной, которую называл своей сестрой, и в конце концов нас обоих предали.

Однако долгожителем я был лишь во снах, но не в реальности. Гуннар явно наслаждался моим замешательством. Я показал ему кольцо потому, что подумал: оно может иметь для него какое-то значение. Оказалось, да, и даже большее, чем я предполагал. Я приобрел его в Иерусалиме у того же рыцаря, у которого забрал Соломона.

– Идемте, – сказал Гуннар. – Я покажу вам кое-что. Интересно, узнаете ли вы эту вещь или нет.

Он повел меня по палубе к рубке. Внутри стоял сундук; он без колебаний его открыл, а затем поднял над ним бронзовый масляный фонарь, чтобы я заглянул внутрь. Там лежали меч, доспехи, перчатки, но поверх всего этого находился круглый щит с изящным узором в оттенках синего, белого и красного, похожим на солнце с восемью лучами. Может, он африканский, и Гуннар нашел его во время легендарного плавания к Южным морям с Розой? Щит был не металлический, а деревянный, покрытый кожей; когда Гуннар сунул его мне в руки, он показался необычно легким, хотя размером и формой повторял щиты викингов.

– Вы знаете, что это за «пластина»? – Он назвал щит древним норманнским словом.

– Возможно, когда-то у меня была такая игрушка. Он как-то связан с моим детством? Что это? – Я взвесил его в руках. Щит казался живым и подвижным. На малый миг меня посетил образ друга, но не человека – возможно, дракона. Вещь явно была сделана не в Мелнибонэ. – Видимо, какой-то талисман. Вам его продали как чародейский щит? Возможно, это знак Хаоса или же символ сторон света. Думаю, вы слишком высоко оценили эту вещь, ярл Гуннар. И что, он должен был наложить на меня чары? Убедить, чтобы я встал на вашу сторону?

Гуннар нахмурился. Он просто мне не поверил.

– Завидую вашему самообладанию. Вы же знаете природу этого кольца! Сами себя обманываете? Или просто у вас нет памяти?

– Уж чего-чего, а памяти мне хватает. Ее даже слишком много. Самообман? Я помню, какую цену заплатил за то, что убил свою нареченную…

– Ну что ж, – сказал Гуннар, – по крайней мере, такие подавляющие и бесполезные чувства меня не омрачают. Мы с вами умрем. И оба понимаем, что это неизбежно. Но я стремлюсь к тому, чтобы эта судьба постигла одновременно и все мироздание. Если Судьба считает, что может шутить с нами, то я хочу показать ей последствия подобного заблуждения. Все в мультивселенной умрет, когда умру я. Я не могу вынести мысли, что жизнь продолжится, когда для меня наступит небытие.

Я подумал, что он шутит, и рассмеялся.

– Собираетесь убить нас всех? – сказал я. – Тяжелая задача.

– Тяжелая, – согласился он, – но нет ничего невозможного.

Гуннар взял яркую «пластину» из моих рук и положил поверх добычи. Он явно остался недоволен, словно ожидал от меня чего-то большего. Мне даже захотелось извиниться.

– Когда-нибудь вы пожелаете получить этот щит, – сказал он. – Вероятно, не в этом воплощении. Но будем надеяться.

Он не рассчитывал на мой ответ. Видимо, просто ждал, что я снизойду до его несчастий. Но мои несчастья были несколько другого порядка. Я не имел «памяти» о будущем, лишь смутные воспоминания о прошлом. Меня заботили проблемы собственного мира и амбициозный теократ, призвавший силы Хаоса, которые не смог удержать в узде. Мне нужно было освободиться от него. Нужно было каким-то образом медленно убить его. Я все еще был мелнибонийцем в душе, и мне требовалось получить удовлетворение от мести, долгой и незаметной. Чтобы достичь этого, необходимо было найти нихрэйнского кузнеца, который выковал прообраз черного клинка. Почему он должен быть тут, в этом мире, где царят невежество и лицемерие, я не знал.

Безликий капитан ввел меня в замешательство (хотя надеялся заинтриговать); голос его зазвучал зловеще, и я вспомнил о том, как он злобен.

– Всегда завидовал вашей способности забывать, – сказал он. – И меня бесит, что я понятия не имею, как вы этому научились.

Я раньше никогда не встречал этого человека. Слова его звучали полнейшей бессмыслицей. В конце концов я извинился, устроился в носовой части корабля и вскоре уже спал.

На следующий день, когда густой морской туман начал рассеиваться, мы увидели триполитанский берег. Гуннар отправил матроса на мачту, чтобы тот посмотрел – нет ли вокруг чужих кораблей и препятствий. Мало кто вышел бы в открытое море в такую погоду, но большинство здешних кораблей ходили вдоль берега, перевозя товары из одной части мавританской конфедерации в другую.

Арабы, самая богатая и образованная сила региона, принесли сюда невиданное прежде просвещение. Мавры презирали римлян как недалеких провинциалов и почитали греков как ученых и поэтов. Именно эти две противоборствующие силы принесли в мир большую часть творений искусства и культуры. Римляне были инженерами, а мавры – мыслителями Хаоса. Римляне не имели понятия о равновесии, их больше занимали мысли о власти. Подобная ситуация настолько расходилась с ритмом жизни и настроениями естественных и сверхъестественных миров, что это, казалось, неизбежно приведет к катастрофе.

Лас Каскадас, который мавры называли Хара-аль-Вадим, был гаванью в регионе, слишком полном чужих кораблей, чтобы оказаться для нас безопасным. Я молился: не захватили бы венецианцы или турки остров и не поджидали нас там. Это было крайне маловероятно. Номинально находясь под властью самой сильной из местных держав – Халифата, – Лас Каскадас был сам себе закон, и единственная гавань хорошо защищалась. Пока мусульмане-фатимиды и их соперники боролись за власть в Мекке, византийцы мечтали завладеть Римом, а к вопросу о положении Иерусалима было приковано внимание всего мира, остров находился в полной безопасности.

Берберка Роза, дама осмотрительная, предпочитала держаться в водах, на которые не претендовали ни Халифат, ни Империя. Первую крепость здесь построили карфагеняне, и даже сейчас Лас Каскадас считался безопасным местом, ибо им правила женщина. В свое время я тоже ходил с этой женщиной в плавание. Гуннар рассказал мне о ее двухкорпусном судне, которым я искренне восхищался; «Либо-либо» зимовал в Северной Африке, вероятно, в Мирадоре, у нашего общего старого союзника – морского разбойника из Уэльса, полусмертного Апа Квелча, служившего королю Этельреду. Апа Квелча хорошо знали в английских водах как хитрого врага и вероломного союзника.

Я испытал облегчение – мне не хотелось встречаться с Квелчем. Наш неразрешенный спор лучше разрешать не в Лас Каскадас, где все оружие собрано на складе в доках и заперто на замок.

Еще до того, как мы увидели остров, Гуннар велел поднять флаги; можно подумать, кто-то мог бы не узнать «Лебедя», увидев его. Вероятно, это был какой-то условный знак: Гуннар показывал защитникам города, что все еще управляет кораблем.

Ближе к полудню мы увидели Лас Каскадас, приблизившись к острову со стороны гавани. Сначала островная крепость напоминала мираж – несколько тонких серебристых полос, мерцающих в солнечном свете. Затем стало ясно, что эти полосы сбегают по склонам скал, образуя кратер огромного вулкана. Никаких признаков входа в гавань, лишь спокойная лагуна внутри. Мне вдруг показалось, что попасть на этот таинственный остров можно только с воздуха или из-под воды, но призвать сверхъестественные силы не представлялось возможным.

Я видел, какая судьба постигла эти силы, их изгнали в самые унылые уголки мира, вроде Сада дьявола, где они постепенно умирали. Когда все эти души умрут, то и Земля погибнет, так думал мой народ. Между Порядком и Хаосом много столетий шла война. Вскоре Аравия останется единственной землей, не покорившейся тонкогубым пуританам.

Гуннар вновь взмахнул рулевым веслом. Он обернул канат вокруг могучей руки и управлял кораблем, словно легкой лодкой. За скалами, охранявшими гавань, я увидел скопление домишек, церквей, мечетей, синагог, общественных зданий, базаров, а также прочие признаки процветающего города, расположившегося почти вертикально на склонах гор.

Он стоял по обе стороны от гавани. Каскады рек и водопадов, в честь которых его и назвали, сверкали и струились меж строений и валунов. Весь остров блестел, как серебряный слиток. Домишки пастельных тонов утопали в зелени и последних цветах лета. На крышах и балконах, в садах и виноградниках люди поднимались посмотреть, как мы входим в морские врата Лас Каскадас.

Огромные двустворчатые ворота из меди и стали открывали узкий проход между скалами, через них мог войти и выйти лишь один корабль. Я сразу же вспомнил Мелнибонэ, хотя этому месту не хватало парящих башен Города грез.

Нас громко приветствовали. На каменных арках, к которым крепились створки ворот, появились люди; повернулись рычаги, рабы потащили на себе огромные цепи, и морские ворота открылись.

Гуннар хмыкнул и, тронув кормило, взял чуть влево, потом чуть вправо. Он аккуратно провел корабль в узкую щель, и тот проскользнул легко и быстро, словно угорь. Врата с грохотом закрылись за нами. Мы медленно гребли вперед под пристальным взором жителей Лас Каскадас. Все здесь жили за счет пиратства. Все были верными подданными пиратской королевы. Своими дипломатическими способностями прекрасная Берберка Роза могла сравниться с самой Клеопатрой.

В гавани на приколе стояли самые разнообразные суда. Я узнал китайские джонки, несколько больших доу, египетские корабли с закругленными корпусами, мудреные боевые галеры, в основном переделанные по греческому образцу, – такие больше всего любили капитаны-корсары. Мне вдруг показалось, что здесь я обязательно встречу старых друзей, но не недавних знакомых. Когда я вынес свои пожитки на причал, то почти сразу же услышал, как кто-то зовет меня по имени.

– По д’Аржан, это вы?

Я оглянулся.

Брат Тристеланн, смешливый рыжий коротышка, пробирался ко мне сквозь толпу всякого сброда, что стекался на пристань в надежде получить хоть какую-то работу. Не знаю, чем Гуннар собирался расплатиться с Лас Каскадас за свою безопасность, но явно не грузом. Ненадолго Тристеланн исчез в толпе, затем появился совсем рядом, все так же улыбаясь.

– Значит, вы послушались моего совета, – сказал он. – Поговорили со стариками и старухами?

– Они говорили со мной, – ответил я. – Я думал, вы направлялись в Кордову.

– Собирался уже высадиться, но услышал, что христиане и иудеи вновь впали в немилость халифа. Он верит, что в Империи новый заговор.

Собирается выгнать из страны всех франков. И даже гадает, не слишком ли это мягкая мера для них. Так что я счел разумным переждать зиму здесь, послужу верующим, которых найду. Посмотрим, какой будет погода весной. Моя единственная альтернатива на сегодняшний день – отправиться в Англию, к королю Львиное Сердце, но, если уж совсем честно, порядочному человеку там не место. В лесах полно разбойников, в монастырях – бенедиктинцев, а то и кого похуже. Их помазанник божий сидит в темнице в Австрии, насколько мне известно, потому что народ не желает платить за него выкуп. Иоанн – интеллектуал, и поэтому ему никто не доверяет, особенно церковь.

Продолжая сплетничать, Тристеланн по крутым, запутанным улицам повел меня на постоялый двор, который, по его словам, считался лучшим на острове.

Гуннар что-то вопрошающе прокричал мне в спину. Я ответил, что увижусь с ним на постоялом дворе.

Моя независимость его явно нервировала. Он привык все держать в своих руках. Для него это было естественно. Думаю, он скорее растерялся, чем рассердился.

Все это забавляло брата Тристеланна. Он привел меня на залитый солнцем сад постоялого двора. Посадил на скамейку, а сам зашел внутрь и вернулся с двумя огромными кружками эля. Я постарался воздать должное крепкому напитку, но моему чересчур утонченному вкусу подходило лишь желтое вино. Брат-боец не расстроился. Он принес мне кубок хорошего вина, а эль допил сам.

– Надеюсь, Предки дали вам хороший совет?

– Они скорее ударились в предсказания, – произнес я. – В таинственные видения.

– Исполните все, что увидели, – твердо сказал он. – Они принесут вам то, чего вы желаете. И в сердце своем вы уже знаете, что принесет вам то, чего вы желаете.

Он вздохнул.

– Предсказания меня не интересуют, – отозвался я. – Моя судьба – это моя судьба. Вот что я знаю. И понимание этого позволяет мне плыть по ее течению, поскольку я доверяю удаче, неважно, повезет мне или нет.

– Настоящий игрок, – пробормотал он. – Истинный мухамир!

– Я все это и раньше слышал. Я не принадлежу ни к какому обществу или гильдии. Я не занимаюсь подобными искусствами всерьез, лишь иногда по необходимости, и не верю ни во что. Доверяю лишь себе, своему мечу и неизменной судьбе.

– Но все-таки боретесь с ней.

– Я оптимист.

– В этом мы похожи, – сказал он без всякой иронии.

Тристеланн уселся на скамью и оглядел двор, усыпанный цветами. Красочные соцветия состязались в яркости с одеждами посетителей, которые не обращали на нас никакого внимания. Я знал, что в Лас Каскадас считается дурным тоном уделять чрезмерное внимание незнакомцам.

Впервые я побывал на острове совсем в другом положении. Тогда мы с Розой были любовниками. Во второй раз я оказался пленником, и она обвела меня вокруг пальца. Но когда ситуация изменилась в мою пользу, она, кажется, оскорбилась еще больше. Вряд ли пиратка отдала какие-то распоряжения относительно моей судьбы, так как, скорее всего, не ждала, что я когда-нибудь снова окажусь в ее крепости.

Монах подтвердил, что Роза уплыла до весны. Снова отправилась на юг. Возвращалась она обычно с кораблем, груженным экзотическими специями, драгоценными камнями, а изредка даже превосходными рабами. В плаванье с ней ушел и Ап Квелч.

– Корабль-катамаран ходит намного быстрее и дальше, чем все остальные суда, – сказал Тристеланн. – Она может за несколько месяцев доплыть до Китая и вернуться назад. Пока мы зимуем на берегу Атлантики, она наслаждается солнцем и индийской добычей!

– Я думал, Гуннар тоже ходил туда на «Лебеде».

– Они оба ушли на «Лебеде». А затем, после ссоры, она вернулась на «Либо-либо». – Он резко замолчал и поднял глаза. Я понял, что Гуннар только что вошел в сад. Монах засмеялся, словно только что рассказал веселый анекдот: – А вторая собака сказала: «Я пришла только когти подровнять».

Рука Гуннара легла мне на плечо.

– Нам нужно еще кое-что обсудить, – сказал он. – Насколько я понимаю, у вас, господин священник, ко мне вопросов нет.

Брат Тристеланн натянул капюшон потертой сутаны и поднялся.

– Я никогда не попаду в столь отчаянную ситуацию, чтобы наниматься к дьяволу.

– Значит, я прав, – хмыкнул Гуннар. – А что, тут больше не подают?

Он вошел внутрь. Монах отчего-то совсем развеселился. Он пожал плечами, подмигнул мне и сказал, что наши пути еще пересекутся, а затем вышел за ворота – как раз в тот миг, когда вернулся Гуннар, ведя за ухо мальчишку.

– А все девки, значит, разбежались по клиентам?

– Да, господин, – мальчишка плюхнулся на камни. – Только я один и остался.

Гуннар выругался, проклиная свои мужские потребности, и грозно потребовал, чтобы мальчишка принес эль. Я попросил парнишку принести еще один кубок, бросил ему монетку и поднялся. Сверкающая маска Гуннара уставилась на меня в явном изумлении.

– Вы пользуетесь своим преимуществом, но я не осуждаю вас за это, – сказал я. – Понятно, что раньше вы ни с кем не сотрудничали. У меня нет желания нанимать ваш корабль. Думаю, вы неверно меня поняли. И вы уже сказали, что знаете, кто я такой и каково мое положение. Я ничего не жду от мироедов и прочего сброда, но раз уж вы утверждали, что вам ведомо мое звание, то от вас я ожидал большего.

Он отвесил шутовской поклон.

– Прошу прощения, если это вас, конечно, устроит. Пару слов, и мы все уладим.

– Поступки впечатляют больше, чем слова. – Я встал, чтобы уйти. Разумеется, я просто делал вид, играл – но играл, следуя моим природным наклонностям.

Гуннар сразу понял, что происходит. Он рассмеялся.

– Очень хорошо, господин Среброкожий. Поговорим как равные. И правда, в этом мире я привык идти напролом, но вы же видите, какая компания меня теперь окружает. Я тоже был когда-то принцем Равновесия. А теперь я гнусный корсар, цепляюсь за старые легенды и промышляю грабежом, а ведь когда-то я разрушал огромные города.

Я снова сел.

– Уверен, вы не собираетесь пересказывать мне свою жизнь, поэтому предлагаю просто сообщить, когда вы собираетесь отплыть в Винланд. Лишь отмеченные богом осмелятся отправиться в те края зимой.

– Или проклятые. Господин Среброкожий, я собираюсь пройти напрямую через мир Хель. Вход в него находится на другой стороне Гренландии. Через Подземный мир, через подвижные камни, воронки водоворотов, чудовищную тьму – в страну вечного лета, где нас ждут сокровища. Земля там столь плодородна, что то, что мы взращиваем здесь в поте лица, там растет само собой. Там находятся несметные сокровища, легендарное золото. Огромный зиккурат, возведенный из чистого золота, а потом таинственно брошенный тамошним народом. Мы собираемся попасть в сверхъестественный мир, поэтому, полагаю, время года, будь то лето или зима, не имеет большого значения. Мы идем в сам Нифельхейм.

– Вы плывете на север и запад, – сказал я. – У меня есть необходимый опыт и то, что для вас ценно.

Он задумчиво глотнул эля через тростинку.

– А что вы надеетесь приобрести в этом путешествии?

– Я ищу одного известного бессмертного кузнеца. Возможно, он норманн.

Из-под шлема раздался какой-то шум, отдаленно напоминающий смех.

– Его зовут Вёлунд? Ибо Вёлунд со своими братьями охраняет город, который венецианцы называют Илла Палиа делла Оро. Он стоит посреди озера, там, где край земли встречается с Полярной звездой. Именно туда я и направляюсь.

Однако Гуннар не сказал всей правды. Он хотел, чтобы я поверил, что целью его является золотой город. Но я предположил, что он ищет на Краю света что-то другое. То, что он может уничтожить.

Но в тот момент я и этим был доволен. «Лебедь» шел туда, куда мне нужно. Неважно, сверхъестественен мир Хель или обычен, если мы отправимся в Северное море в декабре или январе.

– Вы так доверяете своему кораблю, – заметил я.

– Мне приходится, – ответил он. – Теперь наши судьбы переплетены. Корабль выживет, если выживу я. Я владею истинной магией, как и говорил, а не той алхимической чушью, о какой вы слышали в Нюрнберге. Я иду вслед за видением.

– Полагаю, что и я тоже, – произнес я.

Глава десятая

Пасть Хель

Норманны, проклятые норнами, по странному зову природы

Отправились на Край Земли и заблудились во льдах Фимбулвинтера.

Их омертвевшие руки крепко сжимали мечи, не омытые кровью.

Шли они по стопам лиходея Гейнора по прозванью Проклятый.

Лонгфелло. Владыка пропавших

Когда мы через несколько дней вышли из порта, на море был штиль. Гуннар надеялся успеть пройти как можно дальше, пока стоят теплые осенние дни. Возможно, даже добраться до Гренландии раньше, чем море скует льдом.

Я спросил, не ожидает ли он обнаружить за границей Нифельхейма империи и армии столь же могущественные, как в этом мире. Он посмотрел на меня, как на безумца.

– Я слышал эту историю из дюжины разных источников. Там лежат девственные земли, пока никем не занятые. Единственные защитники этой страны – жалкие дикари, чьи предки построили город, прежде чем оскорбить богов. Об этом написано в хрониках.

Я развеселился.

– И что? От этого легенды стали правдой?

Мы сидели в его маленькой рубке. Он нагнулся, открыл небольшой сундук и вытащил из него пергаментный свиток.

– Если нет, то мы сами сделаем их правдой!

Записи в свитке были на латыни, но встречались в тексте и руны. Я бегло просмотрел его. Некий ирландский монах, служивший писцом у датского короля, почти не упоминая деталей, описывал историю Эрика Белого. С пятью кораблями отправился он в Винланд и там основал колонию, построив укрепленный город, чтобы защититься от тех, кого именовали по-разному – то скредлинджи, то скрейлинги, то скрелинги. Так викинги назвали туземцев. Насколько я понял, слово это означало что-то вроде «визгунов» или «нытиков», и викинги считали их негодяями и преступниками.

И на основании этого свидетельства Гуннар решил отправиться в Нифельхейм. Подобные истории рассказывали все мои знакомые норманны. Мавританские философы предполагали, что мир имеет форму удлиненного яйца, а снизу, с внешней его стороны, за него каким-то образом цепляются варварские безбожные расы. В подобных обстоятельствах я решил себя вести так, как следует в Тысячелетнем сне, как меня учили, – просто промолчал. Я не мог допустить, чтобы этот сон оборвался. Это был последний сон, где я мог находиться, прежде чем Ягрин Лерн уничтожит наш флот, а затем Мунглама и меня самого.

– Значит, нам придется завоевывать землю, полную дикарей, – иронично заметил я. – А нас всего тридцать, так?

– Точно, – ответил Гуннар. – Если считать ваш меч и мой, потребуется в худшем случае пара месяцев.

– Ваш меч?

– У вас Равенбранд… – Человек без лица постучал пальцем по ножнам, висящим у него на боку. – А у меня Ангурвадель.

Он чуть вытащил его из ножен, продемонстрировав красно-золотую рукоять с искусным узором.

– Можете поверить на слово: на клинке начертаны руны, и в бою они горят красным светом, словно он должен омыться кровью, раз его вынули…

Разумеется, меня разбирало любопытство. Неужели у Гуннара псевдоглефа? Или это настоящий магический меч? Может, Ангурвадель – просто еще один проклятый клинок, из тех, что так часто упоминаются в сказаниях норманнов? Я и раньше слышал это имя, но считал его просто неким прообразом. Даже если меч не фальшивый, Ангурвадель – всего лишь один из множества братьев Черного меча.

Как и надеялся Гуннар, плавание по Атлантическому океану проходило прекрасно. Мы остановились запастись провизией в британском поселении, далеком от защиты норманнского закона. После того как люди Гуннара закончили расправляться с селянами, в живых осталось всего несколько человек. Их заставили заколоть своих животных и перенести запасы зерна на корабль, а потом тоже убили. Гуннар в своих делах был по-старомодному результативен и всегда уделял внимание деталям. Ни его меч, ни мой в этот раз из ножен не вынимались.

Мы поплыли дальше, зная, что в погоню за нами бросятся не скоро. У Норманна имелись магнитный компас и другие мавританские навигационные приборы, которые члены команды, возможно, принимали за магические. С их помощью было проще прокладывать быстрые, пусть и рискованные маршруты. На море, к моему удивлению, царил полный штиль, а на бледном небе не было ни облачка. Люди Гуннара приписывали такую погоду удаче своего проклятого капитана. Он же сам выглядел как человек, полностью удовлетворенный собственным здравомыслием.

В редкие часы отдыха я успевал пообщаться с некоторыми членами команды. При всей своей грубости вели они себя довольно дружелюбно. Мало кто из разбойников отличался богатым воображением, возможно, именно поэтому они были готовы следовать примеру Гуннара. Один из ашанти, по имени Асолингас, сидел, завернувшись в плотный шерстяной плащ. Он говорил на мавританском и рассказал мне, как их с десятью товарищами взяли в плен во время боя, отвезли на побережье и продали в рабство. Их купили в качестве гребцов на сирийское торговое судно, в первый же час пребывания в море они вместе с другими рабами захватили корабль и добрались до Лас Каскадас. Там, по его словам, корабль у них обманом отобрали. Остальных же убили во время набегов.

Асолингас сказал, что скучает по Африке. Душа его давно умерла и вернулась домой, и он тоже вскоре последует за ней. Он знал, что, после того как мы причалим к последнему берегу, его непременно убьют.

– Тогда почему ты пошел? – спросил я.

– Потому что я верю, что душа моя ждет меня на том свете, – ответил он.

С правого борта раздался глубокий вздох: поднялся ветер. Я услышал крики чаек. Вскоре мы должны были высадиться на берег.

В Гренландии колонисты были настолько бедны, что мы смогли разжиться у них лишь водой, парой бочонков кислого пива и тощей козой, которая приняла смерть с радостью. Гренландские поселения славились своей нищетой, поселенцы практиковали кровосмешение, жили замкнуто и непрерывно воевали с туземцами за скудные ресурсы. Я надеялся, что вход в Нифельхейм близок, и сказал об этом Гуннару. Припасов нам хватит лишь на пару недель в лучшем случае. Он заверил меня:

– Там, куда мы направляемся, у нас не будет времени для еды и питья.

Когда мы отплыли из Гренландии и направились на запад, погода стала ухудшаться. На море, прежде покрытом лишь небольшой рябью, вдруг поднялись и начали ударяться об унылый берег высокие волны. Нам с большим трудом удалось выйти из гавани. Позади осталась последняя европейская колония, которая уже не боролась за жизнь в этом жестоком мире. Гуннар часто шутил, что он добрейший из Божьих ангелов.

– Знаете, как называют этот клинок в Ломбардии? «Правосудие Святого Михаила».

Он начал было рассказывать какую-то историю, но так и не закончил – целиком погрузился в созерцание огромных волн. Море колыхалось тяжело и медленно, с воем и грохотом, вода поднимала нас на сотню футов вверх, ветер и дождь свистели в снастях, а затем мы ныряли на сотню футов вниз в бурлящую пенистую воду.

Я привык к ритмичному раскачиванию корабля. Ощущал безопасность и силу, лежащую в глубине этого бурного океана. Теперь я узнал то, что уже знали Гуннар и его команда, – почему корабль считался заколдованным. Он летел сквозь непогоду, как барракуда, будто не замечая волн, едва их касаясь. Корабль был так замечательно построен, что никогда не спускался между гребнями волн и устремлялся лишь вверх, даже когда предыдущая волна шла на спад. Мне прежде не доводилось испытать такого приятного возбуждения от хождения под парусом замечательного судна, я доверял ему больше, чем самому себе. Нечто похожее ощущаешь, летя верхом на фурнском драконе. Я начал понимать, отчего Гуннар ведет себя с такой безрассудной самоуверенностью. Я завернулся в синий морской плащ, стоял на палубе и смотрел буре в лицо, и вдруг в совершенно новом свете увидел фигуру, находившуюся на носу корабля. Что-то промелькнуло у меня в памяти.

Раскачиваясь и держась за веревки, Гуннар пробирался вперед, радостный вопль раздался из-под безликого шлема. Викинг словно опьянел от восторга. Он откинул голову назад и хохотал без остановки. Затем повернулся ко мне и схватил за предплечье.

– Воистину, принц Элрик, мы станем героями, вы и я.

Все удовольствие от плавания растаяло в тот же миг. Нет ничего хуже, чем когда тебя вспоминают как соратника Гуннара Обреченного.

Викинг наклонил голову, словно зверь, почуявший запах.

– Она здесь, – сказал он. – Я точно знаю. И мы с вами найдем ее. Но только один из нас сумеет ее удержать. И он же станет последним мучеником.

Он хлопнул меня по спине. А затем вернулся на корму и взялся за румпель.

На мгновение мне вспомнились смерть матери и ненависть отца. Вспомнилась кровавая кончина моей кузины, как она рыдала, когда душа уходила из нее. Кого Гуннар имел в виду, сказав «она»?

Волны вновь обрушились, и со следующей мы поднялись, и двигались неизменно перед бурлящей водой, и порой казалось, что мы и в самом деле летим над нею. Полуоткрытый парус наполнялся ветром, словно крыло, позволял Гуннару править кораблем быстро, легкими движениями румпеля, качая судно вместе с водой. Я никогда раньше не видел, чтобы капитан управлял кораблем лишь кончиками пальцев. Чтобы он отдал команду – и ее немедля исполнили, невзирая на погоду. Гуннар хвалился, что хотя на земле он и потерял многих из своей команды, но вот в море – ни одного.

Палубы намокли от морской пены, она оседала на коленях и плечах гребцов, хлопьями носилась в бурном воздухе. Черные, красные, коричневые и желтые спины мерно сгибались и разгибались, словно одинаковые шестерни, морская вода и пот текли по ним ручьями. В небе над нами кипели черные клочья рваных облаков. Я дрожал в своем плаще, мечтая воззвать к Мишашааа или еще кому-нибудь из элементалей, кто волшебным образом успокоил бы море. Но я и так уже использовал чары для того, чтобы жить в этом сне! Сила Равенбранда раскрывалась лишь в бою. Попытайся я предпринять хоть что-то, это могло бы привести к самым непредсказуемым последствиям.

Весь день и всю ночь мы носились по бурным водам Атлантики. Использовали весла, румпель и паруса, реагируя на малейшие изменения ветра, полагаясь на мавританский магнит Гуннара, и стрелой летели прямо на север, пока Гуннар не позвал меня к себе в рубку и не показал компас.

– Чертовщина какая-то, – сказал он. – Какой-то негодяй заколдовал эту штуку!

Стрелка вращалась под стеклом совершенно хаотично.

– По-другому не объяснишь, – продолжил Гуннар. – У этого места имеется защитник. Видно, кто-то из Владык Высших Миров…

С палубы раздался вой, мы вывалились из обтянутой кожей рубки и наткнулись на Лейфа Большого; с лицом, застывшим, как маска, он уставился на огромную голову – она поднималась из-под воды и злобно взирала на наш беззащитный корабль. Голова была человеческой и затмевала собою горизонт. Гуннар схватил норманна за плечо и отвесил ему мощную затрещину.

– Глупец! Это скала, она за много миль отсюда. На берегу!

Тем не менее капитан продолжал вглядываться вдаль снова и снова. Вне всяких сомнений, то, что мы увидели, было гигантским лицом, и оно устремило невидящий взгляд вниз из-под закрывшего лоб облака. Мы были слишком малы, чтобы разглядеть его целиком. Пылинки в сравнении с горой. Но Гуннар сказал правду. Голова не казалась живой. Вероятно, нам нечего было бояться. Это не разумное существо и не бог, а скорее невероятная скульптура, вырезанная из гранитной скалы необычного цвета.

Лейф Большой вздохнул и что-то пробормотал в золотистую бороду. Он бросился к борту, и его вырвало. Корабль все еще бросало из стороны в сторону, но он все так же скользил по гребням волн. Продолжал идти по курсу, заданному до того, как кто-то заколдовал магнит. И прямо по этому курсу нас ждала гигантская голова.

Когда я указал на это Гуннару, тот лишь пожал плечами.

– Может, этот великан как раз живет на Северном полюсе? Нужно доверять судьбе, – сказал он. – Вы должны верить, Элрик, идти своим путем и следовать своей легенде.

А следующий миг голова распахнула огромный черный рот, море хлынуло ей в горло, и мы понеслись к горизонту, темному, сияющему и совершенно живому.

Гуннар зарычал от злости и отчаяния. Он делал все возможное, чтобы развернуть корабль. Его люди гребли изо всех сил. Но нас утягивало в эту мясистую бездну.

Гуннар потряс кулаком, грозя судьбе. Казалось, происходящее не столько напугало его, сколько глубоко оскорбило.

– Проклятье! – воскликнул он и захохотал. – Вы разве не видите, что происходит, Элрик? Нас сейчас проглотят!

И правда, мы словно плавали в чашке с водой, которой решил освежиться чудовищный огр. Я вдруг понял, что тоже хохочу. Ситуация казалась невероятно смешной. И все же я мог погибнуть. И если бы погиб здесь, то перестал бы существовать в обеих реальностях.

Нас окончательно смыло вниз. Корабль ударялся бортами и протискивался вперед, словно оказался меж двух берегов реки. Откуда-то с палубы раздалась низкая ритмичная песнь, ее мелодия казалась древнее, чем этот мир. Африканец-ашанти Асолингас, видимо, поверил, что ему настал конец.

Затем даже он замолчал.

Я поперхнулся и закашлялся от смрадного воздуха. Мне в лицо будто дыхнул уличный бродяга. Сразу вспомнились сказки о том, как люди оказывались во чреве гигантской рыбы. Но я ни разу не слышал, чтобы великан проглотил целый корабль. Или это не великан? Может быть, просто скалы стояли так, что мы увидели в них лицо? Или это какое-то древнее морское чудовище, огромное, способное проглотить корабль и выпить море?

Вонь становилась все сильней, но это был единственный воздух, которым можно было дышать, и мы дышали вонью. С каждым вдохом я будто наполнял легкие прахом.

Так мы оказались в Нифельхейме.

Откуда-то со средней части корабля Лейф Маленький отчаянно выкрикивал:

– Я не должен был оказаться здесь. Я ничего дурного не сделал. Ну, убивал, как все. Так неужели меня нужно наказывать за то, что я не погиб в бою?

Я поплотнее завернулся в плащ. Стало гораздо холоднее. Ледяной воздух бил в лицо, угрожая содрать кожу. Дышать стало больно. Казалось, вдыхаешь тысячи острых стеклянных осколков.

Ветер утих, остались лишь ледяная чернильная тьма и полнейшее безмолвие. Я слышал, как скрипят весла, поднимаясь и опускаясь с почти неестественной равномерностью. Неожиданно вспыхнул огонек. Я увидел блестящую маску Гуннара, освещенную факелом. Заметил выражения лиц гребцов, когда он прошел к центру палубы.

– Где мы, принц Элрик? Вам известно это место? Это Нифельхейм?

– Возможно, – ответил я. Палуба снова наклонилась, и мы падали вперед, пока корабль не выровнялся.

Когда мы снова оказались в спокойных водах, весла вновь принялись подниматься и опускаться, подниматься и опускаться. Вокруг слышалось журчание воды, словно ледники таяли… тысячи рек бежали с обеих сторон, стекая в узкий канал, по которому мы теперь гребли.

Гуннар торжествовал.

– Реки Хель!

Остальные не разделяли его радости. Мы слышали глубокие, отчаянные стоны, совершенно не похожие на человеческие, а еще бульканье, словно где-то тонули дети. А еще стуки, свист и шуршание, похожее на шепот. Мы сосредоточились на гребле, поднимали и опускали весла. Знакомый всплеск воды – единственное, что позволяло нам держать себя в руках, ибо чувства призывали бежать отсюда.

Вновь раздалось хрипение Лейфа Маленького. Он впал в неистовство.

– Эливагар, Лейфт и Слид, – кричал он. – Вы их слышите? Это реки Нифельхейма. Река ледников, река клятв и река обнаженных мечей. Неужели не слышите? Мы оказались в Подземном мире. Это звуки Хвергельмира, великого котла, что кипит вечно, утягивая корабли в свое чрево.

Он продолжал бормотать о том, что ему следовало быть храбрее и безрассуднее в юности, и о том, как он надеется, что смерть эта будет считаться насильственной. Что он никогда не был религиозным, но, как мог, поступал по правилам. А затем снова начал рыдать, что не его вина, что он не погиб в бою. Лейф Большой пытался заставить своего кузена замолчать. Но даже рыдания Лейфа Маленького не мешали мерному скрипу весел. Гребцы вцепились в свой тяжкий, монотонный труд, надеясь, что это хоть как-то оправдает их в глазах Судьбы и позволит попасть в Рай.

Чьи-то голоса взывали к нам. Мы слышали, как по бортам шлепают руки, пытаясь схватиться за весла. Но гребцы продолжали грести с той же скоростью, и голос Гуннара перекрывал все остальные звуки, задавая ритм. Голос его звучал напористо и отважно, требуя от гребцов абсолютного повиновения.

Весла опускались в воду и вновь поднимались. Гуннар проклинал тьму, бросая вызов Королеве мертвых.

– Пойми, Владычица Хель, я уже мертв. Я не живу ни в Нифельхейме, ни в Валгалле. Я умираю снова и снова, ибо я Гуннар Обреченный. Я уже побывал на краю небытия и знаю свою судьбу. Ты не можешь напугать меня, Хель, мне есть чего бояться, кроме тебя! Когда я умру, жизнь и смерть умрут вместе со мной!

Его дерзкий смех эхом отражался от мрачных стен пещеры. И если здесь в самом деле обитала бледная богиня, чей нож звался Алчностью, а блюдо – Голодом, то она услышала бы этот смех и решила бы, что настал Рагнарёк, что Горн Судьбы возвещает о конце света. Она бы даже не подумала, что это смеется обычный человек. Его отважные приказы были достойны Валгаллы, но не Нифельхейма.

Дерзость капитана воодушевила парней. Мы больше не слышали причитаний Лейфа Маленького, вспомнившего о религии.

Звон металла сделался громче, словно в ответ на слова Гуннара. Человеческие голоса различимее. Они произносили слова на языках, которых не знал ни один из нас. Из ледяной тьмы появились другие звуки, которые оказалось не так легко опознать, – вздохи, бульканье, чмоканье, точно предсмертные старушечьи хрипы.

Но «Лебедь» продолжал лететь прямо вперед, повинуясь ударам кулака Гуннара и ритмичной песне.

А затем пение прекратилось.

И снова навалилась тишина, слышался лишь скрип весел. Мы почувствовали, как корабль потянуло, словно огромная рука подхватила его снизу и поднимала вверх. Воющие голоса. Вихрь. И все же нас тащило скорее в воду, чем из нее.

Я задыхался от наполнившей рот соли. Изо всех сил цеплялся за снасти, которые мог нащупать во тьме, все еще слыша за спиной хохот Гуннара. Он снова начал петь; казалось, капитан направляет корабль прямо в кипящий водоворот. Корабль скрипел и стонал, как никогда раньше. Он сильно накренился, и последние удары весел больше не укладывались в ритм песни капитана.

Раздался страшный треск. Я был уверен, что корабль разваливается на части. Затем послышался жуткий звон, будто кто-то разом ударил по струнам. Этот странный аккорд поглотил меня, каждый нерв запел в унисон с ним, он потянул меня и весь корабль ввысь, и мы полетели вверх так же быстро, как падали вниз. Ослепительный белый свет залил горизонт. Легкие наполнились водой. Я понимал, что потерпел неудачу, что мне осталось жить лишь несколько мгновений, и я так и останусь висеть, привязанный к снастям Ягрина Лерна.

Корабль начал вращаться вокруг своей оси, вертеться, уносимый потоком воды, пока я совершенно не потерял ориентацию. Неожиданно яркий свет потускнел и стал бледно-серым. Шум перерос в неумолчный крик, и я вновь услышал хохот Гуннара – он ревел, требуя, чтобы гребцы вернулись к веслам.

– Гребите, парни. Хель почти позади!

И они продолжали грести все с той же невероятной слаженностью, мускулы их вздувались и чуть не рвались от усилий, Гуннар поднял свой сияющий шлем к небесам и указал туда. Вот он, знак, что мы ушли из сверхъестественного мира.

Яркий свет погас. Над нами расстилалось темнеющее серое небо. Позади плясал водоворот, но нам удалось увернуться от него, и теперь мы равномерно гребли, удаляясь прочь.

Перед нами возникла высокая лесистая береговая линия с множеством небольших островков. Тяжелые тучи висели над головой, но, судя по характеру света, закат был не за горами.

Грохот водоворота остался позади. Что за невероятные чары помогли нам совершить такой странный переход? Гуннар хозяйской рукой обвел побережье.

– Узрите пропавший континент – Винландию! – изрек он с ироничным ликованием, наклонившись вперед, словно желал насытиться видом. – Греки называли его Атлантидой, римляне – Туле. Все народы именуют его по-своему. Многие погибли в поисках этой земли. Мало кто осмелился заключить такой договор, как я, чтобы добраться сюда…

Поднялся туман. Береговая линия исчезла в нем, словно богам надоело позерство Гуннара. Весла поднимались все медленнее, корабль продолжал двигаться вдоль холодного течения. Мы смогли разглядеть темнеющие очертания поросшего елями каменистого побережья и узкие недружелюбные отмели. Гуннар повел корабль между скалистыми островами, словно знал, куда идти. Следуя течению, мы вошли в бухту и, должно быть, приближались к подходящему месту для стоянки, но нам еще оставалось обойти несколько мелких островков.

Я почувствовал запах земли. Густой сосновый дух и аромат папоротниковых зарослей, полных жизни. По крайней мере в этом Гуннар оказался прав.

Асолингас первым увидел дом. Он показал пальцем и вскрикнул, чтобы привлечь внимание Гуннара.

Гуннар громко выругался.

– Клянусь вам, Элрик, мне сказали, что в Винланде нет никого, кроме дикарей, и я заплатил немало золота и душ за эту информацию.

– А кто сказал, что это не дикари?

Даже после всех лет, проведенных здесь, я не видел особой разницы.

– Такой же дом могли построить в Норвегии на прошлой неделе! Это не те жалкие поселенцы, с какими мы расправились в Гренландии, – разъярился Гуннар. – Проклятые колонии Лейфа должны были давно погибнуть! А мы идем прямо в порт, где стоит, должно быть, дюжина кораблей викингов, а они-то уж точно поймут, зачем мы сюда пришли!

Он приказал табанить и сушить весла. Мы подплыли к острову, на котором стоял дом. Сгущались сумерки, и в окнах нижнего этажа уже зажегся свет, отбрасывая отблески на окружающие заросли. Окна прикрывали сплетенные из веток решетки – они пропускали свет и защищали от посторонних глаз днем, но ночью сквозь них мало что было видно. Я надеялся, что это какой-то постоялый двор. Над трубой вилась тонкая струйка дыма. Хороший крепкий дом, с мощными дубовыми балками и белой штукатуркой, такие строят зажиточные крестьяне повсюду, от Нормандии до Норвегии. Он был немного выше и чуть круглее, чем обычно, но это, скорее всего, объяснялось местными материалами и условиями.

Существование дома, разумеется, указывало на то, чего так боялся Гуннар, – колония Эрикссона не только выжила, но и процветала, создав свою независимую культуру, такую же типично скандинавскую, как в Исландии. Строение таких размеров и из таких материалов говорило Гуннару и еще кое о чем. О том, что здесь наверняка существуют каменные укрепления и изощренные защитные сооружения. О безжалостных людях, что сражались с туземцами-скрелингами и имели собственный кодекс чести, который требовал биться насмерть. И о том, что один корабль, пусть и такой, как наш, не сможет захватить даже гавань, не говоря уж о целом континенте.

Я, разумеется, не разочаровался. С туземцами я не ссорился и на их владения не зарился. Гуннару, однако, пообещали здесь королевство, но оказалось, что король у него уже есть.

Миновав дом, мы ожидали увидеть за ним целый город, но ошибались. Береговую линию покрывали девственные леса и голые галечные отмели, изредка прямо из воды поднимались огромные каменные плиты. Когда наконец опустилась ночь, стало ясно, что никакой гавани поблизости нет. Гуннар все еще осторожничал. Он не собирался расслабляться раньше времени. Здесь имелось не меньше дюжины островов, на которых мог скрываться укрепленный город приличных размеров. Его положение капитана вдруг стало шатким. Он обещал своим людям заброшенный город из золота, а не каменный, да еще и набитый крепкими воинами. Настроения на корабле начали быстро меняться.

Среди этой водянистой, пропахшей соснами тьмы свет горел только в доме на острове. По крайней мере, прямо сейчас нам ничто не угрожало. А если бы кто-то и бросил нам вызов, то Гуннар поприветствовал бы викингов, как брат, это я точно знал. Он бы попытался выиграть время и постарался найти слабые стороны, а для начала начал бы нахваливать их, льстить и рассказывать фантастические истории.

Гуннар облегченно вздохнул. Он отдал приказ грести к острову. Отчего-то мне хотелось надеяться, что обитатели дома смогут защитить себя. Но как только мы начали искать, где бросить якорь, свет в доме погас.

Я посмотрел на звезды. Созвездия показались мне более знакомыми, чем те, что остались позади. Неужели я каким-то образом вернулся в мир Мелнибонэ? Интуиция подсказывала, что мои сны и мои реальности никогда раньше не были так близки.

Глава одиннадцатая

Клостергейм

Гневом достославные корсары бушевали с пеной на устах,

И, кляня бесплодную судьбу, бросились, держа клинки в руках.

Лонгфелло. Владыка пропавших

Если не считать лампы, светившейся в окне, мы не нашли никаких свидетельств тому, что дом обитаем. Наши парни совершенно выбились из сил. Гуннар понимал это и приказал им сушить весла. Перса послали на нос с ватерпасом. Тут было неглубоко, но, когда мы бросили якорь, ему оказалось не за что зацепиться. Под нами были скалы. Брошенный мельничный жернов тоже скользил. Наконец нам удалось как-то закрепиться, видимо, за переплетенные водоросли. Корабль некоторое время дрейфовал, затем медленно остановился, и птица-дракон на его носу надменно нацелилась в глубь таинственного континента.

Неужели Гуннар в самом деле решил, что тридцать человек под командованием безликого безумца смогут его захватить?

Во сне я нуждался меньше, чем другие. Поэтому вызвался стоять вахту первым. Все это время я провел в небольшом укрытии из оленьих шкур на носу корабля; отсюда отлично просматривалась вода впереди. Я слышал какие-то звуки, похожие на тявканье тюленей, и проверял, не подплыл ли кто к кораблю. За время моего дежурства ничего особенного не произошло.

Я проснулся чуть позже рассвета, услышал пение птиц и почуял запах костра и леса, и меня наполнило неуместное ощущение благополучия. Из глубин дома раздавался необычный клекот, а затем я услышал и человеческий голос – он показался мне странно знакомым.

Мы подняли якорь и медленно поплыли вокруг острова в поисках места для высадки. Вскоре нашли каменную плиту, спускавшуюся прямо в море. На нее мог высадиться один человек в легких доспехах и закрепить веревку, по которой перебрались бы все остальные. Иначе в боевых доспехах и с оружием мы бы просто утонули.

Оставив несколько человек охранять корабль, мы высадились на берег острова. Чайки и бакланы ловили рыбу в серой воде, покрытой белой пеной. Они низко летали в стальном небе, открытые всем ветрам, на берегу же, куда хватало глаз, повсюду росли высокие ели и смешанный лес. Дым поднимался лишь из дома.

Гуннар привычно выругался и во главе отряда направился через подлесок. Мы подобрались к дому сзади. Очевидно, нас до сих пор не заметили: когда мы подошли ближе, внутри встревоженно заклекотала птица. А затем все замолкло.

Гуннар остановился.

Викинг повел нас вокруг дома, пока мы не увидели крепкую дубовую дверь, тяжелые железные петли и замки, а также засовы на решетках, закрывающих окна. Дом выглядел ухоженным и защищенным.

Снова заклекотала птица.

Может, жители надеялись, что мы сами уйдем? Или ожидали атаки?

Гуннар приказал половине отряда остаться со мной впереди, сам же с остальными решил зайти с тыла. Я понимал, что он ищет что-то особенное. Гуннар тихонько бормотал и считал, загибая пальцы. По всей видимости, он узнал это место и отчего-то испугался.

Вдруг поведение его резко изменилось. Он крикнул, чтобы мы немедленно возвращались и поднимались на корабль.

Команда привыкла подчиняться ему беспрекословно. Дело довершили их собственные предрассудки. Через несколько секунд мореходы уже ломились через подлесок к берегу, спотыкаясь и ругаясь на бегу, мечами прорубая дорогу, словно им передалась паника капитана.

А он и в самом деле запаниковал! Гуннар был явно напуган.

Я бы тоже последовал за ними, если бы в этот миг не открылась дверь и из нее не вышел худощавый человек в черных одеждах; я его не припоминал, однако он холодно поприветствовал меня, как знакомого.

– Доброе утро, принц Элрик. Вы же не откажетесь позавтракать со мной?

Говорил он на литературном мелнибонийском, хотя был человеком. Почти бесплотное лицо его напоминало череп. Глаза сидели так глубоко, что казалось – на тебя смотрит пустота. Тонкие бледные губы сложились в полуулыбку, когда он заметил мое удивление.

– Думаю, мой бывший господин, владыка Гуннар, понял природу этого места, но вы не бойтесь, сударь. Я не причиню вам вреда. Вы меня не помните? Понимаю. Вы прожили так много разных жизней и встречались с людьми гораздо более примечательными. Помните Иоганнеса Клостергейма? Около пятидесяти лет я прожил здесь, ожидая прибытия ярла Гуннара. Когда-то мы с ним вместе чародействовали. Свои сатанинские силы я применяю в другом месте. Но сейчас я здесь.

– Этот дом перенесен сюда с помощью чар? – спросил я.

– Нет. Этот дом я и другие построили честным трудом, проливая пот. Здесь стояли лишь каменные столбы. Мы поставили балки, возвели стены, положили полы. Каменные столбы стоят в углах дома, они также служат опорами внутри. Когда я сюда прибыл, мы обнаружили каменный круг.

– Мы? Вы и ваш домашний любимец?

– Прошу извинить меня за птицу. Это моя единственная защита от дикарей. Но я говорил не о ней. Нет, сударь, я счастлив быть вождем маленького племени туземцев-скрелингов. Они путешественники, такие же, как и я. Мы обнаружили, что в этих местах уже живут люди. Поселенцы и помогли мне построить этот дом.

– Других огней мы не заметили. И где же эти поселенцы?

– Как это ни грустно, но они все умерли. Но не от старости. Боюсь, между мной и норманнами произошла ссора. Мое племя победило. Женщин и детей мы приняли к себе, чтобы пополнить племя, остальные же теперь в Валгалле, наслаждаются заслуженной наградой, – он издал лающий смешок. – Теперь здесь живут лишь полукровки.

– Значит, дом вам построили поселенцы?

– Да, они сделали большую часть работы. Он круглый, такой же, как и их дома. Сам остров считался священным местом. Туземцы были напуганы, когда мы прибыли. Я знал, что пройдет много времени, пока вы доберетесь сюда, поэтому решил ждать вас, расположившись со всеми удобствами. Мое племя обитает не здесь. Лишь несколько человек остались со мной, но они живут отдельно, в горах, на другой стороне этого хребта. – Он указал вглубь суши на дальние уступы, поросшие соснами. – Они приносят мне еду и дрова. Я теперь стал чем-то вроде домашнего божка. Не слишком важного, но которого не грех и ублажить. Подозреваю, они много лет ждали другого, более подходящего жителя Востока. Гуннар им подойдет, если не убьет их прежде, чем им удастся с ним поговорить. Вам стоит отвести меня к нему. Я полагаюсь на ваше покровительство, принц Элрик.

Не запирая замка, Иоганнес Клостергейм просто закрыл входную дверь, оставив внутри гомонящую птицу, и пошел за мной. Некоторые викинги уже взобрались по веревке на корабль. «Лебедь» раскачивался и дергался, как поплавок, под весом людей, которые пытались выбраться по веревке из воды и перебросить тело через борт.

– Ярл Гуннар, – прокричал я. – Со мной хозяин дома. Он говорит, что не причинит нам зла. И может объяснить эти парадоксы.

– Парадоксы? – все еще в панике прокричал Гуннар. – Какие парадоксы? Здесь никаких парадоксов нет, одна лишь темная опасность. Я не стану рисковать жизнями своих людей.

Парни его молчали. Похоже, это место их совсем не впечатлило и не напугало, как капитана. Он взял себя в руки и заговорил – властно, поскольку не мог позволить, чтобы команда увидела, что он боится и может принимать ошибочные решения. Иначе он бы долго не продержался.

– Хозяин дома схвачен?

– Он пришел к нам как друг. Говорит, что давно нас ждал. И радуется нашему прибытию.

Гуннар не хотел, чтобы это слышали остальные. Он хмыкнул и пожал плечами.

– Он может взойти на борт, если хочет. Нам нужна свежая вода, но отсюда я не вижу никаких источников.

Улыбаясь самому себе, Клостергейм промолчал. Он поклонился.

– Премного благодарен, ярл Гуннар.

Гуннар протолкался через своих парней, чтобы лучше приглядеться к прибывшему.

– Вы знаете этот мир?

Клостергейм ответил по-гречески:

– Так же, как другие. А вам, видимо, нужен проводник.

Гуннар презрительно фыркнул:

– Еще бы я стал вам доверять!

– Я знаю, почему вы боитесь этого места, Гуннар Обреченный, и знаю, что у вас есть все причины бояться его, – сообщил Клостергейм спокойно и холодно. – Но ни у меня, ни у других людей здесь нет причин для страха.

– Вам известны мои сны? – спросил Гуннар.

– Я догадался, поскольку знаю, что произошло в этом месте. Но сейчас вам нечего опасаться в доме.

– А то, – вымолвил Гуннар. – Можете называть меня осторожным стариком, но я не вижу причин доверять вам и этому месту.

– Вам лучше довериться мне, Гуннар Обреченный, так как у нас с вами общие цели.

– Откуда вы, живущий на Краю мира, знаете так много? Сюда что, каждую неделю приходят корабли из Средиземья?

– Уже не так часто, как раньше, – ответил Клостергейм. – Финикийская торговля теперь процветает на других берегах. Я побывал в стране, лежащей далеко отсюда, там живут христиане, говорящие по-бретонски. Постепенно земля их изменит. Они станут такими же, как здешние туземцы. Люди меняются не по собственному желанию, а по велению природы. Норманны и римляне почти не торгуют. Финикийцы и их союзники кельты сбежали сюда после падения Карфагена. Этот континент принимал поселенцев с распростертыми объятиями. И делал их своими.

Гуннар утратил интерес к беседе.

– Так вы говорите, что здесь нет больших норманнских поселений? Никакой защиты? Ни флота?

– Здесь лишь я и индейцы-пакваджи, – ответил Клостергейм почти весело. – Мы терпеливо ждали вашего прибытия. Я знаю, что вы привезли с собой. Как вам удалось так быстро прийти в Винландию?

Говорил он явно со знанием дела.

Гуннар убедился, что все его люди вернулись на корабль, и снова продолжил разговор.

– Вы имеете в виду боевую пластинку? Щит скрелингов?

– Ведь не только удача привела вас сюда до наступления зимних снегов, – заметил Клостергейм. – Не только это помогло вам найти короткий путь через Ад! – Он заговорил с непривычным нажимом. – Я нужен вам, ярл Гуннар Обреченный, как и вам, принц Элрик, если вы хотите увидеть Золотой город и взглянуть на чудесное Древо скрелингов.

– Вы знаете, что я ищу? – требовательно спросил Гуннар.

– Вероятно, это как-то связано с кольцом, которое носит наш бледный ДРУГ?

– Хватит! – взревел Гуннар и, задумавшись, замолчал, чего обычно не случалось.

– А почему я здесь, вы знаете? – спросил я и показал кольцо.

– А вы не здесь, вам же это прекрасно известно, – ответил Иоганнес Клостергейм, прищурившись. – Вы попали в беду в каком-то другом мире. Но из отчаяния оказались здесь во сне.

– Вам известно, что я ищу?

– Мне известно, что вы сделаете. Я не могу увидеть, как это будет сделано и будете ли вы служить Порядку или Хаосу, – он прервался и взглянул на Гуннара. – Пойдемте со мной в дом. Оставьте своих людей охранять корабль. Вы сможете поспать, а затем мы еще поговорим. Мне нужна ваша сила, так же, как вам нужна моя мудрость.

Но Гуннар вновь покачал головой.

– Интуиция подсказывает, что мне лучше держаться от дома подальше. Он как-то связан с моей гибелью. Если у вас есть воины, мы можем объединить силы и позаботиться о безопасности. И я соглашусь заключить с вами временный союз. Пока не увижу мужество ваших людей. Если завтра выяснится, что ваше племя так же трудно отыскать, как эльфов или гномов, то окажется, что вы прождали пятьдесят лет для того, чтобы потерять голову. Вы тоже считаете себя полусмертным, как наш прокаженный друг? В мире полно таких, как мы. Лучшие из них умирают плохой смертью в возрасте сорока или около того. Лишь некоторые доживают до шестидесяти, не говоря о двух столетиях.

– Я родился не в свое время, – попытался объяснить Клостергейм. – Я такой же искатель приключений, как и вы, и жажду мести и возмездия. Я не могу умереть, пока не умрет само Время. Однажды юная ученица крадущего сны попыталась кое-что украсть у меня и поплатилась за это. Теперь же я путешествую, как и вы, с помощью чародейства. Не могу сказать, почему Время так благосклонно к нам, но однажды мы это узнаем.

– У вас научный склад ума? – спросил я.

– Я много лет был знаком с учеными-натуралистами и их учениками в Кхемире и Джибре. Все они жаждали мудрости, как владыки и короли жаждут власти. Чтобы защитить их мудрость от злоупотреблений силами времени в этом мире, на протяжении веков создавались тайные братства. Самое последнее – Братство Гроба Господня. Все понимают, что сумма человеческих знаний и секреты мира заключены в некоем магическом объекте. Он может принимать форму чаши, посоха или камня. Франки называли его Градаль, такое имя они дали церемониальной чаше, что использовали на приветственных пирах для гостей. Некоторые говорили, что это чаша крови. Другие считали, что в чаше плавают головы врагов и рассказывают неведомые тайны. Или же что это посох или скипетр, вроде тех, какими владеют императоры Священной Римской империи. Посох символизирует справедливое правление в рамках закона. Галлы и мавры убеждены, что это камень, и не маленький. При этом все соглашаются, что Градаль может принять любую из этих форм и сохранить свою суть, но при этом он скрыт от людей, и лишь добродетельные герои могут увидеть его.

Гуннар снова засмеялся.

– Именно поэтому меня зовут Обреченным. Я обречен искать чашу, но никогда не увидеть ее, поскольку меня нельзя назвать добродетельным. И только эта чаша может изменить мою судьбу. Но раз я ее никогда не увижу, то намерен сделать так, что и другие ее не увидят…

– Тогда будем надеяться, – сухо перебил его Клостергейм, – что мы сможем помочь вам изменить судьбу.

– А вы, господин Клостергейм, тоже ищете посох, камень или чашу? – спросил я.

– Если честно, – ответил Иоганнес Клостергейм с подчеркнутым благоговением, – я ищу лишь одного – средства для исцеления Мировой Боли. У меня лишь одна цель. Вернуть гармонию в мир. Я стремлюсь служить моему господину, Князю…

– Мира? – ухмыльнулся Гуннар. Уверенность вновь вернулась к нему и, как обычно, выражалась в виде агрессии. – А я‑то по ошибке принял вас за солдата или торговца, не знал, что вы святоша.

– Мой господин вызывает во мне величайшую преданность.

– А то. И эта преданность тут же испарится, когда вас заставят сожрать свое причинное место, – с усмешкой заметил Гуннар.

Он окончательно поборол страх, из-за которого убежал подальше от дома. Кто бы мог подумать, что у такого отважного и беспощадного человека есть слабости! Мне стало любопытно. Вне всяких сомнений, мое любопытство разделяла и команда, которая доверяла своему капитану, лишь пока считала его решения непогрешимыми. Но он прекрасно понимал: как только он начнет ошибаться, любой из этих тридцати с радостью займет его место на капитанском мостике «Лебедя».

Он заразил их мечтами о заморских королевствах. А теперь Клостергейм обещал отвести их в Золотой город. Но сейчас Гуннар видел в этом смысл и больше не спорил: нам нужен был этот черепоголовый и его люди.

– Должен признаться, – добавил Клостергейм, – у нас появились серьезные проблемы из-за человека, называвшего себя Белый Ворон. Это один из ваших, принц Элрик?

– Такое имя в Мелнибонэ не встречается, – ответил я. Люди отчего-то верят: те, кто выглядит странно, непременно должны быть выходцами из воображаемой сверхъестественной страны эльфов.

Я обвел взглядом берег, поросшие деревьями холмы, древний лес, чьи зеленые волны катились далеко вглубь. Может, это и в самом деле Атлантида, континент, окружающий мировой полюс? Если так, то, возможно, то, чего я ищу, находится в самом центре, как мне и предсказывали?

– Завтра, – произнес Клостергейм, – мы встретимся с моим племенем и вместе пойдем по Сияющей тропе в Золотой город. Теперь у нас есть союзники, и все пророчества вместе говорят об одном и том же. Белый Ворон больше нас не потревожит. Вскоре он навсегда исчезнет из этого мира. И то, что он украл, станет моим. Так говорит оракул.

– Что ж, ладно, – пробормотал безликий ярл. – Никогда не доверял оракулам и богам.

И вновь Клостергейм предложил нам отдохнуть у него дома, и снова Гуннар отказался. Он сказал, что лучше Клостергейму остаться у нас на корабле. Тот слегка поколебался, но отверг предложение. Сказал, что ему нужно уладить кое-какие дела, прежде чем он присоединится к нам утром. Он повторил, что его дом открыт для нас и на случай, если мы захотим прийти, у него запасена отличная оленина и в погребе полно овощей. Поскольку аппетитом я не отличался и хотел сохранить свой союз с Гуннаром, я тоже отказался. Клостергейм озадаченно пожал плечами и сквозь густые заросли отправился обратно. Протоптанной тропы к его дому не было. Внутри тревожно клекотала птица.

Настал полдень. В небе цвета потускневшего серебра ярко светило солнце; его лучи пронизывали золото и зелень осенней листвы. Я смотрел вслед Клостергейму, пока он не скрылся в тенистых зарослях.

Кто же такой этот юный скрелинг? Местный вождь, вне всяких сомнений. Клостергейм явно ненавидел его. Но что он имел в виду, когда спросил, «не из моих ли» этот Белый Ворон? Может, здешние земли населены потомками мелнибонийцев?

Норманнские поселенцы тут больше не обитали, Гуннар в этом убедился. Как только мы поднялись на борт, он дал приказ грести к берегу. Заметил хорошую пологую отмель, к которой просто пришвартоваться. Теперь мы легко могли сойти с корабля на галечный берег. Вскоре его парни уже рубили ветки, разбивали лагерь, закрепляли корабль и ставили охрану.

Во время ужина он спросил, что я думаю о Клостергейме. Уж не колдун ли тот? Я покачал головой. Клостергейм сам не был колдуном, но чарами пользовался. Я не знал, где он черпает силу и есть ли у него какие-то другие способности.

– Он долго ждал и построил для себя дом, понимая, что ждать придется, возможно, даже дольше. Такое терпение заслуживает уважения. И хорошо, что ему нужны союзники, это принесет выгоду всем. Но, разумеется, он не исполнит договора, который заключит с нами.

Гуннар негромко засмеялся. Смех эхом загудел в шлеме и резко оборвался.

– Мы тоже не станем исполнять договоров, которые заключим с ним. Выиграет тот, кто быстрее соображает и сможет лучше предсказать ходы другого. Именно в такие игры я и люблю играть, Элрик. Когда на кону жизнь или смерть.

Страх перед странным домом улегся, и теперь Гуннар находился в непривычно хорошем расположении духа. Он беспрерывно уверял, что будущее выглядит теперь лучше, чем когда-либо, и я даже начал подозревать, что это истерика. Наши шансы на захват Золотого города благодаря большему количеству бойцов стали неизмеримо выше.

Амбиции Гуннара меня не волновали. Я пытался выиграть время, чтобы посмотреть, чем все это закончится. У меня имелись свои притязания и цели, и я не собирался позволить ни ему, ни какой-то таинственной ученице крадущего сны стать мне поперек дороги.

На следующее утро мы пожарили и съели голубей, которых раздобыл Асолингас с друзьями. Маленькое каноэ обогнуло остров и быстро поплыло к нам. Клостергейм в черных одеждах старательно махал веслом. Я спустился к воде, чтобы поприветствовать его. Он не привык грести и запыхался. Клостергейм позволил мне вытащить на берег лодку и, задыхаясь, сказал, что пакваджи уже собрались и ждут нас на гребне холма, где разбили мирный лагерь. Он указал туда, где дым поднимался в рассветное небо.

Пакваджи, по его словам, были родом не из здешних лесов. Они пришли с ним с юга в поисках сокровища, украденного обманщиком Белым Вороном. Племя решило связать свою судьбу с его судьбой. Теперь они готовы стать нашими союзниками, чтобы напасть на древних врагов.

Мы вытянули «Лебедя» на берег и спрятали в лесу. Взяли все оружие, включая сине-красно-белый щит, который Гуннар показал мне в первую ночь. Так как у меня щита не было, он одолжил мне его. При одном условии. Перед тем как мы вышли из рубки, он бросил мне чехол. Помог натянуть его поверх щита. Сказал, что щит нам позже понадобится, но он не хочет, чтобы его увидели пакваджи. И если я его покажу, при любых обстоятельствах, то нам придет конец. Я предположил, что Гуннар тоже считает, будто щит украден. И если его обнаружат, то решат, что это я украл его. Мне было все равно. Даже в чехле щит оказался очень легким, но был полезным и практичным, мог защитить от копий и стрел во время атаки, а еще его удобно бросить в коня, чтобы сбить его с ног. Правда, Клостергейм ничего не говорил о лошадях, когда я спросил его, как долго придется идти. Он описывал расстояние в переходах. Я, тот, кто летал на диких драконах Мелнибонэ, ходить не любил и к переходам не привык. И даже мысль о них меня не радовала.

Мы шагали оленьими тропами, пробираясь сквозь лес в доспехах и железных шлемах, словно древние рептилии. Выносливость викингов впечатляла. Они почти не отдыхали и после короткой передышки снова шли вперед, ноги их выполняли практически ту же работу, что в море делали руки. Гуннар знал норманнские тайны походной жизни, которые они переняли у римлян.

Мы поднимались на холмы и спускались с них, месили вязкую землю, брели по переплетениям корней и зарослям бесконечного золотисто-зеленого леса. Над нами кружили ястребы. Неизвестные птицы кричали в кронах. Быструю ходьбу облегчало лишь то, что мы видели вокруг себя. Реки в хатках бобров, любопытных енотов, гнезда белок и ворон, следы оленей, медведей и гусей.

Клостергейм знаком велел нам замедлить шаг – предостерегающе поднял руки. Мы вышли из леса на осенний луг; у серебристого потока возвышалось около сорока хижин, дым от котлов лениво тянулся в небо. Люди показались мне похожими на лапландцев – я встречал их, когда служил шведскому королю. Низкорослые, плотные, с квадратными плечами и одинаковыми лицами. Наличие собак и другие признаки указывали на постоянное жилье. Но все-таки вся эта сцена казалась какой-то неестественной. Поселок никто не охранял, так что жители очень удивились, когда мы вошли с Клостергеймом во главе.

Поднялся шум, когда меня увидели. Вообще я к такому привык, но эти люди отчего-то воспылали ко мне особенной враждебностью. Я вспомнил слова Клостергейма. Я видел, как он пытается убедить жителей поселка, что я не их враг и не принадлежу к племени их врагов.

Он добавил кое-что еще, я не расслышал, но они приободрились. Начали петь и приветственно потрясать копьями и луками. Почти все были низкорослыми, лишь один или двое могли сравняться ростом с Клостергеймом. Во время ожидания они явно не расслаблялись. Выглядели они как люди, живущие охотой, на них были куртки и штаны из выделанной оленьей кожи, ладно сшитые и украшенные различными узорами. Плечи и рукава курток, а также заднюю часть и низ штанин украшала кожаная бахрома – красивая одежда на не особенно красивых людях. Одежду, похоже, ушивали и усаживали по фигуре. Я спросил Клостергейма, где племя научилось шить такие добротные теплые вещи.

Костлявый улыбнулся.

– Обычное дело. Эти хижины, инструменты и оружие остались от прежних владельцев; на них пакваджи наткнулись, когда пришли сюда. Пакваджи никогда не берут врагов в плен, если только им не требуется заменить погибших. Так что они напали неожиданно и уничтожили всех до последнего ребенка. Племени минкипипси – кажется, так называли себя здешние туземцы – больше не существует. Но вам нечего опасаться. Никто не станет мстить за них, даже просто ради забавы.

Мы вошли на территорию поселка, большую общую площадку, окруженную хижинами. Племя встретило нас приветственными возгласами. Казалось, они ждали нас и готовились, нанося на лица боевую раскраску, так сказал Клостергейм. Что-то в их квадратных суровых лицах напомнило мне о Далмации. Они вымазали тела белой, красной и синей глиной, а руки и лбы – желтой. У некоторых в волосах торчали орлиные перья. Мужчины держали украшенное резное оружие, копья с наконечниками из кости, обсидиана и литого металла. Мужчины и женщины заулюлюкали; мне, не привыкшему к подобному, их крики казались похоронным плачем. Мы как могли отвечали на их приветствие, и нас пригласили на пир.

В здешних лесах хватало дичи. Пакваджи также развели грядки с овощами. Мы отменно подкрепились. Парни расслабились. Они начали спрашивать скрелингов, не найдется ли у них немного пива или вина, так как понятия не имели, что делать с предложенными трубками. Однако викинги заметили, что наши хозяева сами ничего не пили, кроме воды и довольно неприятного на вкус отвара из перечной мяты и тысячелистника. Наконец, попробовав раскурить трубку, они принялись подробно объяснять туземцам, как варить пиво.

Нас торжественно представили одному туземцу с кислым выражением лица, которого Клостергейм называл Молодой Двуязыкий, или Ипкаптам. Несмотря на шрам от меча через всю щеку и губу, его безжалостное лицо казалось привлекательным. Он стал шаманом, говорящим от имени народа, после смерти своего отца.

– Но не потому, что этот титул передается по наследству, – объяснил Клостергейм на греческом. – Для этого нужно быть знахарем, и притом удачливым.

Викинги совершенно не понимали местного языка. Внимание пакваджи в основном было приковано к нам с Гуннаром. Должно быть, мы казались им полубогами (или скорее демонами). Они придумали нам имена, которые невозможно было перевести.

Зато еды оказалось много. Женщины и девушки выносили одно блюдо за другим, и вскоре воцарилась праздничная атмосфера.

Клостергейм пытался развеять сомнения мрачного Ипкаптама, который продолжал наносить на лицо боевую раскраску. Когда Клостергейм предложил пойти в типи, чтобы обсудить наш поход, Ипкаптам покачал головой и ткнул пальцем в мой меч, а потом и в меня, несколько раз произнеся слово «какатанава», и я понял, что меня на совет не допустят. Клостергейм пытался объясниться с ним, но Ипкаптам встал и ушел, бросив на землю узорчатую котомку, которая висела у него на поясе. Я понял, что он не собирается делиться с нами мудростью.

Какатанава! Это слово произносили как проклятье, и оно явно относилось ко мне. Клостергейм заговорил с ним жестко и настойчиво, несомненно, взывая к здравому смыслу, и постепенно Молодой Двуязыкий, хмурясь, начал слушать. Потом он хмурился и кивал. Затем, так же хмурясь, вернулся, касаясь пальцами своих шрамов. Он подобрал свою котомку и показал на большую хижину в стороне от других, рядом с небольшой рощицей и грудой камней. Заговорил, серьезно и долго, вдохновенно жестикулируя и тыча пальцами.

Затем он что-то пробормотал и позвал женщин, стоявших неподалеку. Отдал приказ группе воинов. А после знаком приказал нам следовать за ним, все с тем же кислым выражением лица, и нехотя направился к большому типи.

– Это хижина совета, – усмехнулся Клостергейм, – их вариант городского собрания.

Мы с Гуннаром пошли за Клостергеймом и его приятелем к хижине совета. Насколько я понял, мы собирались обсуждать нападение на Золотой город. Свое оружие мы оставили на попечение нашей команды. Их оружие настолько превосходило туземное, что они могли не бояться «скрелингов».

Несмотря на это, в хижину шамана я вошел с неловким ощущением, будто мне сделали одолжение.

Глава двенадцатая

Видение в хижине

Ты не спрашивай про имя, кто народ мой и где жил он,

Но останься и послушай о мистическом призванье,

Как я путь во сне увидел.

Снился сон мне о терпенье и о том, как все свершилось.

Как придумывал законы, мирно под одною крышей

Жил да был народ могучий.

К одному они стремились, правду гор найти желали,

Мудрость леса, сны пустыни, а потом назад вернувшись,

Знанья принести народам.

Мы затем раскурим трубку, заведем с тобой беседу.

Вспомним доблесть, добродетель.

Дымный дух из красной трубки

Сны и подвиги покажет.

Говорящий сам увидит, слушатель услышит братьев,

И сестер, и матерей, жителей лесных почует

Голоса и духов неба.

Пусть живут легенды вечно о проворных и везучих,

Как бежал зайчишка белый, как летел и каркал ворон,

Как медведь на них бросался, и сражались мы с врагами.

Расскажи, что все мы братья. Вспомни подвиги, отвагу,

Дым вдохни из красной трубки, он твою утешит душу.

У. С. Харт. Хобовакан

В большой хижине было очень жарко, моим слабым глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку. Постепенно я разглядел посреди жилища костер, вокруг которого были кучами навалены шкуры животных. С одной стороны меховая куча была побольше, ее покрывала выделанная белая кожа. Я решил, что это место Ипкаптама. Для него сплели нечто вроде трона из ивовых ветвей. Некоторых животных я не смог определить по шкурам. Видимо, они принадлежали к местным видам.

В воздухе стоял густой аромат разных трав. В тлеющем огне лежало несколько круглых камней, от которых к вершине типи медленно поднимался густой дым. В хижине сильно пахло выделанными шкурами, животным жиром и, кажется, мокрым мехом. А еще мне сразу вспомнился запах раскаленной стали.

Я спросил Клостергейма, в чем причина столь неуютной обстановки. Он заверил меня, что опыт будет увлекательным и поучительным. Гуннар заявил, что если бы он знал, что произойдет нечто подобное, то с мечом в руке принудил бы этих ублюдков к сотрудничеству. Поняв по тону голоса, о чем он говорит, Ипкаптам незаметно усмехнулся. На мгновение его понимающий взгляд пересекся с моим.

Когда мы все зашли, полог задернули и завязали, и сразу стало намного жарче. Я держался как мог, помня, что в жару порой теряю сознание; у меня уже начала немного кружиться голова.

Клостергейм сел слева от меня, Гуннар справа, а шаман пакваджи прямо передо мной. Довольно странный совет собрался в хижине из бизоньих шкур. С шестов свисали всевозможные сушеные гады и отвратительно пахнущие травы. В мирах снов мне встречались способы поиска мудрости и похуже, но пахли они не в пример приятнее. Мозг мой никак не мог припомнить, случалось ли мне уже побывать на подобном совете. Ипкаптам в головном уборе из белых перьев, в бусах из бирюзы и малахита, медных браслетах и с шаманской котомкой со всем ее содержимым выглядел весьма внушительно. Он отдаленно напомнил мне Предков, богов, говоривших со мной в Саду дьявола. Я отчаянно пытался вспомнить их слова. Вдруг они сейчас пригодятся?

Шаман достал большой плоский барабан и начал бить в него – с оттяжкой, медленно и ритмично. Из груди его рвалась песня. Она предназначалась не для нас, а для духов, которых он призывал для проведения ритуала. Большая часть слов и переливов голоса были вне досягаемости даже для моего, весьма чуткого, слуха.

Клостергейм наклонился над костром и плеснул воду на разогретые камни. Они зашипели, исходя паром, и напев Ипкаптама стал еще громче. Я дышал глубоко и ритмично, но это давалось мне с трудом. Шрам на лице шамана, который казался мне неровной раной, теперь обрел форму. Из-под его лица будто показалось другое, зловещее и насекомообразное. Я попытался вспомнить то, что знаю. Меня тошнило, голова кружилась. Может, пакваджи вообще не люди? Может, они просто похожи на людей? По словам Клостергейма, подобные сомнительные создания здесь не редкость.

Я чуть не потерял сознание, но меня взбодрил изменившийся голос Клостергейма. Он запел, как монах, на греческом излагая историю о пакваджи и их сокровищах. Подбросил дров в костер, подул, пока камни не раскалились докрасна, а затем снова плеснул на них воды. Огонь вновь заплясал, отбрасывая тени, жар усилился настолько, что я не мог ясно думать. Все силы уходили на то, чтобы оставаться в сознании.

Бой барабана, ритмичная песнь, странные слова, – все это завораживало. Я терял контроль над собой. Неприятное ощущение, и я уже испытывал его раньше – эта мысль меня отчего-то подбодрила. Я надеялся, что есть некая высшая цель и ради нее можно и потерпеть неудобства.

В юности, проходя обучение, я поучаствовал во многих подобных ритуалах. Поэтому не стал удерживать свое сознание и позволил себе окунуться в темную безопасность жара и теней, пения и ритмичных ударов. Назвав это безопасностью, я имел в виду нечто вроде смерти. Все мирские и материальные заботы исчезают. И человек остается один на один с собственной жестокостью и потребностями, став их жертвами. Человек может по-настоящему изучить реальность своей души, осудить самого себя, испытать раскаяние и простить. В этой довольно странной психической спирали ты получаешь искупление или рождаешься вновь, очистившись, и в этом состоянии тебя посещают видения. Откровения часто бывают результатом подобных ситуаций. Ипкаптан извинился за то, что традиционной курительной чаши из красного камня, принадлежавшей его племени, больше нет, и, достав большую церемониальную трубку, разжег ее щепкой из костра. Он повернулся ко всем сторонам света, начав с востока, распевая что-то непонятное и раскуривая трубку. Затем поднял ее вверх. Снова начал петь и выпускать дым. А потом передал трубку Клостергейму – тот знал, что с нею делать.

Теперь Ипкаптам начал говорить о великом прошлом своего племени. Раскатистым голосом он описывал, как Великий Дух создал его народ глубоко под землей. Первые существа, сделанные из камня, были сонными и двигались медленно. Они, в свою очередь, создали людей, чтобы те им служили, а затем великанов, что защищали их от мятежников. Люди убежали от великанов в другую землю, землю пакваджи.

Маленькие пакваджи были слишком слабы, чтобы драться с врагами, и ушли под землю. Великаны не стали их преследовать. И высокие люди тоже не стали преследовать пакваджи, и вскоре они стали заодно и с людьми, и с великанами.

Все были равны и имели дары, которыми служили другим. Утроба Матери Земли грела их, и пакваджи не нуждались в огне. Еды хватало. Они жили в мире. Каждый год племя доставало Вечную трубку, курительную чашу из красного камня, которую они завоевали в войне с зелеными людьми, и поклонялось Духу. Трубку курили в каждом племени и во всех народах, созданных Духом. Ее наполняли отборными травами и ароматной корой, и ее не требовалось разжигать. Даже люди-медведи, люди-барсуки, люди-орлы и все другие народы долин, лесов и гор приглашались на это великое собрание, где укреплялись их узы. Все жили в гармонии и взаимном уважении. И только в мире духов случались распри, но их войны не затрагивали ни землю пакваджи, ни земли высоких людей и великанов.

Я вдруг осознал, что слышу не Клостергейма с его греческим, а самого Ипкаптама, его голос и его родной язык. Ипкаптам установил ментальную связь, и я начал понимать их язык. И теперь его слова находили прямой путь к моему разуму.

Со словами у меня в голове возникли и образы. Они казались вполне знакомыми. Я быстро воспринимал их и понимал. Я узнавал всю историю народа, его взлета, и падения, и нового взлета. Я слушал их легенды. Может быть, я узнаю о потерянном мече, который ускользает от владельца или убивает его?

Вода снова пролилась на камни. Трубка переходила по кругу. Я научился вдыхать странный дым, и ощущение реальности погасло еще сильнее.

Черты лица Ипкаптама казались мордой гигантского муравья, а убор из перьев – усиками-антеннами. Мне не хотелось терять ни жизнь, ни рассудок. Я делал вид, что вижу лишь его человечью маску. Мне вспомнилось учение одного народа, среди которого я недолгое время жил, они называли своего бога Первоначальным Насекомым. Считалось, что он – первое сотворенное существо, Саранча. Легенда гласила, что саранча не могла есть, и тогда духи создали лес, где она могла питаться. Но саранча была так голодна, что съела весь лес и теперь не могла делать больше ничего другого. И если бы ее не остановили, она могла съесть весь мир, а затем и себя.

Ничего зловещего в легенде шамана о его народе я не заметил. Возможно, нечто зловещее было не в ней, а в рассказчике. Может быть, Двуязыкий узнал все это не от своих предков. Тем не менее я продолжал слушать.

От пара и дыма я едва не терял сознание. Сердце екнуло, когда великая трубка мира из красного камня опять пошла по кругу. И снова ее возносили духам четырех ветров. Клостергейм коротко затянулся, выпустил дым и передал трубку мне. Я вдохнул ароматы коры и листьев и внезапно оживился. Словно дым потек по всему телу, по жилам и костям, поселился во мне, наполнив ощущением благополучия, не оставив никаких побочных эффектов, которые оказывали на меня наркотики. Наркотики питались моим духом, а я черпал в них энергию. Трубка же была наполнена натуральными растениями, высушенными, но не ферментированными. Казалось, что одной глубокой затяжкой я вдохнул в себя все полезные свойства природы и почувствовал себя бодрым и окрепшим.

Ипкаптам с почтением принял трубку. Он вновь поднял ее к небу, затем поднес к земле, затем всем четырем ветрам и лишь затем положил ее на камень перед собой. Ящероподобные глаза его расширились и заблестели, став огромными в свете костра.

– Много раз духи пытались втянуть нас в свои войны, – сказал он. – Мы не хотели драться ни на чьей стороне. Это были не наши войны. Нам даже нечем было сражаться. И мы не желали убивать наших товарищей.

Он говорил об этом гордо, даже будто слегка подрос.

– Однажды все народы, великаны и люди пришли в подземный мир, чтобы мирно торговать с пакваджи. Мы давали им металл, который добывали в скалах. Весь мир делал из этого металла наконечники для стрел и копий, а еще красивые украшения.

По словам Ипкаптама, железо ценилось дороже золота – с железом человек мог добыть себе золото, но с золотом был уязвим перед человеком с железом. Металл ценился дороже агатов и кварца, потому что его можно было ковать.

Люди многому научились, у них был огонь, но они не знали, где и как раздобыть металл и драгоценные камни. Их орудия труда, украшения и оружия делались из кварца и костей, поэтому они приносили племени пакваджи меха и жареное мясо в обмен на железо. Великаны обладали чародейскими силами и древней мудростью, поскольку были каменным народом. Они тоже знали секрет огня, знали, как накаливать металл и придавать ему форму. Но все приходили к пакваджи за металлом, и самым ценным из них считалось разумное железо, что те добывали в самом сердце мира.

Пакваджи были малы и умны. Они находили трещины, в которых залегали металлы и драгоценные камни, и добывали их. Они обладали терпением, чтобы достать и обработать железо. Они сделали молотки и другие инструменты, достаточно прочные, чтобы плющить железо, медь и золото. Бить их снова и снова, пока те не станут прекрасными предметами и внушительным оружием.

Они жили в своем великом темном королевстве несказанные эоны лет, пока под землей не произошли серьезные сдвиги и люди не развязали войну. Пакваджи пришлось выйти на поверхность. Боясь солнца, они вели ночную жизнь, скрывались от других и не выдавали своих мыслей и намерений. Иногда им приходилось красть еду в селениях. Иногда для них специально оставляли еду, взамен они чинили их горшки и прочую утварь.

Так и скитались пакваджи, пока не достигли земли, что лежала вдали от прочих людей. Здесь они построили свой первый большой город. Но другие люди больше не считали их братьями. Теперь они воевали друг с другом. Покинув людей, пакваджи забрали с собой свои умения и знания о земле и том, что в ней можно отыскать. Со временем глубоко в горах они построили великий город, в той самой земле, до которой они добрались. Город состоял из темных тоннелей и залов, похожих на те, что были у них под землей. Теперь они находились над землей, но внутри были точно такими же, как раньше. Люди чувствовали себя в безопасности, люди процветали, живя в своих прохладных темных городах. В конце концов, вопреки интуиции, вопреки воле духов, они начали работать с огнем.

Вскоре великаны услышали о том, что пакваджи живы и с ними снова можно торговать. Пакваджи узнали секрет огня и начали общаться со всеми, кроме духов, которые продолжали сражаться. Война распространилась и среди людей. Пакваджи делали оружие для всех людей и быстро разбогатели. Люди устали от войны. Города пакваджи процветали и разрастались, пока юг и запад целиком не вошли в их империю.

Пакваджи разбогатели, продавая людям то, что они так ценили. Правление их расширялось по всей земле. Королевство света – так называлась их империя. Они покорили другие племена, сделав их своими подданными, они захватили великие сокровища, в том числе известные всему миру Четыре сокровища пакваджи.

Разные герои завоевывали их, затем теряли в череде запутанных эпических событий и вновь возвращали. Все эти истории шаман рассказал нам, и мы впитали их, куря и потея в хижине, совершенно позабыв обо всем на свете.

Четыре сокровища пакваджи – это Щит полета, Копье неуязвимости, Вечная трубка мира, которую не требуется разжигать, и Флейта разума – если на ней сыграть три правильные ноты, то любое, даже смертельно раненное существо вернется к жизни.

Эти сокровища хранились в их городе, в системе глубоких пещер, в залах, высеченных в скалах и украшенных искусной резьбой по живому камню. Города пакваджи могли выдержать любую атаку: при необходимости жители покидали нижние уровни, защищая верхние. Ни одно племя так и не смогло победить пакваджи, что славились своими сокровищами. Каждый год проводился праздник, где рассказывали легенды о сокровищах, завоевавших их героях и об их невероятных военных подвигах.

Ипкаптам принялся чертить пальцами в воздухе. Они рисовал картины, и мы могли их видеть. Он показал нам вечно наполненную трубку из красного камня, что принадлежала зеленым людям, обитавшим среди озер, в хижинах на сваях. Они отказались платить пакваджи дань рыбой. Поэтому герой Нагтани пошел на них войной, разрушил их селения и забрал трубку как трофей. Зеленые люди ушли с этой земли.

После племя какатанава, жившее далеко на севере, попросило пакваджи сделать великое копье из волшебного железа – какатанава вырезали его из Матери всех металлов. Оно стало первым великим сокровищем пакваджи, созданным ими самими. Какатанава послали волшебный металл, чтобы изготовить копье, но отказались платить высокую цену, которую запросили пакваджи. Клинок оказался намного ценнее, так что пакваджи оставили его у себя.

Ипкаптам показал нам копье: резное узорчатое древко, черный клинок с бегущими по нему алыми буквами. Я был потрясен. Это же мой меч, просто привязанный к древку! Затем шаман показал нам Флейту разума, и мне почудилось, что на этот раз Клостергейм опознал ее. Что-то такое промелькнуло и в моей памяти. А потом Двуязыкий показал Щит полета – он позволял владельцу путешествовать по воздуху. Он выглядел точно так же, как тот, что я принес с корабля. Я знал, что украденный артефакт находился в сотне ярдов от нас под охраной Асолингаса.

Ипкаптам продолжил:

– Все это наши сокровища и наша история. А затем пришел Белый Ворон, он улыбался. Белый Ворон пришел и сказал, что он наш друг. Он пообещал научить нас своим секретам, он не был похож на какатанава, наших врагов, поэтому мы приняли его. Он принес нам свои знания и удачу. Он не был одним из нас, поэтому не мог взять себе жену из нашего племени, но он завел множество друзей среди лучших из наших людей, и их дочери восхищались им. Наш народ приветствовал его, ибо он сказал, что пришел лишь научиться нашей мудрости. Мы понимали, что он совершает путешествие грез, и желали ему всего доброго.

Но потом Белый Ворон ушел. Мы сказали: «Воистину, Белый Ворон ничего не хотел от нас. Он хороший человек. Достойный. Он тот, кто все делает по-своему. Он идет своим путем». Мы сказали, что кому-то очень повезло иметь такого сына.

А на следующий год и еще через год Белый Ворон вернулся. Как и прежде, мы считали его примерным гостем. Он помогал нам охотиться и жил среди нас. Что для нас было трудно, для него было легко. Мы радовались, что он с нами, поскольку он был силен, высок и умен.

В четвертую весну Белый Ворон снова пришел, и мы приняли его с радостью, делились с ним едой, он жил в нашем городе и рассказывал о тех местах, где побывал. Но в этот раз он попросил посмотреть наши священные сокровища. Черное копье Манавата, единственное копье, способное убивать духов. Щит Алконка, единственную защиту против духов. Трубку чероки, великую трубку из красного камня, приносящую мир там, где ее курят, даже среди духов. И Флейту Айанаватты, которая, если извлечь правильные ноты, наделит владельца силой изменить свой духовный путь и даже из смерти перейти в жизнь. Она лечит больных и приносит гармонию и мир туда, где есть вражда.

Белый Ворон обманул нас и украл наши сокровища, забрал их с собой. Злой дух обуял его. Он ушел в великую пустыню, где нет деревьев. И там, у подножья гор, Белый Ворон созвал совет Ветров. Он хотел подружиться с Ветрами. И потому призвал Южный Ветер, и он пришел. Призвал Западный Ветер, и он тоже пришел. Духам ветров он принес дары, чтобы они отнесли их своим народам. Мы еще не поняли, что сокровища пропали, а он уже отдал Вечную трубку людям юга, Щит полета – людям запада. Сам взял Флейту разума и отнес ее людям востока. И все народы в ответ тоже принесли ему дары.

Он запустил череду страшных событий. Существуют пророчества, знаки и знамения. Это конец для пакваджи – или начало. Все перепуталось. Но есть надежда вернуть наши сокровища. Белый Ворон собирается отнести Черное копье на север, в Какатанаву. Это самые могущественные из его друзей, их народы всегда были союзниками с самого начала времен. Его народ также заключил грязное соглашение с Фурном, с этого началось их правление, длившееся десять тысяч лет. Но если Белый Ворон не сможет отнести Черное копье народу какатанава, то наши судьбы изменятся. Поэтому мы делаем все, чтобы остановить Белого Ворона и его союзников. Они стоят на последнем отрезке пути к городу Какатанава.

– Там, – буднично произнес Клостергейм, – наши чары победят их. Белый Ворон стал узником, но его брат и сестра несут копье. Мы должны остановить их! Мой великий союзник держит их на Сияющей тропе, и они не могут завершить свой путь. Время там остановилось. Но они не знают этого и стоят там уже полвека, и это позволило нам снова укрепить наши силы. Они попытались воздействовать на моего союзника всеми своими чарами, но он слишком могуч для них. Только Белому Ворону удалось сбежать оттуда, но я его перехитрил. Но даже мой договор с Владыкой Шоашуаном конечен, а этот элементаль скоро снова проголодается. Он должен получить обещанную награду. Поэтому нам нужно добраться до Какатанавы как можно скорее. В одиночку мы не победим Белого Ворона и его даровитых друзей, но вместе мы возьмем над ними верх.

– А как насчет других потерянных сокровищ? – спросил я. – Как вы собираетесь вернуть их?

– Это будет намного проще, как только мы получим Черное копье, – ответил Клостергейм и тихо добавил по-гречески: – Сокровища пакваджи не сравнятся с тем, что находится в городе Какатанава.

– Меня интересует лишь одно проклятое сокровище, – произнес Гуннар к неудовольствию Ипкаптама. – Это драгоценная чаша, я ищу ее несколько столетий. И если не найду, придется иметь дело со Смертью.

Меня вдруг осенило.

– Вы называете ее Священный Грааль! Тамплиеры буквально помешались на нем. Считали, что в нем содержалась божья кровь или голова? В Уэльсе тоже есть своя волшебная чаша. Мой давний приятель Ап Квелч рассказывал, как однажды нашел ее. Для мира, который столь неоднозначно относится к чародейству, здесь попадается слишком много магических артефактов! Кажется, ваши мудрецы-священники считают Грааль мифом или призрачной мечтой?

– Мне известно, что это не так, – неодобрительно отозвался Клостергейм. – Легенд существует множество, но Грааль один. И именно его я надеюсь найти в городе Какатанава.

Шаман вновь запел. Он извинялся перед духами, которых призвал, за наше поведение. Когда мы умолкли, он заговорил о своей судьбе, о сне, что видел еще в юности, будто он отомстил за деда – тот погиб, призвав Владыку Шоашуана. В этом сне он нашел сокровища своего народа и привел своих людей домой.

– Это моя судьба, – проговорил он. – Я должен выкупить дом своего отца. Вернуть наши сокровища и нашу честь. Слишком долго мы следовали за ложными грезами.

Глава тринадцатая

Суд чести

Я Тор!

Бог войны,

Громовержец!

Север – оплот мой,

И крепость моя,

Властвовать буду

Я вечно!

Здесь среди льдов

Я народами правлю.

Молот в руке моей,

Мьёльнир могучий.

Ни великаны, ни чародеи

Не устоят перед ним!

Лонгфелло. Сага о короле Олафе

Возьми эту трубку. Воистину, ты – человек!

Находится суть в ней моя, все мое существо.

Вложи в нее тоже, что есть у тебя, кто ты есть,

И станешь свободным, и смерть не коснется тебя.

Песнь трубки осейджей (перевод Ля Флеше)

Гуннар Обреченный пребывал в отличном расположении духа, когда мы, спотыкаясь, вышли из жаркого типи, и холодный воздух северного осеннего вечера хлестнул по нашим щекам.

– Клянусь Одином, – заявил он, – нам сегодня повезло!

Но я, одурманенный дымом и жарой в хижине, едва мог его расслышать. Казалось, вот-вот мне откроется какая-то великая истина.

Я поднял глаза и чуть не потерял равновесие – такое зрелище нас ожидало. Я даже не сразу понял, что это пакваджи в боевой раскраске. Они выглядели, будто рой насекомых размером с человека, и вдобавок негромко жужжали. Ни в одном из своих путешествий я не встречал подобного народа.

Внезапно их странное жужжание сменилось улюлюканьем. В таком освещении лица туземцев с несколькими слоями разноцветной краски имели такое же выражение, какое я уже видел у шамана Ипкаптама Двуязычного, пока мы находились в типи. Жутковатое сходство с насекомыми стало еще сильнее благодаря полупрозрачному черному блеску, нанесенному поверх остальных красок. Они блестели и переливались, словно крылья жуков. Некоторые надели на головы что-то похожее на головы насекомых. Полупрозрачный слой означал, что они готовы драться до смерти. Красный ободок вокруг глаз говорил о том, что пощады не будет. Ипкаптам с гордостью сообщил, что они назвали свой путь Тропой Чести и либо вернутся назад с сокровищами племени, либо доблестно погибнут, пытаясь добыть их.

И вновь что-то шевельнулось в миллионах вариантов памяти, которые, словно тень, накрывали меня в этом воплощении. Кого мне напоминали эти люди? Не читал ли я что-то подобное в мелнибонийских сказках? О машинах, которые стали рыбами, которые стали насекомыми, а затем превратились в людей? Кто шел Тропой Чести, чтобы основать город на юге? Я не был уверен даже в том, что мог вспомнить. Из-за сентиментальных представлений об уме, чуткости и добродетели легенда эта совсем не походила на мелнибонийские сказки. Не слышал ли я ее где-то в Юных королевствах или в другом сне с причудливой жизнью и столь же вычурной смертью, в мире, куда менее знакомом мне, чем этот?

В юности я совершил пять путешествий, мне снились Двадцатилетний сон, Пятидесятилетний, а затем и Столетний. И каждый из этих снов мне следовало пройти по крайней мере трижды. Но на самом деле я проходил их намного больше. Однако Тысячелетний сон мне снился всего второй раз, и это было уже не обучение – это была надежда спасти свою жизнь и большую часть выжившего человечества от разбушевавшегося Хаоса.

Возможно, наступил момент, к которому я так долго готовился? Кажется, я родился и возродился для подобных потрясений. Так мне сказала аббатиса в монастыре Священного Яйца в горах Далмации. В ту ночь мы сидели нагишом на постели, и в свете сальной свечи она погадала мне на судьбу. Удовлетворив страсть, она наконец разглядела, как я сложен, увидела все шрамы и отметины и решила разложить карты. Спросила со всей серьезностью, не разделила ли она ложе с демоном. Я сказал, что давно уже служу наемным солдатом.

– Тогда, возможно, ты сам спал с демоном, – пошутила она.

Бойся Творца потрясений, предупредила она меня, и я тогда подумал, что она советует мне бояться самого себя. Что может быть хуже всего в разумной вселенной, чем тот, кто отказывается думать, боится своих мыслей, кого тошнит от них? Он неизбежно выбирает насилие и путь меча, хотя жаждет мира и покоя.

– Бойся дитя, – сказала она.

И вновь я подумал, что дитя – ревнивое, алчное, требовательное и эгоистичное – я сам. Почему ее Бог призвал служить себе такого человека?

Я задал этот вопрос почтенной аббатисе, но та лишь рассмеялась. Все воины, которых она встречала, так или иначе занимались самокопанием. Она предположила, что это неизбежно.

– Порой, – сказала она, – меч и интеллект должны быть единым целым. Таково и наше время, Серебряный век. Именно так мы сможем создать эпоху Золотого века, когда можно будет позабыть об оружии. Но пока о мечах помнят, пока клинки существуют в нашей жизни и люди говорят на их языке о богах, героях и битвах, Золотой век неизбежно будет сменяться Веком Железа и Крови.

Она говорила о Князе мира так, словно он действительно существует. Я расспросил ее о нем.

– В нем спасение моей души, – сказала аббатиса.

Без всякой иронии я сказал, что завидую ей. Но мне было сложно понять, почему человек готов умереть ради того, чтобы спасти других. Сказал, что по опыту я знаю, что подобные жертвы чаще всего бесполезны. Она громко рассмеялась, услышав это.

Ее христианские воззрения, разумеется, были чуть ли не апофеозом всего того, что мелнибонийцы считают слабостью. Но я все-таки понимал: эти идеи выросли на общей почве, и она, если рассудить, имела возможность стать реальностью. Не мне относиться с пренебрежением к их мягкости и терпимости. Мой отец часто спорил о том, что там, где слабость превозносится над силой, народ из хищников превращается в жертву. Однако, несмотря на то что мышление Юных королевств сильно повлияло на меня, раньше до меня не доходило, что можно стать жертвой по собственному выбору!

От мелнибонийцев из моей касты ожидалось, что они сами пройдут через все те страдания, которые за свою долгую жизнь навлекут на других. Это порождает вкус, близость, тайный сговор жестокости, которая придает культуре особую пикантность, но в результате ведет к полному разложению. Воображение, а не изобретательная чувственность – вот спасение нации. Я пытался убедить в этом свой народ. Теперь пакваджи стояли перед той же самой дилеммой.

Чем больше я узнавал их, тем больше понимал, как мои взгляды сходятся со взглядами пакваджи, а не кое-кого из команды «Лебедя».

Мы приготовились к походу, обсудили путь, составили план и помогли пакваджи свернуть лагерь. Понемногу наша потрепанная армия собиралась выйти в долгий путь на север. Много трубок было выкурено. Много разговоров говорено. Между викингами и скрелингами (так мои спутники все еще называли наших новых союзников) отношения установились вполне товарищеские, по меньшей мере достаточно хорошие для похода. У нас было много общего с моральной точки зрения. Пакваджи понимали важность достойной смерти так же, как и викинги. Воины молились о подходящих обстоятельствах, об отваге и доблести в момент смерти.

Эти мысли вполне соответствовали представлениям моих предков. Среди тех, кого я считал обитателями Юных королевств, зарождалась новая традиция, таинственная и привлекательная для меня настолько же, насколько традиции моего народа казались знакомыми и отвратительными. Именно за спасение этой культуры, а не своей собственной, я собирался драться. Судьба этих людей зависела от того, повезет ли мне в этом долгом сне или же я потерплю неудачу. Я не испытывал ни малейшей любви к тысячелетней культуре, породившей меня. Я не раз отвергал ее, предпочитая простую жизнь человека-наемника. В выборе такого пути имелись свои преимущества. Много думать здесь не приходилось.

Разумеется, ситуация моя требовала срочных решений, поскольку в реальности я висел распятый на реях Ягрина Лерна в ожидании смерти. Но время в разных мирах течет по-разному. В конце концов, я сам принял решение попасть в Тысячелетний сон, и мне придется вытерпеть всю тысячу, даже если я добьюсь своей цели намного раньше. Именно поэтому я и могу поведать вам свою историю таким образом. То, чего я добился в этом сне, отразится во всех остальных мирах мультивселенной, включая и мой собственный. То, как я вел себя в этом сне, имело огромное значение. Мне нужно было пройти определенный путь. И если я уходил с тропы, то должен был делать это осознанно.

Наш путь приобрел неумолимую динамику. Из банды захватчиков и исследователей мы превратились в армию на марше. Египтяне и норманны шагали бок о бок с той же невероятной выносливостью, какую они проявляли, сидя на веслах. Асолингас и Бомендандо бежали впереди вместе с разведчиками пакваджи.

Ипкаптам, Гуннар, Клостергейм и я шли в середине отряда. Пакваджи вышли на тропу войны в наручах, с копьями, луками и щитами. На них были куртки с костяными пластинами и шлемы из огромных бивней мамонта, украшенные перьями и бусинами. Костяные доспехи, украшенные бирюзой и другими полудрагоценными каменьями, были легче кольчуг нашей команды. Некоторые воины надели панцири огромных черепах и шлемы из больших раковин. Косы они прикрыли шкурами выдр с вплетенными бусинами.

Еще в хижине совета я обратил внимание на огромные звериные шкуры, а теперь гадал, каковы размеры обитающих здесь морских животных, которые обеспечили пакваджи всем необходимым. Клостергейм рассеянно заметил, что размеры в этих местах вообще нестабильны, это как-то связано с взаимодействием миров разных масштабов.

– Мы находимся слишком близко к древу, – сказал он.

Слова его не имели для меня смысла. Но по мере нашего продвижения к тому месту, где я надеялся найти первоначальный Черный меч, его объяснения меня интересовали все меньше.

Армия состояла из ста пятидесяти опытных воинов. Некоторые женщины, подростки и старики тоже вооружились. В самом конце отряда из пиратов и пакваджи шагали безоружные женщины, больные, дети и животные, которые собирались сопровождать нас до места битвы. Судя по тому, что я здесь увидел, город Какатанава представлялся мне примитивным селением, дюжиной общинных домов, окруженных частоколом.

Вьючных животных пакваджи не имели, если не считать одомашненных койотов – они тянули волокуши, где лежали сложенные типи. Большая часть работы легла на женщин и детей. Воины почти ничего не делали, как и мы – просто шли вперед, решительно и неуклонно. Некоторые женщины, имевшие, как они говорили, «мужские чары», тоже оделись и вооружились, как мужчины, и шли вместе с нами, а пара мужчин с «женскими чарами» шли позади с остальными. Клостергейм сказал, что подобная практика – обычное дело среди многих народов этой обширной земли. Но не все племена разделяют их ценности и идеи.

Ипкаптам присоединился к разговору и поведал о презренных племенах, что едят насекомых и истязают животных, но о тех, кого пакваджи истребили, он отзывался хорошо, называя их людьми чести. Мы, мелнибонийцы, никогда не испытывали добрых чувств к тем, кого отправляли в небытие. Мелнибонийцы никогда не сомневаются в беспощадных законах, которые навязывают покоренным народам. Чужая культура нас не интересует. Если люди отказывались принимать наш образ жизни, мы просто убивали их. Глядя на меня, отец жаловался и говорил, что мы размякли и из-за нашего попустительства Юные королевства распоясались. В прежние времена никто в мире не позволял себе даже усомниться в Мелнибонэ. То, что мы называли истиной, таковой и являлось! Но нам нравилось иметь под рукой жирный скот, и мы позволили людям Юных королевств размножиться и обрести силу.

Пакваджи такими не были! Они верили в закон кровной мести и потому не давали врагам даже шанса отомстить. Уничтожали всех членов вражеского племни, младенцев же забирали взамен своих погибших. А когда их становилось совсем мало, крали младенцев из более сильных племен. Сейчас же они не нуждались в чужих детях.

Вчера еще все презирали пакваджи за их малый рост и за их ум, сказал Ипкаптам. Но сегодня их начнут воспринимать всерьез. История о них останется в веках. И когда Какатанава падет, пакваджи заселят все миры. Они окрепнут и станут сильнее всех, сказал он.

Несомненно, туземцы были выносливыми. Когда на длинные дистанции можно путешествовать лишь пешком или по воде, руки и ноги становятся невероятно сильными и выносливыми. Это же дает и преимущество в битве.

Пакваджи предпочитали путешествовать с большей скоростью – по воде, но мы двигались на север, вверх по течению небольшой реки, слишком узкой для лодок. Клостергейм сообщил, что в двух днях пути находится пристань, там мы возьмем каноэ, и отряд станет двигаться быстрее. Он торопился гораздо больше остальных. Разумеется, он удерживал наших врагов лишь благодаря своей магии и силе. Клостергейм предложил отряду отправиться к причалу бегом, оставив женщин и детей с несколькими бойцами для охраны. Я бы предпочел руководить охранниками. Мысль о беге меня не вдохновляла.

Тем не менее мы продолжили двигаться в том же темпе, что и раньше.

Я поразился тому, как все вокруг выросло в размерах. Таких огромных растений я прежде не видел. Мы шли по лесистой горной местности, затем пересекли несколько долин, двигаясь вдоль петляющего русла реки, углубляясь в земли, которые никто из нас не знал. Люди покинули эти места после стихийного бедствия, сказал Ипкаптам. Он считал, что вся земля вокруг владений какатанава такая же безжизненная. Даже дичь пропадет, когда мы приблизимся к цели. Так ему говорили.

До начала этой войны ни одному пакваджи не было дозволено заходить в земли людей, а уж тем более проникать в земли какатанава. Они пришли на восток во времена его деда. Какатанава тоже запрещалось выходить за пределы своих владений. И до недавних пор они придерживались этого соглашения. Но другие, такие как фурны, сделали это за них. Некоторые фурны принимали обличье людей и делались похожими на меня, хотя телосложение у меня другое. Другие же выглядели чудовищными рептилиями. Шаман сказал, что теперь, узнав меня, он понял, что я больше похож на пакваджи, хотя ему все равно еще трудно доверять мне. Интуиция подсказывала ему убить меня. Он все еще не был уверен, что это мое истинное обличье.

Пакваджи никогда не заходили так далеко на север, и Ипкаптам сомневался, правильно ли он поступил. Однако неправильные поступки стали обычным делом. Когда-то народы юга, севера, запада и востока уважали законы друг друга и границы охотничьих угодий. У них была поговорка: «Западный ветер не дерется с восточным». Но с тех пор, как в мир пришел Белый Ворон, Хаос угрожал всем сторонам света. Воюющие Владыки воздуха создали ветра-ястребы, которые уничтожали целые народы и вместо них ставили править землями демонов. Демонов этих называли Шо-а-шо-ан, и лишь утраченные сокровища пакваджи могли победить их.

Ипкаптам также признался, что боится упасть с края земли. Ведь можно угодить в бездну, свалиться в нее навсегда, вечно пребывая в отчаянном осознании неотвратимости смерти. Лучше уж погибнуть, как воин – «чистой» смертью, как выражаются некоторые. Пакваджи, как и викинги, полагали, что достойная смерть гораздо важнее долгой жизни. Те, кто умирал отважно, с песней смерти на устах, могли всю вечность жить простой и радостной жизнью воина.

Я воспринимал все намного сложнее, хотя разделял их взгляды о том, что лучше достойно умереть, чем недостойно жить. Кроме Клостергейма, никто из нас не думал иначе. Ашанти, монголы, норманны хорошо осознавали унижение и бесчестие старости и предпочитали избежать их, а обещание неизбежной смерти у всех вызывало лишь одно желание – прихватить с собой на тот свет как можно больше врагов.

Пакваджи с их провинциальным самомнением и имперскими замашками разделяли мнение, что после смерти предпочтение отдается тем, кто погиб в кровавой бойне и отправил на тот свет как можно больше людей. Судьба женщин и детей в их космологии описывалась весьма расплывчато; полагаю, что женщины обсуждали между собой какую-то свою, более приятную версию. При всей своей домашней власти они чаще всего становились невольными жертвами воинского кодекса чести. Некоторые воины даже хвалились тем, что умеют уничтожать женщин и детей быстро и безболезненно.

Начав говорить со скрелингами (как продолжал называть их Гуннар) на одном языке, я узнал о них гораздо больше. Сверхъестественные верования их были весьма изощренными, хотя чародейские силы – ограниченными и в основном применялись лишь для выращивания растений и охоты. Лишь представители великого рода шаманов, последним из которых и являлся Ипкаптам, понимали мир духов и исследовали его. Именно там он и черпал свои силы.

Семья Ипкаптама не пользовалась особой популярностью. Слишком часто они злоупотребляли привилегиями. Но пакваджи верили, что семье сопутствует удача. Я предполагал, что, когда удача подведет Ипкаптама, соплеменники перестанут его почитать и терпеть его выходки, а может, и вовсе лишат жизни.

Гуннар большую часть пути прошел в одиночку. Никто не пытался его отыскать. Пакваджи считали его кем-то вроде низшего демона. Ко мне они тоже относились с естественной неприязнью. Некоторые даже верили, что я перебежчик из Какатанавы.

Наш союз мог распасться в любой момент. Гуннар и Клостергейм имели общие цели, но я понимал: непременно придет тот день, когда они станут врагами. Гуннар наверняка собирался избавиться и от меня, когда я стану больше ему не нужен. Подобно моему кузену Йиркуну, большую часть времени Гуннар размышлял о том, как взять над остальными верх. Те из нас, кто не имел духа соперничества, всегда попадали впросак. Обычно я в любой ситуации использовал хитрость и безжалостность. Когда ты прошел обучение мелнибонийского посвященного, нет необходимости предвидеть действия других. По крайней мере, так я думал. Возможно, именно такое мышление и привело к вымиранию нашего народа.

Но Гуннар обладал такими же типичными слабостями, поскольку считал, что, как и он, я постоянно что-то замышляю. Возможно, Клостергейм с Ипкаптамом вели себя именно так – но не я. Я все еще готов был поверить, что гоняюсь за химерами. Меня интересовал лишь создатель черного клинка.

Викинги пребывали в довольно бодром настроении. Они достаточно повидали, чтобы поверить – где-то неподалеку находится город, который они смогут ограбить, даже если он и не сделан из золота. Они сознавали преимущества железного оружия и примерно знали, как вернуться обратно к морю и кораблю. Может быть, они верили, что плыви они и дальше по морю, им удалось бы избежать всех тех ужасов, что они пережили на пути сюда. Многие из них считали, что это обычный поход вглубь континента, благодаря которому они обогатятся и обретут знания. Они осознавали, как дороги меха пакваджи, и поняли, что туземцы ценят железо. Пакваджи работали лишь с метеоритным и самородным железом, которое им удавалось добыть в скалах. Каким-то образом они утратили легендарные навыки добычи и плавки металла. И в итоге за маленький кинжал у них можно было купить множество драгоценных шкур.

Викинги также считали, что обладают тайными силами, по крайней мере, те, с кем я общался. Я поразился: шаман, так тонко чувствовавший все сверхъестественное, не прознал о моем щите в защитном чехле, Щите полета, украденном у пакваджи! Мне еще предстояло узнать, действительно ли он может даровать способность летать своему владельцу и способны ли заклинания и песни вызвать духов, связанных со щитом.

Опыт показывает, что большинство магических объектов зависит скорей от доверчивости обладателя, чем от благословения духов. Щит мог не обладать вообще никакими свойствами, кроме связанных с ним древних суеверий. Гуннар отказался объяснять, как он нашел его в Европе, но мне показалось, что он купил или выменял его несколько лет тому назад, возможно, у кого-то из народа Запада, кому, по словам Ипкаптама, его подарили. Но здесь народ Запада жил бы далеко от моря – если, конечно, мы не находились на большом острове. Если же мы на острове, то народ Запада мог обогнуть Край мира по морю, как и Гуннар с Розой, отплыв из Китайских морей.

А может, свое сокровище Гуннар привез из того путешествия, когда он вернулся на «Лебеде», а Берберка Роза возглавила свой корабль-катамаран «Либо-либо»?

Мы заспорили, стоит ли нам дойти до цели быстрее или продолжать идти в том же темпе, зато никого не оставлять позади. Клостергейм говорил, что скоро наступит зима. С каждым днем холодало. Мы шли на север. Обычно и пакваджи, и викинги отправлялись в поход весной. Зимой же двигаться почти невозможно. Скоро реки покроются льдом, и мы не сможем плыть на каноэ.

Так что мы вновь созвали совет. В конце концов было решено: двое африканцев-ашанти, Асолингас и Бомендандо, самые быстрые бегуны, и пакваджи по имени Нагатчи пойдут в нескольких милях впереди остальных, чтобы провести разведку. Тогда мы сможем принять более взвешенное решение.

Трое бегунов отправились вперед, когда вечернее небо начинало темнеть. Постоянно дул пронизывающий восточный ветер, кусающий даже сквозь несколько слоев одежды. Ледяная крошка била по щекам.

Опустилась ночь. Ипкаптам, Клостергейм, ярл Гуннар и я снова собрались у маленького костерка во временном типи. Ипкаптам считал, что зима пришла необычайно рано. Он думал, что у нас есть месяц-другой до того, как выпадет снег. И снова тревожился, что мы оскорбили ветра. Лучше всего как можно скорее добраться до воды. Если снег пойдет, достичь Какатанавы станет намного труднее. А если реки станут, то и вовсе невозможно, и придется ждать до следующего года. Он повернулся к Клостергейму, ожидая от него предложений. Сможет ли он позвать на помощь кого-нибудь из магических союзников? Или можно как-то умилостивить ветер, чтобы тот унес снег в другую сторону? Что, если он предложит Снежному ветру самое дорогое, что у него есть, – жизни его детей?

Клостергейм на греческом сообщил, что все свои силы он уже потратил на поддержку своего сверхъестественного союзника Владыки Шоашуана, грозящего нашим врагам. Его и вызвать-то удалось лишь благодаря странной природе полуразумных ветров этого мира, о которых упомянул Ипкаптам. Может быть, как раз Владыка Шоашуан и притягивает к ним плохую погоду. Но если Белый Ворон все-таки сможет отнести Черное копье какатанава, то пакваджи уже никогда не смогут победить своего древнего врага и никогда не восстановят свою честь. Призыв же могущественных духов лежит вне его возможностей. Несмотря на весь свой опыт общения со сверхъестественным, он никогда не мог одновременно контролировать две подобные силы одновременно. Гуннар пробормотал, что заключил уже слишком много сделок, и сказал, что обдумывает эту проблему. Я тоже оказался бессилен: в этом мире мои чародейские силы практически не проявлялись, но зато я почти не нуждался в магии и лекарствах, чтобы жить.

– Значит, придется нам ограничиться умом, доставшимся от природы, – хмыкнул Клостергейм.

На следующее утро один из ашанти вернулся. Бомендандо был рад снова оказаться в лагере. Дрожа, он стоял у костра, завернув долговязое тело в бизонью шкуру. Он, кажется, был напуган и чувствовал себя неловко. Он сказал, что остальные остались охранять то, что они нашли, а он пришел рассказать нам об этом. Товарищи его тоже вернутся, если почувствуют опасность. Они остались следить за теми, кто обитает в холмах.

Я никогда раньше не видел на лице Бомендандо такого встревоженного выражения. Он явно не ожидал, что ему поверят.

– Да ладно, парень. – Гуннар угрожающе протянул к нему руку. – Что вы там увидели?

– След, – ответил Бомендандо. – След ноги.

– Так там есть люди? Сколько их?

– Это не человеческий след, – задрожал Бомендандо. – Он был совсем свежий, и, поискав, мы нашли другие, более старые. Это след великана.

Мы в мире великанов, ярл Гуннар. Так мы не договаривались. Вы ничего не говорили ни о великанах, ни о Каменных людях. Говорили лишь, что там плохо защищенный город. Вы говорили, что великанов выгнали из этих земель люди и карлики. Вы говорили, что великанам запрещено покидать свои города. Почему вы не сказали нам об этих других великанах, которые бродят вокруг?

– Великаны! – с презрением бросил Гуннар. – Обман зрения. След просто размазался, вот и все. Всю свою жизнь я слышал басни о великанах, но так ни одного и не увидел.

Но Бомендандо покачал головой и поднял копье. Рукой он отмерил половину древка.

– След был вот такой ширины и в два раза длиннее. Великанский.

Ипкаптам встревожился:

– Им нельзя выходить из города. Они не могут покинуть его. Им запрещено. Великаны всегда охраняли то, что поклялись охранять. Если они уйдут, миру настанет конец. Вы, наверное, видели человека.

Ашанти был непреклонен, ему надоели споры.

– Там великан, вон в тех холмах, – сказал он. – А где есть один, там чаще всего и другие.

Вдруг на краю лагеря раздался крик. Воины подбежали к нам, указывая себе за спину.

Я увидел, как из косого ледяного дождя появляется фигура. Очень высокая и широкая. Моя голова едва достала бы ему до груди, но существо казалось втрое меньше, чем все те великаны, которых мне доводилось встречать раньше.

На нем было тяжелое черное пальто, покрытое подбитым мехом плащом. На голове – шляпа странной формы с парой перьев, поля ее были загнуты с трех сторон. Светлые волосы собраны в хвост и перевязаны черным бантом.

Я услышал, как за моей спиной выругался Клостергейм.

– Это и есть наш великан? – спросил я.

Ипкаптам покачал головой.

– Это не великан, – ответил он. – Человек.

Пришелец снял шляпу в знак своих мирных намерений.

– Добрый вечер, господа, – сказал он. – Меня зовут Лобковиц. Я путешествую в этих краях и, кажется, заблудился. Не позволите ли вы мне немного погреть свои кости у вашего костра?

Он навис над нами, почти такой же высокий, как наши хижины. В присутствии этого здоровяка я почувствовал себя десятилетним мальчишкой.

Клостергейм вышел вперед и поклонился:

– Добрый вечер, князь Лобковиц. Не ожидал встретить вас здесь.

– Причуды мультивселенной, мой дорогой капитан.

Широколицый добродушный аристократ внимательно разглядывал Клостергейма, а затем удивленно нахмурился.

– Простите, если покажусь вам грубым, – сказал он. – Я ошибаюсь, или вы в самом деле уменьшились в росте на фут или даже на два с тех пор, как мы виделись в последний раз?

Глава четырнадцатая

Человек без определенных занятий

И завистливое племя

Злобных Гномов и Пигмеев,

Злобных духов Пок-Уэджис,

Погубить его решило.

«Если этот дерзкий Квазинд,

Ненавистный всем нам Квазинд,

Поживет еще на свете,

Все губя, уничтожая,

Удивляя все народы

Дивной силою своею, –

Что же будет с Пок-Уэджис? –

Говорили Пок-Уэджис. –

Он растопчет нас, раздавит,

Он подводным злобным духам

Всех нас кинет на съеденье!»[7]

Лонгфелло. Песнь о Гайавате

Клостергейм и Лобковиц познакомились где-то в христианском мире. Друзьями они не были. Клостергейм с большой подозрительностью относился к каждому слову вновь прибывшего. Лобковиц хоть и вел себя вполне учтиво, тоже явно опасался Клостергейма. Гуннар заметил, что эти двое всегда будут противниками. Он считал, что люди разных национальностей и рас враждебны друг другу по определению.

Князь Лобковиц стоял, повернувшись спиной к огню; Гуннар спросил, что привело его в эту местность.

– Случайность, – ответил он. – У меня было совсем другое дело, но вы же знаете, как оно бывает, когда окажешься в узле, из которого отходят разные ветви великого древа времени. Путешествовать между мирами так гораздо проще, но и путаницы тоже хватает. Различия в масштабе, которые нельзя не заметить в других мирах, здесь не так значительны. Чем ближе к стыку миров, тем меньше мы разобщены. Мы делаем все возможное, но Равновесию требуется служить, так как оно, в конце концов, все определяет.

Исполин вел себя очень деликатно. Странно было видеть обходительного человека таких размеров.

Его стеснительность придала Гуннару Обреченному развязности. Он единственный среди нас забавлялся.

– Мои люди описали след вашей ноги. Судя по их словам, вы должны быть не менее десяти футов ростом, хотя должен признать, что таких высоких людей я еще не встречал. Вы даже больше легендарного Ангриса Франка. В тех местах, откуда вы пришли, все такого же роста?

– Более или менее, – ответил князь Лобковиц. От Гуннара не ускользнула ироничность его тона. Безликий шлем повернулся к огромному человеку; видимо, капитан с любопытством разглядывал его. Кажется, я тоже не понял шутки.

Ледяной дождь падал с неба, не превращаясь в снег. Ипкаптам решил, что для снегопада сейчас слишком тепло и это всего лишь обычный осенний шквал. Через пару дней снова потеплеет, как летом, уверял он. Такое и раньше много раз бывало.

Теперь, когда мы поняли, что Лобковиц и был нашим великаном, Ипкаптам немного расслабился. Мы решили, что отряд лучших воинов отправится вперед, а я приведу остальных членов племени. Князь Лобковиц, знавший эту местность не лучше меня, решил остаться с нами.

– По крайней мере, пока я не встречу своих!

Когда князь отошел по нужде, Гуннар по секрету поручил мне приглядывать за Лобковицем и убить его, если он будет действовать подозрительно.

Особенно тревожился Клостергейм. Он сказал, что этот человек не обязательно имеет злые намерения, но само его присутствие говорит о том, что наше путешествие может оказаться опасным.

Я попросил его выразиться конкретнее. Что он знает о Лобковице? Неужели он последовал сюда за нами? Может, он на стороне племени какатанава?

– Прав войти в крепость какатанава у него не больше, чем у меня, – заявил Клостергейм. – Но его сторонники ищут то же, что и мы с Гуннаром.

Думаю, и у него такой же интерес. Не повредит, если на какое-то время мы станем союзниками. Пусть лучше держится в арьергарде, по крайней мере пока мы не поймем, с кем имеем дело. Возможно, он шпион, и его послали разузнать наши секреты. Если же нет, то его рост нам пригодится.

Гуннар остался недоволен:

– Слишком много неизвестных. Я собирался прийти сюда, забрать то, что мне нужно, и уйти. Не ожидал встретить тут ни Клостергейма, ни пакваджи, ни уж тем более великанов.

– Он не великан, – настойчиво сказал Ипкаптам. – Он – человек. Вы бы поняли, если бы он был великаном.

Клостергейм с усмешкой согласился.

– Это довольно странное место мультивселенной, – подтвердил он. – Как сказал Лобковиц – здесь узел. Место, где сходятся ветви дерева. Обычно мы слишком далеко от узла, чтобы ощутить этот феномен, но здесь, полагаю, это обычное дело.

Раз эта странность была им знакома, я воспринял ее как должное, поскольку доверял их суждениям. Но Гуннар продолжал тревожиться. Он бормотал что-то о суевериях и все повторял, что он пришел сюда по одной-единственной причине, да к тому же пообещал своим бойцам добычу из Золотого города. Его слова были явным упрощением, если не ложью.

Ипкаптам дал знак Гуннару, Клостергейму и остальным следовать за ним и пошел вниз по склону. Большая часть отряда последовала за шаманом, и вскоре они растворились в тумане глубокого ущелья. Я радовался, что мы можем идти помедленнее. Это давало возможность поговорить с огромным человеком, расспросить его, как он сюда попал. Лобковиц сказал, что путешествовал с другом, а потом они случайно разделились. В следующее мгновение он обнаружил наш лагерь. Друг же его явно исчез из этого места.

– А ваш друг такого же роста, как и вы? – спросил я.

Князь Лобковиц вздохнул:

– Это место для меня такое же чужое, принц Элрик, как и для вас.

Я кивнул, поскольку и сам ощущал, что здесь все чужое. Если окажется, что я гнался за несбыточным, Гуннару придется отплатить за все то время, что я потерял. Когда-то я искал уединения и одиночества в сельской местности, но теперь мне снова хотелось оказаться на шумных улицах и переулках, в городской толпе.

Тем не менее я сказал Лобковицу, что последние события отозвались во мне любопытным образом. Они заставили меня подумать, что, вероятно, у этого приключения имеются аналогии с моей жизнью, которые я отчего-то не могу вспомнить.

Как и предсказывал Ипкаптам, снег так и не пошел, продолжал лить ледяной дождь.

Женщины и дети из племени пакваджи были не слишком общительны, так что мы с Лобковицем сблизились. Некоторые темы он странно обходил стороной; когда я в шутку сказал, что он вещает, словно оракул, Лобковиц громко расхохотался.

– Это все потому, что я на самом деле говорю, как оракул, – ответил он.

Он объяснил, что находится не в своем времени. Он здесь непрошеный гость. Но этот мир очень похож на его собственный мир в прошлом. Лобковиц надеялся, что я понимаю, отчего он не отваживается случайно заговорить о будущем, хотя и постоянно борется с искушением прибегнуть к своим знаниям.

Именно по этой причине пророчества и предсказания звучат так странно. Рассказ о грядущих событиях автоматически меняет эти самые события. Подобное знание может привести к тому, что человек попытается избежать того, что ему не нравится. В таком случае пророчество может стать не просто опасным – оно умножает и без того многочисленные миры. Пара непродуманных слов может создавать одну ветку альтернативной реальности за другой. Но это нецелесообразно, считал Лобковиц, поскольку такие ветви долго не просуществуют.

Я вспомнил каменных великанов и их бессмысленные пророчества, но ничего не сказал князю, хотя мы вдвоем шли позади остального отряда по следам, оставленным пакваджи и викингами.

Когда мы приблизились к подножью гор, вместо ледяного дождя повалил снег. На следующее утро он перестал падать, и небо очистилось. День казался пронзительно голубым. Снег лежал до самых гор, и не было видно никаких следов, кроме бизоньих – видимо, недавно здесь прошло стадо. А еще мы заметили следы зайцев и птиц, но от тропы, проложенной пакваджи, ничего не осталось.

Князь Лобковиц к такому повороту отнесся с удивлением и участием. Он вызвался пойти вперед, чтобы с высоты своего роста попытаться разглядеть лагерь воинов пакваджи. Не до конца доверяя ему, я сказал, что нам стоит пойти вдвоем. Я смогу забраться ему на плечи и посмотреть гораздо дальше, так мы сможем лучше использовать разницу в росте.

Это его еще больше позабавило. Я нахмурился, заметив, что предложение мое вполне разумно. Лобковиц извинился и объяснил, что вспомнил случай, не имевший ко мне никакого отношения.

Лобковиц согласился, чтобы я пошел с ним, и мы стали продвигаться быстрее. Когда идти мне становилось трудно, я ехал на его могучих плечах или мог еще как-то использовать его необычный рост и силу. Это была самая странная поездка из всех, что я когда-либо совершал, нечто новое, хотя меня вдруг стали беспокоить смутные воспоминания о давних воплощениях. Насколько знаю, я всегда был Элриком из Мелнибонэ, хотя разные провидцы и чародеи настаивали на другом. Некоторые ценят сверхъестественное точно так же, как другие все практичное. В своей жизни я повидал столько сверхъестественного, что стал высоко ценить знакомое и естественное.

Когда Лобковиц поднял эту тему, я рассказал ему то, что знал наверняка, – далеко отсюда я вишу на рее, ожидая гибели всего, что люблю, и в то же время вижу Тысячелетний сон, благодаря которому и нахожусь здесь. Я спросил князя, не считает ли он меня безумцем.

Он не считал и сказал, что знаком с подобным феноменом. Многие, кого он знал, воспринимали подобное как должное. Кроме того, Лобковиц так много путешествовал по разным мирам, что ему редко встречалось что-то новое.

Мы не успели далеко уйти, как снег начал таять, и мы снова увидели знаки на тропе. Но за это время между мной и Лобковицем успели установиться вполне товарищеские отношения. Мне показалось, что и у него тоже гораздо больше общего со мной, чем с другими, даже с Клостергеймом. Я расспросил его о костлявом святоше.

– Он вечен, – сказал Лобковиц, – но это не реинкарнация, он просто возрождается снова и снова после смерти. Этот дар он получил от своего господина. Ужасный дар. В этих мирах его хозяина называют Люцифером. Насколько понимаю, именно Владыка Нижних миров повелел Клостергейму найти Святой Грааль. Регулятор Великого Равновесия, который может все изменить. Но, кроме того, Клостергейм также хочет вступить в союз с хранителем Грааля.

Я спросил его, кто же это. Лобковиц ответил, что я нахожусь в дальнем родстве с семьей, ставшей хранителями. Грааль не раз исчезал, однако, когда это случается, его требуется найти, где бы он ни находился. Украденный артефакт часто прячется даже от своих защитников. Сам Лобковиц, насколько он помнил, никогда не участвовал в поисках Грааля, но поиски эти продолжаются постоянно в прошлом, настоящем и будущем. Он сказал, что завидует мне, завидует моей забывчивости. Он был уже вторым человеком, который упомянул это. Несколько раздраженно я ответил, что если мое состояние называется забывчивостью, то я более чем рад, что мне больше нечего вспоминать. Он смутился и принес извинения.

Вскоре мы встретились с остальным отрядом. Новостей у них почти не было. Владельцы каноэ исчезли, оставив свой лагерь нетронутым, так что нас ждала отличная ночь. Утром, когда мы укладывали вещи в каноэ, поднялась снежная буря. Несколько часов она выла над лагерем и намела на берегах огромные сугробы. Бурю принес дикий восточный ветер. К тому времени, как мы смогли снова выйти, оказалось, что на реке уже три фута льда и снега. А впереди снега было еще больше. Мы должны были решить, остаться зимовать здесь или идти пешком. Ипкаптам предложил нагрузить каноэ и использовать их как сани. Это позволит племени держаться вместе, глупо оставлять позади женщин и детей. Мы вышли в путь и поначалу несли каноэ на плечах, затем тащили их по снегу, пока не достигли пределов гор. Над нами темнели острые скалы, грозящие проткнуть вечернее небо.

– Опасные вершины. – Гуннар Обреченный нагнулся, набрал горсть снега и с удовольствием растер им шею. – Ну хоть погода улучшается.

Я и забыл, как норманны любят снег. Они скучают по нему так же, как мавры по дождю.

Клостергейм указал на перевал в горах, на темное ущелье меж двумя базальтовыми вершинами, блестящими, словно черный лед. Снег покрывал склоны гор, пригибал к земле сосны и ели. Ни рек, ни водопадов; лишь изредка попадалась дичь. Иногда я замечал бегущего зайца, который оставлял следы на белом нетронутом снегу. Высоко в небе парили ястребы – выискивали добычу. Никогда прежде я не видел такой зимней пустыни. Она впечатляла своим размахом и бескомпромиссным унынием. Я понимал, что мы здесь не выживем – разве что за горами лежит волшебный райский город, защищенный от непогоды. Здравый смысл подсказывал повернуть назад и перезимовать в более подходящих условиях.

Но Клостергейм и Гуннар собирались идти вперед. Ипкаптам заметил, что продолжать путешествие глупо. Мы лишь потеряем людей и не приблизимся к нашей цели. Князь Лобковиц тоже посоветовал воздержаться. Мне еще предстояло увидеть большую часть Тысячелетнего сна, поэтому я сказал, что у меня нет предпочтений, куда идти, вперед или назад, и добавил, что сильно удивлюсь, если викинги не смогут выжить на морозе.

Услышав это, норманны заворчали и приняли гордый вид, и мы, конечно же, отправились дальше, оставив самых слабых охранять лагерь, если у них хватит сил. В противном случае мы предложили им присоединиться к женщинам и детям и ждать нашего возвращения.

Не знаю, что случилось дальше с племенем пакваджи. Тогда я видел их в последний раз – мальчишек и девчонок с луками и копьями, женщин и стариков, которые желали нам доброго пути. И даже оставшись далеко позади, они все равно выглядели как насекомые. Я так и не смог этого понять.

Я поделился своим недоумением с Лобковицем. Он воспринял мои слова серьезно. Сказал, что, вероятно, пакваджи находятся в переходном состоянии и выглядят так именно из-за него. У следующих поколений разовьются другие качества. Интересно будет посмотреть, какими они станут. Я предположил, что большинство станет пищей для койотов и медведей. Несмотря на мое отвращение к внешности индейцев, я ощутил к ним сочувствие.

Жены и дочери Ипкаптама тоже остались в лагере. Он сказал, что теперь он отдал духам все самое ценное, чтобы они распорядились, как им вздумается. Духи умеют быть щедрыми, но всегда требуют что-то взамен.

Я, конечно, был убежден, что он просто сошел с ума из-за всей этой ситуации. И теперь ему оставалось лишь идти вперед, пока он не умрет или не будет убит. Или у Клостергейма имелись на него свои планы?

Мне и самому казалось, что путешествие потребует дополнительных жертв. И Гуннар, и Клостергейм клялись, что Какатанава находится на дальнем краю горной гряды. И когда мы туда доберемся, город станет нашим. Клостергейм прямо спросил князя Лобковица:

– Хотите поучаствовать в дележе? Ваш рост нам пригодился бы. Мы могли бы выделить вам полную долю, причитающуюся воину.

Лобковиц ответил, что подумает над предложением. В первую очередь он шел с нами в надежде отыскать своего пропавшего друга.

Я расспросил его о друге, который, насколько я понял, был такого же роста, как и он. Прибыли ли они сюда вместе?

Он ответил утвердительно. Ситуация того требовала, сказал Лобковиц, и таинственно добавил, что это случилось не по его воле. Он заблудился и не простит себе, если уйдет отсюда без друга. Лобковиц надеялся, что мы обнаружим его следы в горах.

Наконец наш смешанный отряд из тепло укутанных пакваджи и викингов достиг перевала. Высокие склоны узкого ущелья немного спасали от непогоды, снег сюда почти не попадал. Мы даже обнаружили оттаявшую воду, однако дичи все еще не было. Приходилось подкреплять силы вяленым мясом и зерном. Но однажды вечером, когда мы собирались разбить лагерь, к нам вниз по каньону прибежал разведчик пакваджи. Его всего трясло, лицо было искажено ужасом.

На разведчиков сошла лавина. Многих из пакваджи и двоих викингов, шедших позади, погребло под снегом. Вряд ли им удастся выжить.

Пока индеец рассказывал о происшествии, сверху раздался грохот. Земля сотрясалась и дрожала, со склонов каньона сошел огромный поток снега. Готов поклясться: в тот миг в мутной пелене второй лавины я увидел, как огромная призрачная фигура шагает с одной стороны каньона на другую. Лавина неслась прямо на нас, и казалось, что ее вызвал великан. Все побежали, а князь Лобковиц вдруг рванул в противоположную сторону.

Не раздумывая, я бросился за ним.

Я бежал вверх, утопая в глубоком снегу. Чтобы не отстать, я по возможности шагал по его следам. Он звал кого-то по имени, но хлещущий ветер уносил слова. Затем облака расступились, и синее небо распростерлось над головой, захлестнув меня, словно волна. Все вокруг преобразилось, резко контрастируя с белизной снега, темно-синее небо и красный шар заходящего солнца отбрасывали повсюду золотистые тени. Лавина прошла позади нас, я больше не слышал голосов своих спутников, лишь изредка до меня доносились крики Лобковица – падая и скользя, он продолжал бежать по снегу, преследуя великана.

На закате я наконец догнал его. Он остановился на гребне и смотрел вниз в долину.

Я увидел, что горы окружают огромное озеро. Лед в свете закатного солнца окрасился в бледно-розовый цвет. От берега бежала сверкающая серебристая дорога; она вела к середине озера – там находился остров, где стояло самое прекрасное здание из всех, что я когда-либо видел. Оно могло поспорить с тонкими башнями Мелнибонэ и остроконечными вершинами офф-му. Оно могло поспорить со всеми чудесами, которые мне довелось увидеть.

Могучий ступенчатый зиккурат поднимался в вечернее небо, сверкая, словно чистое золото, в лучах заходящего солнца. На стенах, проходах и ступенях кипела жизнь, как в любом большом городе. Мужчины, женщины и дети, которых мы могли разглядеть, занимались повседневными делами, не обращая внимания на черный вихрь, который крутился и визжал у начала серебристой дороги к городу. Вероятно, он защищал город.

Шумно захлопали белые крылья, и внезапно на плечо Лобковица опустился большой белый ворон. Князь улыбнулся, будто узнав птицу, но ничего не сказал.

Я повернулся к нему, собираясь задать вопрос. Огромной рукой он указал на воина, вооруженного луком, на спине черного мамонта, застывшего в движении. Неужели это тот самый враг, которого сдерживал Клостергейм? Он находился слишком далеко, так что я не мог его как следует разглядеть. Грозный вихрь оказался старым знакомым демоническим духом – Владыкой Шоашуаном.

Краем глаза я уловил какое-то движение сзади – и увидел, как из снега появляется огромный зверь. Величественная белая буйволица с гигантскими кривыми рогами и сверкающими синими глазами с красным ободком – я мог хорошо разглядеть ее даже с такого расстояния. Стряхнув снег с боков, она пустилась рысью мимо мамонта и его седока. Теперь я увидел, насколько большой оказалась буйволица по сравнению с мамонтом. Ее холка почти доходила мохнатому зверю до плеча.

Белая буйволица перешла на быстрый галоп. Наклонив голову, на полном скаку она боднула ревущее черное торнадо. Стоявший позади меня князь Лобковиц восхищенно захохотал. Трудно было удержаться и не зааплодировать отважному зверю, что осмелился бросить вызов вихрю, неоспоримому тирану прерий.

– Она великолепна, – с гордостью произнес князь. – В ней воплотилось все, на что я надеялся! Вы должны ею очень гордиться, принц Элрик!

Ветвь третья

История Улрика

Три мудрых ворона пошли путем геройским.

Троим придется брать и отдавать.

Троим придется жить, троим смеяться.

Троим погибнуть, горе горевать.

Народная песня «Три ворона» (перепев Уэлдрейка)

Три – это посох, чаша, кольцо,

Шесть – это меч, что копье принесет,

Девять – щит, талисман и дроги,

Двенадцать – бледнолицый, флейта и рог.

Девятью девять, трижды три,

К Древу скрелингов приди.

Девятью девять, семью семь,

Древо откроется не всем.

Уэлдрейк. Древо скрелингов

Глава пятнадцатая

Бездна Нихрэйн

Расскажу я, где скитался.

В звездном далеке-далеком.

Там, где небо серебрилось,

Шел по времени следам.

У. С. Харт. Видения Виннебаго

С бледными великанами я боролся недолго. Они были вооружены копьями и круглыми щитами, обсидиановыми дубинами и длинными кремниевыми ножами, но не угрожали мне оружием. На самом деле они действовали осторожно, стараясь не причинить мне вреда. Применили силу, лишь чтобы сбить меня с ног и зафиксировать руки. Я не собирался сдаваться и попытался дотянуться до их оружия, сначала схватил томагавк, затем боевой щит. Мне повезло, что я не порезался – удержать их оказалось очень сложно.

Нападавшие были очень сильны. За двадцать лет я почти не потерял форму, но сравниться с ними не мог. Я сопротивлялся, мои конечности будто проходили сквозь них. Вряд ли они были бестелесны, просто их тела имели другие свойства, защищали их и придавали сил. Вскоре они одержали верх, затащили меня в мое собственное каноэ и поплыли к «Старухе», пока моя красавица жена с округлившимися от страха глазами бежала к причалу, пытаясь их догнать.

Сильный ветер взметнул прекрасные серебристые волосы Уны, скрыв ее лицо. Я попытался докричаться до жены, успокоить ее, но ветер уносил слова. Отчего-то я совсем не боялся индейцев. Понимал, что они не желают мне зла. Но жена меня не услышала. Я молился, чтобы она не решила рискнуть своей жизнью в стремлении спасти меня.

Можете представить, какая гамма чувств мною завладела. Все те страхи, от каких я отмахнулся несколько часов назад, вдруг стали реальностью. Меня вырвали из сна о счастье и благополучии в паралелльный мир, полный отчаяния и угроз. Но я осознавал, что это не те галлюцинации, с помощью которых мои измученные разум и тело пытались избежать ужасов нацистского концлагеря. Несмотря на все мои страхи и тревоги, больше всего я боялся за Уну. Слишком хорошо ее знал. Понимал, на что толкнут ее инстинкты. Оставалось лишь надеяться, что здравый смысл возьмет верх.

С невероятной скоростью необычный отряд приблизился к «Старухе»; ее голос сейчас походил на странный задумчивый вой. Откуда-то возник другой ветер, он будто визжал от разочарования и ярости. Мне вдруг показалось, что он протянул ледяные пальцы и схватил меня за голову, пытаясь вырвать из рук похитителей. Но не чтобы спасти: отчего-то я был уверен, что он-то как раз желает мне зла.

Мне удалось вырваться из его объятий, когда каноэ внезапно нырнуло вниз, и мы оказались под поверхностью воды. Водоворот закружил нас. Я не дышал, но и не тонул. Огромные водовороты, изумрудно-зеленый и голубой с белыми прожилками, клубились, поднимаясь со дна. Что-то толкнуло в днище каноэ. Машинально я попытался найти взглядом, с чем мы столкнулись, но было поздно.

Словно стрела, каноэ ринулось вниз сквозь бурлящее течение, к мерцающему рубиновому свету с оранжевыми и желтыми искрами. Сначала я подумал, что мы поднимаемся и я вижу солнце, но пламя не стояло на месте. Здесь, внизу, в самой глубине водоворота, горел огромный костер. Что все это значит? Неужели мы направляемся к самому центру Земли? Какой же еще огонь может гореть под водой? Может быть, эти великаны-индейцы – посланники офф-му, странного подземного народа, которых Гейнор изгнал из их древних городов? Может быть, они обосновались здесь, в менее гостеприимных землях?

Языки пламени лизали воду, и я почти поверил, что оно сейчас поглотит нас. А затем каноэ вдруг изменило направление, и мы тут же очутились над непостижимой бездной, освещенной темным сине-алым вулканическим пламенем.

Все звуки остались позади.

Огромный столб белого пламени рванул ввысь из глубины и превратился в клубящийся дым. Мы висели и не в воде, и не в воздухе, медленно спускаясь сквозь курящуюся пену в самую бездну.

Мои похитители не издали ни звука. Я дергался, связанный кожаными веревками, и требовал, чтобы они объяснили, зачем меня схватили и куда везут. Но я не был уверен, слышат ли меня. Индейцы лишь изредка сурово на меня поглядывали, но не отвечали.

Чернота бездны сгущалась на фоне ярких языков огня – они появлялись каждые несколько секунд, освещая все вокруг, а затем исчезали. За бешеным пламенем ощущалось мощное безмолвие. Казалось, что-то заперто в этой бездне – сила реальная или сверхъестественная.

По сверкающему обсидиану безбрежных склонов змеились потоки яркого огня. Входы в пещеры (многие явно были творением человеческих рук) часто вспыхивали алым, словно раскрытые голодные пасти. Громкие звуки быстро затухали и подхватывались эхом. В ноздри ударил запах серы. Я захлебывался плотным воздухом, едва не тонул в нем. Каноэ продолжало спускаться меж огромных черных стен. И я не видел ни поверхности, ни дна. Немного света давало лишь красно-синее пламя, но то, что оно освещало, выглядело чуждым, древним и омерзительным. Обычно я не склонен представлять себе всякое, особенно в такие моменты, но тут я ясно ощущал, что опускаюсь прямо в чрево Ада!

Через долгое время каноэ начало медленно раскачиваться подо мной; я с ужасом осознал, что мы снова плывем по огромной медленной реке. На миг я задумался, не та ли это река, что кормила и освещала мир офф-му. Но она не только не испускала свет – она его поглощала. Теперь я видел, что мы сплавлялись по воде темной, словно кровь, и в ней отражались вспышки пламени, горящего вверху. В этом странном неверном свете мои похитители направили лодку ко входу в широкую старую гавань, причудливые постройки которой поражали огромными размерами.

Каждый камень тут казался живым и изменчивым, словно застыл в тот миг, когда в нем еще бурлила жизнь. Скульпторы разглядели естественные линии скал и придали им изящную, но жутковатую форму. Огромные глаза смотрели с лиц, искаженных муками. Каменные руки выворачивались в мучительном изломе, словно пытались спастись от чего-то ужасного или вырвать собственные органы из своих тел. Я успел было подумать, что когда-то эти статуи были живыми, но эта мысль показалась слишком жуткой, и я заставил себя выкинуть ее из головы. В отчаянии мой взгляд метался по сторонам в попытке заметить хоть какое-нибудь живое существо среди всего этого застывшего кошмара, но в то же самое время я страшился того, с чем, возможно, придется столкнуться. Какая форма жизни захотела бы обитать среди такого адского пейзажа? Несмотря на странность обстоятельств, я пытался вообразить, какие разумные существа могли решить, что здесь можно основать город.

Вскоре любопытство мое было вознаграждено. Похитители вытащили меня на опасно скользкие камни пристани, которая почти не использовалась. В воздухе стоял затхлый запах. Запах смерти, пусть отложенной, но все-таки смерти. Это место пережило свое время, но умирать отказывалось. Должно быть, когда-то здесь обитал древний разум, задолго до того, как появились подобные мне. Может быть, местные жители от природы враждебны к таким, как я? А может, они враждуют только со мной? Какие-то смутные воспоминания тут же забурлили в памяти, но на поверхность сознания так и не выплыли.

Я пребывал в замешательстве. Понимал, что по возможности надо бы сохранить ясность сознания. Прямо сейчас мне ничего не угрожало. Странное седьмое чувство, которое появилось у меня после встречи с Элриком из Мелнибонэ, позволяло черпать из глубин его почти безграничной памяти. То, что я ощущал, напоминало забавную иллюзию, будто это уже происходило раньше, – французы называют ее «дежавю», правда, мое ощущение было много сильнее. Я уже проживал эти мгновения много, много раз. Пока меня выносили с пристани, я никак не мог избавиться от ощущения, что происходит нечто значительное. Я смотрел на улицу, бегущую меж вереницами статуй. Слышал странные, непонятные звуки.

Из-за рядов изогнутых скульптур выступила группа высоких, изящных теней. Сначала я принял их за офф-му, так как насыщенная паром атмосфера придавала им такой же вытянутый вид. Как и мои похитители, они были очень высокими. Глаза мои едва достигали уровня их груди. Но, в отличие от офф-му, эти существа обладали красивыми утонченными чертами вполне человеческих лиц и прекрасными фигурами, вроде выходцев из племени масаи и других народностей Восточной Африки. Шелковистые желтые одежды, совсем не похожие на одеяния буддистских монахов, выгодно подчеркивали их блестящие, словно выточенные из черного дерева, полуголые тела. Люди были вооружены. Они держали тяжелые копья с кварцевыми наконечниками и овальные щиты. Головы были коротко стрижены, как и у моих похитителей, но украшений они не носили. Вероятно, это воины, решил я. С жестами приветствия они двинулись в сторону бледных великанов. Очевидно, были их соплеменниками. Вновь прибывшие стояли и сурово смотрели на меня сверху вниз. Мне осторожно помогли подняться на ноги. Я сам высокого роста и не привык, чтобы на меня смотрели сверху. Ощущение довольно раздражающее. Мне захотелось отступить на пару шагов, но похитители как раз начали снимать с меня путы.

Когда меня наконец освободили, из строя вышел самый высокий мускулистый мужчина. От него исходили почти осязаемые обаяние и авторитет, остальные воины относились к нему с очевидным почтением. Ничего угрожающего я в нем не заметил. С какой-то особенной добротой он потянулся вперед и взял мою руку в свою. Моя рука утонула в его огромной ладони с пальцами цвета воронова крыла. Жест этот явно выражал его удовольствие. Он снова поприветствовал своих товарищей без слов, но я каким-то образом это понял. Его странные глаза торжествующе сияли, он обернулся к своим товарищам, словно хотел предъявить им меня в качестве какого-то доказательства. Местные жители не были немыми, просто не нуждались в словах. Вождь был явно рад меня видеть. В его присутствии я ощутил себя мальчишкой – и мгновенно понял: он мне не враг. Я доверял вождю, хотя и немного осторожничал. В конце концов, видимо, именно этот народ и построил темный город.

Я находился в невыгодном положении. Все они, очевидно, знали, кто я такой, но я‑то о них ничего не знал.

– Я – владыка Сепириз, – почти виновато представился черный великан. – Мы с братьями зовемся народом нихрэйн, а это наш город. Добро пожаловать! Наверное, вы не простите нас за то, каким дикарским способом вас доставили сюда, но, надеюсь, позволите мне объясниться. Тогда вы, по крайней мере, поймете, для чего нужны нам и почему нам пришлось забрать вас, когда представилась такая возможность. Какатанава искали не вас, а своего пропавшего друга. Их друг уже сам освободился, но они привезли вас сюда в надежде, что вы согласитесь послужить нашему делу.

– То, что вы не собирались похищать меня, беспокоит теперь еще больше, – произнес я. – С какой же целью вы совершили столь бездумный поступок?

Я сказал ему, что тревожусь прежде всего о своей жене. Неужели они не понимают, какую боль причинило ей мое похищение?

Черный великан стыдливо опустил глаза.

– Иногда нам приходится причинять боль, – сказал он. – Ибо мы слуги Судьбы, а Судьба не всегда добра. Часто она подбрасывает возможности весьма неожиданно. Нам приходится решать, воспользоваться ими или нет. Служение ей порой лишает покоя, но мы все равно гордимся им.

– Судьба? – рассмеялся я ему в лицо. – Вы служите абстрактному понятию?

Это его позабавило и отчего-то обрадовало.

– Вам не составит труда понять то, что я должен рассказать. Вы по натуре скорее служитель Порядка, а не Хаоса. Но связали себя узами с Хаосом, так ведь?

– Возможно, – ответил я, полагая, что он имеет в виду мои странные отношения с Элриком из Мелнибонэ, с кем я имел сознательную, но в то же время непостижимую связь с тех самых пор, как он пришел ко мне на помощь в концентрационном лагере много лет тому назад. – Но что вы знаете о моих семейных делах?

– Кое-что, – мрачно подтвердил Сепириз. – Могу лишь обещать: если вы последуете своей судьбе, то почти наверняка снова увидите родных. Если же откажетесь, то потеряете их, а они вас. Навсегда.

Мои накопившиеся страхи вырвались наружу в приливе гнева. Я шагнул к великану, прямо взглянув в его беспокойные глаза.

– Я требую, чтобы вы сейчас же вернули меня к жене. По какому праву вы привезли меня сюда? Я уже исполнил свой долг в борьбе с Гейнором. Оставьте меня в покое. Верните меня домой.

– Боюсь, это невозможно. Так было предопределено.

– Предопределено? О чем, черт побери, вы говорите? Я христианин и верю в свободу воли, а не какое-то там предопределение! Объяснитесь!

Я был глубоко расстроен, чувствуя себя карликом среди этих небывалых великанов.

Легкая улыбка пробежала по губам Сепириза, словно он сочувствовал мне.

– Поверьте мне, я знаю ваше будущее. И знаю, какое будущее для вас лучше всего. Но если вы не поможете мне приблизить это будущее, то ваша жена и дети не только погибнут при страшных обстоятельствах, но и вы сами угодите в небытие и будете стерты из памяти вашего мира.

Пока мы говорили, Сепириз и его люди двигались обратно в тень. Мне ничего не оставалось, кроме как следовать за ними. Из одной тени в другую, все темнее и темнее. Мы вошли в огромное здание, потолок которого украшали вырезанные в камне изысканные человеческие лица, они взирали на нас безмятежно и доброжелательно. На лицах плясали отблески пламени факелов, что висели в скобах на стенах, исписанных иероглифами и символами, большинство которых казались мне бессмысленными. Резные диваны из обсидиана, темные, словно кожаные, занавеси, непрерывное колыхание света и тени. Лицо Сепириза напоминало лики, смотревшие на нас со свода. На мгновение я подумал: «Этот человек и есть все эти люди». Но я понятия не имел, как подобная идея могла возникнуть у меня в голове.

Гиганты расположились на диванах и начали тихо беседовать между собой, а владыка Сепириз тем временем отвел меня в сторону, в небольшой альков. Он говорил мягко и разумно, и ему удалось немного успокоить меня. Но я все еще негодовал. Он же, похоже, решил убедить меня, что в этом вопросе ему не пришлось выбирать.

– Я сказал вам, что мы служим Судьбе. На самом деле мы служим Космическому Равновесию. Оно поддерживается естественными силами, совокупностью человеческих желаний и поступков. Оно является регулятором мультивселенной, и без него все мироздание вернется в зачаточное состояние, в лимб. Если Порядок или Хаос восторжествует и стрелка весов качнется слишком сильно в одну из сторон, мы все погибнем, разумной жизни придет конец. Хотя линейное время является парадоксом, оно необходимо для нашего выживания. Скажу вам вот что: если вы не сыграете свою роль в истории, не «исполните свою судьбу», то создадите совершенно новую брану мультивселенной – ветвь, которая может лишь высохнуть и отмереть, ибо не все ветви мультивселенной растут и развиваются, как засыхают ветви и на обычном дереве. Но в нашем случае под угрозой окажется все древо. Сами корни мультивселенной будут отравлены.

– Враги более могущественные, чем Гейнор и его союзники? Не думал, что это возможно, – с насмешкой произнес я. – К тому же ваше древо – всего лишь очередная абстракция!

– Возможно, с абстракции все и начинается, – мягко проговорил Сепириз, – но у смертных есть привычка сначала воображать себе то, что они впоследствии создают в реальности. Скажу лишь, что нам угрожает фантастический разум, беспощадный и глухой к доводам. Он считает мудрость хранителей мультивселенной чушью и отметает ее. Он насмехается над Порядком точно так же, как и над Хаосом, хотя действует именем обоих. Эти враждующие силы совершенно обезумели. И есть надежда, что некоторые смертные, такие как вы, смогут победить их и остановить бесконечный бег мультивселенной к небытию.

– А я‑то думал, вся эта сверхъестественная мелодрама уже позади. Знаете, я устал от этого. А вы, позвольте узнать, на чьей стороне? Порядка или Хаоса?

– Только Равновесия. Мы служим той стороне, которая в нас больше нуждается. В некоторых мирах доминирует Хаос, в других главенство за Порядком. Мы заняты тем, чтобы поддержать Равновесие, насколько это возможно. Это все, что мы делаем. Все необходимое, чтобы Равновесие сохранялось, – ибо без него мы станем не людьми и не животными, а лишь булькающими газами, бессмысленными и бездушными.

– Почему мне кажется, что мы с вами тоже уже встречались? – спросил я черного великана. Я огляделся, посмотрел на узорчатый потолок и моих отдыхающих похитителей.

– В другой жизни, граф Улрик, мы были с вами тесно связаны. Я знавал вашего предка.

– У меня много предков, владыка Сепириз.

– Несомненно, граф Улрик. Но я говорю о вашем альтер эго. Надеюсь, вы помните Элрика из Мелнибонэ…

– Я не хочу больше иметь ничего общего с этим бедным, истерзанным созданием.

– Боюсь, у вас нет выбора. Как я уже объяснил, вы можете пойти лишь одним путем. А если пойдете любым другим, это приведет вас и ваших близких к полному забвению.

Меня охватило полное смятение. Откуда мне знать, что этот странный гигант меня не обманывает? Разумеется, я не мог рисковать, поскольку моя любимая семья находилась в опасности. Оставалось лишь успокоиться, ждать и смотреть в оба. Я поклялся, что если обнаружу, что Сепириз лжет, то отомщу ему любым способом. Такие мысли меня никогда прежде не посещали, и я поражался силе своей ярости.

– Что я должен сделать? – наконец спросил я.

– Я хочу, чтобы вы отнесли меч в один город.

– И что дальше?

– Узнаете, когда доберетесь до города.

Я вспомнил мрачную бездну за этими стенами.

– Как я попаду туда?

– Верхом. Скоро я отведу вас в стойло и познакомлю с вашим скакуном. Наши кони известны повсюду. Они обладают весьма необычными свойствами.

Я почти не слушал его.

– А вам-то это зачем?

– Поверьте, граф Улрик, наши интересы совпадают с общими. Мы многое отдали ради служения Равновесию. Нравственные принципы нам важнее личного комфорта. Вы можете задаться вопросом, как порой делаем и мы, не продиктован ли наш выбор гордыней, но сейчас это совершенно не имеет значения. Мы живем, чтобы служить Равновесию, и служим для того, чтобы жить. От этого зависит наше существование – и, разумеется, всех остальных людей тоже. Поверьте, друг мой, мы поступаем так, потому что у нас нет другого выбора. У вас же выбор есть, но лишь одно решение позволит вам и вашим близким жить и процветать. Мы ухаживаем за древом мультивселенной, храним меч, который находится в сердце древа, и служим Космическому Равновесию, которое опирается на древо.

– Вы хотите сказать, что вселенная – это дерево?

– Нет. Я лишь предлагаю удобный способ ее описания. А описывая объект, вы в каком-то смысле начинаете контролировать его. Мультивселенная обладает сложной структурой. Она состоит из вращающихся атомов, но сама не вращается в предопределенном порядке. Мы заботимся о древе, поддерживаем благополучие корней и ветвей. Если что-то угрожает им, мы предпринимаем конкретные шаги, чтобы спасти их.

– Включая похищения законопослушных граждан на отдыхе?

Сепириз позволил себе улыбнуться.

– Если это необходимо, – сказал он.

– Да вы спятили, уважаемый!

– Вполне возможно, – ответил черный великан. – Полагаю, решение служить нравственным принципам, а не собственным сиюминутным интересам, можно считать безумием.

– Именно так.

Мне так и не удалось вывести Сепириза из себя.

Я обернулся к бледным великанам, которых Сепириз назвал «какатанава». Они сильно отличались от индейцев обычного роста. Воины отдыхали, словно после тяжелой и хорошо исполненной работы. Один или двое растянулись на каменных скамьях и почти спали. Физически я чувствовал себя полностью разбитым, но ум мой бодрствовал. Адреналин и гнев не давали расслабиться.

– Идемте, – сказал Сепириз. – Я покажу вам оружие и скакуна.

Выбора мне не оставили. Пытаясь держать ярость в узде, я пошел за ним вглубь странного, высеченного в скалах города.

Я спросил его, где же все остальные жители. Он покачал головой.

– Мертвы или же находятся в чистилище. Я все еще надеюсь их найти. Эта война продолжается слишком долго.

Я упомянул о своих прошлых встречах с офф-му, чью жизнь безжалостно разрушили Гейнор и Клостергейм, пришедшие в их мир. Владыка Сепириз сочувственно кивнул, словно добавил пункт в мысленный список, настолько длинный, что ни одно разумное существо не могло его запомнить. Он не сказал ни слова, но у меня сложилось впечатление, что битвы велись одновременно во множестве миров. И Сепириз со своими людьми участвовал во всех этих конфликтах. Как он сказал? Народ, живущий для того, чтобы служить Равновесию? Отчего-то это не казалось слишком странным.

– В каких вы отношениях с теми, кто похитил меня? – спросил я. – Они ваши слуги?

– Мы союзники, служим одному делу, – глубоко вздохнул Сепириз. – Как и вы, граф Улрик.

– Но я добровольцем не вызывался.

Сепириз оглянулся, и я снова подумал, что мои слова его рассмешили.

– Мало кто согласится на такое добровольно, господин Герой. Война бесконечна. Нам остается надеяться лишь на короткие передышки.

Мы добрались до огромной каменной скалы, украшенной сверху донизу искусными узорами. Форма валуна что-то напомнила мне.

Владыка Сепириз обернулся, раскинул руки и начал петь. Песня его разносилась эхом, словно звучала идеально настроенная струна.

Огромный валун задрожал. Рисунки, вырезанные на нем, на мгновение ожили. Я увидел великие битвы, мирных сборщиков урожая, ужас и радость. А затем песня закончилась, и валун замер…

Но он придвинулся к нам, и за ним открылся темный провал. Это же дверь! Сепириз, очевидно, открыл ее лишь силой своего голоса! И вновь это показалось мне знакомым, но я не мог вспомнить ничего конкретного, лишь то же ощущение дежавю. Вне всяких сомнений, эти ощущения возникли благодаря моему двойнику, получеловеку Элрику из Мелнибонэ. Было неудобно осознавать, что я пытался прибегнуть к памяти другого человека, того, с кем я делил разум и душу и от кого, как я теперь понял, мне никогда не удастся освободиться.

Черный гигант взял факел из скобы на стене и жестом приказал мне следовать за ним.

Алый огонь разливался на камнях, явив множество реалистичных изображений, вырезанных в камне. Вся история мультивселенной была изображена здесь. Я спросил Сепириза, не его ли предками созданы эти барельефы, он склонил голову.

– Раньше у нас было гораздо больше свободного времени.

Неприятно теплый воздух вдруг резко стал очень холодным. Я невольно задрожал. Отчего-то показалось, что мы находимся в гробнице, где хранятся тела. Но над нами склонились такие же вырезанные из обсидиана статуи, как и те, что я видел прежде. Мы долго, кажется, несколько часов, шли под ними, пока не добрались до арки, чьей высоты хватало лишь на то, чтобы владыка Сепириз прошел, не пригибаясь. Он поднял факел, и в свете пламени лица статуй скривились, их безмятежное выражение сменилось насмешливым. Я никак не мог избавиться от ощущения, что они следят за мной. Я помнил, как офф-му умели замедлять жизненные процессы, почти превращаясь при этом в камень. Может быть, люди владыки Сепириза обладают такими же способностями?

Но вскоре я отвлекся от вырезанных в камне лиц – внимание мое привлекла дальняя стена, словно сделанная из кованой меди. Перед ней находился знакомый предмет. Наш старый фамильный меч, которым, я считал, завладели коммунисты.

Он висел на стене из живой меди, отражавшей беспокойный свет факела. Черное железо, полное чуждой жизненной силы, к медной стене словно притянуло магнитом. По клинку, я определенно это заметил, пробегали руны. Но потом я решил, что это скорее просто блики от факела. Я снова вздрогнул, но на этот раз не от холода, а от воспоминаний. Равенбранд был семейной реликвией, но я почти ничего не знал о его происхождении, кроме того, что он каким-то образом был двойником Буреносца, меча, принадлежавшего Элрику. В моем мире клинок обладал сверхъестественными качествами, но я знал, что в своем мире он был бесконечно более могущественным.

В тот же миг, как я его увидел, мне нестерпимо захотелось взять клинок в руки. Я вспомнил кровавую бойню, возбуждающий ужас битвы, радость, которую испытываешь, отважно противостоя всем ужасам миров здешних и неземных. Я почти ощущал это наслаждение. Потянулся к рукоятке, даже не успев об этом подумать. Но вовремя вспомнил о хороших манерах и удержал руку.

Владыка Сепириз посмотрел на меня сверху вниз все с тем же веселым выражением на лице, а затем заговорил с явной печалью в голосе:

– Вот его вы и возьмете. Вам суждено принести Буреносец.

– Суждено? Вы спутали меня с Элриком. Почему он сам не пришел за мечом?

– Он думает, что ищет его.

– И найдет?

– Когда вы найдете Элрика…

Я был уверен, что гигант сознательно вводит меня в заблуждение.

– Я никогда даже не думал, что придется исполнить роль вашего курьера…

– Разумеется, нет. Именно поэтому я приготовил вам коня. Нихрэйнские кони известны повсюду. Идемте. Оставьте ненадолго меч, и поторопимся в стойло. Если нам повезет, то вас уже ждут.

Глава шестнадцатая

Игрушка судьбы

Если скажешь мое имя

И куда мой путь ведет,

Расскажу я о пакваджи,

Приведу тебя в страну их,

Покажу, что там украсть.

У. С. Харт. Звездная тропа

Уже почти привыкнув к причудливым и удивительным видам города, к нихрэйнским стойлам я готов не был. Лишь небольшая часть вырезанного из камня города лежала за пределами огромной пещеры. Мы прошли много миль невероятно сложной системой коридоров и тоннелей, каждый дюйм которых украшали все те же страшные сцены.

Душный воздух пах серой, и я дышал с трудом. Владыка Сепириз не замедлял свой широкий, размеренный шаг, и поспеть за ним оказалось довольно сложно. Постепенно своды становились все выше, а галереи – шире. Похоже, мы вошли в самое сердце города. Пригород остался за спиной. Здешние резные узоры казались древнее. Камень стерся от времени, а местами и вовсе раскрошился. Вулканический огонь сиял сквозь окна, двери и проемы в полу, освещая заброшенные пространства. Здесь не чувствовалось безмятежности, как в залах офф-му, запах смерти стоял настолько сильный, словно живые камни пропитались памятью древних. Я почти слышал крики и вопли погибших ужасной смертью и почти видел на обсидиановых и базальтовых стенах их отражения, искаженные бесконечными муками. И вновь подумал: не в Аду ли я все-таки случайно оказался?

Владыка Сепириз зажег своим факелом другой, висящий на стене. Тот, в свою очередь, зажег следующий, и во вспыхнувшем свете я увидел, что мы стоим у входа в огромный амфитеатр, похожий на громадные испанские арены для боя быков с уходящими во тьму ярусами пустых каменных скамеек, тяжелых и зловещих. Желтое пламя озарило арену, откуда исходило дрожащее алое свечение. Я будто стоял на краю какого-то странного некрополя. Сама наша жизнь казалась оскорблением этого места, словно мы стали свидетелями страшных мучений. Даже владыку Сепириза охватили печаль и страх. Возможно, здесь проходила самая страшная битва во вселенной.

– Что здесь произошло? – спросил я.

Черный гигант тяжело вздохнул и склонил голову. Ему не хватало слов, и я не стал настаивать.

Ноги мои потревожили темную пыль, и она взвихрилась водоворотом. Я представил, как по этой арене льется кровь, хотя не мог вообразить, как все это произошло. Вряд ли ее использовали для гладиаторских боев или представлений с дикими животными.

– Что это за место? – спросил я после некоторых колебаний, так как мне не слишком хотелось услышать ответ.

– В конце здесь проходило что-то вроде судилища, – ответил владыка Сепириз. Тяжелый меланхоличный вздох прозвучал, как дуновение далекого ветра. – Судилище с обезумевшими судьями и невиновными обвиняемыми… – Он пошел через арену к арке. – К жуткой смерти приговорили и самих судей, и обвиняемых. Именно поэтому нас осталось всего десять. Наша судьба была так же предопределена, как и ваша, как только мы выковали мечи.

– Так это вы сделали их? Вы добываете здесь металл?..

– Металл мы взяли от мастер-клинка. Как обычно, между Порядком и Хаосом бушевала война. Мы решили создать могущественное оружие против одной из сторон. Мечи были выкованы для того, чтобы сражаться против любой силы, что угрожает Равновесию. Либо против Хаоса, либо против Порядка. Мы привлекли все наши силы, чтобы создать их, и, завершив работу, поняли, что нашли средство спасения всех миров – но, возможно, и их уничтожения. Мистические силы вошли в один из клинков. Другие почти ничем не отличались от него, они также могли даровать жизненные силы своим хозяевам, но Буреносец все-таки был немного другим. Те, кто создал этот конкретный клинок и призвал магию, чтобы оживить его, знали, что сотворили странное, независимое зло. У тех, кто обладал Буреносцем, появлялась неодолимая тяга к убийствам, отчего-то Клинок скорби, его меч-близнец, не обладал таким же качеством. Честные оружейники становились виновниками массовых убийств. Женщины убивали собственных детей. В конце концов было решено призвать на суд владельцев меча и сам Буреносец…

– Сюда?

Сепириз кивнул.

– Сюда, в манеж. Здесь объезжали лошадей и выставляли их. Мы любили прекрасных коней. Казалось, что это единственное подходящее место. Изначально манеж использовался для конных состязаний. Наши нихрэйнские кони весьма необычны, и если они существуют в этом мире, то одновременно существуют и в других. Очень полезное качество. И забавное. – Сепириз улыбнулся, словно печаль его озарилась радостным воспоминанием.

Затем он взял себя в руки, расправил плечи и хлопнул огромными ладонями.

В тишине манежа хлопок прозвучал, словно выстрел, и на него тут же ответили.

Из стойла раздалось ржание и всхрапывание. Что-то застучало по твердой поверхности. Снова послышалось ржание, и из арки появился конь невероятных размеров, с развевающейся, будто от ветра, гривой. Чудовищный черный жеребец, такой огромный, что его мог оседлать и Сепириз. Конь попятился назад, ударяя блестящими агатовыми копытами, яростно кося глазами цвета охры. Грива и хвост зверя напоминали буйные вспышки черного огня. Конь был мускулистый, нервный. Но огромное животное выражало скорей не гнев, а нетерпение. Сепириз произнес всего одно слово, конь прянул ушами и немедленно успокоился. Я никогда раньше не видел, чтобы животное так быстро исполняло команду человека.

И хотя я не сомневался в физическом присутствии скакуна, я заметил, что, несмотря на всю свою прыть, он не поднимал пыли и даже следов копыт не оставлял.

Заметив мое любопытство, Сепириз мягко положил руку мне на плечо.

– Конь, как я и сказал вам, существует одновременно в двух мирах. Мы не видим ту землю, по которой он скачет.

Владыка подвел меня к скакуну, и тот привычно ткнулся мордой в ладонь Сепириза, ища угощения. Уже оседланный и взнузданный, конь был готов к путешествию.

Я протянул руку к могучей голове и погладил бархатный нос животного. Заметил его яркие белые зубы, красный язык и горячее, сладкое дыхание.

– Как его зовут? – спросил я.

– У него нет имени в вашем понимании, – сказал Сепириз, но дальше объяснять не стал. Он посмотрел на стены, словно хотел отыскать там ответ. – Этот конь пронесет вас через любые опасности и будет служить вам до смерти. Как только вы окажетесь в седле, он станет вести себя как любая другая лошадь, но, думаю, вы скоро поймете, насколько он умен и на что способен.

– Неужели он знает, куда мне нужно?

– Он же не провидец!

– Нет?

На мгновение земля ушла из-под ног, словно стала жидкой, а затем все быстро встало на место. Сепириз так и не ответил на мой невысказанный вопрос. Он все еще искал что-то глазами. Просматривал длинные пустые каменные скамьи, скрывающиеся во тьме. Я заметил, что тьма будто поглотила верхние ярусы. Дым или туман придал вырезанным фигурам сначала выражение злорадства, а затем – невинной, неприкрытой радости.

Сепириз заметил это в то же самое время, что и я. Глаза его, уверен, вспыхнули тревогой. Затем он удовлетворенно улыбнулся и обернулся, когда из-под арки на арену выбежал еще один конь. На этот раз с всадником. Моим знакомым. С человеком, с которым мы встречались не раз. Наши семьи состояли в родстве многие века. Он происходил из рода, который поддерживал Моцарта и славился тонким вкусом и умом.

С всадником мы познакомились еще в 1930‑е, он оказался представителем антинацистской группировки. Его красивые, несколько тяжеловатые черты выгодно подчеркивали парик по моде восемнадцатого века, а также треуголка и военный камзол. Он напоминал Фридриха Великого на самом известном его портрете. Разумеется, это был мой старый знакомый, австрийский князь Лобковиц. Одежда из плотной ткани совершенно не подходила, для вулканической пещеры. Его лицо покрылось каплями пота, он утирался большим платком из узорчатого персидского шелка.

– Доброе утро, – хрипловато произнес он, натянул повод и приподнял шляпу, словно мы повстречались на проселочной дороге возле Бека. – Я невероятно рад видеть вас. У нас с вами общая судьба, и от нее зависит вся разумная жизнь. Вы захватили с собой меч?

Лобковиц спешился, владыка Сепириз подошел к нему и завис над австрийцем, который и сам был высокого роста. Сепириз преклонил колени и обнял его.

– Мы не были уверены, что вы сможете исполнить столь сложный маневр, дорогой князь. Мы подготовили и другие средства, но они менее надежны. Должно быть, вам до сих пор сопутствовала удача, иначе вы навряд ли присоединились бы к нам.

Князь Лобковиц положил ладонь на плечо владыки Сепириза и подошел пожать мою руку. Он пребывал в отличном настроении. Вообще-то такая жизненная позиция показалась мне немного неуместной, учитывая мои обстоятельства. Однако противостоять его дружелюбию и обаянию было просто невозможно.

– Дорогой мой граф фон Бек! Вы даже не представляете, насколько мала была вероятность того, что вы попадете сюда и мы с вами встретимся. Похоже, удача, а может, и боги, на нашей стороне. Сейчас ход жестокого ветра, но теперь, по крайней мере, есть хоть какая-то надежда.

– Что это за дело? Чего вы хотите достичь?

Лобковиц с удивлением взглянул на владыку Сепириза. Похоже, он ожидал, что черный великан мне все расскажет.

– Ну, мы хотим сохранить жизнь и душу вашей дорогой супруги, моей протеже Уны, дочери крадущей сны.

Я испугался:

– Моя жена в опасности? Что там случилось? Кто-то напал на дом?

– Если учитывать наше положение в данном раскладе, она больше не в вашем канадском доме. Она среди Скалистых гор, лицом к лицу с врагом, который черпает силу из всех частей мультивселенной. Если мы не доберемся до нее в нужный момент, там, где наши истории пересекаются с ее, она непременно погибнет.

От этой новости я испытал невероятную боль.

– Но как она туда попала? Неужели вы не могли прийти к ней на помощь?

Князь Лобковиц указал на свой костюм:

– В последнее время я служил Екатерине Великой. И, должен добавить, именно там я познакомился с вашим неприятным предком Манфредом.

Несмотря на его привычную любезность, он, кажется, вспылил. Я извинился. Я был простым человеком и не понимал всех этих вывертов с разными мирами. С тем же успехом я мог представлять себе расстояние между Землей и Луной. Но кровь закипала от одной лишь мысли, что моя любимая жена находится в опасности, я боялся за наших детей и за все, что было мне дорого. Мне хотелось наброситься на эту парочку и упрекать их в случившемся, но это было невозможно. Еще одно сознание скрывалось в моем собственном.

Постепенно ощущение его присутствия усиливалось. Элрик из Мелнибонэ, веривший в реальность лишь одного мира, вероятно, интуитивно понимал всю сложность мультивселенной. Если не интеллект, то его опыт подсказывал, что иногда одна ветвь пересекается с другой, а иногда нет, порой ветви очень быстро растут и принимают странную форму, а затем внезапно умирают, не успев появиться.

Элрик понимал эту науку, как собственную чародейскую мудрость, полученную в результате обучения в долгих снах, – благодаря им столицу Мелнибонэ и прозвали Городом грез. Народ Элрика продлевал свою жизнь с помощью вызванных чарами и наркотиками снов, и эти сны становились для них реальностью, иногда на целые тысячелетия. Именно таким образом драконы, с каковыми они состояли в кровном родстве, спали, видели сны и, вне всякого сомнения, проявляли себя в снах других существ. Весьма небезобидная практика для любого, кроме посвященных, которые только так и живут. Я знал, что очень опасно менять обычную историю, даже если она идет не в том русле, что нам хотелось бы. В лучшем случае мы создадим новую вселенную – или даже целую череду вселенных. В худшем мы можем уничтожить те, что уже существуют, если совершим ошибку или же нам не повезет, и все, что мы знаем, погрузится в необратимое забвение.

Подобные идеи были противны здравомыслящему европейцу, жителю двадцатого века, но душа Элрика навсегда слилась с моей. Память Элрика переполнял опыт, который в обычных обстоятельствах я принял бы за фантазии измученного безумца.

Потому-то я одновременно принимал и отвергал все происходящее. Удивительно, что мне хватило ловкости взобраться на огромного коня. Он был ростом не меньше знаменитых боевых коней из древних легенд. Я поискал взглядом Сепириза, желая кое о чем спросить его, но он исчез. Седло и стремена приспособили для человека моих размеров, тем не менее седло казалось очень большим, что давало мне незнакомое ощущение безопасности.

Вне всяких сомнений, конь мой был рад нести седока. Он нетерпеливо перебирал копытами, готовый сорваться в галоп. По совету Лобковица я повел жеребца по кругу. Нихрэйнский скакун шел шагом по явно знакомому манежу, встряхивая прекрасной черной гривой и фыркая от удовольствия. Я заметил, что, когда конь двигался, от него исходил резкий кисловатый запах. Обычно такой бывает у диких хищников.

Лобковиц молча ехал следом, внимательно следя за тем, как я управляюсь с животным. Он похвалил мое умение держаться в седле, что меня рассмешило. Мои отец и братья поставили на мне крест как на худшем наезднике в семье!

Пока мы ехали по манежу, я умолял его рассказать мне об Уне и том, где она находится. Но Лобковиц попросил меня понять его скрытность. Знание будущего может изменить его, а наша задача как раз и заключается в том, чтобы не изменить его, а обеспечить, по крайней мере в одном мире, чтобы оно стало именно таким, каким я хочу его видеть для себя и своих близких. Он сказал, что я должен доверять ему. Пусть и неохотно, но я согласился. Сказал, что у меня нет причин ему не верить, но голова моя пухнет от множества вопросов и неизвестности.

Сепириз вернулся с мечом в ножнах. Равенбранд, который Элрик называл Буреносцем? Или меч-близнец, Клинок скорби? Сепириз не сказал.

– Силы мечей равны. Сила других воплощений меча тем слабее, чем они дальше от источника. Именно так и случилось, – сказал он. – Какатанава уже вернулись домой. Круг сужается. Держите.

Я протянул руку, чтобы взять меч, и мне послышался слабый стон, но, возможно, у меня просто разыгралось воображение. Однако, как только рукоятка легла в ладонь, я почувствовал знакомую вибрацию. Машинально я пристегнул ножны к тяжелому седлу и сказал:

– Что ж, я готов отправиться в путь, хоть карты у меня нет и цель путешествия весьма таинственная, да и спутник мой, так же как и я, не знаком с этой землей. Вы слишком сильно в меня верите, Сепириз. Хочу напомнить: я все еще сомневаюсь в ваших мотивах и в вашей роли в том, что моя жена подверглась опасности.

Сепириз принял мои доводы, но явно не собирался объясняться дальше.

– Только в случае если ваше путешествие обернется удачей, вам откроется новая истина о мечах, – сказал мне черный провидец. – Но если вам все-таки удастся исполнить свое предназначение и послужить целям Судьбы, я обещаю: то, что вы услышите и увидите, вас непременно воодушевит.

И после этих слов Лобковиц прикрикнул, пришпорил коня, и мы отправились в путь. Нужно было выбраться из Нихрэйна до нового извержения, которое грозило разрушить подземный город окончательно. Сепириз со своими братьями собирался отправиться в мир, чтобы исполнить очередную часть своего сложного предназначения.

Мне ничего не оставалось, как последовать за князем. Лобковиц обнял коня за шею и на невероятной скорости пронесся из огромного амфитеатра и вдоль коридоров с алыми стенами с черными и белыми прожилками, затем по бирюзовым, молочно-опаловым и рубиновым туннелям. На всех стенах повторялись одни и те же резные узоры – искаженные страданием умоляющие лица. Глаза их жаждали хоть какого-то милосердия. Масштабные сцены тянулись на многие мили, ни одна детально вырезанная фигура не походила на другие. Пейзажи жуткой красоты, исполненные изощренного ужаса и чудовищной симметрии, вставали перед нами и тут же исчезали, когда мы проносились мимо. Может, так и задумывалось – чтобы творческие порывы создателей лучше всего можно было оценить, сидя на боевом коне, мчащемся галопом?

Я начинал верить в то, что оказался в каком-то фантастическом сне, ночном кошмаре, и пробуждение неизбежно. Затем вспомнил все, что узнал от Уны, и понял, что могу никогда не проснуться и больше не увидеть жену и детей. Меня охватила ярость, в душе вспыхнул праведный гнев на Судьбу или какую-то другую, менее абстрактную силу, которой служили Сепириз и ему подобные.

Все свои чувства я выплеснул в бешеной скачке, следуя за мастером верховой езды Лобковицем по туннелям, залам, коридорам, сверкающим алмазами, сапфирами и сердоликами; мы неслись вниз по долгим склонам, скакали вверх по лестницам, и копыта наших коней ни разу не коснулись дороги, по которой мы скакали. Я охнул и приготовился падать, когда мы впервые перепрыгнули с одной горы на другую. Во время второго прыжка я уже доверял скакуну, уверенно несущемуся по невидимому ландшафту.

Мы галопом пронеслись по океану лавы, сквозь реки пузырящейся пыли, над мраморными бассейнами с голубыми прожилками, то ослепленные ярким огнем, то погруженные в чернильную тьму. Огромные черные кони не знали усталости. Когда мы проезжали ледяные пещеры, из лошадиных ноздрей вырывался пар, но в остальном их не беспокоили никакие естественные препятствия. Теперь я понимал, насколько ценных животных дал нам Сепириз.

При всех моих тревогах я начал ощущать старый знакомый восторг. Меч на моем боку уже окутывал меня своей жаждой крови, передавая мне ощущения, которые я испытаю, если выну его из ножен. Я не осмеливался сделать это, ибо знал, во что превращусь, какое удовольствие я получу и каких душевных мук оно будет мне стоить.

Меня переполняли страх и желание. Даже зная, что прямо сейчас моя жена в опасности, я жаждал вновь ощутить в руке рукоять клинка и вкусить самый ужасный наркотик в мире – жизненную силу своих врагов. То, что некоторые называют душой. Дух Элрика вместе с духом меча угрожали подавить ту часть меня, что являлась Улриком фон Беком. Мне и так уже не терпелось вступить в бой – верхом на великолепном коне рубить и пронзать, резать и вонзать, возносить руку и нести смерть тем, кого выберет меч.

Все это ужасало Улрика фон Бека, этот образец либерального гуманизма. И все же, возможно, современный человек с его рациональностью не особенно подходит для того, чтобы иметь дело с такой окружающей реальностью. Мне следовало отдать бразды правления Элрику.

Но если я это сделаю, думал я, то в каком-то смысле брошу свою жену и детей. Я должен держаться за гуманиста, каковым и являюсь, даже когда где-то поблизости рыщет Элрик, готовый одержать верх и сделать меня добровольным орудием своего неистового желания убивать.

Желал бы я никогда не знать это существо и не полагаться на его помощь! Хотя, не столкнись я с Элриком и его судьбой, то не был бы сейчас женат на его дочери Уне, которую мы оба любили, пусть и каждый по-своему. По крайней мере, в этом мы были едины. Более того, последний император Мелнибонэ спас меня от пыток и унизительной смерти в нацистском концлагере.

Последняя мысль помогла мне сохранить внутреннее равновесие, пока нихрэйнский скакун несся из глубин все выше и выше, в ревущую пропасть, а затем снова вниз – по черному сланцу, потокам красной лавы, сквозь дождь из бледного пепла. Нихрэйнские кони продолжали следовать своим собственным путем, параллельным этой реальности. Резкий запах пота и серы бил в ноздри. От шеи мощного животного шел пар, напряженные мускулы раздулись, когда конь спустился по склону черной горы, а затем выехал в мир, где ночь уступила место рассвету, а безжизненный пепел сменился холмистыми лугами с рощицами дубов и вязов.

Я начал уставать. Конь с бешеного галопа перешел на ровную рысь, словно наслаждался осенним воздухом и сладкими ароматами угасающего лета. Листья на деревьях стали золотыми, ярко-желтыми и медными, солнце светило не слишком ярко и даже уютно. Лобковиц все еще ехал впереди меня, его камзол и треуголка покрылись слоем светло-серого пепла, он оглянулся и, привстав в седле, помахал мне рукой. Князь торжествовал. Видимо, мы преодолели очередную преграду. Нам сопутствовала удача.

Наконец мы остановились передохнуть у пруда; в нем крякали белые утки. Людей видно не было, хотя местность казалась приятной и вполне ухоженной. Я поделился наблюдением с Лобковицем. Он ответил, что мы, вероятно, находимся в той части мультивселенной, где люди по какой-то причине больше не живут. Порой будущее полностью исчезает, оставляя лишь самые неожиданные следы. Князь предположил, что на этой земле когда-то жили вполне процветающие крестьяне. Но какие-то события в мультивселенной повлияли на их существование. Они ушли, а природа осталась. Все, что они создали, исчезло. Все бренные договоренности остались в прошлом.

Он с грустью слегка пожал плечами.

Лобковиц сказал, что встречался с подобным феноменом слишком часто, чтобы сомневаться в своей правоте.

– Вы, возможно, заметили, граф Улрик, пустынность этих невысоких холмов, древние камни и деревья. Этот сон никому не снится.

Он поднялся с берега озера, где умывал лицо и руки. Дрожа, он пытался согреть руки под мышками и ждал, пока я напьюсь и умоюсь.

– Меня пугают такие места. Они вроде вакуума. Никогда не знаешь, какие ужасы их наполнят. Такому сну в лучшем случае просто нельзя доверять.

Я слушал его рассуждения, но мне не хватало подобного опыта. Оставалось лишь внимать и постараться понять. Не склонный к сверхъестественному, я никогда не буду чувствовать себя комфортно в его присутствии. Не все члены моей семьи имели естественное влечение к бесконечным возможностям. Некоторые предпочитали возделывать свой маленький сад. Ко мне вдруг пришла забавная мысль: а не я ли тот самый ужас, который решит вдруг заполнить вакуум этого мира? Я мог себе представить здесь Уну и детей, работающих на ферме, милый дом…

А затем я вдруг понял, чего боялся Лобковиц. В мультивселенной масса всевозможных ловушек. За жестоким климатом может таиться величайшая красота, а за фасадом привлекательной сельской местности – опасный яд. Осознав это, я с радостью оседлал огромного жеребца, не знавшего устали, и ехал следом за Лобковицем по бескрайним лугам, пока не наступила беззвездная и безлунная ночь и мы не услышали впереди журчащую воду.

Я не осмеливался взглянуть вниз. Но когда сделал это, то почти ничего не увидел, казалось, что огромный нихрэйнский конь несется по озеру. Спали мы в седлах. К утру мы миновали луга с высокой жесткой травой и оказались в широкой степи. Вдалеке паслись какие-то животные; когда мы подъехали ближе, я узнал в них североамериканских бизонов.

С облегчением я догадался, что мы, по всей видимости, находимся на том же континенте, что и моя жена, оказавшаяся в опасности. Затем бизоны исчезли.

– Она недалеко? – спросил я князя Лобковица, когда в следующий раз мы остановились у холма за широкой петляющей рекой. Все дикие животные разом скрылись из виду. Слышались лишь безжалостные завывания западного ветра. Мы с князем спешились и перекусили черствыми бутербродами, которые Лобковиц вез в котомке из Москвы.

Его ответ меня не ободрил.

– Будем надеяться, – сказал он. – Но прежде чем мы будем окончательно в этом уверены, нам придется пережить несколько опасностей. Многие из этих миров умирают, считайте, уже умерли…

– Вы многое повидали, – заметил я.

– «Блеск одного достигнут разорением другого», – процитировал он Томаса Гарди, но я не понял, как это связано с нашими обстоятельствами. Он раскрошил остатки бутерброда на землю и принялся наблюдать. Ничего не произошло. Я озадачился. Почему мы изучаем крошки выброшенной еды?

– Я ничего не вижу, – сказал я.

– Именно, – ответил князь. – Тут и смотреть-то не на что, друг мой. Вокруг вообще ничего не происходит. Никто не появляется. Это место кажется очень спокойным, но на самом деле оно безжизненно. – Он затоптал остатки бутерброда. – Мертво.

Лобковиц вернулся к своему коню и вскочил в седло.

Я прежде не видел, чтобы человек выглядел так, словно несет непосильное бремя. И тогда я начал относиться к своему товарищу с еще большим уважением.

Глава семнадцатая

Против течения времени

Много раз всходили луны.

Много раз вставали солнца.

Много жены танцевали,

Воины же пели песни

И стучали в барабаны,

Духов битвы призывая!

У. С. Харт. Сияющая тропа

Покатые холмы, жалкий эрзац земель Сильвании, остались позади, и мы оказались посреди пустоши из серого сланца и старого гранита. Мир в очередной раз изменился. Впереди лежали унылые неглубокие ущелья с крутыми выветренными склонами. Высоко в небе кружили падальщики. Хоть какой-то признак жизни (или обещание смерти). Серебристый песчаник под ногами на много миль вперед раскалывали темные расщелины и длинные трещины. Свинцовая медленная река рассекала унылый ландшафт, точно рана. Вдалеке виднелись низкие, широкие горы, над ними время от времени поднимались языки красного пламени и черный дым. Местность эта немногим отличалась от мира, созданного Миггеей, герцогиней Порядка.

Я спросил Лобковица, что привело к угасанию миров, через которые мы проезжаем, он сухо улыбнулся.

– Все те же войны за правое дело, – сказал он, – каждая сторона конфликта утверждает, что представляет Порядок! По всем показателям, эта земля погибла из-за жесткой дисциплины. Но, разумеется, это величайшая хитрость Хаоса. Именно так он ослабляет и сбивает с толку своих соперников. Порядок обычно неуклонно движется вперед к ясной цели. Хаос же знает, как обойти стороной и зайти с неожиданного угла, воспользоваться моментом, зачастую вообще обходясь без прямой конфронтации. Именно поэтому он так привлекает подобных нам.

– Так вы не хотите, чтобы правил Порядок?

– Без Хаоса мы не смогли бы существовать. По характеру я склонен служить Порядку. Но разумом и как участник Игры Времени я служу Хаосу. А вот душа моя служит Равновесию.

– Отчего же так, сударь?

– Оттого, что Равновесие лучше всего отвечает интересам человечества.

Мы продолжали ехать рысью по неглубокому пыльному ущелью. Кусты боярышника пытались расти во впадинах, но по большей части нас окружали лишь голые скалы. Заставив коня перейти на спокойный шаг, Лобковиц развернулся в седле и протянул мне белую глиняную трубку и кисет. Я отказался. Он наполнил чашу, придавил табак пальцем и, снова усевшись в седло, указал на горизонт.

– Думаю, мы движемся в правильном направлении. И если продолжим ехать с такой же скоростью, то скоро доберемся до места.

– Какого места?

Почти извиняющимся тоном князь Лобковиц произнес:

– Теперь я уже могу вам сказать. Если нам повезет, мы приедем в город Какатанава.

– А почему мы не могли отправиться вместе с индейцами-какатанава, когда они возвращались домой?

– Потому что их путь – не наш путь. Если я рассчитал верно, мы найдем их через много лет после того, как они вернулись к себе. Эти воины – бессмертные хранители Равновесия.

– Но почему мы все из разных отрезков истории, князь Лобковиц?

– Вообще-то не истории, друг мой, ибо история – это всего лишь утешительные сказки, которые мы рассказываем, чтобы не сойти с ума. Мы все из разных частей мультивселенной. Мы появились на разных побегах, которые выросли на одной большой ветви, каждый побег – один из возможных миров, и растут они не во времени и пространстве, как мы это воспринимаем, а на Поле Времени, сквозь множество измерений. На Поле Времени все события случаются одновременно. Пространство же – лишь одно из измерений времени. Эти ветви мы называем сферами, или мирами, и они отделены друг от друга – обычно масштабом, так что ближайший к нам мир либо слишком велик, либо слишком мал, и мы его просто не можем увидеть, хотя физические различия между этими мирами почти незаметны.

Князь Лобковиц искоса взглянул на меня, словно хотел понять, улавливаю ли я ход его рассуждений.

– Но иногда случается, что ветра лимба дуют по всей мультивселенной, перебрасывая ветви вперед и назад, спутывая их и сбрасывая вниз. А мы, участники Игры Времени или другие существа, которые каким-то образом взаимодействуют с мультивселенной, лишь пытаемся сохранить стабильность и делаем все, чтобы, когда эти ветра дуют, ветви оставались здоровыми и крепкими, не сталкивались друг с другом, не размножались, создавая миллион разных и, по сути дела, умирающих побегов. Также мы стараемся не позволять ветвям разрастаться и становиться слишком толстыми и тяжелыми, ведь в этом случае весь сук может сломаться и погибнуть. Поэтому мы поддерживаем равновесие между радостным умножением Хаоса и упорядоченными сингулярностями Порядка. Мультивселенная – это древо, Равновесие находится в древе, древо в доме, а дом стоит на острове посреди озера…

Лобковиц словно вышел из транса, в который ввел себя произнесением этой ритмичной мантры. Встряхнулся и посмотрел на меня со смущенной улыбкой, словно я застал его за делом, не предназначенным для посторонних глаз.

И это все, что он мне рассказал. Я преисполнился оптимизма, поскольку теперь ждал, что он и дальше станет отвечать на мои вопросы, так как ему представилась такая возможность. Вероятно, он расслабился потому, что мы приближались к тому месту, где Уне угрожала таинственная опасность. Если уж даже Лобковиц настроен оптимистично, то у нас все шансы попасть туда и спасти ее.

Мы вновь перешли на галоп, словно скакали по мягкой почве заброшенной сельской местности, однако песчаник теперь начал плавиться, превращаясь в отвратительную, медлительную лаву под копытами нихрэйнских коней. Запах наполнил ноздри, угрожая забить легкие, но, пока мы пробирались по неспокойному оловянного цвета морю к далекому, блестящему, словно эбеновое дерево, слишком гладкому для копыт обычных смертных скакунов берегу, я ни разу не испугался. Нихрэйнские скакуны привычно бежали по скользкой поверхности. Пригнувшись, когда на нас надвинулись огромные деревья, мы обнаружили себя в ароматном сосновом бору, пронизанном лучами вечернего солнца – они отбрасывали глубокие тени и вызывали течение древесных соков. Лобковиц позволил своему коню остановиться и пощипать невидимую траву, а сам поднял голову, восхищаясь видом. Солнце заиграло на его румяном лице. В контрастном свете он казался идеальным памятником самому себе. Косые лучи света пробивались меж силуэтами деревьев, создавая великолепный узор. Я проследил за взглядом Лобковица, и на малый миг мне показалось, что я вижу в кронах совершенные черты юной девушки. Затем ветер качнул ветви, и видение исчезло.

Лобковиц повернулся ко мне и широко улыбнулся.

– Это один из тех миров, что готовы измениться в соответствии с нашими желаниями и принять любую форму, какую мы захотим. Но это-то и опасно, так что нам лучше отсюда убраться как можно скорее.

Мы понеслись рысью по холмам с редкой растительностью, по долинам, заросшим лесами, и выбрались на широкую равнину. Сереющее небо нависло над нами, холодный ветер трепал гривы лошадей. Лобковиц помрачнел и оглядывался, словно ожидал нападения врагов.

Тучи двинулись в нашу сторону, густые и черные, они зависли над горизонтом. Вдалеке я разглядел высокие вершины горной гряды. Помолился о том, чтобы это оказалась северная часть Скалистых гор. Несомненно, великая равнина могла быть американской прерией.

Начался дождь. Крупные капли упали на мою непокрытую голову. Я все еще был в той одежде, что дал мне Сепириз, и головного убора к ней не прилагалось. Я поднял над головой руку в перчатке, чтобы хоть как-то укрыться от дождя. Одежда Лобковица, разумеется, теперь идеально подходила для этой погоды, и мое неудобство его, кажется, забавляло. Он сунул руку в чересседельную сумку и вытащил тяжелый старый темно-синий морской плащ. Я с благодарностью принял его.

Вскоре я обрадовался плащу еще больше: северо-восточный ветер ударил по нам своим гигантским кулаком. Нихрэйнские кони упрямо продолжали бежать вперед, не снижая скорости. Их мощные мускулы напряглись сильнее – первый признак усталости. Вокруг нас тянулся бесконечный вельд. До сих пор мы не увидели ни бобров, ни птиц, ни оленей. Когда ветер завыл так яростно, что даже мой жеребец перешел на осторожный шаг, облака немного расступились. Красные солнечные лучи ненадолго осветили равнину, и мы увидели стадо оленей, спасавшихся от ветра. Первые животные, которых я здесь увидел, – и они явно пытались сбежать из этой местности. Интуиция подсказывала, что мы направляемся совсем не туда, куда следовало бы. Когда ветер немного стих, я поделился своим наблюдением с Лобковицем. Князь озабоченно нахмурился и подтвердил мои опасения: мы направлялись в самое сердце урагана. В Европе они случаются редко, и я не представлял, что нас ждет. Единственное, что я понимал: нам нужно срочно найти убежище.

Лобковиц подтвердил, что обыкновенно так и следует поступать.

– Но не в этот раз, – сказал он. – Он все равно найдет нас, и мы окажемся еще беззащитнее. Нужно продолжать ехать дальше.

– Кто нас найдет?

– Шоашуан, Владыка ветров. Он возглавляет опасный союз.

И тут же ветер вновь по-бычьи взревел, словно хотел заглушить слова моего друга. Гигантские пальцы дождя барабанили по нашим спинам, пока мы рысцой пересекали с равной легкостью болота, реки и луга. Единственной силой, которая могла замедлить нас, был жестокий, беспощадный ветер. Казалось, он привел с собой орду кикимор, и они дергали меня за одежду и дразнили коня. Я почти слышал их каркающий надрывный хохот.

Теперь мы ехали с Лобковицем рядом, стремя к стремени, чтобы не потерять друг друга в такую погоду. Время от времени он пытался говорить, перекрикивая ветер, но это оказалось невозможным. Когда кони перешли на шаг, я почти сразу заснул в седле. Тело мое ломило, но животные были неутомимы. Кажется, только так они и отдыхали.

Миля за милей прерия сменилась невысокими холмами, они переходили в горы, а те постепенно становились выше, пока высокой рваной грядой не взмыли к небесам. Как только мы достигли предгорий, ветер сдался. Тучи вдруг расступились – солнце как раз начинало заходить, и горы окрасились яркими пламенеющими вспышками охры, меди, сиены и темного пурпура, с лентами темного-желтого и алого. У каждой горной цепи своя особая красота, но такие восхитительные цвета я видел только в Скалистых горах.

– Теперь мы должны быть более чем осторожны.

Князь Лобковиц спешился на склоне и повел коня к широко разинутой пасти пещеры, находившейся выше.

– Сегодня ночью мы укроемся здесь и постараемся выспаться. Нужно быть бодрыми. И спать нам лучше по очереди.

– По крайней мере, этот проклятый ветер стих.

– Да уж, – отозвался Лобковиц, – но он все равно остается нашим главным врагом. Он хитер. Порой вроде бы исчезает – но тут же снова нападает с другой стороны. Он любит убивать. Чем больше он пожирает за раз, тем больше радуется.

– Дорогой мой Лобковиц, «он» – всего лишь неразумная сила природы. У «него» планов и замыслов не больше, чем вон у тех скал.

Лобковиц несколько встревоженно посмотрел на скалы. Затем покачал головой.

– Эти не зловредны, – сказал он. – Они придерживаются Равновесия.

Я все больше убеждался, что мой дальний родственник слегка эксцентричен. И хотя он мог привести меня к Уне и вернуть нас в целости и сохранности домой к детям, я продолжал подшучивать над ним. Я не всегда мог понять, что и как он видит, и вспоминал о фантазере и провидце Блейке, что обитал в мире столь же реальном, как и мир тех, кто над ним насмехался. Несомненно, я стал относиться к людям, подобным Блейку, с большим уважением, когда понял, что его мир был для него так же реален, как и мой для меня. И все-таки, как современный человек, я не верил в особые обстоятельства встреч и разговоров с ангелами.

Лобковиц развел внутри пещеры небольшой костер. Дым тянулся к узкой щели в конце пещеры, которая, несомненно, вела в большую систему.

Как и все опытные путешественники, князь возил с собой лишь самое необходимое и, казалось, ни в чем не нуждался. Из муки, что он держал в одном из глубоких карманов камзола, в маленьком ящичке для пороха, Лобковиц напек чего-то вроде лепешек.

Я спросил, почему его так тревожит ветер. Конечно, он ледяной, но ведь, в конце концов, он не может превратиться в торнадо и унести нас. Я отправил в рот первый кусок; лепешки оказались восхитительными.

– Это потому, что Владыка Шоашуан сейчас занят сразу несколькими делами. Если бы он собрал всю свою силу и направил ее на нас, мы бы с вами уже, несомненно, погибли. Но его внимание занято чем-то другим.

– Кто же эта сущность, способная управлять ветрами?

– Когда-то давно он заключил с вашей семьей договор о взаимной защите, но это произошло в совсем другом мире. Владыка Шоашуан – элементаль, который не служит ни Порядку, ни Хаосу. В настоящее время он, по всей видимости, вступил в союз с нашими врагами, и это значит, что вскоре нам придется бросить ему вызов. Прямо сейчас Белая Буйволица сражается против него, на нашей стороне, именно поэтому он так слаб. Белая Буйволица – самая могущественная из всех врагов Владыки Шоашуана, но она не сможет слишком долго его сдерживать. Его союзники набирают мощь, растет их число, и расширяется круг сил, которыми они могут повелевать. Владыка Шоашуан начинает чувствовать вкус свободы.

Лобковиц говорил о Высшем Владыке, как о старом знакомом, и я даже начал подозревать, не служит ли он сам этой твари. Решил, что лучше не задавать ему лишних вопросов, и не стал расспрашивать. Может быть, он вообще подразумевает какого-то человека или говорит о тотеме.

Я привык, что порой приходится проявлять терпение и ждать. Князь сказал, что мы люди случая и реагируем, когда судьба предоставляет нам возможности, стараясь их использовать. Именно поэтому, как говорил Пушкин, интуиция так важна для игрока.

Я отвлекся. Мысль о том, что Уна совсем близко, не давала мне уснуть. А потом я постоянно просыпался, торопясь вернуться в седло и добраться до нее как можно скорее, но Лобковиц уже упоминал, как мало значит в этом деле обычное время. Гораздо важнее сделать верный выбор и поступить правильно, когда представится возможность. Он снова упомянул Пушкина, сказав, что поэт стал бы хорошим членом Гильдии Времени, хотя и был всего лишь любителем. Лучшие игроки, как он сам, обычно весьма осторожные профессионалы, которые выигрышами зарабатывают на жизнь.

Я сказал князю Лобковицу, что он не кажется мне похожим на шулера. Тот рассмеялся и ответил, что я бы удивился, узнав, какая у него репутация в кофейнях Лондона, где играют во все что можно. Уложив вычищенные приборы, князь рекомендовал мне по возможности выспаться, чтобы быть готовым к тому, что принесут нам следующие несколько дней.

Проснулся я вскоре после рассвета. Вышел из пещеры в холодное осеннее утро. Туман рассеялся, и я увидел восхитительный пейзаж, которого касались лучи восходящего солнца. Мне захотелось раскинуть руки, встав лицом на восток, и запеть одну из тех песен, которыми индейцы приветствуют возвращение солнца.

Лобковиц поднялся вскоре после меня. Закатав рукава до локтей, он приготовил на завтрак бекон и фасоль. От свежего рассветного воздуха у меня разыгрался аппетит, да и пахло очень вкусно. Князь извинился за так называемый «завтрак ковбоя», но мне он показался замечательным, я бы съел и больше, если б дали. Я спросил Лобковица, как долго нам еще придется ехать, прежде чем мы увидим Уну. Он точно не мог сказать. Сначала нужно было сходить на разведку.

И лишь тогда я заметил, что кони исчезли. Наши седельные сумки и оружие лежали внутри пещеры. Словно совестливый конокрад положил их туда, перед тем как увести коней.

Лобковиц подбодрил меня:

– Они вернулись в Нихрэйн, потому что понадобятся для другого путешествия вашего предка и альтер-эго, Элрика из Мелнибонэ. На территории, которую мы собираемся исследовать, невозможно ездить верхом. Коней там не существует.

– Вы хотите сказать, мы очутились в доколумбовой Америке?

– Вроде того. – Князь по-дружески положил мне руку на плечо. – Вы идеальный спутник, граф Улрик. Я знаю, что вам не терпится получить как можно больше информации, но, пожалуйста, поймите, что я могу открыть вам лишь совсем немногое, чтобы не изменить будущее и не ослабить ветвь. Поверьте, в определенном смысле я питаю к вашей жене такую же любовь, как и вы. Более того, от успеха нашего предприятия зависит, выживет ли она, так же как и наше выживание зависит от того, насколько повезет ей. Многие ветви сплетаются вместе, образуя одну крепкую, граф Улрик. Но это во многом зависит от умения и удачи.

– Мне потребуется время, – сказал я, – чтобы начать воспринимать себя побегом.

– Ну, – он многозначительно подмигнул мне, – тогда лучше представьте, что на время ваша душа присоединится к небольшой компании тех, кто может сохранить Космическое Равновесие и спасти мультивселенную от полного исчезновения. Ну как, теперь чувствуете себя более важным?

Я кивнул; смеясь, мы собрали наши сумки и пружинящим шагом вышли на горную тропу, восхищаясь вершинами и расстилающимся под нами лесом, поражаясь множеству диких зверей, живущих там. От прекрасного вида и на душе как-то полегчало. Красота придавала мне сил больше, чем меч.

Лобковиц шел, опираясь на кривую палку. Я для равновесия нес клинок на спине. Превосходно выкованный, он казался легче, чем был на самом деле. Должен признаться, я всегда считал, что люгер или вальтер – оружие куда более надежное, чем меч, но мне довелось увидеть, что происходит, когда кто-то пытается стрелять в мире, где огнестрельного оружия не существует.

Пока мы шли, нам было тепло и уютно, но как только остановились, холодный ветер сразу пробрал до костей. Еще не закончился первый день пути, а мне на лицо уже падал легкий снежок. Мы неуклонно двигались к зиме.

Я сказал, что она, видимо, наступит для нас очень быстро.

– Да, – согласился Лобковиц. – Мы идем против того, что вы обычно воспринимаете как течение времени. Можно сказать, мы возвращаемся к Рождеству.

Я собрался было ответить на его причудливое замечание, но тут узкий горный проход перегородило бледное лицо около семи футов высотой. Великан с высоты своего роста смотрел прямо на нас. Вглядевшись, я понял, что лицо вырезано в камне, пусть и весьма реалистично. Что за могучая сила поместила огромную каменную голову прямо на нашем пути, заградив тропу? Голова смотрела на меня с улыбкой, в сравнении с которой улыбка Моны Лизы казалась широкой, и я вдруг обнаружил, что очарован. Я восхищался красотой статуи, гладил рукой шелковистый гранит, из которого ее изваяли.

– Что это? – спросил я. – Почему статуя перекрывает тропу?

– Это существо зовется ононо. В этой местности когда-то проживало целое племя. Вам не видны ни ноги, ни руки, они скрыты в том, что кажется вам одной толстой шеей. В нашем мире эти твари вымерли, но в Африке местные разновидности этих существ еще обитают. Радуйтесь, что оно окаменело. Ононо – жуткие, безжалостные враги. Да к тому же каннибалы.

Своим кривым посохом Лобковиц отодвинул камень к краю тропы. Он тут же закачался и улетел вниз. Я смотрел, как он катится по ущелью. Ожидал, что голова свалится в реку, однако она с шумом и треском ударилась о темные деревья. Отчего-то хотелось надеяться, что она приземлилась на что-нибудь мягкое. Тропа, пусть и разбитая, теперь лежала перед нами совсем свободная.

Лобковиц двинулся вперед с осторожностью – и не напрасной: как только тропа стала шире и завернула за скалу, мы столкнулись уже не с каменным стражником, а с живыми существами, подобными тому, что только что свалилось в пропасть. Их длинные веретенообразные, похожие на паучьи, руки и ноги выходили прямо из плеч. Огромные головы, острые зубы и большие круглые глаза – казалось, существа только что сошли с полотен Брейгеля.

Договориться с ононо не представлялось возможным. На тропе расположились шесть или семь особей. Нужно было либо драться с ними, либо отступать. Я предположил, что даже если мы уйдем, то рано или поздно нам все равно придется с ними столкнуться. Лобковиц обнажил чудовищную саблю, которую прятал под камзолом, с чувством вины и одновременно облегчения я выхватил из ножен Равенбранд. И тут же черный клинок взвыл от восторга и жуткой жажды крови. Он потащил меня навстречу врагу, Лобковиц двинулся следом, и мы ринулись в бой с этой ошибкой эволюции совершенно карикатурного вида.

Веретенообразные пальцы ухватили меня за ноги, и я взмахнул мечом и ударил первого ононо в лицо; голова его раскололась, точно тыква, забрызгав меня и его товарищей отвратительной смесью крови и мозгов. Черепа у существ оказались хоть и большими, но очень уж хрупкими. Еще два чудовища легли под ударами Равенбранда, который издавал вопли отвратительного, неприкрытого наслаждения кровью и душами. Я слышал, как мой голос издает боевой клич Элрика из Мелнибонэ:

– Кровь и души! Кровь и души для владыки моего Ариоха!

Часть меня содрогнулась в опасении, что, возможно, нет ничего хуже в этом мире, чем взывать к этому имени.

Но теперь верх одержал Элрик из Мелнибонэ. Набросившись на жутких ононо, я впитывал в себя их грубые жизненные силы. Их дикая кровь пульсировала во мне, наполняя омерзительной, но поистине неуязвимой энергией.

Вскоре почти все они погибли. Их дергающиеся руки и ноги разбросало по всей тропе. Некоторые летели вниз, к деревьям. Другие части тела раскидало по склону. Из всей своры осталось лишь двое – похоже, две молодые самки, – и они бежали сверкая пятками и наверняка больше не представляли для нас опасности.

Я облизнул губы и вытер клинок о жесткие черные волосы ононо. Поблизости князь Лобковиц осматривал тела, оставшиеся более или менее целыми.

– Последние представители Хаоса в этом царстве, по крайней мере на данный момент. Интересно, как бы они встретили своих ближайших родичей? – Он вздохнул, словно жалел напавших на нас, но побежденных тварей. – Все мы игрушки судьбы. Жизнь – это не план эвакуации, а дорога, которой не избежать. Даже если нам удастся изменить нашу историю, то не намного.

– Вы пессимист?

– Иногда даже малейшие изменения имеют огромное значение, – сказал Лобковиц. – Уверяю вас, граф Улрик, я самый настоящий пессимист. Разве такие, как я, не бросают вызов самой основе существования мультивселенной?

– Какой это?

– Некоторые считают, что единственная сила, определяющая существование, – это человеческая фантазия.

– Вы хотите сказать, что мы сами создаем себя?

– В мультивселенной есть и более странные парадоксы. Без парадоксов не существует жизни.

– Вы не верите в Бога, сударь?

Лобковиц обернулся и посмотрел на меня. Лицо его приобрело странное, шутливое выражение.

– Мне редко задают этот вопрос. Я верю, что если Бог и существует, то он одарил нас силой творить, а затем просто оставил. Если бы мы не существовали, ему пришлось бы нас создать. И хотя он не судит и не строит планов, он дал нам Равновесие или, если вам так больше нравится, идею Равновесия. Я служу Равновесию – и в этом смысле, вероятно, служу Богу.

Разумеется, я смутился. Я не хотел совать нос в религиозные убеждения других людей. Меня воспитали в лютеранской вере, но время от времени у меня возникали определенные вопросы и сомнения. Князь же исповедовал религию торжествующей умеренности с ясными целями, правила которой легко усваивались. Равновесие предлагало творчество и справедливость, гармоничное сочетание всех человеческих качеств.

Однако назойливый ветер, вновь принявшийся кусать непокрытые участки наших тел, гармония не заботила. Он хлестал нас ледяным дождем и мокрым снегом, ослеплял и пробирал до костей, но мы продолжали двигаться вперед по горной тропе. Она петляла среди громадных скал, проходила по узким гребням, по обеим сторонам которых зияли глубокие – в тысячу футов, а то и больше – пропасти.

Казалось, ветер нападает, когда мы беззащитней всего.

На некоторых склонах, высоко над нами, уже лежал снег. Я встревожился. Если пойдет сильный снегопад, нам конец. Лобковиц делал все, чтобы ободрить меня, но, похоже, и сам не слишком верил в удачу. Он пожал плечами:

– Нужно надеяться. «Надежда светит впереди, остался ужас позади, о ком я думаю, скажи мне».

Кажется, он снова цитировал кого-то из английских поэтов. Но лишь после этой его цитаты я понял, что все это время мы с ним общались по-немецки.

Откуда-то издалека раздалось тихое карканье.

Лобковиц тут же встрепенулся.

Мы обогнули огромную гранитную плиту и оглядели каскад горных вершин, что спускался к замерзшему озеру. Я, должно быть, ахнул. Помню лишь, как пар вырывался изо рта, и слышно было, как колотится сердце. Неужели это темница Уны?

Посредине озера я заметил остров. На нем возвышалось что-то вроде гигантской ступенчатой металлической пирамиды, она сверкала, отражая свет.

От берега к острову вела тропа, прямая и широкая; она сияла, как серебристая полоса, проложенная по льду. Что это? Какой-то монумент? Но он ведь слишком велик.

Ветер бросил горсть острых льдинок мне в глаза. Когда я наконец снова открыл их, озеро и окружающие горы скрылись в тумане.

Лицо Лобковица светилось от радости.

– Вы это видели, граф Утрик? Вы видели великую крепость? Город древа!

– Я видел зиккурат. Из чистого золота. Чей он? Майяский?

– Так далеко на севере? – засмеялся он. – Нет, насколько мне известно, тут обитают только пакваджи. То, что вы видели, – великий общинный дом какатанава, по примеру которого строили десятки культур. Граф Улрик, возблагодарите своего Бога. Мы прошли сквозь время, по дюжине извилистых тропинок в разных измерениях. Шансы были невелики. Но благодаря опыту и удаче у нас получилось. Мы нашли дорогу, что привела нас в нужное место. И теперь должны надеяться, что она приведет нас и в нужное время.

Лобковиц с широкой улыбкой поднял голову, с неба спустилась большая птица и уселась к нему на вытянутую руку. Ворон-альбинос. Я разглядывал его с огромным любопытством.

Ворон явно был сам себе хозяин. Он расхаживал по руке Лобковица, затем уселся у него на плече и взглянул на меня глазом-бусиной.

Судя по тому, как вел себя Лобковиц, я понял, что он даже не надеялся на успех. Я засмеялся, глядя на него. Сказал, что не слишком доволен своей судьбой. Он признал, что с самого начала считал, что нам выпали не лучшие карты в этой игре.

– Но мы все равно ими сыграли, в этом и секрет, не так ли? В этом вся и разница, дорогой граф!

Он ласково гладил горделивую птицу, что-то бормотал ей, видимо, приветствовал потерянного любимца. Я начал подозревать, что он немного спятил, поскольку не верил в то, что путешествие пройдет удачно. Он разрывался между желанием пообщаться с птицей и бросить еще один взгляд на золотой город-пирамиду. И я понимал его чувства. Потому что и сам разрывался: с одной стороны, меня завораживало это пополнение нашего отряда, с другой, мне хотелось пронзить взглядом клубящиеся облака и бросить еще хотя бы взгляд на крепость, но туман стоял такой плотный, что можно было увидеть лишь на несколько шагов вперед.

Стемнело еще до того, как мы решили остановиться на небольшой лужайке. Для укрытия мы натянули большой плащ над крепкими кустами, прочно укоренившимися в камне, и, к счастью, смогли разжечь небольшой костерок. Получилось довольно уютно, лучше, чем за все последнее время. Даже ручной ворон Лобковица примостился на верхушке куста с видимым удовольствием. Разумеется, я хотел, чтобы Лобковиц рассказал мне что-то новое, то, что он теперь мог открыть. Что угодно, лишь бы оно не повлияло на нашу тропу времени.

Он извинился, сказав, что нового очень мало. Идти нам осталось недалеко. Он хмуро взглянул на птицу, словно надеялся, что она даст дельный совет, но ворон уже уснул на насесте.

Лобковиц отчего-то осторожничал, вероятно, мы слишком близко подошли к цели, чтобы рисковать. Он сделал пару затяжек из глиняной трубки, чтобы успокоить нервы, и с удовольствием любовался темнеющими красновато-синими в сумерках горами, расчистившимся небом и сверкающими на нем колючими звездами.

– Однажды я путешествовал по мирам, которые почти полностью отражали мои настроения, – сказал он. – Этакий мрачный, почти хитклиффский[8] экстаз.

Он осмелел и сделался разговорчивей.

– Мы имеем дело с основами самой жизни, – сказал он. – Вы уже знаете о Серых Пределах – субстанции, которая составляет мультивселенную и по воле человека может обретать самые неожиданные формы. Она подпитывает мультивселенную, а та, в свою очередь, питает наши мысли и сны. Один вид жизни поддерживает другой. Взаимозависимость – это первое правило существования, а изменчивость – второе.

– Боюсь, я не в состоянии уловить все, что вы рассказываете, – вежливо произнес я. – И никак не могу сосредоточиться. По сути, мне лишь нужно узнать, насколько мы близки к спасению Уны.

– Если нам повезет, если хватит отваги и будут хоть какие-то преимущества, то думаю, что завтра мы пойдем по Сияющей тропе, которая ведет к острову какатанава. Нам должны встретиться еще трое. «Трижды три и трижды три, к Древу скрелингов приди», ха-ха! Это весьма сильное чародейство, дорогой Улрик. Тройки и девятки. Это означает, что все тройки должны совпасть и все девятки объединиться, чтобы создать могущественную силу, способную восстановить Равновесие. Но перед тем как мы увидим Золотой город изнутри, придется многое преодолеть.

Костер согревал нас всю ночь, а утром все, кроме нашего зеленого пятачка, покрывал легкий снежок. Мы аккуратно сложили пожитки, закрепили котомки и оружие, поскольку знали, как опасно спускаться по скользкой горной тропе.

Ветер вернулся еще до полудня и принялся хлестать нас со всех сторон, словно хотел лишить нас равновесия на горном склоне и сбросить в ущелье, полностью скрытое от глаз плотными белесыми облаками. Руками в перчатках мы крепко держались за трещины в скале и старались не рисковать и ступать медленно и осторожно.

Наконец мы спустились с горы в длинную долину, которая выходила на берег озера. В отличие от замерзшей воды, долина зеленела, снег тронул лишь вершины вокруг. Тут было намного теплее, особенно когда мы добрались до пожелтевших деревьев.

Лицо Лобковица застыло непроницаемой маской, он не отрывал взгляда от просвета между холмами, где сияла золотая пирамида.

Вскоре облака вновь расступились, и солнце засверкало на стенах невообразимо огромной крепости. Когда мы приблизились к ней, я осознал, какое это необычайное строение. Я видел зиккураты индейцев майя и пирамиды Египта, но это массивное здание возвышалось на десятки этажей. Едва заметные струйки голубого дыма поднимались над ним – вероятно, это местные жители разводили огонь в очагах. Великий город располагался внутри одного строения, возведенного посреди пустоши доколумбовой Америки! Сколько прекрасных цивилизаций возникло и сгинуло, не оставив почти никаких следов? Неужели и нас ждет такой же конец? А может, это естественный процесс мультивселенной?

Подобные мысли роились в моей голове, пока этой ночью я лежал и смотрел на россыпи звезд в небе надо мной. Уснуть было почти невозможно, но перед рассветом я наконец задремал.

А когда я проснулся, оказалось, что князь Лобковиц исчез. Свою саблю он забрал с собой, но седельные сумки оставил. К одной из них была приколота записка:

Приношу извинения. Мне пришлось вернуться, чтобы завершить незаконченное дело. Подождите меня один день, а затем продолжайте идти к сияющей тропе. И пусть ничто не заставит вас свернуть с пути.

Лобковиц.

Я думал, что ворона-альбиноса он тоже забрал, пока на миг не увидел, как птица кружит надо мной, но вскоре она скрылась, улетев дальше по каньону. Возможно, ворон следовал за Лобковицем?

Делать было нечего, оставалось лишь терзаться страхами, князя я прождал весь день и целую ночь. Он так и не вернулся. Я суеверно предположил, что мы слишком рано начали радоваться.

Горюя о своем товарище, я собирал наши пожитки. Куда подевалась птица? Полетел ли ворон за ним и его судьбой или двинулся другой дорогой? Затем я начал долгий путь к замерзшему озеру и серебристой тропе, которая вела через него.

Я молился, чтобы Уна наконец нашлась в великой золотой пирамиде, которую какатанава называли своим общинным домом.

Глава восемнадцатая

Ястребиный ветер

Тогда рассказал он о том, что он сделал,

Поведал о бойне, о вечной резне,

И все обагрилось, когда солнце село.

У. С. Харт. Тропа войны

Поначалу спускаться к берегу озера казалось на удивление легко. А затем, как обычно, поднялся ветер, и мне пришлось бороться, чтобы устоять на ногах. Он нападал на меня со всех сторон. Теперь и у меня появилось странное ощущение, что ветер не просто разумен, но, ко всему прочему, и ненавидит меня и пытается мне навредить. Тем решительнее стало мое стремление добраться до дна долины. Пронизывающий холод проникал сквозь несколько слоев одежды, он резал мою шею и бросал в глаза пригоршни ледяных иголок. Рука, которой я пытался прикрывать лицо, обветрилась и онемела.

Не раз на сложной части горной тропы возникший ниоткуда резкий порыв ветра пытался сбросить меня в глубокий обрыв, и временами ему это почти удавалось. Порой ветер бил меня кулаком в спину, в другой раз бросался в ноги. Я начал считать его дьяволом, злобной личностью, которая решила убить меня. В одно ужасное мгновение я едва избежал схода лавины, но продолжил идти, цепляясь за трещины и кустики травы, ветрище же рвал меня и метал, пытаясь сбросить со склона. Каким-то образом мне все-таки удалось спуститься в долину.

И вот я стоял на плоской земле и глядел на длинное узкое ущелье перед озером. На берегу я заметил несколько точек и надеялся, что одна из них – Лобковиц, который ждет меня.

Я не думал, что он предал меня и просто бросил. В ночь перед исчезновением он был в таком приподнятом настроении, ждал, что мы снова увидим проход и золотую пирамиду Какатанавы.

Чем ближе я подходил, тем сильнее меня впечатлял зиккурат.

С этого расстояния я уже мог заметить признаки того, что в нем обитают люди. Огромный сложно организованный город, способный бросить вызов любому из величайших городов Европы, и при этом весь в одном громадном строении! В разных частях пирамиды зеленели огороды, виноградники и даже маленькие деревья; от небольших костров в чистое небо поднимался голубой дымок. Повсюду кипела жизнь. Город полностью обеспечивал себя всем необходимым и выглядел совершенно неприступным. Он мог пережить тысячу осад.

Огромная стена окружала его основание. Высокая, способная выдержать любую атаку. Маленькие точки оказались людьми, которые суетились среди повозок, запряженных животными, перевозившими пассажиров и грузы. Чувствовались бурная деятельность, привычный порядок и непобедимая мощь. Если подобный город когда-нибудь и существовал в истории моего мира, то о нем сохранились лишь легенды. Как вообще можно полностью забыть о таком великолепном городе таких невероятных размеров?

В отличие от города, на берегу озера порядка не наблюдалось. Люди приходили и уходили. Казалось, между ними разгорелся спор. Я попытался разглядеть, кто с кем там спорит.

По неразумию я сосредоточил внимание на том, что происходило вдали, но не оглядел окружающую местность как следует. Ущелье сужалось. Тропа нырнула вниз и вывела на зеленую лужайку, укрытую легким снежком. Ее окружали скалы – возможно, когда-то это углубление было прудом или древним руслом реки. Я так сосредоточенно выворачивал шею, чтобы разглядеть людей на берегу, что попал впросак.

Я споткнулся, выронив оба узла – свой и Лобковица. Ноги заскользили, и я упал головой вперед.

Придя в себя, я обнаружил, что меня окружает большой отряд индейцев в полной боевой раскраске. Они появлялись из-за скал, сохраняя угрожающее молчание. И хотя внешностью они напоминали апачей или навахо, одежда их была как у индейцев, живущих в лесах, например ирокезов. Они явно намеревались убить меня. Но что-то в их облике казалось мне странным.

Когда они приблизились, с копьями и луками наготове, я вдруг увидел, насколько они малы ростом.

Я попытался сказать, что пришел с миром. Попытался вспомнить индейский язык жестов, который учил еще бойскаутом в Германии.

Но эти парни и не думали о мире. Коротышки выкрикивали непонятные ругательства и что-то приказывали мне. Вели они себя воинственно, но я не решался защищаться. Ни один из них не доходил мне даже до колена. Я попал в детскую сказку, в королевство эльфов!

Первое, что я сделал – вспомнил Гулливера; я засмеялся, однако брошенное копье, едва не угодившее мне в голову, не допускало двойственных толкований. Я все-таки решил попытаться избежать кровопролития.

– Я вам не враг! – прокричал я. – Я пришел с миром.

Мимо, словно пчелы, прожужжал целый рой маленьких стрел. Вряд ли они сознательно целились мимо. Я поразился тому, как плохо они стреляют – я ведь все-таки был довольно крупной целью. Индейцы явно перепугались. Сделав последнюю попытку урезонить их, я начал действовать, не задумываясь, без колебаний, с все возрастающим желанием уничтожать.

Я дотянулся рукой до спины и почти сладострастно выхватил из тяжелых ножен дрожащий, стонущий рунный клинок, ощутил черную шелковистую гладкость рукоятки, черная сталь ожила, почуяв кровь и души. Алые руны побежали по угольно-черному клинку, пульсируя и вспыхивая на стали, и меч завел свою жуткую, беспощадную песню. Мне показалось, что сталь бормочет какие-то имена, затем послышалась клятва мести. Благодаря этому мы с оружием стали еще ближе. Человек во мне ужаснулся всему этому и отстранился. А другая сущность внутри меня предвкушала восхитительный пир. Я каким-то ужасным образом слился с мечом воедино, черпая воспоминания из опыта Элрика из Мелнибонэ.

Я задохнулся от радости еще до того, как блестящий клинок забрал первую маленькую душу. Сильную маленькую душу. Они оказались беспомощными передо мной, но, несмотря на страх, не убежали. По крайней мере, не сразу. Крепкие тела облепили мои ноги, и мне пришлось взмахивать клинком с осторожностью, чтобы отсечь их конечности, охватывающие мои. Они вели себя так, будто дошли до предела и теперь им все равно, погибать или нет. Я начал наступать, прорываясь сквозь них, словно сквозь стаю крыс; они отступили, окружив то, что, по всей видимости, защищали.

Меня разбирало любопытство, хотя я продолжал убивать. Меч овладел моей волей. Он не собирался прерывать пиршество. И я понял, что он не остановится, пока не выпьет все души и не прогонит всю их кровь по моим жаждущим жилам. Часть меня наблюдала за моими действиями с сильнейшим отвращением, но она не могла контролировать ни жажду крови, ни руку, держащую меч. Я колол, резал, рубил – неспешно и уверенно, как человек, правящий бритву.

Маленькие люди проявляли чудеса бесстрашия, словно примирились с жестокой смертью, а может, даже стремились к ней. Они кидались на меня с томагавками и ножами, копьями и стрелами. Даже стреляли в меня из пращи живыми змеями. Я позволил им сражаться, раз таков был их выбор. Никакой яд не мог убить мелнибонийского аристократа. Нас вскармливают ядом.

Одним ударом меча, известного мне под именем Равенбранд, я сметал и змей, и стрелы. Он разил так быстро, что движения казались кровавой пеленой. Каменные дубины и короткие каменные мечи не могли даже поцарапать меня. Каждый пигмей умирал с воплем на устах, внезапно понимая, что его жизнь лишь подкрепляет меня. Убивая, я хохотал. Похищенная энергия переполняла меня, делая неуязвимым, подобно богам. Мне хотелось убивать все больше, и я радовался каждой новой похищенной душе! Пигмеи были малы – но почти что бессмертны, и их переполняла сверхъестественная жизненная сила. После грубых душ ононо кровь карликов приносила наслаждение. Она вливалась в меня до тех пор, пока я не почувствовал, что физическое тело мое больше не может удерживать ее, и сейчас она вырвется наружу.

Я продолжал драться и нападать. Хохотал над их мучениями и страхом. Убивал даже тех, кто пытался сдаться. Вдыхал сладость бойни. Большинство из них дрались с невероятной храбростью, предпочитая умереть отважно, так как знали, что смерть – это единственное их будущее.

Вверх-вниз поднималась моя рука и опускалась, движимая берсерковой жаждой крови, я преследовал воинов и продолжал убивать, даже когда большинство из них окончательно утратило боевой пыл. Остался лишь один отряд. Со щитами из буйволиных шкур и копьями с кварцевыми наконечниками они собрались вокруг пары больших валунов и, как и их павшие товарищи, явно намеревались стоять до конца.

Я поместил кончик лезвия между ног ближайшего воина и дернул вверх; острый как бритва меч аккуратно разрубил его на две части. Он скулил и дергался, точно кошка в руках живодера. Большинству пигмеев я просто отрубил головы. Тяжелая, четкая, механическая работа. Существа оказались намного плотнее и крепче, чем казались.

Наконец остался лишь тот, кого так защищали пигмеи. Он лежал между валунами на примитивных носилках. Умудренный жизнью старец. Вокруг него повсюду были свалены тела воинов. Никто не остался в живых. Маленькие безголовые трупы, словно зарезанные цыплята. Старику, окропленному кровью своего народа, было не меньше ста лет. Тонкая кожа его напоминала папиросную бумагу, пальцы – куриные косточки. Живой труп, мумия, освобожденная из бинтов, скорлупка, бывшая когда-то человеком, пожелтевшая и уходящая в небытие, которую никто не станет оплакивать. Но в глазах его еще горела жизнь, губы двигались, он с усилием шептал что-то сквозь боль, но я почти ничего не мог понять. Может, это искаженный старофранцузский диалект? Я давно понял, что в мультивселенной не стоит совершать ошибку, пытаясь определить язык.

– Неужели ты отберешь у нас последнюю честь, Среброкожий? – Он злобно посмотрел на меня, пытаясь поднять руку, которая трясла кровавую погремушку, украшенную черепами каких-то мелких животных. Ему оставалось лишь насмехаться. – Твой народ все у нас отобрал. Ты не оставил нам ничего, кроме позора, и мы заслуживаем смерти.

Он был слаб и смирился со смертью. Не было необходимости приканчивать его. Мне всегда претило убивать беспомощных, хотя в детстве из-за этого в Мелнибонэ надо мной все смеялись. Старик уже был трупом, он дышал с трудом, медленно и прерывисто. Несмотря на все его страдания, он продолжал шипеть на меня с носилок, на которых лежал.

– Я Ипкаптам Двуязыкий.

Он был сед. Жизнь вытекала из него, но не благодаря мечу, который я уже вложил в ножны.

– Все мои люди мертвы? – спросил он.

– Все, кого ты послал против меня. Зачем ты хотел убить меня?

– Ты наш враг, Бледный Ворон, и знаешь это. У тебя нет души. Ты хранишь ее в теле птицы. И убиваешь нас нашим же железом. Ты украл наши сокровища и узнал все, что мог, о страстях наших хозяев. Имеет ли значение, где мы теперь и с чем встретимся? Все дерзания людей гибнут благодаря их жадности и глупости. На нас лежит человеческое проклятие, и мы исчезаем из этого мира. Будут ли рассказывать в легендах о том, как мы обманули сами себя, уверенные в своем превосходстве? Пакваджи пришел конец. В этом мире неподдельно важны лишь голод и внезапная смерть…

Речь истощила его силы. Я знаком попросил его замолчать. Но он сказал:

– Ты тот мужчина, которым стал мальчик?

Я его не понял, думал, он бредит. Но затем он ясно произнес:

– Лишь старики, женщины и дети оплачут пакваджи. Наше древнее племя примирилось с концом. Нас больше нет. Когда-нибудь даже наше имя будет забыто.

Теперь, когда жажда крови улеглась, мне хотелось утешить его, но я не знал, как это сделать.

Я преклонил колено среди кусков кровавого мяса, в которые превратил его людей, и пожал его увядшую руку, не снимая перчатки.

– Я не желал вам зла и пошел бы своей дорогой, если бы вы не напали на меня.

– Я знаю, – ответил старик, – но мы также понимали, что время нашей смерти пришло. Было написано, что черный клинок уничтожит нас, если мы позволим ему уйти. Все наши стремления обернулись крахом. Неисполненные клятвы высохли на губах погибших. Пришло время умереть. Все наши сокровища пропали. Похвальба оказалась пустой. Нас лишили даже чести. Нам нечем заплатить за свой позор. Поэтому мы погибли с честью, пытаясь вернуть черный клинок. Это ведь твой сын украл его?

Кожа на лице старика натянулась, как пергамент на кости. Глаза его сверкнули и потухли, прежде чем я успел ответить.

– Или ты другой, такой же, но другой?

Шаман приподнялся на носилках, пытаясь дотронуться до меня. Тихая песня полилась с его губ, я понял, что он говорит уже не со мной, а с духами, в которых верит. Он вглядывался в мир, который становился для него куда более реальным, чем тот, что он покидал.

Он умер, сидя с гордым видом, и не падал, пока я не уложил его и не закрыл ему глаза. Его люди погибли, как того и желали, с честью, в бою против старого врага. Их останки выглядели как хрупкие тела детей, и меня начали одолевать муки совести. Да, эти люди очень старались убить меня. Если бы они победили, то сейчас бы сдирали кожу с моего еще теплого тела.

Я даже не попытался похоронить их – оставил падальщикам, кружившим над головой, которых привлек ветер, пропитавшийся запахом крови.

Вскоре я наконец смог разглядеть, что находилось передо мной, но вопросов стало только больше. Я увидел огромного черного слона, на чьей спине находился паланкин с чем-то вроде каноэ из березовой коры вместо крыши. Рядом с животным стоял привлекательный индеец, чья одежда и украшения соответствовали традициям какатанава и были типичными для индейцев, обитавших в североамериканских лесах. Может, он могиканин? Я решил, что это вождь. Не обращая внимания на слетевшихся грифов, он внимательно разглядывал то, что лежало перед ним.

Зрелище это благодаря полному безмолвию выглядело еще хуже.

Черный, жуткий, безмолвный вихрь, тонкий и зловещий, сужавшийся книзу и похожий на перевернутую пирамиду, рос, становясь все шире и опаснее. Сущность эта, из замерзшего грязного воздуха, преграждала путь от берега к острову, а город, стоящий на его фоне, придавал всей сцене ужасающую гармонию. Серебристая тропа внезапно исчезла, словно смерч проглотил ее. Тропа на льду, ведущая к городу, тоже пропала. Казалось, я приблизился к самому сердцу мира. Но в сравнении с этим путешествие мое до сих пор проходило довольно гладко.

Все силы, противостоящие Равновесию, собрались здесь, чтобы защититься от его спасителей. Мы столкнулись не с противоборствующими философиями Порядка и Хаоса, а с духом лимба, неразумной, но сложной тварью, которая жаждала смерти, призывала ее, но не для себя, а для других. Она требовала, чтобы все мироздание обратилось в небытие, ибо только все мироздание могло сравняться с ее чудовищным эго. Когда все другие убеждения терпят крах, покончить с собой и убить как можно больше других существ остается единственным логичным выбором. Еще по событиям в нацистской Германии я знал, что эго таких созданий начинает разрастаться до тех пор, пока их личные мелкие, злобные мечты не превратятся во всеобщий кошмар.

Вопреки всему моему привычному скептицизму, сейчас я нисколько не сомневался в том, что эта замерзшая сила – сверхъестественный ураган. И, также вне всяких сомнений, он пытался преградить путь тем, кто вышел ему навстречу. Я понимал, что вижу магическое событие немалой важности. С того места, где я укрылся за скалами, я ощущал зло, полное жизни. Зло всего мира сосредоточилось в этом неподвижном вихре. Если бы я еще верил в Бога, то решил бы, что здесь находится само воплощение Сатаны. Отвага воина, противостоящего ему в одиночку, меня поистине поражала.

Вокруг разлилась жуткая, давящая тишина и полная неподвижность. Пройти вперед, казалось, совершенно невозможно. Я двигался будто не сквозь воздух, а сквозь плотную неподвижную воду.

Огромный зверь оказался мамонтом; как и индеец, он застыл, не успев завершить движения.

А затем в тени толстокожего шерстистого гиганта я увидел женскую фигуру. Положив стрелу на тетиву, она целилась в торнадо. Хрупкие плечи покрывал белый плащ – она отбросила его назад, чтобы не мешал стрелять.

Время тоже остановилось. Даже я сам начал двигаться гораздо медленнее.

Я заставил себя пройти вперед, надеясь, что глаза меня не обманывают и женщина – та, о ком я думаю.

Приблизившись, я окончательно в этом убедился. Это была Уна! Я попытался двинуться в ее направлении, но на меня обрушился мощный, оглушительный шум. Словно кто-то дул в трубы, и звук эхом распространялся по всем измерениям мультивселенной. Эхо звучало целую вечность.

Вихрь завизжал, дрогнул и яростно закрутился. Он снова двигался! Я разглядел внутри него злобные лица и конечности.

Волосы мои и одежда развевались. Я чувствовал, как меня засасывает, хватает, изучает. Ветер стал еще более агрессивным. И все происходящее ожило.

Сквозь завывания ветра послышалось мелодичное, чистое звучание флейты. Жена моя накладывала стрелу на тетиву. Я не стал звать ее, опасаясь отвлечь. Что она собирается сделать? Неужели думает, что может убить вихрь, сверхъестественный вихрь, если уж на то пошло, одной стрелой? Почему так спокойно идет навстречу смерти? Разве она не понимает, насколько сильна эта тварь? Или же она находится в трансе? Видит сон во сне?

И кто – или что – издало трубный глас, который я услышал раньше?

Инстинкт вновь одержал победу над волей, и я не раздумывая бросился к тропе, умоляя Уну остановиться, подождать. Но она не слышала меня из-за ужасного воя торнадо. Она шла очень странно, неестественно медленно.

Может, она все-таки в трансе?

Высокий индеец, кажется, узнал меня. И попытался остановить, подняв руку.

– Только она одна может пройти по Сияющей тропе по льду. Когда она пройдет, тогда и мы сможем. Но она идет навстречу Ветрам мира. Ветра совершенно обезумели. Она идет против Владыки Шоашуана.

Я тоже что-то прокричал ему, но воздушные потоки сорвали слова с губ и унесли.

Неожиданный порыв холодного ветра ударил мне в лицо и на мгновение ослепил.

Когда же я смог снова открыть глаза, Уна исчезла. Я почувствовал, что кто-то подбирается ко мне со спины.

Индеец взобрался на спину мамонта. Позади него в сторону берега шагала группа воинов; они выглядели так, словно сошли с подмостков спектакля «Гибель богов». Не считая того, что не все из них являлись скандинавами, передо мной стояла банда самых отвратительных, грубых викингов из всех, что я когда-либо видел. Я мгновенно схватился за меч.

Их вождь шагнул вперед. На нем был серебристый зеркальный шлем. Я уже видел его раньше, и я узнал этого человека. И в глубине моей души, хотя и вместе со страхом, зрело удовлетворение от сознания собственной правоты. Интуиция меня не подвела: Гейнор Проклятый снова вернулся.

Если бы я не узнал его по шлему, то все равно понял бы, кто это, по утробному издевательскому смеху.

– Ну-ну, кузен. Вижу, наш друг услышал звуки моего рога. Кажется, он доставил тебе хлопот. – Он поднял изогнутый бычий рог, покрытый узорчатой медью и бронзой, который висел у него на поясе. – Я протрубил уже во второй раз. А когда сделаю это в третий, всему придет конец.

И в этот миг он выхватил свой клинок. Он был черный. Он выл.

Меня охватило отчаяние. Я должен помочь жене. Но если я сделаю это, то Гейнор и его банда головорезов нападут на меня сзади.

Не раздумывая, я выхватил меч из ножен, словно Равенбранд овладел моей душой, сознанием и здравым смыслом.

Я начал наступать на викингов в доспехах.

Вновь раздался тонкий, сладкий напев костяной флейты. Эхо симфонией обволакивало окружающие пики. Гейнор выругался и с ненавистью обернулся на индейца – тот сидел по-турецки на холке мамонта и, закрыв глаза, играл на флейте.

Что-то происходило с мечом Гейнора. Он задрожал в руке хозяина, начал извиваться. Гейнор кричал на него. Схватил обеими руками, пытался овладеть им, но не мог. Неужели я прав? Неужели флейта в самом деле способна контролировать меч?

А затем мой собственный меч буквально потащил меня к тропе, по которой ушла жена. Позади меня раздавались крики Гейнора и его парней. Я молился, чтобы индеец отвлек их. Мне нужно помочь моей дорогой жене, моей любимой, единственной, кто придает мне душевное равновесие.

– Уна!

Голос мой унесло насмешливым ветром. Каждый раз, как я пытался позвать ее, ветер крал все звуки. Я ощущал лишь вибрацию меча, который каким-то образом звучал в унисон с ураганом. Неужели у меня в руках меч-предатель? Может быть, клинок хранит верность завывающему черному вихрю, в чьей глубине я теперь мог разглядеть злорадное лицо – оно предвкушало, что сделает с одинокой женщиной, которая все еще шагала к нему, со стрелой на натянутой тетиве, решительно, словно собиралась подстрелить оленя.

Черный туман начал разливаться вокруг смерча. Длинные щупальца потянулись к Уне, окружили ее, она перепрыгивала их, словно девочка, играющая в классики, и продолжала целиться.

А затем она выпустила стрелу.

Гигантская перевернутая пирамида из воздуха и пыли закричала. Внутри нее раздалось нечто вроде смеха, и от этого звука у меня в животе все свернулось узлом. Я побежал быстрее, пока не оказался на тропе, которая двигалась под ногами, словно ртуть. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы сохранить равновесие и понять, что не обязательно утопать в этой субстанции. Прилагая усилия, я мог идти по ней. А если еще чуть-чуть постараться, то и бежать.

И я побежал, когда Уна выпустила вторую стрелу, а затем и третью в течение нескольких секунд. Три стрелы образовали углы треугольника на лице вихря. Он разъярился, начал брызгать пеной, пытаясь избавиться от стрел. В глазах его светился разум, но, казалось, он совершенно потерял над собой контроль. Владыка Шоашуан продолжал ухмыляться и хохотать, щупальца его сворачивались, становились все более упругими, когда он тащил мою жену в свое чрево.

Флейта прозвучала в третий раз.

Уну резко выбросило из тела смерча. Вероятно, стрелы вместе с флейтой сотворили чудо. Она отлетела на Сияющую тропу, рухнув крошечной кучкой костей, прикрытой ярко-белыми одеждами из буйволиной шкуры, и осталась лежать на мерцающей серебром полосе.

Я прокричал ее имя, пробежав мимо: у меня не было времени, чтобы понять, жива ли она, – я решил отомстить этой твари и помешать ей снова наброситься на мою жену.

Меня поглотил рвущий уши крик, легкие наполнил смрадный запах, и я предстал перед мерзейшей харей – она ухмылялась мне из глубины урагана. Тварь облизнула темно-синие губы, открыла желтую пасть и высунула язык, готовясь сожрать меня.

Но мой Равенбранд разрубил зеленовато-коричневый язык на две части, взвизнув от радости, словно гончая на охоте. Еще одно движение клинка – и язык четвертован. В жутком взгляде вновь вспыхнуло понимание, словно смерч осознал, что имеет дело не с простым смертным, а с полубогом – ибо, когда меч прикипал к моей плоти, я не мог уже быть никем другим. Лишь смертным, получившим силы богов и уничтожающим их.

И не меньше.

Я захохотал, глядя в его округлившиеся глаза. Ухмыльнулся, изображая его окровавленный рот, пока он заглотил свой разрезанный язык и пытался придать ему новую форму. И пока он тратил силы на восстановление, я ударил снова, на этот раз прямо в горящий глаз, разрубая тонкий сосуд, бегущий по зрачку. Чудовище стонало и бранилось от боли и гнева. Стрелы Уны ослабили его.

Я ударил по дымчатым щупальцам, словно они были плотью и меч мог разрубить их. Но Владыка Шоашуан непрерывно восстанавливался и преображался, все время принимая внутри перевернутого конуса новые формы, словно пытался найти лучший способ меня уничтожить.

Но он не мог этого сделать. Я напитался похищенными душами множества убитых мною совсем недавно. Свежими душами, которые не пришлось делить ни с какими демоническими владыками. Я ощутил знакомый жуткий экстаз. Ощутив его раз, будешь всегда бояться ощутить его снова – и при этом жаждать, поскольку забыть невозможно. Жизненная сила убитых подкрепляла мое человеческое тело, превращая его в сверхъестественный проводник темной энергии меча. Об Уне как о сопернице забыли. Теперь я принадлежал мечу без остатка.

Меч вонзился глубоко в чрево твари. Только Равенбранд знал, куда надо бить, потому что только он находился в том же мире, что и демон-владыка, чьи силы я и сам когда-то пытался обуздать. Но теперь у меня не осталось подобных амбиций. Я сражался за свою жизнь и душу.

Темная энергия вливалась в меня, обостряя ощущения. Я почувствовал себя невероятно живым. В полной боевой готовности. Я отбивал щупальца, пытавшиеся схватить меня. Бешено хохотал. Снова и снова вонзал меч в голову, и тело вихря извивалось, выло, кричало и билось, угрожая уничтожить горы.

Кем бы я ни был, самим собой или Элриком из Мелнибонэ, я держался за них изо всех сил, хотя казалось, что в этот миг тысячи других личностей притягивались к нам. Притягивались благодаря силе Черного меча. Может ли из зла получиться добро, как часто бывает, когда зло получается из добра? Это даже не парадокс, а непреложный факт человеческого существования. Держа меч двумя руками, я перерубил то, что, вероятней всего, было яремной веной твари, и мои усилия были вознаграждены. Смерч неожиданно сдулся, превратившись в широкое грязное облако, меня же с ног до головы покрывало то, что находилось у него внутри, – его кровь. Зеленая липкая жижа сковывала каждое движение, несмотря на мою невероятную силу, она застывала плотной коркой на теле.

Я нанес твари опасный удар, но теперь и сам стал беззащитен; ветер кружил меня, а затем бросил на Сияющую тропу, как прежде отбросил мою жену. Я упал, сбитый с ног, но меч из руки не выпустил, успел подняться в тот самый миг, когда увидел, что на меня несется чудовищный белый буйвол.

Инстинкты и природная кровожадность клинка сработали одновременно. Я поднял большой черный боевой меч, словно вертел, и пронзил мощную грудь бизона. После второго удара бизон упал. После третьего кровь хлынула на лед.

Я победно обернулся, ожидая благодарности тех, кого спас. Но лицом к лицу столкнулся с вновь прибывшим. Белолицым и красноглазым, таким же, как и я. Он мог бы быть моим сыном – на вид ему было не больше шестнадцати. На лице его было выражение недоверчивого ужаса. Что не так? Разумеется, это был тот же самый мальчишка, которого я видел на острове. Но кто он? Не сын мой и не брат. И все же мрачное лицо несло все признаки фамильного сходства.

– Итак, – сказал я, – враг повержен, господа. Что еще нужно сделать? Ответом мне было молчание.

– Что, приключения вам не по зубам? – Я все еще ощущал эгоцентрическую эйфорию – она пришла, когда я пролил столько крови.

А затем я понял, что индеец и альбинос смотрят на меня с такой серьезностью, словно я совершил ужасную ошибку или даже преступление.

Индеец шагнул вперед. Он протянул руку, вырвал у меня меч и бросил его на тропу. Затем заставил меня повернуться и показал, что лежит за моей спиной.

– Она должна была провести нас по льду. Только Белая Буйволица может пройти по Сияющей тропе. А теперь она мертва.

Это была Уна. Ее белая накидка из буйволиной шкуры обагрилась кровью. На теле зияли три раны от меча. Они находились именно там, куда я ударил белого буйвола.

Постепенно весь ужас того, что я совершил, дошел до меня. Я поднял меч и отбросил его подальше на лед.

Она пришла, чтобы спасти меня, но в безумстве сражения я убил собственную жену!

Глава девятнадцатая

Сияющая тропа

Возвела она град золотой, когда Рим еще ползал в грязи,

Философские снились ей сны, когда Греция в люльке лежала,

Испытала все страсти она, пока не пришел Человек.

Длилась слава ее слишком долго, пока не начался закат.

Остин. В дни древние мечтала Атлантида древняя

Не веря своим глазам, я подошел к хрупкому телу. Неужели я действительно убил свою жену? Я молил о том, чтобы все это оказалось иллюзией, а не странным животным, которое я поразил мечом.

Побежденный ветер улетел, после него осталась глубокая торжествующая тишина. Я слышал свои шаги по серебристой тропе, чувствовал сладковато-соленый привкус крови, когда встал на колени и потянулся к еще теплому, знакомому лицу.

Меня сбили с ног. Юноша-альбинос, которого я впервые увидел на острове, наклонился и быстро завернул мою жену в бизонью шкуру. Не раздумывая, бросился он к великому городу-пирамиде. Пока он бежал, серебристая тропа появлялась прямо перед ним – и не исчезала за его спиной. Я поднялся, чтобы последовать за ним, но у меня не было сил. И меча тоже не было. Похищенная энергия утекала из меня.

Я споткнулся и упал на неустойчивый грунт. Руки погрузились в серебристую ртуть. Я пытался ползти. Мой горестный крик разносился по всем мирам.

Потом появились Лобковиц и индеец, они склонились надо мной и помогли подняться.

– Он пытается спасти ее, – сказал Лобковиц. – Шансы есть. Вы видели? Даже в смерти она обладает силой прокладывать путь.

– Почему вы позволили мне… – Я заставил себя замолчать. Я никогда не обвинял других в своих ошибках, но на этот раз все было намного хуже, чем я мог себе представить. Когда воспоминания Элрика столкнулись с моими и объединились в общем чувстве вины, в душе возник ужасный резонанс. Только теперь я вспомнил, кем являлся на самом деле. Как Элрику удалось захватить надо мной власть? Я огляделся, ожидая, что он появится – таким же, каким впервые явился мне в концлагере. Но с тех пор наши отношения стали намного глубже.

Лобковиц кивнул индейцу:

– Айанаватта, сударь. Не возьмете ли вы его за другую руку?..

Айанаватта среагировал немедленно. Двое мужчин подняли меня на спину толстокожего зверя, который терпеливо ожидал нас, и сами оседлали его.

Теперь-то я понял, почему они так торопились.

Викинги возвращались. Они уже бежали к тропе, которой могли воспользоваться так же, как и мы. Они вновь собрались вокруг своего вождя в зеркальном шлеме, который все еще выглядел как мой побежденный враг – Гейнор Проклятый. Их голоса эхом разносились по льду. Неужели они гонятся за нами?

Я изо всех сил боролся, чтобы найти свой меч, но двое мужчин крепко держали меня, и я был слишком утомлен, чтобы сражаться с ними.

– Не бойтесь Гуннара и его компании, – сказал принц Лобковиц. – Мы успеем спрятаться в городе, пока они нас не догнали.

– Как только мы войдем в ворота, он не сможет причинить нам вреда, – согласился индеец.

Я с облегчением понял, что по крайней мере юноша с Уной на руках находится в безопасности. Он уже не бежал, а шел и, подойдя к воротам, исчез внутри. Я снова оглянулся. Гуннар – или Гейнор – все еще преследовал нас. Что-то странное происходило с масштабами. Преследователи либо находились очень далеко, либо были слишком маленькими по сравнению с гигантским мамонтом. Может, все это иллюзия или очередной сон? Стоит ли доверять своим глазам? Могу ли я верить своим чувствам? Я ощущал себя так, словно сильно увеличился в размерах и в то же время утратил тело. Кожа ощущалась как воздушный шар, который вот-вот лопнет. В голове все лихорадочно кружилось. Перспектива искажалась и менялась прямо на глазах. Мамонт уменьшился в размерах, потом увеличился. Меня замутило. Глаза болели, и я не мог больше держать голову.

Пока меня везли в город, я потерял сознание. К тому времени, как я пришел в себя, мы были за высокими стенами Какатанавы, и я вдруг ощутил себя в безопасности. Юношу с телом моей жены я не видел. К моему удивлению, большой двор вокруг гигантского города был совершенно безлюден. Но ведь раньше, когда я подходил к зиккурату, я видел своими глазами, как здесь кипела жизнь! Очевидно, все оказалось иллюзией, не имеющей смысла. Каким образом такой огромный город смог разом опустеть?

Даже мамонт казался удивленным – подняв свой огромный хобот, он мотал головой и махал бивнями, которые свистели в воздухе. На его трубное приветствие никто не ответил, лишь эхо металось меж пустыми ярусами и далекими вершинами.

Так где же какатанава, эти огромные индейцы, что привели меня в Бездну Нихрэйна и, в конечном итоге, в этот мир? Я попытался освободиться от дружеских рук, которые все еще держали меня. Мне нужно было найти того, кто смог бы дать ответ. Кажется, я сказал это вслух. А затем погрузился в глубокий сон. Но он не утешил меня. Он был столь же беспокойным и таинственным, как и моя жизнь.

Я увидел тысячу воплощений Уны, женщины, которую я любил, и во сне я убивал ее тысячу раз тысячью различных способов. Я тысячу раз раскаивался и испытывал невыносимое горе. Но во всей этой душевной агонии я, кажется, нашел крошечную ниточку надежды. Она выглядела как тонкая серая проволока, ведущая от трагедии к радостному разрешению, туда, где исчезал страх, затихал ужас, где все мечты становились реальностью. Не является ли Какатанава лишь другим именем Танелорна, смогу ли я здесь отдохнуть, возродить свою любовь и жизнь?

– Это не Танелорн, – сказал кто-то.

Проснулся я отдохнувшим. Сверху на меня смотрел черный гигант Сепириз. Он держал в руке кубок и протягивал его мне. Желтое вино. Я выпил его и почувствовал себя лучше. Но потом нахлынули воспоминания, и я соскочил с помоста, на котором лежал. Осмотрелся в поисках меча. Но, не считая возвышения, на котором я спал, комната оказалась совершенно пуста. Я выбежал в соседнюю, а затем через дверь, в коридор. Пусто. Ни мебели, ни жильцов.

– Это Какатанава?

– Да, это их город.

– Они сбежали? Я же видел…

– Вы видели то, что и все путешественники на протяжении многих веков. Вы видели воспоминания о городе, когда он был в самом расцвете. Теперь он умирает, и от народа остались лишь те, кого вы уже встречали.

– А где они?

– Вернулись на свои позиции.

– А моя жена?

– Она не погибла.

– Жива? Где она?

Сепириз пытался меня утешить. Он предложил мне еще вина.

– Я лишь сказал, что она не погибла, но не говорил, что она жива. Древо само по себе больше не обладает такой силой, как раньше. И чаша сама по себе больше не имеет такой силы. И посох. И щит. И клинок. И камень. Точка опоры исчезла. И только после восстановления Равновесия она сможет жить. Между тем надежда есть. Трижды три, едины мы.

– Позвольте мне увидеть ее!

– Нет. Слишком рано. Нужно еще кое-что сделать. И если вы не сыграете предписанную роль, то никогда ее не увидите.

Мне оставалось лишь довериться ему, хотя он явно что-то скрывал. Сепириз обещал мне, что я снова увижу Уну, но не сказал, что она может принять другое обличье.

– Вы понимаете, граф Улрик, что леди Уна спасла вам жизнь? – мягко спросил он. – В то время как вы храбро сражались с Владыкой Шоашуаном и значительно ослабили его, дочь крадущей сны нанесла ему последний, рассеивающий удар, и тот отправил элементаля во все двенадцать сторон света.

– Она выпускала стрелы, я помню…

– А потом, после того как вы неожиданно атаковали герцога-демона, думая, что спасаете ее, она снова помогла вам. Приняла облик Белой Буйволицы, которой суждено было проторить нам последнюю дорогу по льду. У нее огромный опыт борьбы с Владыкой Шоашуаном. Понимаете? Она стала Белой Буйволицей. Буйволица – прокладывает тропы. Она может проложить путь в новые миры. В этом мире она – единственная сила, которую боятся элементали ветра, поскольку она несет в себе дух всех духов.

– А есть и другие элементали?

– Они все объединились во Владыке Шоашуане, который всегда был могущественным и заключал множество союзов с воздушными элементалями. Но теперь он взял их в плен. И хотя двенадцать духов ветра побеждены его силой, они все еще могут преобразиться. В этом мире ему служат все ветры. Вот почему ему сопутствует удача. Он повелевает элементалями, которые когда-то были друзьями вашего народа.

– А потом перестали ими быть?

– Да, ибо их поработил этот безумный владыка. Вы должны понимать: элементали не служат ни Порядку, ни Хаосу, они верны только себе и своим друзьям. И лишь по случайности они служат Равновесию. А теперь им приходится против своей воли подчиняться Владыке Шоашуану.

– Почему он имеет власть над ними?

– Он украл Щит Хаоса, который, видимо, привел сюда вашу жену. Владыка Шоашуан подстерег ее и отобрал щит. Это было все, что ему нужно, чтобы сконцентрировать свои силы и победить ветра. Если бы не чары Айанаватты, ее бы вообще не было с нами! Его волшебная флейта от души послужила нашему делу.

– Владыка Сепириз, я обязался служить вашему делу, потому что вы обещали вернуть мне жену. Но вы не сказали мне, что я убью ее.

– Я не был уверен, что все случится именно так… в этот раз.

– В этот раз?

– Мой дорогой граф Улрик. – В этот миг в комнату вошел князь Лобковиц. – Кажется, вы наконец-то поправились и готовы к дальнейшему.

– Только если вы расскажете мне больше. Правильно ли я вас понял, владыка Сепириз? Вы знали, что я убью свою жену?

Черного великана выдало выражение его лица, но в нем я заметил еще и печаль. Если прежде я и винил его в чем-то, то теперь горечь рассеялась без следа. Я вздохнул. Попытался вспомнить то, что уже слышал. Кажется, когда-то давным-давно это сказал Лобковиц. Все мы являемся отголосками какой-то большой реальности, но каждое наше действие в конечном итоге определяет природу самой истины.

– Все, что мы делаем, не уникально. Все, что мы делаем, имеет смысл или последствия, – мягко проговорил Лобковиц с приятным австрийским акцентом, прервав молчание Сепириза. Черный гигант посмотрел на него с облегчением и даже с благодарностью. Он не мог принять вызов, который я ему бросил, и боялся ответить на мой вопрос.

Наступившую тишину нарушил громкий шум снаружи. Я прошел мимо возвышения, на котором спал – в одном нижнем белье, потому что комната была приятно теплой. Я подошел к окну. Посмотрел во двор – мы располагались несколькими этажами выше. Старые лозы, толще моей ноги, взбирались по потертой, блестящей каменной кладке. Осенние цветы, огромные георгины, гортензии и розы высотой едва ли не мне по плечи росли среди них, и только теперь я понял, насколько древнее это место. Теперь оно стало домом для дикой природы, а не для человека. Во дворе росли большие раскидистые деревья и высокая дикая трава. Немного поодаль, на другой террасе, я разглядел целый фруктовый сад. А за ним заброшенные поля, загоны для скота, склады. Они пустовали здесь веками. Я вспомнил историю о том, как турки захватили Византию. Они считали, что завоевали великую империю, но вместо нее нашли лишь овец, пасущихся среди руин разрушенных дворцов. Может быть, здесь находилась американская Византия?

Во дворе стояла большая черная мамонтиха по кличке Бесс – ее купали юноша по имени Белый Ворон и его старший товарищ Айанаватта. Оба в отличной физической форме, они, по всей видимости, были добрыми друзьями, хотя Белый Ворон выглядел не старше семнадцати. Он, как и я, был альбиносом. Но он напоминал мне не моих близких, а кого-то другого. Кого я тоже хорошо знал. Мне хотелось позвать его, расспросить об Уне, но Сепириз уже заверил меня, что она не погибла. Я заставил себя подчиниться ему. Он не просто знал будущее, он понимал все варианты будущего, которые могут умножаться, если кто-то из нас слишком далеко отклонится от истории. Подобно сложному заклинанию, заставляющему десятки людей совершать десятки различных поступков, история должна быть соблюдена в точности, если мы хотим достичь желаемого. Мы участвовали в игре жизни и смерти, правила которой приходилось угадывать.

Юноша поднял голову и увидел меня. Он сразу посерьезнел и махнул мне рукой, я принял этот жест за проявление дружелюбия, возможно, он хотел ободрить меня. Парень обладал редким обаянием, как и индеец, стоявший рядом с ним. Айанаватта кивнул мне, но с большим почтением.

Кто эти аристократы прерии? Я не встречал ничего подобного ни в одном из замечательных исторических документов о ранней истории Северной Америки, которые изучал. Тем не менее выглядели они весьма солидно. На воинах, находившихся в великолепной физической форме, была дорогая одежда. Оружие, украшения и одежду, расшитую бисером, изготовили прекрасные мастера. Оба явно занимали высокое положение в своем племени. Бритые головы блестели от масла, в длинную прядь на темени – единственный участок с волосами на всем теле – были вплетены блестящие орлиные перья. Сложные татуировки и украшения у старшего индейца, выделанные шкуры и искусные вышивки бисером – все это указывало на их ненавязчивый авторитет. Может, они, как и какатанава, последние представители своих племен?

Меня в очередной раз поразило, что изнутри город выглядел совершенно безлюдным. Я оглядел ярус за ярусом, до самых облаков, скрывающих верхние галереи города.

Обернувшись, я смог разглядеть за высокими стенами ледяное озеро и неровные вершины гор вокруг него. Казалось, жизнь покинула этот мир. Что Сепириз говорил о жителях этого города? Ведь здесь, должно быть, когда-то обитали миллионы.

Я спросил Лобковица о том, что случилось. Ему, кажется, не хотелось отвечать – он лишь обменялся взглядами с владыкой Сепиризом, который пожал плечами.

– Думаю, что теперь мы можем говорить, ничего не опасаясь, – сказал он. – Здесь мы вообще не контролируем события. Что бы мы ни говорили, последствия уже не изменятся. Теперь только наши поступки могут внести изменения, этого и я боюсь… – Он прижал крупный подбородок к груди и прикрыл задумчивые глаза.

Я отвернулся от окна.

– А где какатанава, жители этого города?

– Вы уже видели всех, кто выжил. Вам известно другое название этого города на языке какатанава? Похоже, что нет. Он называется Икенипванава, что примерно означает Гора Древа. А о нем вы что-нибудь слышали? О самом древе? О нем говорится во многих мифологиях.

– Я ничего не знаю о нем. Но сейчас меня больше всего волнует моя жена. Как вы думаете, она выживет? Можно ли повернуть время вспять?

– Запросто, но это ничего нам не даст. Дело сделано. И повторится снова. Вашу память изменить не так-то просто!

– В этих стенах вообще что-нибудь меняется? – спросил я.

– Ничего. По крайней мере, в последнюю сотню лет. А может, и тысячу. То, что вы видели с берега, всего лишь иллюзия обитаемого города. Ее поддерживают те, кто охраняет сам источник жизни. Светоотражающие стены города служат нескольким целям.

– Разве никто никогда не приходил сюда, чтобы узнать правду?

– Как бы они смогли это сделать? До недавнего времени озеро постоянно кипело из-за вязкой породы, самой жизненной материи планеты. Никто не мог пересечь его, и никому не было до этого дела. Но потом холодный Порядок сотворил свое мрачное волшебство и сделал озеро таким, каким вы его видите сейчас. Именно этим занимались Клостергейм и его друзья. В ответ Айанаватта и Белая Буйволица с помощью чар проложили тропу, но, разумеется, теперь ею могут воспользоваться и наши враги. Мы прокладываем пути, но не можем контролировать, кто использует их после нас. Несомненно, пройдет совсем немного времени, прежде чем они все поймут и найдут способ проникнуть в город. Поэтому мы должны сделать все, что должны, как можно быстрее.

– Я уже понял, что времени, каким мы его знаем, не существует. – Я рассердился и начинал думать, что они меня обманули. – Поэтому к чему торопиться? Особой срочности нет.

Князь Лобковиц позволил себе легкую улыбку.

– Некоторые иллюзии гораздо убедительнее других, – сказал он. Казалось, он больше не собирался ничего говорить, но все-таки добавил: – Это последнее место в мультивселенной, где вы можете найти крепость в физическом виде. В других мирах она преобразовалась.

– Преобразовалась? А это была крепость?

– Преобразовалась благодаря тому, что находилось в ней. Тому, что в ней хранилось. Когда-то, на одном из этапов истории мультивселенной, это был великий и благородный город, самодостаточный, но способный принять всех, кто приходил к нему в поисках справедливости. Наподобие города, который вы называете Танелорн, он приносил порядок и спокойствие всем, кто здесь жил. Человеческая история – вот что меняется кардинально. Путь нации определяется страстями и алчностью, а не идеалами. Но без изменений мы погибнем. Простые человеческие эмоции нарушили стабильность, те же самые, что разрушили тысячи других империй и тысячу Золотых веков. История любви и ревности наверняка и вам хорошо знакома. Эта крепость, этот великий мегаполис был создан для сохранения символа. Поначалу символ был просто символом. Но затем благодаря человеческой вере и фантазии он начал становиться все более и более реальным. В конечном итоге символ и сам объект стали единым целым. И когда это случилось, они обрели силу, но это же подвергло их опасности и сделало уязвимыми. Как только символ обрел физическую форму, человеческие поступки начали влиять на его судьбу. Теперь символ и реальность стали одним целым. И мы сталкиваемся с последствиями этого объединения. В сущности, мы сами создали такое положение дел.

– Вы говорите о символическом древе? – спросил я. Мне вдруг вспомнилось, как в древности немцы поклонялись древу, отголоски этого встречаются в украшении рождественской елки. – Или о самой мультивселенной?

Он облегченно вздохнул.

– Понимаете, каков парадокс? Мультивселенная и древо – это одно и то же, и они заключены друг в друге. Ужасная дилемма человеческой жизни. Мы способны уничтожить саму материю нашего существования. Наше воображение может создать реальность, а может разрушить ее. И оно также способно создавать иллюзию. Худшая из всех иллюзий, разумеется, самообман. Из этой фундаментальной иллюзии возникают все остальные. Это великий изъян, который навсегда удерживает нас от искупления. Именно он и положил конец Золотому веку, символом которого являлось это место.

– Вы говорите, искупление невозможно?

Лобковиц положил руку мне на плечо.

– Такова судьба Защитника человечества. Наша общая судьба. Время и пространство находятся в постоянном движении. Мы стремимся установить Равновесие в мультивселенной, но сами вряд ли когда-нибудь увидим его. Таково наше бремя. Бремя таких, как мы с вами.

– И эта дилемма повторяется в бесчисленных версиях одних и тех же жизней, одних и тех же историй, одних и тех же сражений?

– Повторение – подтверждение жизни. Это то, что мы так любим в музыке и других формах искусства и науки. Мы выживаем благодаря повторению. В конце концов, так мы размножаемся. Но когда многократное повторение приводит к потере самой сути, необходимо что-нибудь сделать, чтобы изменить историю. Напитать новыми соками старое древо. Именно это мы пытаемся сейчас сделать. Но сначала нам нужно собрать все элементы воедино. Теперь вы понимаете, чего мы хотим достичь, граф Улрик?

Нужно признаться, что я был сбит с толку еще сильнее. Подобные философии недоступны моей простой душе. Но я сказал:

– Кажется, понимаю.

На самом деле я понимал лишь одно: если я сыграю свою роль в этой истории, то смогу воссоединиться с Уной. Все остальное не имело для меня никакого значения.

– Идемте. – Сепириз словно сжалился надо мной. – Сейчас нам нужно подкрепиться.

Мы вышли на широкую тропу, огибающую город.

– Так чем на самом деле является это место? – спросил я. – Центром мультивселенной?

Лобковиц заметил, насколько я озадачен.

– У мультивселенной нет центра, как нет его у дерева, но именно здесь встречаются естественное и сверхъестественное, и ветви мультивселенной переплетаются друг с другом. Эти пересечения приводят к непредсказуемым последствиям и угрожают всему. Масштабы теряют всякий смысл. Вот почему так важно сохранить исходную последовательность событий. Проложить путь и придерживаться его. Соблюсти нужное число участников, как было предписано. Именно так мы учимся упорядочивать Хаос и перемещаться по Полю Времени. Вы не заметили, что здесь у всех разный размер? Это верный признак того, насколько серьезному нападению подверглось Равновесие.

Князь замолчал и посмотрел наверх. Верхние ярусы огромного строения терялись в белых облаках.

– Какатанава строили город на протяжении многих веков на месте горы, что существовала тут с самого начала, – говорил Лобковиц, пока мы шли мимо заброшенных домов, лавок и конюшен. – Они были замечательными, цивилизованными людьми. Жили по закону. Принимали всех, кто искал защиты, при условии, что они подчинятся Порядку. Все жили для одного – ради древа, которое находилось под их защитой. Они посвятили себя этому делу. Весь народ жил для того, чтобы заботиться о древе, защищать и взращивать его. Какатанава были известными и уважаемыми людьми, они славились своей мудростью и разумом по всей мультивселенной. Великие короли и вожди других народов отправляли сюда своих сыновей перенимать путь какатанава. Постигать мудрость Народа Древа приходили даже из других миров. Разумеется, Белый Ворон тоже последовал давним традициям своей семьи…

Я сказал, что слышал, как какатанава называли Народом Круга, почему же он назвал их Народом Древа?

Лобковиц улыбнулся.

– Древо находится в круге. Время – это круг, а дерево – мультивселенная. Круг – сфера, в которой все существует. Пространство – всего лишь измерение этой сферы.

– Пространство – это измерение времени?

– Именно так, – просиял Лобковиц. – Когда это понимаешь, то и многое другое объясняется само собой.

От дальнейших пояснений этой путаной идеи меня избавил резкий вопль. Сердце пропустило удар; я бросился на ближайший балкон. Увидел, как на неровный горизонт надвигаются темные тучи, они собирались вокруг самой высокой вершины, извивались в мучительной попытке принять форму живого существа. Облака, привлеченные всеми ветрами, плененными Владыкой Шоашуаном, сбились в массивное тело. Прежде чем мы успели отступить внутрь, длинное щупальце облаков отделилось от основной массы и хлестнуло по льду, стенам огромного города-крепости и нам, словно кнут, а затем вернулось назад.

У Сепириза на шее даже остался тонкий рубец, в том месте, где его задело облаком. Мне показалось, что в глазах его вспыхнул страх, но, когда я пригляделся, он улыбнулся.

– Ваши бывшие друзья выступили против нас, – сказал Лобковиц. – Они пробуют силы. Теперь мира ждать не приходится. А если Гейнор Проклятый одержит победу, нас ждут вечные муки.

Я удивленно поднял брови. Лобковиц говорил вполне серьезно.

– Как только нарушится Равновесие, время, как мы его знаем, тоже разрушится. А это означит, что мы останемся неподвижными, но в полном сознании, замороженные в последнем мгновении перед небытием, и будем проживать эту смерть вечно.

Признаюсь, я перестал прислушиваться к экзистенциальной лекции Лобковица. Будущее без Уны представлялось довольно мрачным, так что и думать о нем не хотелось.

Забыв о еде, мы наблюдали, как образуется и меняет форму вокруг горных вершин сине-черный кровоподтек облака. Из другой части галереи раздался крик, и мы увидели за большими воротами в город наполовину исчезнувшую тропу, которую Айанаватта проложил с помощью флейты. Теперь она разливалась, как ртуть, разбегаясь по льду, и люди, двигавшиеся по ней, перепрыгивали с участка на участок. Крошечные фигурки, не индейцы-какатанава. Сначала я подумал, что это инуиты, одетые в тяжелые меха, но потом понял: их возглавлял вождь без лица. Свет отражался от зеркального шлема, я сразу же узнал его. Рядом с ним шагал еще один мужчина, походку которого я вспомнил, а по другую сторону от него шел мужчина поменьше, тоже знакомый. Но они были слишком далеко, так что лиц их я не смог разглядеть. Без сомнения, они были его воинами.

Те же самые викинги, что пытались помешать нам добраться до крепости.

– Изгибы времени, – сказал Лобковиц, предвосхищая мой вопрос. – Гейнор Проклятый теперь стал Гуннаром Обреченным. Небольшой шаг в сторону в мультивселенной. Он собрался воедино, но не смеет жить без шлема, поскольку все его лица существуют одновременно. В данном случае он находится здесь, в вашем двенадцатом веке, как и этот город, и многое другое…

Я обернулся и посмотрел на него.

– Гуннар все еще ищет Грааль?

Лобковиц пожал плечами.

– Грааля жаждет Клостергейм. Таким извращенным образом он хочет добиться примирения. Гуннар же ищет смерти, как другие люди – сокровищ. Но он не желает просто умереть. Он хочет, чтобы вместе с ним умерло и все остальное. Только так он сможет оправдать свое самоубийство.

– Он мой кузен, но, кажется, вы знаете его намного лучше меня. – Я боролся с нарастающим чувством страха. – Вы встречались с ним в Будапеште или в Миренбурге?

– Он вечен, как и вы: у вас есть альтер эго, воплощения одного и того же архетипа, точно так же и он имеет множество имен и несколько обличий. Но ваш родственник, известный вам под именем Гейнор фон Минкт, был и останется преступником, Рыцарем Равновесия, который бросил ему вызов и был повержен. Он продолжает бросать вызов Равновесию снова и снова.

– Люцифер?

– У всех народов есть своя версия Люцифера.

– И он продолжает терпеть неудачи?

– Хотел бы я, чтобы это так и было, – вздохнул Лобковиц. – Нужно сказать, иногда он понимает, как это глупо, и пытается изменить свои поступки. Но здесь, увы, надежды нет, дорогой граф. Идемте, нам нужно посовещаться. Владыка Шоашуан вновь набрался сил. – Он остановился, чтобы выглянуть из другого отверстия в великой стене зиккурата. – Гейнор со своими друзьями принес в этот мир чародейство.

– Но как мы сможем противостоять им? – Я оглянулся на наш небольшой отряд – черного великана, князя Лобковица, шамана Айанаватту и Белого Ворона. – Как мы сможем с ними драться? Мы в меньшинстве и практически безоружны. Владыка Шоашуан набрался сил, а нам нечем с ним драться. Где мой меч?

Сепириз посмотрел на Лобковица, тот посмотрел на Айанаватту и Белого Ворона. Эти двое промолчали. Сепириз пожал плечами.

– Меч остался на льду. Мы не сможем получить третий, пока…

– Третий? – переспросил я.

Айанаватта указал себе за спину.

– Белый Ворон оставил свой клинок в поклаже Бесс. И щит его тоже там. В любом случае, нам не хватает третьего предмета, обладающего силой. Полагаю, что теперь мы не сможем разбудить стража. Фурн умирает. И с ним древо. А с древом и Равновесие… – Он безнадежно вздохнул.

Тишину города внезапно взрезал визг, похожий на скрежет металла по металлу, и надо льдом сформировалось нечто, прямо за тем местом, где Гейнор и его люди осторожно двигались по рассыпающейся тропе.

Я был уверен, что мы смогли бы победить воинов, но страшился того, что стояло за ними, чем бы оно ни было.

Оно снова завопило. Жадно, с предвкушающей издевкой.

Разумеется, это вернулся Владыка Шоашуан. И Гейнор тоже помог ему накопить сил.

Белый Ворон отвернулся от зрелища, сильно обеспокоенный.

– Я принял облик ворона, чтобы найти своего отца на острове. Думал, он нам поможет. Станет третьим. Но Клостергейм поджидал меня там и заманил в ловушку. Сначала я подумал, что вы и есть он, мой отец. Если бы вы не были рядом… Какатанава пришли спасти меня, когда Клостергейм ушел. Они выпустили меня и нашли вас. Видимо, мой отец оказался в другом месте. Он последовал за своей мечтой, и его проглотило чудовище. Я думал, что он вернулся на Трон Дракона, но если и вернулся, то по какой-то причине ушел оттуда. Этого не должно было случиться. – Белый Ворон заговорил тише, с мукой в голосе: – Если это тот, кто я думаю, то я не должен с ним сражаться. Не могу же я сражаться со своим отцом.

Я нахмурился.

– Элрик – твой отец?

Он рассмеялся.

– Конечно, нет. Как такое возможно? Мой отец – Садрик.

Айанаватта коснулся руки своего друга.

– Садрик мертв. Ты сам так сказал. Его проглотил кенабик.

Белый Ворон был искренне изумлен.

– Но я же сказал, что его проглотили, а не убили.

Глава двадцатая

Пролагающий путь

Пиво лей, не жалей, пусть пылает костер до небес,

Смейся, пой и пляши, разбуди зимний лес, тихий лес.

Смерть-сестрица и братец Мороз обойдут стороной,

Голодуха-мамаша сбежит в чисто поле с косой.

Хохочи, веселись, кружку с элем скорей подними.

Миром правит добро, а со злом поквитаемся мы.

Старинная песня из Мурсдейла

Владыка Шоашуан не просто сформировался над исчезающей дорогой. Он черпал силы из окружающих гор. Грозовые тучи накатывались с севера, юга и запада, огромные массы темно-серого и черного, пронизанные белыми точками, быстро надвигались на нас.

Сланец и галька полетели навстречу его вращающемуся причудливому телу, внутри которого хохотало и бредило в алчной ярости совершенно безумное, гротескное лицо. Теперь он был намного сильнее, чем когда мы с Уной сражались с ним. И с каждым мгновением он продолжал расти. Куски льда взлетали с озера, чтобы присоединиться к поднятым вихрем тяжелым каменным обломкам. Когда я заглянул внутрь него, то увидел извивающиеся тела людей и зверей, услышал их крики, смешанные со злобным воплем жестокого повелителя ветров.

Внезапно осознав, с чем мы столкнулись, Белый Ворон нахмурился, пробормотал что-то себе под нос, затем повернулся и побежал обратно по длинной извилистой дороге между ярусами. Сепириз и Айанаватта кричали ему вслед, но он не обращал на них внимания. Лишь бросил через плечо что-то непонятное и исчез из поля зрения. Неужели он нас бросил? И где сейчас Уна? Может, он пошел к ней? В безопасности ли она? И кого он считал своим отцом? Гейнора? Как Белый Ворон надеялся избежать конфликта?

Вопросы, на которые нет ответа. Даже Сепириз казался встревоженным из-за того, с какой скоростью рос Владыка Шоашуан. Обезумевший Владыка Ветров был уже в десять раз сильнее, чем когда он пытался преградить нам путь на льду.

Князь Лобковиц помрачнел и торопливо шагал по террасе. Мы поднимались все выше и выше, и вихрь не отставал, увеличиваясь в размерах. Террасы становились все теснее по мере того, как мы приближались к вершине города, ветер облизывал нас, пробовал на вкус, заигрывал, давая понять, что нам не избежать его ужасного разума, его огромной разрушительной силы.

Когда мы приблизились к вершине, тяжелые куски земли и камня полетели в стены пирамиды, раскалываясь о поверхность, врезаясь в листву. Большой камень чуть не попал в меня, а Сепириз дважды содрогнулся от удара. Обрушилась часть внешней стены. Сквозь щель я видел, как крошечные фигурки викингов приближаются к городу по льду, но пока мы находились в относительной безопасности, и прямое противостояние с ними нам не грозило. У нас не было возможности сопротивляться захватчику, даже если бы мы могли сразиться с ним. Владыка Сепириз не носил меча. За исключением лука Айанаватты и сабли князя Лобковица, у нас совсем не было оружия.

Мы достигли широкой башни с темно-красными стенами и темно-синими потолком и полом. Центральная винтовая лестница, словно серебряный шнур, вела к платформе, где, по всей видимости, располагалась экспериментальная лаборатория. Может быть, там проводили опыты алхимики? Судя по всему, князь Лобковиц точно знал, что здесь находится. Он сразу начал подниматься по лестнице.

– Давайте как следует рассмотрим наших врагов, – пробормотал он.

Мы поднялись за ним. Наверху находилось множество больших массивных механизмов, в основном построенных из камня, к примеру, старая мельница с огромными зубчатыми колесами из гранита и колесами поменьше из кованого золота и платины. Видимо, народ какатанава не имел понятия о плавке чугуна. Странные, громоздкие винтики и рычаги поворачивали множество линз и зеркал. Во всем этом было что-то знакомое.

Ну конечно! Мой отец экспериментировал с уменьшенной версией этого устройства в Беке еще до Первой мировой. Я понял, что мы видим редчайший вариант камеры-обскуры – посредством зеркал она могла показывать то, что происходило вокруг города. Но устройство не было чисто механическим. В нем работали силы, более привычные для Мелнибонэ, чем для Мюнхена. Владыка Сепириз пришел на выручку коренастому князю, и вскоре они с помощью жестов и команд привели в действие различные части устройства. Постепенно мы увидели, что происходило за воротами города.

Я оказался прав. Викингами руководил Гейнор Проклятый. Рядом с ним шагал его лейтенант Клостергейм. Большую часть лица третьего мужчины тоже скрывал шлем, но его глаза я видел и прежде. Он походил на дикого волка, впрочем, как и все остальные викинги, но все-таки отличался от них. В нем была какая-то фундаментальная самодостаточность, и его я боялся больше, чем всех других.

Викинги выглядели так, будто давно не спали и толком не ели. Путь сюда оказался для них нелегким. Я еще не встречал такую голодную толпу головорезов. Они наблюдали за Демоном Ветра с мрачной настороженностью, да и вообще выглядели не слишком счастливыми под командованием Гейнора. Они боялись огромного вихря почти так же сильно, как и мы! И только незнакомец в черном шлеме пребывал совсем в другом настроении. Теперь его глаза находились в тени, но на бледных губах, наполовину скрытых забралом, играла улыбка. Я узнал эту улыбку, как и глаза, и теперь испугался еще сильнее.

Еще более крупные камни врезались в стены, оставляя глубокие отметины. Сепириз яростно бормотал что-то о древности строения и его огромном значении на протяжении многих тысячелетий.

Полагаю, он до сих пор считал, что здесь мы находимся в безопасности, по крайней мере пока, но все стало куда более опасным и непредсказуемым, чем он ожидал. Сепириз наконец понял, что недооценил опасность. Он даже не представлял, что все могло сложиться таким образом.

Жестокий ветер завывал в высокой башне и со свистом носился вокруг сложной конструкции из медных проводов и полированных зеркал, изношенных гранитных шестерен и латунных осей, резервуаров с ртутью. Раздалось шумное гудение, грохот и жужжание, когда ветер коснулся тонких, почти сверхъестественных приборов. Полированное стекло вспыхнуло и ослепило меня. Тонкие трубочки задребезжали, что-то зашипело и заскрежетало.

Шепот Владыки Шоашуана разнесся по залу с высоким потолком странным уродливым эхом:

– И смертные, и бессмертные, вы все обретете бесславный, страшный конец. Признайте, что Равновесие нарушено. Сама материя, из которой оно создано, погибла, масштабы теперь ничего не значат. И древо тоже скоро погибнет. Регулятор мультивселенной не оправдал ваших надежд. Порядок восторжествует. Вас ждет неподвижный покой окончательной стабильности. Время упразднено, вскоре мы с вами увидим, как наступит новый порядок.

– Порядок, который ты сулишь нам, – это застой и смерть, – презрительно ответил владыка Сепириз. – Владыка Шоашуан, ты бесчестишь свое имя. Тебе недостает достоинства и красоты. Ты всего лишь назойливый шум, окружающий пустоту. Разрушение – единственное, на что ты способен. И в этом случае ты не больше чем последний вздох умирающей птицы.

Послышался гневный рев. Стены загрохотали и начали трескаться, когда вихрь усилился. Кладка внешней стены расшаталась и с грохотом рухнула вниз.

Руки владыки Сепириза летали по странным приборам. Он сгорбился, полностью сосредоточившись на работе. Глаза его метались из стороны в сторону, словно он искал слабое место.

Сепириз считывал сигналы в зеркалах, хмурясь, смотрел на кружащиеся колбы и трубки.

Башня затряслась, словно от сильного землетрясения. Мои товарищи переглянулись. Очевидно, они даже не ожидали такой силы. Хотя город был возведен человеческими руками, он располагался на склонах горы. Внутри она все еще была живой горой. И Владыка Шоашуан обладал достаточной силой, чтобы бросить ей вызов, грозя полным разрушением!

За стенами носились в воздухе каменные обломки. Внизу, у подножия, Гейнор и его люди смотрели, как ветер безжалостно рушит неуязвимые прежде ворота. Я тоже увидел, как створки, срываемые с петель, начали раскалываться. Железные петли и ленты, которыми ворота были обиты, когда-то могли выдержать любую атаку, теперь же они деформировались и скрутились под давлением ветра.

Рев оглушал, волосы и одежда развевались в разные стороны. Владыка Сепириз что-то крикнул мне, затем взмахнул рукой; я никак не мог понять, чего он хочет.

Ртутный резервуар, служивший зеркалом, вновь закружился, и в нем я увидел лицо человека в мельчайших деталях. Это был незнакомец, пришедший с Гейнором и Клостергеймом. Он смотрел вверх, предположительно на своего сверхъестественного союзника. Глаза его, как и мои, были алыми. В них отражались глубина и сложный жизненный опыт. Как человеческая душа может вынести бремя такого знания, что отражается в этих глазах? Только Элрик из Мелнибонэ был достаточно могущественным чародеем и воином, чтобы взять на себя это бремя. Вряд ли когда-то существовал другой человек со столь же сильным характером.

Поверхность резервуара замерцала, показывая во весь рост воина в черных доспехах и черном шлеме. В руке он держал круглый боевой щит, покрытый парусиной. С некоторым удивлением я заметил, что у него тоже есть черный меч, такой же, как у меня. Тогда меня впервые осенило. Истина оказалась настолько непостижимой, что сначала ускользнула от меня. Нас трое? Три меча? Три щита? Но кто нес щиты?

Сепириз оттащил меня от зеркального резервуара.

– Он притягивает вас. Вы утонете, если не будете осторожны. Со многими это случалось.

– Утону? – засмеялся я. – Утону в своем отражении?

Ко мне подошел Айанаватта.

– Значит, вы поняли. – Он излучал спокойствие и олицетворял здравый смысл во всем этом безумии. Улыбался он тихо, по-дружески: – Но вы не первый, с кем это случилось. Возможно, кто-то скажет, что это судьба вашего друга Гуннара!

Чем больше я узнавал этого высокого краснокожего, тем большим уважением и любовью к нему проникался. Он был прирожденным лидером. Непритязательным, держался на равных, но действовал решительно и осторожно. Все великие лидеры, такие как Александр Македонский, могли играть в нарды с простыми солдатами и при этом вести себя так, что к ним относились как к живым богам.

Я хотел спросить Айанаватту, где его народ. Его черты казались мне знакомыми, но знал я недостаточно, чтобы определить, к какому племени он принадлежит. И время сейчас не подходило для того, чтобы удовлетворять свое любопытство. События развивались слишком быстро. Нас всех свели вместе разные обстоятельства. Я понятия не имел, как Гейнор и компания достигли Какатанавы и почему они здесь.

Визжащий ветер причинял боль. Казалось, в уши вкручивали иголки. Я прикрывал их, как мог, и заметил, что на моих товарищей звук действовал точно так же. Владыка Сепириз нашел немного воска и протянул его нам. Я заткнул мягким податливым материалом уши и избавился от сильного воя.

Я услышал, как князь Лобковиц подошел ко мне. Он приложил ладонь к моему уху и сказал:

– Мы не можем сражаться с Владыкой Шоашуаном и его союзниками. У нас нет необходимых средств, чтобы уничтожить его, поэтому все, что мы можем сделать сейчас, это отступить. Мы должны покинуть внешний город и попробовать войти в более глубокую реальность внутри. Нужно вернуться к древу скрелингов.

Это все, что он смог сказать, прежде чем пронзительный ветер стал еще громче, его ледяные пальцы пробрались под одежду и впились в тело.

Меня охватила пронизывающая боль, я громко выругался – такой сильной она была, в этот миг в дверях появился Белый Ворон. За ним виднелось что-то темное и подвижное. Мне захотелось выхватить меч, броситься к нему на помощь, но в этот миг я понял, что с ним был зверь, его верная толстокожая Бесс. Опасаясь за ее безопасность, он привел ее сюда. Седло все так же лежало на ее спине, груз покрывала накидка из белой буйволиной шкуры с синей и алой кромкой, от этого казалось, что у мамонтихи на спине вырос горб, точно у верблюда. В тот момент трудно было сказать, будет ли ей лучше с нами или без нас.

Бесс двигалась так же быстро, как и мы, когда мы бежали через камеру-обскуру и другие залы, стены которых были покрыты разными необработанными металлами, некоторые даже драгоценными. Ноги скользили по полу тоннелей. Наши отражения искажались изогнутыми полированными стенами. Дважды появлялось мое собственное лицо, увеличивалось и превращалось в злобную отвратительную гримасу. Остальные постарались уйти оттуда как можно быстрее. Я вдруг понял, что хохочу, окончательно обезумев от горя. Жители города были так близки к тому, чтобы управлять вечными реалиями! Что их уничтожило?

Наконец мы все оказались в хрустальной комнате, где едва помещались кривые бивни огромной мамонтихи, не говоря уже обо всех нас. Рука моя лежала на огромной изогнутой поверхности бивня, когда Бесс посмотрела на меня кротким, но смелым глазом. Стена за ее спиной рухнула, и мы увидели, что стоим над неустойчивым озером из поднимающихся и падающих кристаллов.

Сепириз бормотал и рычал, проводя посохом над кристаллами. Они шипели в ответ. Очень медленно принимали какую-то невнятную форму и вновь превращались в аморфную массу. Сепириз снова заговорил с кристаллами. На этот раз они быстро закрутились и образовали конус с черным центром.

А потом мы все упали!

Я кричал, пытаясь сопротивляться падению, всю вершину города вдруг окутало серное облако. Кристаллы открылись, словно пасть, угрожающая поглотить меня. Я с трепетом заглянул в мир, наполненный ярко-зеленой листвой. Оттенки зеленого, такие яркие, что меня чуть не ослепило.

Весь остальной мир превратился в ревущую пустоту и исчез.

Мы стояли среди колышущихся ветвей у вершины огромного дерева. Земля находилась так далеко, что я не мог ее даже разглядеть. Видел лишь бесконечные листья. Листва простиралась во все стороны, образуя тяжелый полог кроны. Я пытался разглядеть за гигантскими сучьями, тяжелыми ветками и мириадами листьев сложную структуру, выросшую на одном огромном стволе. Массивные сучья тянулись на целые мили, они поддерживали другие ветви, которые, в свою очередь, также поддерживали другие ветви. Я поразился этому чуду. Внутри города находилась гора, в которой рос безразмерный дуб!

Подав нам знак, Сепириз спрыгнул в листву. Я увидел, как он медленно тонет в ней, словно в воде, и прыгнул следом. Мы мало-помалу погружались в полумрак, соленый и полный жизни. Ствол дерева оказался настолько большим, что мы не могли даже охватить его взглядом. Как бесконечная стена, что тянется вечно. И самые толстые сучья тоже было невозможно увидеть целиком.

Такие масштабы меня поразили, и я гадал, удастся ли мне когда-нибудь снова увидеть свою жену. Бессильная ярость закипала во мне. Но я помнил предостережение, которое слышал не раз с тех пор, как начались мои приключения в нацистской Германии: «Каждый из нас, кто сражается в битве, сражается на равных. Каждый наш поступок имеет смысл и последствия». Мой звездный час обязательно наступит. И эта надежда поддерживала меня, когда мы, словно живые пылинки, плыли вниз сквозь сетку пересекающихся реальностей, грез и возможностей. Мы погрузились в мультивселенную и позволили ей объять нас.

Бесчисленные оттенки зеленого озаряло скрытое от глаз солнце. Иногда луч золотого или серебристого света ослеплял меня или освещал таинственный извилистый коридор в листве. Листья, которые еще не стали настоящими листьями, но уже разрослись и достигли огромных размеров. Ветви, которые не были до конца ветвями, а превратились в извивающиеся серебряные дороги, и по ним шли женщины и мужчины, не обращая внимания на сложность мультивселенной, окружавшей их. Эти ветви поворачивали назад, давали начало новым ветвям, а те, в свою очередь, формировали матрицу внутри матрицы, миллиард реальностей, каждая из которых была версией моей собственной.

«Уна!»

Я пытался хотя бы мельком разглядеть свою жену среди листвы.

Прыгнув вслед за Сепиризом, мы летели вниз, сквозь то, что одновременно было и конкретной реальностью, и абстрактной концепцией. Проходили через бесчисленные изменения, каждое из которых рассказывало одну и ту же человеческую историю внешнего и внутреннего конфликта – вечного конфликта, вечного поиска равновесия, вечного цикла жизни, борьбы, решимости и смерти, который и объединял нас с остальным мирозданием. По иронии судьбы, творению нас противопоставляли разум и воображение, которые сами по себе способны творить. Человек и мультивселенная едины, объединенные парадоксом, любовью и гневом, жизнью, смертью и преображением.

«Уна!»

Мы падали сквозь золотые облака с тончайшими узорами золотистозеленого и сверкающего бледно-лилового, через широкие алые и серебристые полосы. Подняв глаза, я увидел только широкие ветви дерева, тянущиеся туда, где должна была располагаться вершина пирамиды. Стало очевидно: то, что заключалось в пирамиде какатанава, намного больше самого города. Целый город мог бы покоиться на самых верхних ветвях древа мультивселенной. Если он охранял крону древа, то кто или что охраняло ствол и корни внизу?

Где моя жена? Меня ведут к ней или от нее?

«Уна!»

Я медленно падал, не в силах замедлить или ускорить падение. Настоящего страха я не ощущал, если не считать тревоги за жену. Я точно не знал, жив ли я или уже умер. Впрочем, здесь это было неважно. То, что казалось твердым, когда мы приближались к нему, становилось менее плотным, и мы пролетали сквозь него. А то, что казалось бесплотным, обретало плоть.

Я не мог себе представить здешних размеров. Вне пирамиды я был пылинкой в квазибесконечной мультивселенной. Внутри нее я приобрел галактические размеры.

Я прошел сквозь субстанцию древа, как сквозь воду, поскольку здесь масса и масштаб были инструментом, с помощью которых мультивселенная упорядочивала свои постоянно растущие реальности, позволяя им сосуществовать. Возможно, при падении изменилась наша плотность, а не само древо. Я понял, что не имею обычных физических ощущений, лишь случайные электрические импульсы проносились внутри моего тела, меняя интенсивность и ритм с каждым вздохом. У меня сложилось ощущение, что я дышу не воздухом, а сладчайшим ихором, который некоторые называют эктоплазмой. Он втекал, словно масло, в мои легкие и так же легко выходил из них, никак не влияя на меня, лишь зрение мое обострилось.

«Где же Уна?»

У меня сложилось странное впечатление, что я «смотрю» не только глазами, но и всеми остальными органами чувств, включая обычные осязание, обоняние и слух. Незнакомые, дремлющие чувства теперь пробуждались в ответ на суперреальность, которая казалась знакомой, на зрелище живой мультивселенной.

Возможно, человек с более интеллектуальными наклонностями мог бы все это лучше понять, но я ощущал лишь беспомощность и трепет. Мне казалось, что я нахожусь рядом с Богом.

Я падал сквозь синее поле, а может, и неожиданный кусочек неба, и в этот миг моя душа наполнилась редким чувством покоя. Как и прочие человеческие души, населявшие это место, я ощущал удовлетворение и спокойствие, будто я пролетел сквозь небеса.

Я снова парил среди зелено-золотых ветвей и видел своих товарищей надо мной и подо мной. Я попытался позвать Лобковица, который был ближе всех, спросить, где Уна, но изо рта вырывались лишь растянутые, низкие звуки, а не слова.

Звуки обретали форму и начинали жить собственной жизнью, закручиваясь и уходя в глубины, расцветающие алым цветом. Я попытался двинуться к цветному полю, но гигантская рука схватила меня и вернула обратно. Я услышал какие-то звуки и различил, как кто-то говорит: «Не отставайте». Оглянувшись, увидел, что это рука Лобковица, хотя он казался обычного размера и находился на некотором расстоянии. Рука отпустила меня, и я принял это как молчаливое предупреждение, что мне не следует пытаться остановиться или поменять курс. Особенности масштаба и массы, которые казались мне такими странными, хотя для этого места явно были вполне естественными. Но что это за место? Мультивселенная? Если так, то она поместилась внутри одной горы на одной из планет вселенной. Как такое возможно?

Казалось, мои эмоции улетучиваются. Все мое существо испарялось, присоединяясь к эктоплазматической атмосфере, в которой я плыл. Ужас, тревога, забота о близких стали абстракциями. Я растворялся в ощущении бесконечности. Казалось, мое падение никогда не остановится, и я так и не узнаю конца своего приключения. Случившееся совершенно очаровало меня. Мы все находились в объятиях Древа Жизни!

Я вспомнил кельтские представления о Матери-море, к которой всегда возвращался странствующий дух. Его присутствие становилось все более ощутимым. Может, так бывает, когда умираешь? Может, мои близкие уже мертвы? И скоро я воссоединюсь с ними?

Теперь, ни о чем не тревожась, я довольствовался скольжением вниз сквозь зеленую сетку, и мне было все равно, достигну ли я когда-нибудь дна. Тем не менее я все чаще стал замечать участки, которые опустели. Ветви засохли и сломались, поскольку Порядок или Хаос лишили их жизненной силы и начался неизбежный процесс разложения. Постепенно я начал понимать, что, возможно, умирает все древо.

Но если мультивселенная не более чем идея, а это лишь ее визуализация, то как ее можно спасти действиями нескольких мужчин и женщин? Неужели наши ритуалы настолько могущественны, что могут изменить основы реальности?

Теперь под собой я видел бесконечный поток бледно-зеленых и желтых дюн, движущихся и дрожащих, словно их уносил космический ветер, нефритовые и белые, как мел, изгибающиеся реки рассекали их и распадались на мелкие озера, а те начинали пузыриться и иссыхали. Я почувствовал сильный запах соли. Дуновение околоплодных вод миллионов океанов. Меня охватило темное облако, оно ринулось вверх и расширилось, приняв форму древа. За ним последовали другие: темно-серое, белое, пенистое. И еще одно, пока не появился целый лес из призрачных деревьев. Шипящий лес, что превратился в дрожащие скопления звезд. И снова показались золотисто-зеленые ветки. И покой. Вечное спокойствие…

Снова поднялись шепчущие газы, темные завихрения и пронзительный голос, вопящий в ущелье бурлящей крови. Я терял свою сущность. Чувствовал: все, что было мной, находится на грани полного исчезновения. В любой момент я мог присоединиться к извивающемуся хаосу вокруг меня. Какая бы личность еще ни сохранилась во мне, она стремилась к полному разрушению. Разумом я понимал важность и срочность того, что происходит, но тело мое уже не реагировало.

И только когда я вспомнил об Уне, сила воли вернулась ко мне.

Оглядевшись и посмотрев вниз, я увидел три огромные человеческие фигуры, стоящие на поверхности блестящей радужной скалы. К своему ужасу, я узнал их. Как они попали сюда раньше нас? Насколько они стали сильнее?

Три великана.

Я сразу узнал Клостергейма и Гейнора Проклятого. Третьего, в черных доспехах, я видел с ними раньше. Но лишь теперь узнал окончательно. И в самом деле, это был Элрик из Мелнибонэ. Он снял парусину со щита – на нем был изображен знак Хаоса с восемью стрелами. На боку Элрика висел дрожащий черный рунный меч. Личность его больше не вызывала сомнений. Но на чьей он стороне?

Все трое явно попали сюда сверхъестественным образом. Теперь они стояли слева, на огромной ветви, совершенно не замечая меня, и яростно спорили между собой. Я был настолько мал, что они просто не могли увидеть меня, они же были невероятно громадными, так что я почти не мог воспринять их. Я посмотрел на Лобковица, летящего надо мной. Эта троица явно пугала его.

Порыв ветра неожиданно пронесся мимо и унес нас подальше от гигантских фигур, затерявшихся среди ветвей.

Я увидел, как Сепириз спрыгнул и покатился кувырком в мою сторону, совершая необычные движения. Таким странным способом он преодолел пространство между нами и что-то сказал, но я не понял смысла его слов. Затем отозвался Лобковиц. Я увидел Белого Ворона и Бесс, белокожий юноша цеплялся за густой мех зверя. Но где же Уна? Подражая странным кувыркам владыки Сепириза, Айанаватта тоже подкатился ко мне.

«Уна с вами?»

Голоса их звучали громко и гулко, но почти бессвязно. Тела их стали огромными. Даже больше, чем у Гейнора и его компании. Но протянувшиеся ко мне руки оказались такого же размера, как и мои. За одну руку меня держал Сепириз, за другую Айанаватта, они старательно направляли меня, пока мы продолжали спускаться.

Я стоял на мягкой губчатой поверхности и сразу же вспомнил, как в детстве мы прыгали на перинах. Вокруг меня простиралось поле, покрытое цветами миллионов разновидностей и расцветок, но все они были с маленькими, плотными лепестками, отчего казалось, что это картина, нарисованная художником-пуантилистом. Я не удивился, заметив, что и мои спутники состоят из крошечных точек. Они выглядели несколько расплывчато.

Яркие цвета, терпкий запах околоплодных вод, теплый воздух – все это еще больше напоминало утробу из-за полнейшей тишины, окутавшей нас. Я мог общаться с товарищами, но не привычным способом, поэтому воздерживался от лишних слов.

Папоротник размером с мир раскрыл свои листья, чтобы обнять меня. Миллионы оттенков зеленого медленно превращались в черный, исчезая вдалеке. Бесконечные стройные ряды серебристых и бледно-золотых побегов были настолько крупными, что в них могли скрываться лесные обитатели.

Белый Ворон с мамонтихой исчезли. Где же Уна? Мне очень хотелось увидеть свою жену. Я плакал, чувствуя вину за свою поспешную ошибку. И все же надеялся, пытаясь сохранить оптимизм, хотя сил на это не было.

Айанаватта, Лобковиц и Сепириз окружили меня, и мы двинулись вперед, осторожно ступая. Очертания их становились все более четкими и ощутимыми. Неужели они все-таки приведут меня к Уне? Сладкий аромат полевых цветов пересилил соленый морской запах. Перед нами снова расстилалось нечто ослепительное, состоящее из множества оттенков зеленого. Я с удивлением разглядывал Древо скрелингов, цель столь многих путешествий во снах.

Но от созерцания меня отвлекло странное ощущение, что я больше не один. Мне было довольно трудно справиться с присутствием принца Элрика, чей опыт сверхъестественного смешивался с моим собственным и всегда проявлялся во снах, хотя почти не ощущался в сознательном состоянии. Казалось, что эти другие разумные существа, эти альтер-эго тоже были Элриком. Я словно оказался в зеркальном зале, где одно и то же изображение отражается снова и снова, уходя в бесконечность. Я стал одним из миллионов, и миллионы стали мной.

Внутри времени я стал бесконечным, и бесконечное содержалось во мне. Тем не менее эта бесконечность оказалась моим собственным разумом, который заключал в себе все остальные. Лишь разум человека свободен блуждать по бескрайней мультивселенной. В одном содержится другое, но и оно само содержится в другом… Эти парадоксы не просто дарили мне утешение, но и казались вполне естественными. Несмотря на весь свой страх перед этим местом, я почувствовал, как во мне укрепляется надежда. Я возвращался домой. Скоро я воссоединюсь с Уной. По крайней мере, в этот миг, длившийся несоизмеримо долго, я знал, что она в безопасности, хоть и находится между жизнью и смертью.

Она погибнет лишь в том случае, если умрет само древо. Но в тот миг я бы не смог сказать, насколько уверен в том, что Уна все-таки будет жить.

Переплетение зеленых, золотых и серебряных ветвей могучего дерева загораживало горизонт. На фоне этого я увидел три группы по три человека. Мужчины склонили головы, держа в руках длинные тонкие копья. На их поясах висели отполированные боевые дубинки. Волосы были собраны в одну-единственную прядь, украшенную орлиными перьями, на бритой голове, тела украшали татуировки и боевая раскраска, которую я видел и раньше. Бледные, все они походили друг на друга телосложением, как и лицом, но это были разные люди. Я знал их. Последние из какатанава, хранителей пророчества и древа. Возможно, они собрались на похороны великого древа. Что-то мрачное было в этой сцене, которая предполагала радость.

– Древо, как вы видите, нездорово, – проговорил мне в самое ухо глубокий голос Сепириза. – Корни отравлены тем самым существом, которому предписано их защищать. Гейнор похитил то, что регулирует Равновесие, но его нашел другой…

– Что за существо охраняет корни?

– Викинги Гуннара, вероятно, скажут вам, что это Червь Уроборос, великий мировой змей, пожирающий собственный хвост, – дракон, который одновременно защищает и грызет корни. В большинстве мифологий вашего мира существуют предания о нем. Но для Элрика он кровный родственник. Вы когда-нибудь слыхали о фурне?

Эхо носилось в воздухе. Я мог бы ответить, что Элрик, несомненно, узнал бы это слово, но я же не Элрик! Я отказываюсь быть Элриком! Слово «фурн» в моем нынешнем состоянии имело для меня не больше значения, чем любое другое имя. И все же я знал, что Сепириз имеет в виду. Просто отвергал незваные воспоминания, появившиеся благодаря моему альтер-эго. Образы настойчиво вкрадывались в мое сознание. Все существо мое наполнилось восхитительным ужасом. Кровь моя узнала это слово, хотя разум отказывался воспринимать его.

– Зачем вы привели нас сюда, владыка Сепириз? И почему эти трое тоже здесь? Почему они такие огромные? Я думал, мы сбежали от них. Пришли сюда ради безопасности. Собирались найти здесь мою жену! А теперь вы заставили меня столкнуться со злейшими врагами!

Земля поднималась и опускалась под моими ногами, как дышащий зверь.

– Элрик вам не враг. Он – это вы.

– Тогда, возможно, он действительно мой самый злейший враг, лорд Сепириз.

Я видел, как они приближаются к нам – в боевой раскраске, с обнаженными мечами, готовые пролить кровь. И снова вспомнил, что мы почти безоружны.

Что-то сильно завибрировало у ног. Я посмотрел вниз, ожидая увидеть обитателей земли. Дикие цветы волной кружили у моих ног. Внизу кипела жизнь. Я представил себе бесконечные корни, которые расползаются во все стороны, как ветки наверху. Представил пещеры, по которым даже сейчас бродят наши темные отражения, ища кости, которые можно сокрушить, и души, которые можно выпить досуха. Может, этим путем и пришли сюда великаны? Неужели Шоашуан не смог попасть в это странное священное место?

Потом далеко внизу я услышал дикий, сердитый вой. И понял, что владыка Шоашуан не отставал от нас.

Возле широкого ствола дерева что-то зашевелилось. Раздался долгий печальный стон, способный сотрясти Мультивселенную. Я вдохнул знакомый запах. И больше не мог противиться воспоминаниям.

– Я знаю, кто такой фурн, – сказал я.

Глава двадцать первая

Древо скрелингов

Воители дикие в сердце мира вечного змея искали

И кровь принесли на мечах к Алъфхейма вратам золотым.

Отважные, будто медведи, в доспехах из кованой меди,

На пенных конях, что несли корабли их на запад,

К богатому, дикому брегу мчались они, туда,

Где правят суровой страной три короля мира Хель.

Бесстрашные, бросили вызов владычице Смерти они,

И скрелингов Древо они покорить попытались.

Третья Эдда. Элрик Белый (перевод Уэлдрейка)

Меня обволакивала тончайшая медная сеть, струящаяся, словно каштановые женские волосы. Прядь за прядью, волна за волной она тянулась от людей, что прятались среди высоких трав и ждали, когда же я присоединюсь к ним. Может, они защищают мою жену? Я искал только Уну. Молился, чтобы она дождалась, пока я спасу ее. Подойдя ближе, я увидел, что это не люди. Причудливой формы, покрытые разноцветной чешуей, испещренные миллионами светящихся точек, вспыхивающими тысячами цветов необычайной красоты. Я понимал, что вижу лишь тень былой славы. И у кого-то другого существо могло пробудить любопытство, у меня же оно вызывало лишь сочувствие.

Я смотрел на тело чахлого фурна, родича моих предков. Некоторые говорили, что мы родились из одной и той же утробы еще до начала времен.

Жители Юных королевств называли фурнов драконами. Но они таковыми не были. Фурны летали между мирами, не имели инкарнаций, но вся мультивселенная служила им пространством для полетов. Фурны завоевывали целые вселенные, были свидетелями гибели целых галактик. Они – родичи принцев из Мелнибонэ, которых кормили их ядом, именно так между ними возникали физические и духовные узы, результатом коих становилось еще более ужасное потомство, полуфурны-полулюди. Они были верны лишь подобным себе – и той жизненной материи, из которой состоит мультивселенная.

Кровь моя заговорила с кровью этого чудовища, и я сразу понял, что оно больно, возможно, умирает, и душа его полна печали. Я понял, что мы – родичи. Этот фурн был братом моих предков. В прошлом на долю несчастного создания выпали тяжелые страдания, и теперь оно было почти полностью истощено. Его яд капал из полуоткрытой пасти и попадал на корни дерева, которое он поклялся защищать. Он был слишком слаб, чтобы отодвинуть голову. Крупные ртутные слезы текли из его подслеповатых, подернувшихся молочной пленкой глаз.

Его плачевное состояние было очевидным. Исчезла скефла – мембрана, которая подпитывалась от мультивселенной и позволяла фурнам путешествовать, куда они хотели, а также питала и самого фурна. Возможно, он умрет лишь через тысячи лет, но без скефлы фурн в конечном счете стал смертным. Теперь их осталось совсем мало. Они были слишком любопытны и безрассудны, поэтому и не выжили. Этот величайший из фурнов стал избранным, ему доверили охранять Душу Мироздания. Древние существа слабели очень редко и никогда не болели.

– Что за сверхъестественная сила могла украсть скефлу у великого змея? – послышался голос Сепириза. – Кто посмел это сделать? Ведь он охраняет корни древа мультивселенной и обеспечивает безопасность Космического Равновесия.

– Он болен, – ответил я. – А в таком состоянии их яд становится еще опаснее…

– Корни отравлены, поскольку Равновесие нарушено. Добродетель превратилась в порок. Это символ всех наших конфликтов по всей мультивселенной.

К нам подошел Лобковиц. Полевые цветы текли вокруг наших ног, как вода, но их тошнотворный аромат стал невыносимым.

– Только лишь символ? – спросил я.

– Символ сам по себе не существует, – ответил Сепириз. – Все сущее имеет множество значений и функций. Символ в одной вселенной становится живой реальностью в другой. И одно будет функционировать как другое. Объект становится сильнее, когда символ и то, что он символизирует, объединяются.

Владыка Сепириз переглянулся с князем Лобковицем.

Непонятно откуда раздался высокий прекрасный звук флейты. Айанаватта начал играть.

Какатанава встрепенулись. Подняли огромные головы и начали озираться. Орлиные перья, вплетенные в волосы, задрожали. Они перехватили боевые дубинки и копья, закрылись щитами, тщательно готовясь к бою.

Неужели пришло время их последней битвы, думал я.

Звук флейты затих, заглушенный более резким ревом. Я огляделся в поисках его источника.

Над нами стоял Элрик из Мелнибонэ и дул в украшенный орнаментом бычий рог, который принес с собой Гейнор. Черный шлем Элрика засиял тревожным светом, когда он откинул закрученный плащ и поднял голову, издав длинную резкую ноту, почти прорезавшую воздух, от которой расцвели и разрослись огромные темно-зеленые облака, земля затряслась под нашими ногами и треснула. Из щелей просочилась серая липкая жижа, которая с явным удовольствием лизнула мои ноги.

Я отскочил от этой субстанции. Вдруг это щупальце какого-то чудовища, тянущееся из глубины? Я слышал, как кто-то ворчит внизу.

Защищенный индейцами-какатанава, я подошел к фурну. Рядом с этим древним существом я выглядел словно ворона рядом с мамонтихой Бесс. Пройдя через лес высоких стеблей, а может, огромной травы или молодых побегов древа, я в конце концов заглянул в огромные тусклые глаза, чувствуя, как дрожит внутри почти сыновнее сочувствие.

«Что тебя беспокоит, дядя?» – спросил я.

Тонкий пар вырывался из ноздрей зверя. Его длинная красивая голова лежала у основания дерева. Яд пузырился на его губах с каждым тяжелым вдохом и впитывался в корни внизу. Его разум коснулся моего.

«Я слишком медленно умираю, племянник. Они украли мою скефлу и разделили ее на три части, разбросав по мультивселенной. Восстановить ее невозможно. Так они помешали мне обрести силы. Я знаю, что дерево отравлено моей смертью. Ты должен убить меня. Такова твоя судьба».

Какой-то жестокий разум придумал, что фурн должен умереть. Разум, который понимал, какую тяжесть вины должен испытывать фурн из-за того, что предал свою судьбу. Разум, который оценил иронию того, что защитник древа превратится в его убийцу, а родич фурна – в его палача.

«У меня нет оружия, дядя. Подожди. Я сейчас его найду».

Я оглянулся, чтобы спросить лорда Сепириза. Но он исчез.

Вместо него недалеко от меня стоял Гейнор Проклятый. Его доспехи блестели зеркальным серебром. По правую его руку возвышался Иоганнес Клостергейм в своем пуританском черном костюме. Полевую – Элрик из Мелнибонэ в традиционном воинском снаряжении. Обнаженный темный меч лежал в руке Гейнора, закованной в латную перчатку. Элрик тоже вынул черный клинок, и тот затрепетал и начал петь, желая напитаться кровью.

Они выступили вперед как один, и эффект был поразительный. По мере того как они приближались ко мне, размеры их уменьшались, пока мы не встали лицом к лицу, оказавшись одинакового роста.

Я пытался разглядеть, что скрывается за их спинами, но не мог определить, что это.

– Как же хорошо, что ты пожалел дракона, кузен Улрик, – тихо произнес Гейнор в шлеме, в голосе его слышалось удивление. – Настанет время, и он умрет. Кажется, свою жену ты тоже убил. Твое путешествие, видимо, не увенчалось успехом. Так что же заставляет тебя верить, что подобная трагедия не будет повторяться во всех мирах на протяжении множества веков? Тебе не уйти от судьбы, кузен. Тебе предназначено сражаться вечно, как и мне предназначено нести в вечности мгновение моей смерти. Итак, я принес нам обоим благословение. Или, по крайней мере, завершение. Тебе не суждено жить в мире с женщиной, Защитник. Все это ненадолго. Теперь у тебя вообще нет другой судьбы, кроме смерти. Ибо я здесь, чтобы разрубить корни древа мультивселенной, окончательно и безвозвратно разрушить Космическое Равновесие и в наказание забрать все мироздание с собой!

Он говорил мягко и уверенно.

У меня не было причин его слушать. Его издевательский тон меня злил, но я не позволил раздражению проявиться в голосе. Как же я скучал по своему пропавшему мечу, который бросил на льду. Какие у меня теперь шансы?

– Что ж, – сказал я, – у пустоты есть голос. Но пустота все равно остается пустотой. Ты стремишься наполнить свое бездушное существо бессмысленной яростью. Чем хуже это у тебя получается, тем больше ты приходишь в ярость. Ты жалкий негодяй, кузен, который потрясает своими доспехами и хвастается.

Гейнор не обратил на мои слова внимания. Клостергейм позволил себе легкую улыбку.

Багряные глаза на белоснежном лице Элрика пристально смотрели на меня.

Глядя на него, я думал лишь одно – предатель! Ненавидел за то, что он присоединился к этой компании. Как это случилось? Мы ведь были с ним на одной стороне против Гейнора на острове Морн, а теперь Элрик стоял плечом к плечу с разрушителем вселенных.

Клостергейм выглядел измученным. Он истощил себя чарами и заклинаниями. Он напоминал умирающего пигмея, которого я встретил по дороге в Какатанаву. У Клостергейма, как и у меня, не было природных способностей к чародейству.

– Вы безоружны, граф Улрик, – сказал он. – У вас нет сил бороться с нами. Это злобное существо, которое вы называете «дядей», станет свидетелем последних мгновений Равновесия перед тем, как исчезнуть в небытии. Древо падет. Корни его отравлены, и теперь их можно будет разрубить. Мультивселенная вернется в бездушный Хаос. Бог и Сатана умрут и примирятся в смерти. И я примирюсь.

Сверхъестественные события, похожие на постоянный, непрекращающийся кошмар, повлияли на его рассудок гораздо сильнее, чем на мой. Но мне было на чем сосредоточиться. На чем-то важнее, чем жизнь или смерть, бодрствование или сон. Я должен был найти жену. Мне нужно было знать, что я не погубил ее.

Где же Белый Ворон? Что он сделал с Уной? Сквозь темный великолепный туман, клубящийся за спиной Гейнора, зашевелились тени и начали приближаться к нам.

Какатанава.

– Где моя жена? – спросил я. – Где Уна?

Но они молчали, пытаясь окружить троих угрожавших мне.

Гейнора это, похоже, не тревожило. По мере продвижения какатанава тоже уменьшались в размерах, так что к тому моменту, как столкнуться с Гейнором и его приспешниками, они оказались одного роста.

Тем не менее они со своими красивыми татуировками, покрывавшими их крепкие тела с головы до пояса и свидетельствовавшими об их опыте и мудрости, выглядели весьма внушительно.

– Это кощунство, – произнес один из них. – Уходите.

Звонкий голос звучал спокойно и властно.

На Гейнора он впечатления не произвел. Он указал на Элрика, который снова схватил большой рог, поднес инструмент к губам и сделал глубокий вдох.

Еще до того, как он дунул, шум под ногами усилился. Из подземных пещер к ним поднимался союзник, эхо разносило его шепот и поскуливание по пещерам и скалам подземного мира. Я представил, как все подземные обитатели, вроде офф-му и их родственников, ищут убежища от разрушительной злобы этого существа. Я боялся за друзей, которых видел в последний раз в тех бесконечных пещерах между мультивселенной и Серыми Пределами. Погибли ли они внизу, как мы должны были погибнуть наверху?

Но что-то происходило и над нами. Послышался далекий визг, почти человеческий. Его злобная агрессия поглотила всех.

Нарастающий шум насторожил индейцев-какатанава. Они все одновременно посмотрели в небо с удивлением и тревогой. Только Гейнор и его друзья отнеслись к суматохе с полнейшим безразличием.

Сверху доносились резкие удары. Металлическое хихиканье. Бормочущий голос становился все выше, пока не превратился в далекий вой. Он становился все громче и громче, пробиваясь сквозь ветви огромного Древа скрелингов, рассыпая острые осколки света во все стороны. Казалось, что целые вселенные сейчас начнут вращаться, а затем рухнут под ноги и разобьются. Меня замутило от осознания величия Смерти, которая сопровождала Владыку Шоашуана, спускавшегося к нам.

Конечно же, это не кто иной, как Владыка Ветров, вызванный предателем Элриком!

Что Гейнор мог ему пообещать?

Мой кузен намеревался одновременно уничтожить мультивселенную и самого себя.

Владыка Шоашуан был сильнее, чем когда-либо прежде, он мчался на нас и сверху, и снизу!

Гейнор шагнул вперед, держа меч обеими руками, собираясь ударить темным клинком по умирающим корням дерева.

НЕТ! Не раздумывая, я прыгнул вперед. Безоружный, я попытался вырвать пульсирующий меч у него из рук.

Клостергейм тоже шагнул вперед с обнаженным мечом. А Элрик вдруг повернулся и бросился к дракону, с помощью пульсирующего меча взобрался он на сверкающую павлинью чешую, превратившись в крохотную фигурку на боку дракона. Я слышал, как его напев сливается с песней меча, и знал, что фурн тоже ее слышит. Что нужно Элрику? Зверь слишком слаб, чтобы повернуть голову, не говоря уже о том, чтобы помочь ему.

Потом до меня дошло, что Элрик намеревался убить его. Конечно, он сам должен был совершить казнь. Убить своего брата, как я убил жену. Неужели вся наша древняя семья погибнет в результате одного ужасного, неестественного кровопускания?

Я не знал, что делать. У меня не было меча. Я не мог их всех остановить. Какатанава стояли на своей позиции. Я понял, что они что-то охраняют.

Уже не дерево, а ту призрачную фигуру, которую я видел раньше.

Владыка Шоашуан завыл сверху, в то время как у нас под ногами другой ветер начал испытывать землю. Я был убежден, что он скоро должен прорвать землю под нами.

Элрик добрался до спины дракона. В одной руке меч, на другой – щит, на поясе – рог. Его плащ развевался, оттеняя белизну кожи цвета слоновой кости. Алые глаза победоносно сверкнули по-волчьи. Я увидел, как он поднял меч.

И совсем позабыл о Гейноре, который с яростной силой продолжал рубить корни дерева, пусть и тщетно. Я оставил Клостергейма, спотыкаясь, тот побежал вслед за мной по вздымающейся рыхлой земле. Один вихрь приближался к нам сверху, а другой снизу, я же бежал к дракону. Рядом со мной появился Белый Ворон. Он не остановил меня, а сорвал со своей шеи талисман и, протянув руку, надел на меня. Почему он подарил мне миниатюрную копию большого щита Элрика? Как безделушка может защитить меня?

– Я приведу ее сейчас. Время пришло…

Он прокричал еще что-то, но я его не расслышал. Я начал подниматься вслед за Элриком. Нужно было спасти фурна, даже вопреки его собственному желанию, потому что только он мог спасти нас. У меня не было четкого представления, что делать дальше, но поскольку Элрик сошел с ума и пытался убить своего родича, я решил попытаться остановить его.

Раздался трубный глас, заглушивший шум ветра. Оглянувшись назад, я увидел Бесс. Ее тело покрывала темная медная сетка, которая раскачивалась, когда она бежала. Когда мамониха приблизилась, я понял, что она ростом почти с фурна. Огромный паланкин из льняной ткани раскачивался у нее на спине, ветер раздувал занавеси. На шее зверя с копьем в руке восседал Белый Ворон в боевой раскраске и наряде, его белая прядь волос свешивалась на левое плечо. По лицу его я понял, что он готов к бою. За спиной его находилось покрытое бизоньей шкурой возвышение, напоминавшее погребальное ложе круглой формы, на котором лежало тело, прижимавшее к груди меч. Я понял, что это Уна.

Я разрывался, не зная, что мне делать. Идти дальше и попытаться остановить Элрика – или вернуться, чтобы позаботиться о своей жене? Все это лишь продлевало мои мучения. Неужели все это подстроил Гейнор?

Нестабильная земля вздыбилась, как зыбучий песок. Бесс с трудом удерживалась на ногах. Белый Ворон знаком показал мне, чтобы я двигался дальше. Я посмотрел вверх. Элрик уже подносил рог к губам.

А потом откуда-то, рассекая бушующий вой ветра, послышался сладостный хрустальный напев костяной флейты Айанаватты.

Когда Элрик еще раз протрубил в рог, голос его тут же слилился с музыкой флейты. Вместо того чтобы нейтрализовать друг друга, они слились в прекрасной гармонии. Я поспешно взбирался по шуршащей ослепительной чешуе фурна.

Ураган все еще рвался снизу и сверху, и земля вокруг корней дерева запузырилась и пошла волнами.

Я потерял из виду Элрика, но заметил, что фурн начал дышать по-другому. Понимал ли он, что Элрик пытался убить его, как он просил об этом меня?

Владыка Шоашуан обрушился на нас. Его улыбающиеся кружащиеся головы сверкали кривыми зубами. Бешено раскачивающиеся руки заканчивались длинными когтями. Ногти на ногах напоминали серпы. Танцуя, он крушил все на своем пути.

Я был уверен: как только Владыка Шоашуан соединится со своим близнецом-элементалем, пляшущим под поверхностью земли, все рухнет, и наступит последний, самый страшный катаклизм!

Позади меня девять индейцев-какатанава двинулись на Владыку Шоашуана.

Песня флейты Айанаватты поднялась над шумом и теперь звучала нежно и мрачно.

Владыка Шоашуан бурлил и дико метался вокруг него, но вся его воинственность была бессильна. Звук флейты каким-то образом действовал на него. Может быть, она успокаивала ярость берсерка?

Мне показалось, что я заметил внизу очертания Белого Ворона и Бесс. Им тоже предстояло погибнуть.

Затем девять какатанава окружили основание урагана. Ветер рвал их волосы и одежду, но они крепко стояли на земле. Соединив руки со щитами и выставив наружу копья, с боевыми дубинками по бокам, они образовали круг вокруг вращающегося основания вихря, кольцо оказалось достаточно крепким, чтобы сдержать напор Владыки Шоашуана. Он не мог коснуться оголенных корней дерева, которые Гейнор продолжал рубить с маниакальным упорством. Клостергейм бесстрастно взирал на все происходящее.

Я увидел, как Айанаватта вошел в круг, образованный воинами какатанава, все еще играя на флейте. По ударам вихря стало ясно, что он не сможет долго удерживать Владыку Шоашуана, невероятно, что он вообще смог сдержать его. Я двинулся вперед, взбираясь по податливой пульсирующей чешуе, стоящий надо мной Элрик готовился нанести смертельный удар своему собрату.

Мне требовалось больше энергии. Должно быть, мы все ослабели перед лицом этой чудовищной сверхъестественной угрозы. Я сказал себе, что почти наверняка мы станем свидетелями конца мироздания. И если мне не хватит решимости, то я встречу смерть с полным осознанием того, что не совершил всего, что требовалось.

Эта мысль подстегнула меня. Я поднялся, балансируя на спине фурна, вечные ветви огромного древа мультивселенной тянулись ко мне, поврежденные, но еще не до конца погибшие. Я увидел, как Элрик воткнул меч в самую незащищенную часть позвоночника фурна – в том месте, где голова соединялась с шеей. Из глубокой раны засочилась желтая кровь.

Я взобрался сюда, чтобы остановить Элрика. Но прежде, чем я успел хоть что-то сделать, он взял свой щит и прижал его к окровавленной ране на шкуре зверя. Щит точно совпал с пятном. Кровь мгновенно пропитала его, и сам он впитался в плоть фурна. Что сделал Элрик? Он протянул мне руку. Как будто ждал меня и даже приветствовал.

Я двинулся вперед, но тут спина фурна задрожала и зашевелилась у меня под ногами.

– Что такое? Что ты сделал?

– Дай мне то, что дал тебе Белый Ворон! Быстро. До сих пор я обманывал Гейнора. Он все еще контролирует Владыку Шоашуана, но на время отвлекся. Настал наш момент. Отдай мне талисман, фон Бек!

Недолго думая, я сорвал с шеи амулет и бросил. Элрик поймал его рукой в латной перчатке и, встав на колени, поместил в центр нанесенной им раны. Шлейф ярко-красного огня поднялся, как маяк, все выше и выше, пока не исчез в ветвях Древа скрелингов. Затем, горя ослепительно-белым светом, он медленно опустился обратно, расширяясь, стал бледно-голубым и покрыл рану фурна. Фурн испустил долгий глубокий вздох, звучавший в унисон с пением флейты.

Поняв, что произошло, Владыка Шоашуан закричал, нападая на воинов какатанава. Но они даже не дрогнули. Били его копьями. Охаживали боевыми дубинками вращающиеся бока, изо всех сил удерживая в руках оружие, когда ветер отбрасывал их назад.

Белый Ворон вплотную приблизился к фурну и остановил Бесс. Терпеливая мамонтиха послушно преклонила колени среди всей этой дикой неразберихи.

Айанаватта сделал глубокий вдох и продолжил играть. Стоявший надо мной Элрик снова поднес рог к губам.

При звуках рога Гейнор прекратил свирепствовать и взглянул наверх, в его зеркальном шлеме отразился золотисто-зеленый свет умирающего древа.

Ведомое рогом и флейтой, поющими в унисон, огромное круглое ложе начало подниматься в воздух, белая шкура упала, обнажив мою жену. Уна лежала, словно мертвая, на огромном боевом щите какатанава. Он был вдвое больше, чем тот, что Элрик поместил между лопатками фурна. Увидев это, Гейнор разочарованно вскрикнул и огляделся, ища своих людей. Но рядом стоял лишь Клостергейм. Гейнор поманил его. Бывший священник с неохотой подошел к нему, выкрикивая что-то или читая нараспев мантру, в то время как воины какатанава попытались сжать кольцо вокруг бушующего Владыки Ветров.

Уна поднималась все выше, возносимая музыкой Айанаватты и Элрика. Она лежала, как укладывали мертвых в старых рыцарских гробницах: ноги скрещены в щиколотках, длинный черный меч покоится между грудями, над ним – чаша из красного песчаника, и из нее поднимается тонкая струйка дыма.

Белый Ворон спрыгнул со спины Бесс и бросился к фурну. Перекинув копье за спину, он начал подниматься по дыхательной чешуе. В это время парящее ложе Уны, поддерживаемое голосом флейты, поднялось над спиной фурна, замерло и затем начало опускаться, когда Элрик и Белый Ворон выкрикнули в унисон. Они читали заклинание, направляя полет Уны с помощью магии, огромный круглый щит – третья часть пропавшей скефлы – опустился к слабо светящейся голубой ране. Щит завершил восстановление мембраны, которая позволяет драконам летать между мирами и каким-то неизвестным образом питает их.

Они воссоздали похищенную скефлу и вернули ее умирающему фурну!

Может быть, она поддерживала и мою жену на грани между жизнью и смертью?

Когда большой диск накрыл спину дракона и Элрик осторожно снял с него Уну, я приблизился к ним. В его объятиях Уна казалась необыкновенно умиротворенной. Неужели это смертельный покой?

Я прикоснулся к ней. Она была теплой. На ее груди стояла слабо дымящаяся чаша, одно из величайших сокровищ какатанава, их Грааль, она поднималась и опускалась в такт ее медленному, ровному дыханию.

В этот миг фурн сделал глубокий вдох. Потребовалось много усилий, чтобы, цепляясь за набухающую квазиметаллическую чешую, устоять на ногах, двигаясь навстречу друг другу.

Ветер все еще завывал и бушевал, но кольцо какатанава держалось. Воины издавали одни и те же странные пронзительные возгласы, действовали они синхронно. Копья входили и выходили из кружащейся тьмы, сдерживая воющую тварь, но почти не причиняя ей вреда.

Чешуя фурна неуклонно меняла цвет. Она стала темнее, наполнилась десятками разных оттенков, под ней загорелся огонь, которого там раньше не было. Белый Ворон карабкался навстречу мне. Он указал на все еще неподвижную Уну – она лежала на сине-серой мембране, куда положил ее Элрик, как в утробе. Сам он стоял рядом с ней на коленях. Принц снял большое кольцо со своего пальца и протянул руку над мембраной, чтобы приложить его ко лбу Уны. Я пытался позвать его, но безуспешно. Конечно, он не мог желать ей зла, ведь он ее отец. Даже мелнибониец не может быть настолько безжалостным, чтобы убить собственного ребенка.

Кто-то легонько коснулся моего плеча. Это Белый Ворон наконец вскарабкался наверх. Он был явно измучен, но его глаза светились надеждой.

– Ты должен взять меч, – сказал он. – Уна принесла его тебе.

Он показал на черный клинок, который она все еще сжимала в руках, но он не касался странной живой материи скефлы фурна.

– Возьми его! – приказал Белый Ворон.

Наши с Элриком алые глаза встретились. Он сжал меч в руке и едва не швырнул им в меня.

– В нас нет благодати!

– Не бойся, – прошептал Белый Ворон. – Мы одной крови, он с нами. Втроем мы сделаем то, что нужно сделать.

В этот миг я снова подумал о том, что Элрик мог быть отцом Белого Ворона, а это означало, что молодой индеец – брат-близнец Уны. Очевидное несоответствие в возрасте лишь добавляло загадок.

Найдется ли когда-нибудь объяснение этому парадоксу? Никто из нас еще не погиб, но Гейнор, Клостергейм и Владыка Шоашуан, похоже, обладали огромной силой!

Владыка Ветров все еще кричал и бушевал, сжатый в кольце какатанава. Казалось, дисциплинированные воины долго не выдержат. Великаны использовали всю свою физическую и духовную силу, чтобы сдержать его, но он уже обнаружил слабые места.

Мне не хотелось браться за меч. Вероятно, я боялся, что, взяв его в руки, снова убью Уну. Я вздрогнул и заледенел. Воспоминания и вина охватили меня.

– Возьми его! – снова вскричал Элрик. Он поднялся на ноги, все еще не сводя глаз с дочери. – Идемте. Нужно сделать это прямо сейчас. Лобковиц и Сепириз говорят, это единственный выход.

Он снова указал на меч.

Как Лобковиц общался с Элриком? Неужели все это время они были в сговоре?

Лобковиц мне ничего не объяснил, и теперь я, возможно, никогда не пойму.

Я взял меч. Понимал, что нельзя отрицать неизбежное. Пришло время действовать.

Когда мои пальцы сомкнулись на обтянутой шелком рукояти, я ощутил внезапный прилив энергии. Я посмотрел сверху вниз на жену. Лицо ее было спокойным. На груди пылала и дымилась чаша из красного песчаника. На лбу лежал темно-синий камень, в котором бурлила жизнь. Каким-то образом я понял, что именно чаша поддерживает ее жизнь.

Лицо Элрика стало расплывчатым. Он подошел ближе и встал бок о бок со мной. Белый Ворон приблизился с другой стороны, и я оказался зажат между ними двумя. Противиться им я не мог. Этого требовал клинок. Теперь все три клинка оказались в наших руках. Они касались друг друга. Все три меча начали вздыхать и бормотать, их черный огонь смешался, руны перелетали с одного клинка на другой, словно они совещались.

Уна открыла глаза, спокойно посмотрела на нас и улыбнулась. Села, серебристая паутина мембраны спала и слилась со скефлой фурна. Уна взяла чашу из красного песчаника и осторожно подула на нее. Белый дым поднялся и окружил нас. Я вдохнул его. Он был сладким и нежным, каким-то небесным. С каждым вдохом, который мы делали одновременно, Белый Ворон, Элрик и я сближались. Мечи наши слились, пока не остался только один массивный клинок, и, по мере того как я рос в размерах и силе, мудрости и психической силе, я понимал: мечи воссоединились со своим архетипом, когда мы воссоединились с нашим. Три в одном.

– Время!

Это сказал Сепириз. Он тоже стал таким же огромным, как то существо, в которое мы превратились.

– Теперь вы должны встать, восстановить древо и вернуть Равновесие.

Я видел Владыку Шоашуана, бешено кружащего подо мной. Какатанава больше не могли сдерживать его. Я услышал голос Лобковица:

– Идите! Мы сделаем все, что в наших силах. Но если вы не пойдете, то все будет напрасно. Гейнор победит.

И вновь знакомая личность Элрика поглотила мою. Индивидуальности Белого Ворона я не чувствовал. Для меня все было точно так же, как и раньше, когда действовали заодно только мы с Элриком. Но теперь я почувствовал себя еще сильнее. Черный меч превратился в чудовищно красивое оружие, гораздо более изысканное и замысловатое по дизайну, чем все, что я когда-либо использовал в бою. Голос его звучал мелодично, но все же холодно, как сама справедливость, а металл пылал жизнью. Я не сомневался, что держу в руках первоначальный меч, от которого произошли все остальные. Я смотрел на отслаивающуюся кору и гниющую мякоть в основании Древа скрелингов. Гейнор постарался на славу.

Я лишь протянул к древу руку, все остальное меч сделал сам, увлекая меня к сердцевине ствола. Чем ближе к нему я подходил, тем становился больше, пока дерево, пусть и высокое, не приобрело привычные размеры.

Я вложил меч в ножны и полез, понимая, что означает это восхождение. Я знал, что нужно делать. Кровь и душа Элрика рассказали мне об этом, как и моя душа рассказывала ему обо всем. Хотя Лобковиц со мной говорил лишь намеками, Элрику он рассказал все, что нужно было знать.

С того момента как они впервые увидели буйволицу и город Какатанава, Элрик начал замышлять против Гейнора, притворяясь, что служит его делу. И теперь я даже понял, кто такой Белый Ворон.

На моем поясе висел рог Элрика, я двигался с ловкостью Белого Ворона. Внешняя кора сверхъестественного дерева оказалась очень толстой и многослойной, на ней были глубокие трещины и выступы, которые служили мне опорой, когда я лез вверх.

Снизу раздался какой-то звук, и я посмотрел туда. Владыка Ветров теснил индейцев. Владыка Шоашуан расширил их круг, но еще не разорвал. В глубине души я понимал, что, если фурну не хватит времени на лечение и восстановление, он все равно погибнет. Уна делала все возможное для великого зверя, но если Шоашуан сейчас вырвется на свободу, фурн не сможет уничтожить его, потому что пока еще слишком слаб.

Мне показалось, что краем глаза я мельком увидел Айанаватту, Сепириза и Лобковица, но я больше не мог отводить взгляд. Приходилось прилагать все усилия, чтобы лезть по постоянно меняющимся живым трещинам на дереве.

Ураган грохотал и завывал. Дерево дрожало. Мне пришлось прилагать еще больше усилий, цепляясь изо всех сил за странную кору. Часто ее куски рассыпались прямо у меня в руках. Я боялся, что скоро ослабею и полностью потеряю хватку.

Я карабкался дюйм за дюймом. Воздух становился все более разреженным и холодным, а вопли Владыки Ветров – все пронзительнее. Кто-то схватил меня. Казалось, будто гигантская рука скелета вцепилась мне в пояс. Холод пронзил внутренности, и я понял, что Владыка Шоашуан вырвался на свободу.

Изо всех сил я пытался цепляться за древо. И не мог карабкаться дальше в таком состоянии.

Все, что мне оставалось, – держаться.

Голос Владыки Ветров преисполнился тщеславия. Мне вдруг показалось, что внизу я вижу индейцев какатанава – ветер отбросил их назад, разорвав кольцо. Владыка Шоашуан напал на нас с фурном и начал терзать.

Чистая мелодия флейты Айанаватты прорезала рев и шум. Щупальца ветра охватили меня, Владыка Шоашуан пытался оторвать меня от древа. Без силы других своих инкарнаций я бы наверняка погиб.

Но звук флейты становился все четче и слаще, прорываясь сквозь эту какофонию, и соединялся с другим звуком, доносящимся снизу, столь же высоким, но не настолько прекрасным. Звук этот исходил от корней древа. Это выл другой Владыка Ветров. Если им удастся объединиться, то их силе никто не сможет противостоять.

Эта мысль наполнила меня энергией, позволившей взобраться на верхушку дерева. Наконец я стоял на покачивающихся верхних ветвях, глядя на ночной мир, на замерзшее озеро, на развалины, в которые превратился великий город. Повинуясь моей воле, меч сам прыгнул мне в руку. Я держал клинок высоко над головой, когда в него хлынула сила. И я стал проводником этой огромной сверхъестественной силы.

Затем я перевернул меч острием вниз и вонзил его в верхушку древа, в душу времени, в сердце пространства, в сердцевину Древа скрелингов.

Меч выпал из руки и остался в древе, его острие глубоко проникло в сердцевину, в душу Древа скрелингов. По мере того как клинок двигался вниз по древу, он не раскалывал, а скорее расширял ствол, пока меч и древо не слились воедино и большое черное лезвие не оказалось в основании древнего дуба.

Меня вдруг качнуло назад, я отчаянно схватился за сучья, чтобы не упасть на далекий лед и не погубить все свои инкарнации. Если я упаду, мы никогда не узнаем, стоила ли чего-нибудь наша жертва. Даже сейчас я слышал, как ветер поднимается все выше и выше и злобно ревет. Пальцы соскальзывали с ветки. Мелькнула мысль, что оружие свое я потерял и теперь наверняка упаду.

На мгновение тень промелькнула сквозь пыльную корону вихря. Это была Уна, она летела на фурне.

Огромный бело-золотой фурн поднимался над бурей на широких, ярких, словно павлиньи перья, крыльях. Захватывающее зрелище! На широкой спине моего родича-рептилии, слившись с его переливающейся скефлой, восседала моя жена Уна, полная жизни. Голову она закинула назад, наслаждаясь полетом, в левой руке сжимала лук, а в правой – дымящуюся чашу из красного камня.

Когда я упал, фурн подлетел ко мне почти игриво. Его мягкое дыхание замедлило мое падение, и он скользнул подо мной. Я мягко, безболезненно приземлился на скефлу. Упал ничком, за спиной у жены.

Древо охватило золотистое сияние. Внутри раскидистого дуба глубоко чернел клинок, гарда тянулась поперек ветвей, рукоять пульсировала, как звезда. Черный меч полностью слился с дубом и стал частью жизненной силы древа.

Мембрана удерживала меня, и я видел, как Уна положила лук, взяла чашу из красного камня и развела руки в магическим жесте, теперь у нее на каждой ладони стояло по чаше. Она протянула руки и поставила чаши на оба конца гарды Черного меча. Они зависли в воздухе, Уна поднесла руки к лицу и что-то вынула изо рта. Затем положила предмет на рукоять между чашами. Ритуал закончился, передо мной предстало Космическое Равновесие.

Уна засмеялась от радости, и в это время Шоашуан удвоил свою атаку. Ураган бушевал, вздымая холодные щупальца, которыми он обвивал нас, все еще пытаясь отбросить назад. Но Уна все-таки повернулась ко мне, снова засмеялась и обняла меня.

Чаши по-прежнему хаотично раскачивались. Равновесие могло снова разрушиться, если колебательные движения усилятся. Пока еще ничто не предвещало стабильности.

Поднявшийся снизу еще более мощный и огромный шлейф урагана раскинулся веером, притягивая к себе все сильнее и сильнее. Ветви древа снова неудержимо затряслись, когда Владыка Шоашуан перестал сдерживать свой гнев и отчаяние.

Я снова услышал чистую мелодию флейты. Уна тоже ее слышала. Фурн опускался в грязноватом свете, пробивающемся сквозь края вихря, он летел вниз сквозь зеленовато-золотую дымку древа, мимо тонкого черного стержня, который светился в сердцевине ствола. Вниз к жадному Владыке Ветров.

Я сделал все, что мог. Приготовился к смерти, которую, несомненно, замышлял для нас Владыка Шоашуан. Если бы я мог броситься в него, чтобы спасти Уну, я бы сделал это, не задумываясь, но мембрана, спеленавшая меня, не позволяла делать резких движений.

Именно так мои предки путешествовали с фурном, защищенные скефлой, которая позволяла чудовищам порхать, как бабочки, между мирами реальности. Немногие мелнибонийцы совершали такие перелеты, но, говорили, мой отец Садрик путешествовал дольше всех нас, после того как умерла моя мать, родив меня.

Осознание пришло только сейчас. К чувству стыда прибавилось внезапное облегчение. Грааль какатанава сделал свое святое дело! Раны, которые я нанес Уне, полностью зажили.

Фурн слабел, но продолжал отважно сражаться с ураганным ветром, влекущим нас к себе. Он пытался улететь, массивные крылья отчаянно хлопали в эфире. Уна смотрела на него с возрастающей тревогой. Весь мир наполнился Древом скрелингов, обрамлявшим пульсирующий меч. Перекладина его гарды образовала Космические Весы, которые бешено склонялись то в одну, то в другую сторону. Конфликт еще не пришел к своему завершению.

Позади нас маячил постоянно растущий Владыка Шоашуан. Воинов Какатанавы нигде не было видно. Владыка Сепириз, Айанаватта и князь Лобковиц тоже исчезли. Также не было и никаких следов Гейнора или Клостергейма.

Затем я снова услышал напев флейты. Ясная, чистая мелодия Айанаватты прорвалась сквозь бурю и суматоху.

Фурн качался из стороны в сторону под напором урагана. Воздух становился все холоднее и холоднее. Мы медленно замерзали, пребывая в неподвижности. От холода я начал засыпать.

Снова звучала флейта.

Крылья фурна больше не могли бить разреженный эфир. Белый пар клубился из его ноздрей. Постепенно мы теряли высоту, падая в самое сердце вихря, все глубже и глубже.

Голос фурна снова прозвучал в моей голове:

«У нас нет сил, чтобы улететь от него…»

Я молился лишь о том, чтобы умереть с Уной в объятиях. Изо всех сил я оттолкнулся от спеленавшей меня мембраны, но был слишком слаб и не смог дотянуться до нее. Уна крепко держалась за весы, хотя ледяной ветер пытался стащить ее с фурна.

Я был убежден, что Сепириз, Лобковиц и какатанава погибли. Один лишь Айанаватта продолжал играть на флейте, но я догадывался, что долго он не протянет.

– Я тебя люблю. Отец… Улрик… я люблю вас обоих, – раздался голос Уны.

Я видел, как она повернулась, ища меня взглядом, тоскуя по мне. Она не могла ослабить хватку, иначе ветер сбил бы ее со спины фурна. Я снова прижался к мембране. Она мерцала алым и бирюзовым, блестя мягким оловянным блеском. Она не сопротивлялась мне, но и не позволяла вырваться из нее.

– Уна!

Снизу что-то зарычало и плюнуло в нас. Земля вспучилась, распадаясь на миллионы спор, которые проносились мимо, в бесконечный космос. На нас хлынули алые и черные струи, как будто весь мир взорвался. Обжигающий горячий воздух встал стеной, столкнувшейся с холодом. Наступила тишина.

Я услышал отдаленное урчание. Рев. Я понимал, что он означает. Магма устремилась вверх! Быстрый и живой камень, опасный и смертоносный, как ревущая река. Мы находились прямо над извергающимся вулканом. Мы сгорели бы заживо, прежде чем нас уничтожил бы ураган!

Но Уна взволнованно указала вверх, на Равновесие – теперь оно опиралось на хорошо заметный стержень, в который превратился Черный меч. И я понял, что это и было то первоначальное железо, которое Сепириз и его люди украли, чтобы выковать Буреносец. Это и был металл, который какатанава попросили пакваджи выковать. За него погибали народы. Его магия была магией самого Космического Равновесия. И лишь эта сила могла бросить вызов равновесию. Те, кто владел им, владели и Судьбой. А те, кто не мог овладеть им, попадали под его влияние.

То, что показала мне Уна, я сначала не счел достаточно важным, но потом понял, почему она пришла в восторг. Чаши, висевшие по обе стороны Космических Весов, постепенно приходили в равновесие.

Кипящий воздух схлестнулся с ледяным смерчем Владыки Шоашуана. Я увидел его лицо, на этот раз гораздо ближе, его зубы щелкнули совсем рядом, а крутящиеся когти схватили фурна, удерживая его. Зверь беспомощно хлопал своими чудесными крыльями и должен был непременно погибнуть.

Но горячий воздух поглощал Владыку Шоашуана. Он уходил. Постепенно его хватка ослабла, и он зарыдал. Мне казалось, моя голова вот-вот взорвется от громкого рева. То, что я принял за двойника Владыки Шоашуана, оказалось его полной противоположностью, которую вызвали из милосердного подземного мира обитатели, помогавшие нам и в прошлом. Несомненно, такой же мощный, как и Владыка Ветров, противник мог появиться лишь из самого сердца Серых Пределов.

В погоне за нами Шоашуан ослабел. Наконец мы почувствовали, что его хватка разжалась, и мы стали свободны. И теперь он убегал от погони. Один великий Владыка Ветров гнался за другим! Мы видели бирюзовомалиновый воздух, клубящийся желтоватый дым стелился за ним, пока он окружал и поглощал своего грязного противника. По милости своей он очистил Владыку Ветров, и вопреки воле Владыки Шоашуана установилась гармония. Ураган все еще продолжал ворчать, но простая мелодия флейты зазвучала одной-единственной решительной нотой.

Мы стояли, глядя на Древо скрелингов, на огромный черный стержень Равновесия, на чаши, которые, несомненно, были Граалем, вернувшим Уну к жизни. На центральном стержне Уна поместила голубую жемчужину Иерусалима, мое кольцо. То самое кольцо тамплиеров, которое Элрик привез из Иерусалима. Кольцо походило на нашу маленькую обыкновенную планету, видимую из космоса. Оно помогло нам восстановить Равновесие.

Какатанава снова неподвижными фигурами встали на страже. Большой фурн опустился у корней древа. Мы с женой сошли на землю и наконец-то обнялись. Почти сразу огромный зверь свернулся у подножия древа. Он мирно вернулся к своему прежнему служению. Корни тоже уже восстановились.

Мы обнимались под ярко-голубым небом, овеваемые сладким ветром, в окружении руин. Древо становилось все больше и больше по мере того, как Равновесие укреплялось, пока не заполнило весь небосвод, а корни снова не стали зелеными и свежими, пронизывая разрушенный город какатанава и глубокий, глубокий лед…

Там, где уцелевшие инкарнации Гейнора, Клостергейма и их людей, утомленные, но решительные, двигались в нашу сторону.

Глаза викингов смотрели, но ничего не видели. Губы их безмолвно шевелились. Они крепко держали свое оружие – единственную реальность, в которой могли быть уверены. Викинги явно жаждали начала резни. Их больше не волновало, как они будут умирать.

Но конец еще не наступил. Я поискал меч, но ничего не нашел. Вместо этого я увидел лежащие тела Элрика и Белого Ворона. Увидел князя Лобковица, лорда Сепириза и Айапаватту, безоружных, которые стояли вместе, окружив мамонтиху Бесс. Великий фурн, казалось, сросся со стволом древа.

У нас не было оружия, а Гейнор и его люди все еще были вооружены до зубов. Они понимали свое преимущество и потому побежали быстрее. Словно дикие голодные псы, почуявшие кровь, они бросились к нам. Элрик и Белый Ворон медленно приходили в себя лишь для того, чтобы понять, что им грозит смерть.

Неужели я пережил так много, чтобы увидеть, как мою жену разрубят у меня на глазах? Я порылся среди обломков в поисках меча, но ничего не нашел. Владыка Шоашуан превратил великий город в пыль.

Викинги приближались к острову. Я уговаривал Уну бежать, но она настояла на своем. Айанаватта подошел и встал рядом с нами. Его красивое татуированное лицо было спокойным и решительным. Одним плавным движением он вытащил костяную флейту из сумки и поднес ее к губам. Мы наблюдали, как Гейнор и его люди продвигаются по льду.

Пока Айанаватта играл, флейта не издавала звуков, но я вдруг услышал странный шум, идущий из-под земли. Стоны, скрипы и треск. Далекий грохот. Произошло еще одно извержение теплого воздуха прямо у наших ног. Что-то вырвалось на поверхность свозь крошащийся лед, блестя и сверкая.

Гейнор тоже это увидел. Мгновенно осознав опасность, он что-то крикнул своим людям и бросился к нам с обнаженным мечом. Но свежие зеленые корни Древа скрелингов распространились повсюду, пробиваясь сквозь лед, они опрокидывали огромные ледяные глыбы, крушили их, и те быстро превращались в воду.

Гейнор отчаянно упорствовал. Он добрался до границы льда, берег острова лежал всего в нескольких шагах от него.

Ему пришлось остановиться.

Путь преградила мамонтиха. Она угрожающе трясла бивнями, глядя на него кроткими глазами, полными пугающего спокойствия.

Гейнор обернулся. Он колебался.

Стоявший чуть дальше Клостергейм и вместе с ним несколько человек прыгнули на наш остров, когда последний лед вокруг них растаял. Под зимним небом показались прозрачные бледные воды. Огромная, быстро расширявшаяся трещина разорвала последние ледяные щиты, пока Гейнор, пойманный в ловушку меж двумя опасностями, все еще колебался, не зная, как уйти от поражения. Бесс неумолимо наступала, и ему пришлось вернуться на лед. Он побежал, поскальзываясь, к ближайшему отрогу скалы, выступающему над берегом.

Гейнор почти достиг скалы, но его доспехи и меч оказались слишком тяжелыми. Он начал тонуть так же быстро, как и лед. Гейнор стоял по пояс в черной воде, отчаянно пытаясь выжить, выплескивая весь гнев и разочарование, а затем внезапно поскользнулся, и волна накрыла его.

Он ушел под воду.

С юга дул теплый легкий ветерок.

Я не мог поверить, что разгневанный бессмертный просто исчез. До сих пор мне казалось, что он не умрет никогда. По крайней мере, пока я тоже не умру.

Уна потянула меня за руку.

– Нам пора домой, – сказала она. – Князь Лобковиц возьмет нас с собой.

Клостергейм и другие выжившие равнодушно смотрели на воду, в которой исчез их вождь. Затем викинг, стоявший впереди, повернулся к нам, пожал плечами и вложил меч в ножны.

– Мы не станем с вами драться. Поверьте нам на слово. Позвольте нам вернуться к кораблю, и мы уберемся отсюда.

За время путешествия Элрик привязался к некоторым из этих людей. Он принял их предложение.

– Вы можете отплыть на «Лебеде» обратно в Лас Каскадас. И заберите с собой этого разочарованного негодяя, – он с улыбкой указал на мрачного Клостергейма. – Можете рассказать всем, что вы здесь увидели.

Один из высоких черных воинов громко рассмеялся:

– Чтобы весь остаток наших дней нас считали скорбными умом? Видал я таких, проклятых воспоминаниями. Они умирают без друзей. Вы не пойдете с нами, принц Элрик? Не хотите стать нашим капитаном?

Элрик покачал головой:

– Я помогу вам вернуться на материк. А затем отправлюсь с Айанаваттой, когда он понесет Закон своему народу, чтобы до конца исполнить свое предназначение. Видите ли, мы с ним старые друзья. До конца сна мне осталось еще восемьсот лет, и только тогда я узнаю, хватит ли мне силы призвать Буреносец в другом мире. Мое любопытство ведет меня дальше по этой стране.

Он поднял руку в прощальном жесте.

Сепириз пожал плечами и развел руками, выражая согласие.

– Я найду вас, когда вы мне понадобитесь, – сказал он.

Белый Ворон подошел ближе и посмотрел Элрику прямо в лицо.

– Похоже, мое будущее не слишком радостное, – произнес он.

– Похоже, – отозвался Элрик. Он вздохнул и посмотрел на заснеженные горы, серебряное небо, на птиц, летавших в теплом чистом воздухе. – Тебя ожидает множество битв.

Мелнибониец отвернулся от Белого Ворона, как будто больше не мог смотреть на него. Я наконец понял, что Белый Ворон не был ни сыном, ни братом, ни племянником, ни близнецом. Белый Ворон завершал свое собственное долгое путешествие во сне, это была часть его ученичества, его обучения как посвященного, его подготовки к своей судьбе, чтобы стать императором-чародеем Мелнибонэ. Белый Ворон был Элриком в молодости! Каждого по-своему тронуло то, что он прочитал на лице другого. Не проронив больше ни слова, Белый Ворон вернулся к Бесс. Он стал последним мелнибонийцем благородной крови, кого отправили на обучение в Какатанаву. Город исчез, у великанов осталась лишь одна обязанность – вечно охранять древо.

– Наконец-то свершилось, – сказал Белый Ворон. – Судьбе мы послужили. Мультивселенная выживет. Сокровища древа восстановлены, и великий дуб снова цветет. Полагаю, на этом завершаются все наши истории.

Он забрался в большое деревянное седло и подтолкнул Бесс к плещущей воде.

Никто из нас не попытался остановить Белого Ворона, когда тот направил старую добрую мамонтиху в волны, и Бесс шагала, пока полностью не ушла под воду. Напоследок он развернулся в седле, поднял свой лук над головой и тоже исчез, возвратившись обратно в свой сон. И нам тоже пришла пора возвращаться.

– Идемте, – сказал Лобковиц. – Наверняка вы хотите увидеть ваших детей.

Эпилог

Так закончился очередной эпизод вечной борьбы за Равновесие, все свершилось и пришло к разрешению. Я не знаю, как человеческие усилия могут создавать и воплощать в жизнь символы, знаю лишь, что только творец, обладающий логикой, мог сотворить подобную систему, что поддерживает саму себя. Вопреки всем злоключениям я сохранила веру в Высший Дух.

Айанаватта твердо верил в свой сон, подкрепленный, а не опровергнутый какой-то поэмой Лонгфелло, он основал конфедерацию ирокезов, и та стала моделью федеральной системы Соединенных Штатов. Мы с Улриком работали сначала в ООН, а затем во Всемирной организации женщин, работа которой с каждым годом лишь становится все важнее.

Пройдя без происшествий из одной сферы в другую, мы с Улриком и князем Лобковицем вернулись в наш мир, а затем, в основном железной дорогой, добрались от озера Гурон до побережья Новой Шотландии.

Мы оба путешествуем во снах, оба переживаем сны и создаем их. Опыт приносит нам мудрость, именно о таких снах больше всего и мечтают крадущие сны. Но не меньше ценят они и творческие грезы. Пусть они менее стабильны, но их труднее украсть и уж тем более контролировать. В так называемых Призрачных мирах, где все податливо, человек учится ценить силу сверхъестественной логики.

Нам с Улриком предстояло пережить еще одно необычное совместное приключение, но наши отношения, без сомнения, изменились. Наша любовь, понимание ценности общественной работы стали глубже, но все же остались тревожные воспоминания, о которых мы старались не говорить. Улрик и в самом деле убил меня, когда я пыталась помочь ему в обличье Белой Буйволицы. И в результате едва не уничтожил Древо скрелингов. Эти воспоминания продолжают тяготить его.

У него другие сны. Мы не живем в линейной мультивселенной. Мы не рассказываем простую историю с началом, серединой и концом. Вместо этого плетем гобелен. Мы зависим от повторения, но не от подражания, которое является всего лишь искажением, ничего не подтверждающим. Каждая нить должна быть новой, хотя узор может быть знакомым.

Экспедиция Гуннара в Америку не принесла результатов, если не считать большим достижением разрушение Какатанавы. Но появились новые легенды, а некоторые старые подтвердились. Что же касается Гейнора, то мы снова встретимся с ним в последнем приключении.

Странная математика мультивселенной, что упорядочивает ткань мироздания и создает великие гобелены, является средством, с помощью которого мы упорядочиваем Хаос. Но строгая формальность узора требует соблюдения ритуалов, аналогичных тем, что можно найти, например, в египетской Книге Мертвых. Каждое произнесенное слово, каждый шаг в предназначенном нам пути нужно исполнять в точности, иначе судьба изменится. Мастерство князя Лобковица и владыки Сепириза позволяет срежиссировать подобные события. Что касается Элрика из Мелнибонэ, то он завершил Тысячелетний сон. Чем он закончился и как повлиял на семью фон Бек – это отдельная, последняя история, которую еще предстоит рассказать.

Уна, графиня фон Бек, площадь Спортинг-клаб, юго-запад Лондона.

Сын Волка. Альбинос под землей

В память о Джерико Радоке – щедрой душе, ушедшей слишком рано,

а также Алану Уоллу и всем завсегдатаям MWM с благодарностью.

Пролог

Засим сэр Элрик узрел сэра Ягрина и сказал ему: «Злодей ретивый, куда же нынче ты спешишь?» Сэр Ягрин ответствовал: «Клянусь честью, я расскажу тебе о сем на языке оружия». И бросились они друг на друга. Десять копий сломали, пока сэр Элрик не убил сэра Ягрина и сам едва не оказался на смертном одре, и не было никого в той чащобе, чтобы помочь ему.

Повесть о принце Элрике, анонимный перевод с португальского, Лондон, ок. 1525 года

Плененный альбинос висел распятый на главной мачте огромного флагманского корабля, не в силах открыть красные сверкающие глаза. Он что-то бормотал себе под нос, называл какое-то имя, словно оно могло спасти его. И хотя ему снился сон, он в то же самое время наполовину бодрствовал. Он видел под собой носовую часть палубы корабля, на котором рабы уже наполняли горящей смолой чаши тяжелой катапульты. Там же в кипенно-розовых доспехах расхаживал и тот, кто пленил Белого Волка. На голове его пылал алый шлем, увенчанный гребнем Водяного с Пан-Танга, острова теократов – они давно завидовали влиянию Мелнибонэ. Широкоплечий и чернобородый, исполненный яростного ликования Ягрин Лерн вскинул лицо и расхохотался, глядя на своего врага. Он наслаждался собственной властью, плавным ходом галеона по воде (огромную посудину приводили в движение пятьсот рабов на веслах). Он обернулся к своим приспешникам – те совершенно спятили от того, что им довелось увидеть, от собственной дьявольской кровожадности и от жестокой резни.

– Огонь! – взревел он.

Катапульта исторгла очередной заряд. Он пронесся по огромной дуге над водой и рухнул в бурлящее море. Лишь немного не долетел до флота, защищавшего землю, которую Лерн еще не успел захватить.

– В следующий раз не промажем. – Теократ вновь посмотрел на Элрика и сплюнул на палубу. Лицо его исказила жуткая кривая ухмылка. Он раздувался от торжества, словно пиявка, насосавшаяся крови.

– Видите? Белолицый – ничто без его черного меча. И вот этого героя вы боялись? Порядок смог выставить против нас только такого слабака и ренегата?

Ягрин Лерн мерял шагами палубу под мачтой и глумился над тем, кого приказал распять.

– Смотри, Элрик. Смотри! Скоро мы всех твоих союзников уничтожим. Все, что ты любил, обратится в Хаос. Владыка Ариох откажется помогать тебе. Владыка Балан тоже откажется помогать тебе. Вскоре Порядок и все его жалкие творения будут изгнаны из нашего мира, и я стану править во имя Владык Энтропии и получу власть превращать все, что я захочу, в первичную материю и уничтожать ее снова и снова, как только пожелаю. Слышишь меня, Белый Волк? Или ты уже помер? А ну-ка разбудите его! Я хочу, чтобы он знал, что теряет. Он должен усвоить урок, перед тем как околеет. Должен запомнить: предав своих благодетелей, Владык Хаоса, он предал самого себя и все, что любил.

Какая-то часть Элрика из Мелнибонэ слышала, что говорил враг. Но альбинос отчаянно пытался отправить свой разум в сферы, невидимые глазу, в те мириады миров мультивселенной, где, как ему казалось, он еще успеет отыскать ту единственную вещь, что ему поможет. Он сознательно погрузился в сон, который его предки-чародеи называли Тысячелетним, – этому Элрик научился давно, когда постигал искусство чародейства. Теперь же он был слишком слаб, чтобы сопротивляться, и мог лишь отправить собственный угасающий дух в астральные миры за границами реальности. Там он хотел отыскать свой меч Буреносец, его имя повторял; Элрик знал: если он погибнет там, во время отчаянного путешествия во сне, то умрет и здесь.

Ему виделись огромные потрясения и силы, столь же могущественные, как и те, что пленили его. Ему виделись странные земли и еще более странные существа. Ему виделись герои такие же, как и он, с похожей судьбой. Ему виделись жестокие воины, удивительные сверхъестественные создания, прекрасные женщины, экзотические, таинственные места, где решались судьбы миров. Во сне он пересекал многие континенты и бескрайние океаны, дрался с людьми и чудовищами, богами и демонами. А еще ему снился мальчик, который, как ни странно, мог быть его сыном, хотя сына у него в этом мире не было. И маленькая девочка – ни о чем не задумываясь, она весело играла рядом с домом и даже не подозревала о существовании невероятных сил Порядка и Хаоса, Добра и Зла, что сошлись не на жизнь, а на смерть в мирах, скрывающихся в тени, лишь в шаге от ее мира…

Альбинос застонал. Бородатый теократ сдвинул на затылок яркий алый шлем, взглянул на Элрика и вновь расхохотался.

– Жив-живехонек! Ну-ка, разбудите его, хочу насладиться его агонией.

Один из матросов исполнил приказ. Он сунул нож за пояс и взобрался по канатам.

– Пощекочу ему пятки кинжалом, хозяин. Это его расшевелит.

– Нацеди немного крови. Может, я даже выпью стаканчик этой бледной жидкости, отпраздную его последние муки.

Ягрин Лерн, хозяин всех некогда свободных людей (теперь они стали бормочущими рабами), в предвкушении окончательной победы над Порядком поднял руку в красной перчатке, принимая кубок, поданный кем-то из приспешников.

– Поднимем чашу во славу Владык Хаоса!

Элрик застонал, забился в путах высоко над главной палубой. Слово сорвалось с его губ.

– Буреносец! – воззвал он. – Буреносец, приди ко мне на помощь!

Но Буреносец, дьявольский Черный меч, который до этого столько раз спасал ему жизнь, не материализовался.

Он находился в другом месте, плененный могущественными чарами, он попал в руки людей и сверхъестественных чудовищ, чьи амбиции оказались гораздо более мрачными и опасными, чем у созданий Хаоса, рвущихся править миром Элрика.

Буреносцом воспользовались, чтобы призвать силы, способные бросить вызов и Порядку, и Хаосу, – и положить конец всему, даже самой мультивселенной.

Альбинос вновь прошептал имя меча. Но ответа не получил.

– Буреносец…

Ничего, лишь молчание холодного пустого эфира. Молчание смерти.

И в этом молчании прозвучал смех, жестокий хохот, полный ледяной радости убийцы.

– Открой ему глаза, мразь! Смотри, Элрик! Смотри, как гибнет все, что ты любишь!

Хохот смешивался с грохотом волн, шипением и свистом боевых катапульт, стонами рабов, скрипом весел.

Бледные губы разомкнулись, возможно, в последний раз, чтобы снова проговорить:

– Буреносец!

Часть первая

Вожделенная дева

Обагренный кровью лорд Элрик стоит,

Поверженный враг перед ним.

«В замке Лорн ты сокровище спрятал мое», –

победитель ему говорит.

«Все возьми! – враг ответил ему, привстав, –

Забери все, что я защищал!

И пускай ворон душу мою склюет,

Зато совесть моя чиста».

IV

И уехал лорд Элрик дорогой своей,

Оставив Лорн навсегда.

«Мне не нужно ни золота, ни серебра,

Только та, что сокровищ милей».

Владыка Элрик и Ситорил, около 1340 года. Полковник Уэлдрейк, Баллады и песни бриттов, 1856 год

Глава первая

Элрик поспешил из Танелорна в поисках Миренбурга, где должен был осуществиться следующий шаг его судьбы. Он знал, что проклятье десяти тысяч лет лежит на нем, что он принес себя в жертву, найдя Похитителя душ.

И теперь его истинный сон возобновился, и судьба его неслась к безжалостному разрешению.

Хроники Черного меча (перевод Уэлдрейка)

Меня зовут Унна, я внучка графини Уны фон Бек. Это история об Элрике Белом Волке и Онрике, сыне Белого Волка; о говорящем звере из Нижнего мира; о Гильдии путешественников во времени; о Рыцарях Равновесия и тех, кто служит миру; о чудесах и ужасах, которые мне довелось пережить, когда Хаос и Закон пытались завладеть Черным мечом; об обнаруженном источнике Ада и Святом Граале. Это произошло несколько лет тому назад, я тогда была еще ребенком. И вот теперь я могу рассказать свою историю.

Обычно я проводила летние каникулы в старом семейном доме в Инглетоне, в Западном Йоркшире. Там появился на свет мой отец. Через несколько лет его родители погибли в Африке, и он, будучи еще мальчиком, унаследовал этот дом. Пока ему не исполнился двадцать один год, наследством распоряжались мои дедушка с бабушкой.

Тауэр-хаус – старинная усадьба, ее основная часть была построена еще в семнадцатом веке. В конце викторианской эпохи у усадьбы появилась пристройка из местного гранита, ее сделали, когда здесь организовали пансион для девочек в 1890‑х гг. К пятидесятым усадьбу разделили на несколько отдельных зданий и продали разным владельцам. Дедушка с бабушкой помогли моему отцу вернуть дому прежнюю славу. А это означало, что заезжим гостям отводилось целое крыло. Над старой конюшней, превращенной в гараж, располагалась квартирка, где жили мистер и миссис Хоторнтуэйт, наши бессменные домоправители.

Дедушка и бабушка, граф и графиня фон Бек, очень любили этот дом и жили в нем почти все время, лишь изредка выбираясь в Лондон, чтобы посмотреть спектакль, посетить врача или дантиста. Сердечная пара старичков. Деду было под девяносто, а бабушке, наверное, около семидесяти, хотя столько ей никто не давал. Все восхищались, какой молодой она кажется. Не я одна замечала, что под слоем косметики лицо ее выглядит намного свежее и мягче.

– Хорошая кожа – это у нас семейное, – как-то сказала моя мать. Она, похоже, и сама не замечала, как странно это звучит. Казалось, замедленные движения ба и ее явная забывчивость нарочиты и предназначены лишь для того, чтобы мы поверили, насколько она стара. Разумеется, она и должна быть старой, если учесть, что с дедушкой они поженились еще в 40‑х, после Второй мировой! Но тогда я об этом почти не думала. Вероятно, она специально старилась, чтобы пощадить дедушкино самолюбие. Никто в семье не говорил об этом, а потому и я игнорировала.

Мы приезжали в Йоркшир на лето с тех самых пор, как я была совсем еще крохой. Мама и папа тоже всегда проводили там отпуск, задолго до моего рождения. Я знала каждый дюйм в Сторрс-коммон: ручей, старые пещеры округи, заброшенные шахты позади фермы Бизли по дороге к знаменитым водопадам. Они ревели в узком ущелье в гуще леса. Фермеры по другую сторону долины предлагали туристам полюбоваться прекрасным видом за деньги. Благодаря этому сюда добирались лишь самые отчаянные любители природы! В викторианские времена к водопадам Инглетона ходил специальный экскурсионный поезд, но теперь здесь не было ни станции, ни железной дороги.

От былой славы Инглетона остались лишь репродукции старых фотографий – на них дамы в турнюрах и огромных шляпах позируют на фоне главного водопада. Иногда сюда приводили на экскурсию школьников. Эти истосковавшиеся в неволе голодные крокодильчики с обедами в ранцах бегали по высокому берегу над рекой. Но обычно это была безлюдная глушь. На дубах и ореховых кустах я нередко встречала крупных рыжих белок, здесь же впервые увидела раков на выступающих из речушки камнях, которые мы называли «отмелью». Если набраться терпения, можно было поймать форель, но большинству рыбаков река тут казалась слишком быстрой. С середины лета и до осени гости к нам наведывались редко. Приезжим запретили парковать автомобили на общественных землях напротив нашего дома из-за эрозии почвы. Вместо этого им приходилось парковаться в поселке, но для многих асфальтированная дорога к нашему дому была слишком крутой.

Мы к ней давно привыкли. Всего-то полмили, чуть больше, если идти задами. И хотя поход в поселок отнимал где-то час, мы все равно ходили купить рыбы с жареной картошкой, сладостей и комиксов или же наведывались в сувенирную лавку. Если мы и задерживались дольше, то только поболтать со знакомыми. Мы ладили практически со всеми. Понадобилось несколько лет, чтобы маму с папой здесь приняли, особенно фермеры с близлежащих холмов, но теперь даже они почти всегда помнили, как меня зовут.

Ближайшие соседи жили в получасе ходьбы вверх по холму. До этого старого фермерского дома без водопровода добирались по колее, проложенной телегой, даже полноприводным джипам тут приходилось нелегко. Большого участка земли к дому не прилагалось, так что работники здесь менялись довольно регулярно. Мы редко видели постояльцев, они жили затворниками. Дом назывался Старр-боттом, и, когда мы были маленькими, мои старшие брат и сестра говорили, что там живут привидения. Заросшие шерстью овцы паслись у неухоженных кирпичных стен дома.

В нашем Тауэр-хаусе не было газа, зато имелись электричество, центральное отопление, камины и большая плита на угле (на кухне, выложенной гранитными плитами), потому что когда-то здесь располагалась школа. Дом построили на склоне Инглеборо, одной из знаменитых Трех Вершин, отсюда расстилался прекрасный вид на двадцать миль холмов и долин до самой Атлантики, до залива Моркам. В ясный день с центральной башни можно было увидеть чудесный дикий пейзаж с блестящими на солнце скалами из песчаника и с кустами боярышника – из-за сильных ветров и зимних снегопадов они искривлялись и жались к скалам. Наши края даже показывали по телевидению в старом сериале «О всех созданиях, больших и малых», а красоты здешней природы охраняются государством и местными фермерами, которые искренне любят свою землю.

Мы жили неподалеку от Лейк-Дистрикт и примерно в часе езды от Лидса, поэтому наш дом годился для чего угодно. Иногда мы ездили в Лидс – просто поразвлечься, сходить в гости к папиным друзьям и провести день в «Аркадах», прекрасном крытом рынке с позеленевшими от древности викторианскими чугунными решетками и блестящим стеклом. Я очень любила поездки в Лидс.

Лишь один случай портит мои детские воспоминания о Йоркшире. Однажды я проснулась, когда полная луна заглянула в окно моей спальни и осветила всю мою дневную жизнь – коробки с игрушками, стол для лепки, пластинки, книги, незаконченные проекты, – но все это отчего-то казалось таинственным и даже зловещим. Помню, уже засыпая, я громко и жутко закричала, и это разбудило всех в доме, кроме меня самой. Больше я не помню ничего. Но после этого всегда просыпалась в страхе.

Один особенно страшный сон запечатлелся в моей памяти (остальные обычно забывались).

Мне снилось, будто я гуляла на общественных землях и каким-то образом забрела в глубокую пещеру. Заблудилась, хотя знала, что дом где-то рядом. Нужно лишь найти его. Подо мной в полутьме находился город с бледными тонкими башнями, похожими на каменные шпили. Ко мне подошли странные существа в колпаках, высоких, точно капюшоны ку-клукс-клана, они вели себя вполне дружелюбно. Лиц их я не разобрала, но отчего-то решила, что они не совсем человеческие. Я услышала крик и обернулась. За мной шел мужчина. Он напугал меня гораздо больше, чем эти существа. Лицо его закрывала тень широкополой черной шляпы. На нем была черная куртка с широким белым воротником. Как у пуритан. Пытаясь убежать от него, я бросилась в сторону и внезапно оказалась в мирном зеленом лесу. На мгновение ощутила себя в полной безопасности. А затем увидела человека с белоснежной кожей и красными глазами, он стоял на огромной ветке, нависшей над тропинкой, по которой я шла. На нем был тюрбан, плащ яркой расцветки и развевающийся кушак, он бежал ко мне по ветвям, держа в руках огромный черный меч. «Как?..» – спросил он. Я видела, как он открывает рот, но голоса не услышала. Он мог помочь мне, только если я отвечу ему. Мужчина напоминал мне дедушку в молодости. Я понимала, что он хочет спасти меня, но что-то его останавливало.

«Как?.. Грюнвальд? Миддлмарш?» – это все слова, что я запомнила.

Затем я побежала прочь от него, туда, где ждали меня существа в колпаках, и наткнулась на другое, странное, высокое, оно смотрело на меня добрыми карими глазами. Я решила, что это друг моего деда. Огромный лис в роскошном костюме по моде конца восемнадцатого века улыбался, обнажив острые белые зубы, словно радовался встрече.

«Должно быть, я в хороших руках», – сказала я, ощущая признательность за то, что он отнесся ко мне весьма по-дружески.

«В лапах, если на то пошло, – произнес он, следуя буквальной логике сна. – Нам нужно поторопиться, моя дорогая мадемуазель…»

А затем позади него появился тот самый пуританин, на худом, похожем на череп лице заиграла ухмылка, когда он поднял огромный пистолет и выстрелил лису в спину. С выражением удивления и печали на морде лис упал. Я снова бросилась бежать… И закричала.

Родители позвали местного врача, но он не особенно помог. Он выписывал мне одно средство за другим, но со временем признал, что понятия не имеет, в чем тут дело. Затем я несколько раз побывала у психиатра, и мне стало лучше – кошмары и страхи больше не возвращались. Я все еще помнила тот свой сон, но больше всего мне помог мистер Хендфорт, местный викарий и друг семьи. Он отнесся ко мне со всей серьезностью и сказал, что у меня, должно быть, много «ангелов-хранителей», которые за мной приглядывают. Глубоко образованный человек, он говорил о моем беспокойном духе: он думал, что душа моя подверглась нападению. Помню, мой отец тогда спросил, должны ли они волноваться, раз я считаю, что подверглась атаке.

– Мистер Бек, на нее напали, – настойчиво повторил викарий. – Я в этом убежден. Трудно сказать, вернутся ли назад эти силы. Но пока… – Он всплеснул руками и вздохнул.

– Странно, что из всех нас не пощадили именно ее, – сказала как-то бабушка, и эта фраза меня озадачила. Я не представляла, что она имела в виду, но это меня не слишком заботило. К тому времени кошмары прекратились, и я забыла обо всем, хотя огромный лис мне очень понравился. Казалось, что он вышел из сказки «Алиса в Стране чудес»!

Семейное поместье дедушки находилось в Германии, но много лет тому назад он отдал его в пользу государства, и там устроили дом престарелых для страдающих от деменции. Дед был высоким и стройным и поразительно красивым, как и ба. Она же была чуть крепче него, но такая же яркая. Примечательно то, что оба они – альбиносы с красными глазами, как и тот человек, который приходил ко мне во снах. Они крепко любили друг друга. Чем слабее становился дед, тем больше ба хлопотала о его здоровье. И хотя мои родители с явной теплотой относились к графу и графине, иногда они считали их старомодными, особенно из-за устоявшихся взглядов на современную поп-культуру. Мама с папой обожали рок-н-ролл, но у графини фон Бек имелись особые взгляды на современную поп-музыку. Музыку она принимала лишь ту, которую в тридцатые исполняли большие оркестры.

Иногда к дедушке с бабушкой в Инглетон приезжали давние друзья. Довольно разношерстная компания стариков. Они порой казались невероятно далекими от нас, хотя им очевидно нравилось общаться с детьми, и они почти всегда привозили нам подарки. Затем они исчезали в крыле, где жили дедушка с бабушкой, или уходили на долгие прогулки, разговаривая о непонятных и загадочных вещах. У нас они особого любопытства не вызывали. Как мы поняли, они когда-то тоже боролись с нацистами в Германии и знали наших предков еще со времен Второй мировой войны.

Большую часть года мы проводили в Лондоне, поэтому умели позаботиться о себе и наслаждались в Йоркшире неограниченной свободой. Нам дозволялось бегать по холмам сколько угодно, лишь бы мы брали с собой мобильные телефоны. Идиотами мы не были и старались не залезать в пещеры, которые находились почти повсюду. Пещерные системы притягивали спелеологов – они мечтали обнаружить новые проходы и пути, – точно так же, как сияющие террасы скал стали любимым местом для альпинистов: некоторые возвращались сюда на протяжении многих лет, и мы знали почти всех. Постепенно они начали снисходить до нас, и под их руководством мы с братом и сестрой обучались азам альпинизма и спелеологии. Для меня Йоркшир был лучшим местом в мире.

Приключение началось в один из тех спокойных, прекрасных, мечтательных, сверкающих летних дней, какие обычно случаются в долине. Весь ландшафт вдруг наполняется волшебством. И легко представить, что ты очутилась в сказке. В густом воздухе жужжат насекомые, на лугу среди травы обнаруживаются удивительные цветы – дикие орхидеи и рябчики, разные виды мха и мельчайшие существа, живущие в нем. Холмы кажутся бескрайними, а дни – бесконечными. Только полному идиоту все это может не понравиться. Но в тот день я осталась совсем одна.

Папа отвез дедушку с бабушкой в Ланкастер – они собирались сесть там на поезд в Лондон, мама тоже уехала с ними и взяла с собой Альфи и Герти, моих брата с сестрой, чтобы купить им новую обувь и принадлежности для рисования. Они планировали и еще что-то, так что вернуться собирались только вечером. Я осталась дома – по телевизору должны были показывать мой любимый старый фильм. Меня оставили на попечении добродушной пухлой миссис Хоторнтуэйт. И лишь когда они уехали, я обнаружила, что ошиблась и неверно прочитала телепрограмму – «Багдадского вора» уже показывали на прошлой неделе! Смотреть теперь было нечего, и мне стало скучно как никогда.

После обеда миссис X., которую, наверное, раздражали мои вздохи, сказала, что будет неплохо, если я прогуляюсь к отмелям (на нашем берегу реки у самого леса) и наловлю рыбы. Перспектива не слишком захватывающая, но лучше так, чем сидеть рядом и смотреть, как она загружает белье в стиральную машинку и развешивает его – помогать она мне все равно не разрешала.

Как обычно, я прихватила мобильный телефон. Домоправительница наказала мне звонить, если понадобится помощь или я попаду в беду.

– Мистер X. доберется до тебя за пару минут, – заверила она меня, провожая до дверей. – Если даже тебе покажется, что звонить глупо или бессмысленно – неважно, просто позвони. Он знает, что делать. И даже если ничего такого не случится, тем лучше. Ему все равно полезно чем-нибудь себя занять.

Мистер Хоторнтуэйт, дружелюбный мужчина с копной белоснежных волос и поразительными ярко-голубыми глазами на румяном лице, чинил трубу на башне; время от времени до нас доносились проклятия и звон молотка о металл.

Я закинула на плечо старую мамину индейскую сумку. Кисточки свисали почти до земли, но в ней было удобнее всего таскать всякую всячину, в том числе и телефон. По дороге к реке я немного поиграла в разрушенном здании, которое мы называли Замком. Когда-то здесь находился старый карьер с загрузочной платформой и рельсами – они шли к тому месту, куда во время Первой мировой грузовики привозили графит, затем его загружали в вагоны, и паровоз вез все это добро по узкоколейке на станцию Инглетон. Остальная часть графитового карьера находилась на другом конце поселка. Карьер взорвался в 1917 году. Некоторые считали, что это дело рук германских вредителей, но папа говорил, что это произошло, скорее всего, из-за недосмотра.

В сельской местности Йоркшира не меньше дюжины подобных заброшенных зданий. Чуть дальше по дороге от нашего дома до сих пор действует карьер, где добывают гравий. Время от времени слышно, как рабочие взрывают динамит. Именно из-за взрывных работ нам и не позволялось забираться в местные пещеры. Несколько лет назад мужчину с двумя детьми завалило в пещере Белого шрама, куда они спрятались от быка, и лишь по чистой случайности их удалось спасти. Но не только шахтеры использовали взрывчатку. Даже сейчас порой слышен грохот, и дом начинает трястись – обычно из-за того, что какие-то не особенно ответственные спелеологи, хулиганы подземного мира, прокладывают новые проходы в пещерной системе под землей!

Я набегалась по Замку, но к трем часам дня задумалась, вернуться ли назад и выпить чаю или все-таки стоит продолжать идти к реке. Затем в лесу выше по холму раздался резкий треск, и я решила, что на шахте идут взрывные работы, хотя привычного завывания аварийной сирены не услышала. Когда взрывы прекратились, я свесила ноги с платформы, спрыгнула на заросший травой берег реки и пошла по пыльной тропинке. Оставив сандалии на берегу, я вошла в воду и вскоре, позабыв обо всем, рассматривала камушки и журчащую воду.

Я надеялась наловить речных раков – крохотных почти прозрачных родичей лобстеров, но солнце светило слишком ярко, и мне удалось отыскать лишь несколько синявок. Мобильник в небольшой сумке висел на боку, и мне послышалось, что он зазвонил. Оказалось, ложная тревога. Я уже собиралась сдаться и покончить с рыбалкой, но телефон вдруг издал довольно странный сигнал, словно предупреждал, что батарея вот-вот разрядится. Хотя я зарядила мобильник во время обеда, я достала его из чехла и раскрыла, подумав, что миссис Хоторнтуэйт пытается со мной связаться. Иногда она звонила перед полдником, особенно если испекла что-то вкусное вроде сконов или пышек, которые лучше всего есть горячими.

Телефон совершенно разрядился. Я безуспешно нажимала кнопки. Никаких сообщений. Я сунула его обратно в сумку, решив, что это фокусы холмов, и снова сосредоточилась на рыбалке, пока шум сверху не возвестил, что кто-то идет по тропинке. Я торопливо поднялась. Все это было немного жутковато. Из леса показался он, похожий скорее на чудовище, чем на человека. Высокую грузную фигуру скрывал свободный кожаный плащ, лицо затеняла широкополая фетровая шляпа, глаза прятались за зеркальными солнцезащитными очками, а шарф прикрывал нижнюю половину лица почти до носа, будто наступила зима и он замерз. Хотя, возможно, он просто не желал вдыхать пыль, которая поднялась после последнего взрыва на шахте.

Нужно признаться, я почувствовала себя неловко, когда здоровяк появился на тропе и приветливо помахал мне рукой в перчатке. Он говорил с сильным акцентом, который отчего-то показался знакомым.

– Добрый день, юная леди.

Наверное, он старался говорить дружелюбно, но я лишь холодно кивнула в ответ. Я ненавидела, когда люди называли меня юной леди. В этом слышалась некая снисходительность. Несколько демонстративно я уселась и принялась застегивать сандалии.

Мужчина не двинулся с места.

– Вы тут живете поблизости? – спросил он. Что-то было странное в его голосе, что мне очень не понравилось.

Я снова кивнула. Мне не удавалось разглядеть его лицо, и я задумалась, а не специально ли он его прячет. Мужчина походил на человека-невидимку из комиксов Алана Мура, которые собирал мой брат. Наверное, и характер у незнакомца был не лучше, чем у героя комиксов. Может, поэтому я его и опасалась?

– Доберусь ли я по этой дороге до Инглетона? – спросил он.

– Вы идете задами, – ответила я. – Продолжайте идти, и выйдете прямо к скверу, что напротив мясной лавки. А газетный киоск будет дальше по главной дороге, справа от вас.

Он поблагодарил меня и отправился дальше. Затем остановился. Обернулся, потер подбородок, все еще прикрытый шарфом.

– А здесь недавно не проходил еще кто-нибудь?

Я покачала головой.

– Я ищу худощавого бледного джентльмена. Иностранца. Он любит одеваться в черное. Он должен был приехать вчера или чуть раньше. Мистер Клостергейм. Вы не знаете, не остановился ли он в этих краях?

– Лучше спросите продавца газет, – сказала я. – Он вам покажет, где находится отель «Бридж» на том конце виадука.

А еще примерно там же находились частные пансионы, но мне и так казалось, что я дала незнакомцу слишком много информации. Он задавал очень странные вопросы для Инглетона. Откуда он взялся? На нем были поношенные сапоги с голенищем до колена и толстой подметкой без каблуков. Штанины брюк заправлены в сапоги. Рюкзака он при себе не имел, да и вообще не походил на туриста. Одежда казалась старомодной, но к какому времени она относилась, было непонятно. Я радовалась, что он стоит далеко, и не собиралась к нему приближаться. Наконец я закончила застегивать сандалии.

Он хмыкнул, обдумал то, что я сказала, и удалился. Вскоре он исчез, прыгая по шпалам, как солдат на марше. Все местные ходили по этим путям, они вели прямо в поселок. Это был самый короткий путь, почти параллельный асфальтированной дороге, которая проходила мимо нашего дома. Мы считали, что по железке добраться до поселка так же быстро, как и на автомобиле, да еще и парковку искать не приходится.

Эта встреча меня растревожила. Всколыхнулись обрывки воспоминаний о старых кошмарах. Но ничего конкретного. Никаких образов. Может, за обедом я что-то не то съела и из-за этого мне не по себе? Стоя на берегу, я снова вытащила мобильник. Он все так же не работал, но тихонько жужжал, словно пчелиный рой вдалеке. Я решила, что пора возвращаться домой.

Обычно в золотистый летний вечер залитые солнцем земли Инглетона не вызывали у меня дрожь.

Я поднялась по травянистому берегу, дошла до тропинки и побежала вверх по зеленым холмам, мимо фермы Бизли, пока не добралась до задней калитки нашего дома. Миссис Хоторнтуэйт развешивала белье на веревках, натянутых около огорода. Она считала, что сушить белье лучше всего там, потому что растущая морковка и брюссельская капуста придают ему свежести. В детстве она прочитала этот совет в «Женском еженедельнике» и всегда ему следовала. Выстиранные простыни сияли белизной на ярком солнце. Накрахмаленное или нет, белье надувалось на ветру, как паруса волшебных кораблей.

Основной сад, окруженный стеной, находился перед домом, он выглядел примерно так же, как и в семнадцатом веке: можжевельник, кедры и тополя обступили гладкую лужайку, террасами спускавшуюся вниз. Годилась лужайка лишь на то, чтобы услаждать взор, так как располагалась на склоне. Когда мы хотели поиграть в крокет или во что-нибудь другое, то уходили на площадку за тополями и ивами на дальнем берегу ручья, который терялся в траве, так и не дойдя до реки. Оттуда виднелась дорога позади дома.

Меня разбирало любопытство – идет ли еще по ней незнакомец, но я решила, что он давно уже добрался до поселка. Что-то меня в нем беспокоило. Его тяжелая, угрожающая фигура не выходила у меня из головы.

– Ты проголодалась, милая?

Миссис Хоторнтуэйт, похоже, удивилась, увидев меня. Она посмотрела на часы, словно задавалась вопросом, почему я слишком рано вернулась с прогулки в такой прекрасный солнечный день.

– Немножко, – ответила я и спросила, хотя знала ответ: – Мама уже дома?

– Еще нет, милая. Помнишь, они же хотели дождаться, когда рыбаки со свежим уловом высадятся в Моркоме? Наверное, пошли в кино, что там еще делать в Ланкастере.

Она нахмурилась:

– Ты в порядке?

– Да, спасибо, – ответила я. – Просто увидела одного человека на задней дороге. Он меня слегка напугал.

Она встревожилась:

– Он не…

– Он ничего не сделал, просто спросил, как дойти до Инглетона и не видела ли я одного иностранца. А затем пошел в Инглетон. Я сказала, что ему стоит спросить о своем друге в «Бридже». Все в порядке. Просто решила пойти домой. Телефон отчего-то перестал работать.

Она успокоилась. Миссис Хоторнтуэйт доверяла нашим инстинктам так же, как и своим.

Я пошла в большую и теплую общую комнату, откуда открывался вид на Морком. Вечернее солнце заглядывало сюда через два больших окна. Из них можно было увидеть крыши поселка внизу. Я взяла с полки бинокль и посмотрела на отрезок задней дороги, что виднелся отсюда. Углядела лишь миссис Хендфорт, жену викария – она ехала на велосипеде к железке. Как обычно, со здоровенным рыжим котом Джерико в корзине на руле. Оба, несомненно, наслаждались поездкой. Больше никого не было. Я отправилась в свою комнату, чтобы зарядить телефон, но когда я достала его из сумки, он снова работал как ни в чем не бывало. Могла ли на него повлиять погода? Или пятна на солнце? Честно говоря, я лишь смутно представляла себе, что такое эти пятна.

Чуть позже я съела бутерброд с вареньем и выпила стакан молока на кухне. Теперь мне стало совсем скучно. Миссис Хоторнтуэйт предложила мне найти книжку и пойти с ней на улицу. Ничего лучше я не придумала, поэтому взяла книжку «Дом Ардена» Эдит Несбит, любимицы моей мамы, спустилась на первый этаж, вышла из дома, пересекла двор и по асфальтированной дороге зашагала в сторону Сторрс-коммон.

– Остерегайся того дядьку! – предупредила домоправительница, когда я уходила.

Прямо напротив дома располагалась ровная площадка. Изначально здесь парковали автомобили туристы, поднимавшиеся в горы. Как я уже говорила, теперь им приходилось парковаться в поселке. От площадки холмы шли вверх, к далекой вершине Инглеборо. Мы всегда шутили, что жизнь в Тауэр-хаусе хороша хотя бы тем, что можно натренировать голени. Нам приходилось напрягаться, идя наверх, и сдерживаться, спускаясь вниз, поэтому на ровной дороге за нами никто не мог угнаться.

На вершине горы лежали руины кельтской крепости. История гласила, что последние из иценов заперлись в этой крепости, противостоя римским завоевателям. Вооруженные до зубов, сидя за мощными стенами, они готовились к осаде. Но римляне лишь взглянули на крепость и решили обойти ее стороной, повернули на Ланкастер и Карлайл. Это озадачило кельтов. Пятьдесят лет ицены прожили на вершине, мужественно вынося холод и ветра, но в конце концов спустились вниз, чтобы найти работу в доках Ланкастера.

Вскоре я пришла на свое любимое место – впадину, заросшую травой, где никто не мог бы меня увидеть. В безветренную погоду здесь стояла полнейшая тишина. На общественных землях имелось множество подобных впадин: грунт проваливался над пещерами, которых было полно под всей этой местностью. Порой встречались впадины больше и глубже, особенно там, где валуны выходили на поверхность, они казались входами в пещеры, но на самом деле никуда не вели.

Оказавшись на дне такого перевернутого конуса, ты уже ничего не слышал. Лучше места для уединения не найти, хотя мои близкие всегда могли легко отыскать меня, да и домой можно было вернуться за несколько минут.

Предвкушая удовольствие от чтения, я открыла обложку «Дома Ардена» (у книги имелось и продолжение, не менее любимая мною «Удача Хардинга»). Там рассказывалось о временных парадоксах и о том, как люди встречали самих себя. Прогулка, видимо, утомила меня больше, чем я думала, – не дойдя до середины первой главы, я заснула. Помню лишь, как потом перевернулась на спину и заморгала, глядя на послеобеденное солнце. Я зевнула и увидела, как по небу плывет что-то большое и круглое, а за ним остается тонкая струйка дыма, словно след от самолета.

Окончательно проснувшись, я поняла, что это воздушный шар. Летом местные энтузиасты воздухоплавания катали туристов над долиной, но они редко спускались так низко. И такими большими и разноцветными их шары тоже не были – это я поняла, лишь когда тень от гондолы упала на впадину, где я пряталась. В следующее мгновение шар заслонил собой все остальное, и до меня донесся запах дыма. Шелк шара светился, закрыв солнце. Переливающиеся алые, зеленые и золотые цвета поразили меня. На ветру развевался привязанный к веревкам крест святого Андрея – сине-белый шотландский флаг. Я заметила языки пламени из горелки и два бледных лица, что смотрели прямо на меня. Затем что-то прошелестело мимо, я услышала стук и крик. Пока я выбиралась из своего укрытия, раздался рев мощного двигателя.

Я обернулась и увидела большой старинный автомобиль кабриолет. Не «лексус» с родителями, которого ждала, а огромное зеленое чудовище с тяжелыми крыльями и здоровенным радиатором с узорчатой буквой «Б». Автомобилем управлял человек, полностью одетый в синее. Машина свернула с дороги на ровную площадку. Темные окуляры придавали водителю сходство с крупным бешеным лемуром.

Я оглянулась на новый вопль. Монгольфьер все еще тащился по земле, блестящий шелк аэростата пружинил с гулким звуком, словно бил барабан. Пассажиры выскочили из корзины. Один из них выкинул огромный железный якорь – рассчитывал, что тот воткнется в землю и остановит движение шара по каменистой, заросшей травой почве. Другой крепко держался за плетеную корзину, явно не в восторге от своего положения.

Все произошло так быстро, что я едва успела осознать, что случилось. Похоже, никому из этих людей помощь не требовалась, да и особо опасными они тоже не выглядели. До меня дошло, что лучше нырнуть обратно и спрятаться, но водитель уже заметил меня и помахал рукой в перчатке.

– Простите, мисс. Вы не подскажете, туда ли я попал? Меня зовут Бастейбл. Я ищу друзей.

Он сдвинул окуляры на лоб и начал вылезать из машины, подхватив полы запыленного плаща, под которым скрывалась голубая военная форма. Фуражка на голове была того же цвета.

– Добрый день, – это все, что я смогла из себя выдавить.

Позади зазвучал чей-то голос:

– Добрый день, милая красотка.

Отчего-то этот медоточивый голос с густым, но приятным шотландским акцентом меня нисколько не обидел. Я обернулась. На меня с улыбкой глядел пилот аэростата в полном хайлендском наряде, включая яркий килт; пилот дергал за веревку якоря, желая убедиться, что шар не улетит. Его товарищ затаптывал горящие деревяшки, чтобы трава не загорелась. Затем он залез в корзину и что-то достал из нее. Черную прямоугольную коробку без украшений, узкую и длинную. Вроде футляра для электрогитары. Второй путешественник, высокий мужчина в европейском вечернем костюме, выглядел весьма элегантно. Никогда бы не подумала, что такой может быть рок-музыкантом. Когда он посмотрел на меня, я поразилась. Я уже видела его раньше, во снах! Альбинос мог приходиться родственником бабушке и дедушке, хоть и выглядел намного моложе. Такие же тонкие острые черты, высокое стройное тело, те же длинные пальцы, белые волосы и заостренные уши, а еще такие же алые глаза. Он слегка кивнул мне, а затем крикнул шотландцу:

– Ты обещал, что мы приземлимся аккуратно, Сент-Одран.

Тот лишь махнул рукой и снял свою шапочку с перьями, и я увидела над его ярко-голубыми глазами копну рыжих волос. С широкой очаровательной улыбкой, в которой читался некоторый кураж, он подошел ко мне. Протянул изящную руку, отвесил низкий поклон и поцеловал кончики моих пальцев.

– Насколько понимаю, вы – юная графиня? Шевалье Сент-Одран к вашим услугам.

– Я не графиня, – пролепетала я. Все еще очарованная его другом-альбиносом, я никак не могла собраться. – Но рада с вами познакомиться. А вы случайно не ищете человека с немецкой фамилией? Еще один джентльмен искал его в поселке.

– Боюсь, мы все британцы, – ответил водитель, который вел себя столь же очаровательно и старомодно, как и остальные. – Даже мой друг, – он указал на альбиноса в вечернем костюме, – прожил здесь так долго, что мог бы претендовать на гражданство.

Он козырнул:

– Полковник Бастейбл, ГТА, к вашим услугам, мадам.

Он совершенно очаровал меня своими манерами и легким сходством со Стингом и Хью Грантом вместе взятыми.

– Должен заметить, нам удалось рассчитать время прибытия до секунды. А такое редко случается. Надеюсь, вы не против, если я кое о чем спрошу. Скажите, это Тауэр-хаус, резиденция графа и графини фон Бек?

– Моя фамилия Бек, – подтвердила я. – И я самая младшая в семье.

Я удивилась, что мистер или миссис Хоторнтуэйт до сих пор не появились разузнать, что происходит; но если они смотрели крикет, то могли и не слышать, как прибыли гости. Эти трое не вызвали у меня никаких подозрений, а альбиносу я сразу начала доверять, потому что раньше мне снился кто-то похожий, и я разговорилась с ними, ничего не опасаясь. Сказала, что граф и графиня фон Бек действительно обычно живут в доме через дорогу, но сейчас они уехали в Лондон. А мои родители, их сын и невестка, скоро вернутся из Ланкастера.

– Ах, – звонко вздохнул высокий альбинос. – Вот об этом-то мы не договорились! – Он осторожно положил на землю длинный футляр и пожал мне руку. Таких крепких и сильных пальцев я еще никогда не касалась. – Прошу прощения, мисс фон Бек. Я совсем позабыл о хороших манерах. Меня обычно называют месье Зодиак.

– Так звали фокусника, который когда-то выступал в «Палладиуме», – сказала я. – Вы очень на него похожи. – Как-то я видела программки – дедушка с бабушкой их хранили. – Вы случайно не его родственник?

– Я добился кое-какой известности в этом театре, – признал он. – Но не ожидал, что меня знает и молодое поколение! – Он улыбнулся светло и грустно, но как-то отстраненно. – Мы с вашим дедушкой встречались… лет шестьдесят тому назад.

Пока мы говорили, шевалье Сент-Одран попросил полковника Бастейбла помочь ему выпустить горячий воздух из аэростата.

– Меня привлекает все, что связано с прошлым театра, – сказала я. – Когда-нибудь я тоже стану актрисой. А с «Битлз» вы не выступали?

Он сожалел, что так и не познакомился с группой.

– Я лишь однажды был на той же сцене. В Престоне. Совсем давно. Вы позволите, я оставлю это под вашим попечением на несколько минут?..

Он положил гитарный футляр на землю, извинился и пошел помогать остальным.

Я смотрела, как втроем они выпускают воздух, сворачивают шелковый купол и укладывают его в корзину. Все трое, высокие, спортивные, явно были давними друзьями, между делом они перешучивались и смеялись. В них ощущалась какая-то целеустремленность, которая придавала спокойствие. Мне казалось, я и сама свечусь изнутри от радости. Скука больше не угрожала испортить мои каникулы.

Глава вторая

Что поделаешь, я должна была вести себя как гостеприимная хозяйка и пригласить незнакомцев на чашку чая. Миссис Хоторнтуэйт как раз вышла с кухни, когда мы с гостями добрались до прихожей. Она слегка оторопела, особенно когда высокий сообщил ей, что они знают фон Беков и прибыли сюда по договоренности.

– Удивлена, – немного чопорно произнесла она. – Обычно мистер и миссис Бек заранее предупреждают меня, что ожидают гостей.

Мои родители хоть и могли по немецкой традиции использовать титул, но предпочитали, чтобы остальные не знали, что они граф и графиня.

Но вскоре Сент-Одран очаровал миссис X. и заручился ее доверием, поведав о своем знакомстве с хозяевами дома, а когда его спутники принесли свои глубочайшие извинения и сказали, что отправятся в поселок, как того требуют приличия, и вернутся попозже, она настояла, чтобы они остались.

– Должен предупредить вас, миссис Хоторнтуэйт: к нам присоединятся еще четыре человека, – начал было полковник Бастейбл, рассыпаясь в благодарностях, – Это будет совершенно невозможно…

Но она уже взяла ситуацию в свои руки. Я никогда прежде не видела ее столь же приветливой с посторонними, как с этими хорошо одетыми мужчинами, наверняка раненными в боях; думаю, нам обеим интуиция подсказывала, что они герои, ветераны невообразимых войн.

– Тогда мне лучше достать старый чайный сервиз, – с удовлетворением произнесла она. – Раньше, во время соревнований Трех Вершин, мы принимали множество гостей, джентльмены.

Она раздумывала, не стоит ли позвонить моим родителям на мобильный. Отчего-то порой до Моркома дозвониться было труднее, чем до Лондона, несмотря на все обещания современных провайдеров. Я сказала, что сама попытаюсь связаться с ними, как только наши гости устроятся. Я усадила их в гостиной в удобные кожаные кресла, откуда они могли разглядывать картины и наслаждаться видом из окна. Просьбы их были просты и непритязательны, правда, полковник Бастейбл упомянул, что, если ему подадут дарджилинг или что-то вроде этого, будет совсем прекрасно, впрочем, ему все равно, если остальные предпочитают ассам. Я отправилась на кухню, чтобы посмотреть, есть ли у нас хоть какие-нибудь старые сорта чая. Сами-то мы пили дома простой йоркширский золотой. Его-то я и положила рядом с большим чайником, который разогревала миссис Хоторнтуэйт. Затем, чтобы подняться повыше, я пошла на башню через «потайную» дверь в ванной на втором этаже и снова попробовала позвонить родителям.

Свет в башне я не включала – хотела насладиться последними лучами солнца. Наступали сумерки, туман накрыл поселок тонким голубым одеялом. Желтый свет лился из окон, кроваво-красные лучи закатного солнца касались черепицы крыш. Инглетон никогда прежде не выглядел таким по-неземному прекрасным. По другую сторону от башни виднелись огни городков и селений отсюда и до залива Морком: окна домов, уличные фонари, витрины – все источало теплый и густой желтый свет на фоне глубокой сумеречной синевы. Я почти физически ощущала, как тьма ползет по шельфу и скалам из песчаника, возвещая жителям здешних мест: наступает вечер, и пора возвращаться домой.

Я набрала мамин номер. В телефоне затрещало, потом прозвучал гудок. Мне показалось, будто кто-то взял трубку. Надеясь, что она меня слышит, я сказала, что у нас гости, и назвала их имена.

Полковник Бастейбл настаивал, что им с товарищами не следует надоедать нам, и предложил всем вместе поужинать в ресторане «Ингленук» – или же, если удастся заказать столик, в «Хилл-инн». В «Хилл-инн» подавали на ужин свинину, пожалуй, лучшую в Йоркшире, и я, конечно же, обеими руками голосовала за него. Я всегда выбирала его и понимала, что, если все пойдет как надо, никто не станет возражать. Приезжие, особенно с юга, как правило, заказывали мясную нарезку и пиво «Тикстон Олд Пикулер». Полагаю, ими наша провинция и славилась. А вообще-то трудно представить себе нормальный мир, где нет хотя бы одной из этих двух вещей.

Не успела я открыть дверь, чтобы спуститься вниз, как увидела две фигуры на главной дороге, идущей в поселок, – там, где она поворачивает у высокой белой стены полицейского участка. Кажется, Сэнди, нашего полицейского, и правда не было на месте. Обычно в окне его комнатки в конце здания виднелся свет – он смотрел там телевизор, притворяясь, будто его вызвали на задание. На одном незнакомце я разглядела тяжелый плащ. Это был тот самый человек, которого я встретила сегодня. Второй, похожий на персонажа из моих прежних кошмаров, тоже меня сразу чем-то насторожил. На нем была такая же широкополая шляпа. «Не глупи», – сказала я себе. Скорее всего, два незнакомца встретились-таки в «Бридже», как я и предполагала. На всякий случай я отступила от окна, чтобы меня не заметили. Тени их не двигались, я смотрела в ночь и гадала, что они задумали.

Спустившись вниз, я ничего не сказала о незнакомцах. Надо признаться, мне нравилось играть роль хозяйки дома, особенно когда я предложила гостям эклсские слойки с изюмом и разлила чай, а взрослые мужчины со всей серьезностью принялись благодарить меня и говорить, что это лучший чай, который они пробовали за все время путешествия по дальним странам. Я спросила их, понравилось ли им путешествие.

Полковник Бастейбл ответил, что все они недавно прибыли из Шотландии, где жил Сент-Одран, а до этого он сам побывал по срочному делу в Солсбери. Они были удивлены, что их здесь не ждали, поскольку получили приглашение от графа и графини, то есть дедушки с бабушкой. Когда они взяли по второй слойке, что испекла миссис Хоторнтуэйт, в дверь постучали, и экономка пошла открывать. Из прихожей раздался мягкий мужской голос. Снова начались извинения. А затем трое гостей встали, чтобы пожать руки новоприбывшим.

Но это были не те, кто прятался в тени снаружи, а старые друзья, с которыми наши гости давно не виделись. Они старались не забывать обо мне во время беседы, но я, конечно же, мало что понимала в их разговорах. Новые гости выглядели столь же впечатляюще. Один, с серебристыми седыми волосами, примерно того же возраста, что мой дед, хотя и гораздо крепче него, был ниже ростом и плотнее остальных. Голубоглазый, с квадратным лицом, прекрасными манерами, самоиронией и легким акцентом, кажется, немецким, князь Лобковиц взял мою ладонь обеими огромными руками. Добрые глаза его светились умом, он отличался от других мужчин, привыкших действовать, и походил скорее на профессора. Его спутник говорил с более сильным акцентом, явно французским. Лейтенант Фроменталь оказался крупным смуглым мужчиной с мягкими манерами, большой головой и черными глазами под копной кудрявых светлых волос. Он утверждал, что является легионером, хотя был одет в джинсы, белую рубашку и просторную кожаную куртку, которую не пожелал снять. В его руках фарфоровая чашка с блюдцем превратились в игрушечные, словно из кукольного набора, что я все еще хранила в своей комнате. Да и князь Лобковиц рядом с ним смотрелся карликом.

Отчего-то все эти люди казались мне знакомыми. Даже их имена что-то напоминали. Все они вели себя как ровесники дедушки, хотя выглядели намного моложе, и я была уверена, что уже слышала их имена в разговорах взрослых. Разумеется, они приехали сюда навестить деда с бабушкой. У меня сложилось впечатление, что все они когда-то входили в «мозговой центр» Оксфорда или Кембриджа, а может, Вестминстера.

– Понять не могу, отчего мои предки назначили такую важную встречу, а сами смотались в Лондон, – сказала я. – Обычно они так не поступают. Гостей у них, как правило, не слишком много, и они за несколько недель до встречи начинают о ней говорить. И все же я точно знаю: они собирались вернуться как минимум через день.

– Вероятно, у них были причины позвать нас сюда раньше, – произнес князь Лобковиц. – Возможно, что-то необходимо защитить.

– Вы имеете в виду от тех людей, которых я заметила снаружи, когда поднялась на башню?

– Каких людей? Вы говорите о том немце? – полковник Бастейбл присел передо мной, когда я доедала последние крошки слойки.

– Ну да, того самого, да еще и с приятелем, которого я встретила у реки. Они шли по главной дороге из поселка. Видно, не привыкли по холмам ходить, вот и остановились отдышаться.

К моему удивлению, общее настроение мгновенно переменилось. Полковник Бастейбл сразу же вскочил, кто-то выключил свет. Месье Зодиак осторожно выглянул из окна, откуда, если прижаться головой к стене, можно было увидеть лишь кусочек дороги. Все выглядело как в кино, и я захихикала, но почти сразу же умолкла, заметив, насколько они посерьезнели.

– Что случилось? – спросила я. – Они плохие?

– Никогда не приглашайте их в дом, – серьезно проговорил Сент-Одран. – Они желают вам и вашей семье лишь плохого.

– Ба наверняка бы знала, что нужно делать. Может, нам надо как-то приготовиться?

– Именно, приготовиться, милая, – отозвался полковник Бастейбл. – Эти хищники вышли сегодня вечером на охоту, они жаждут крови. Но даже эта пара злодеев не забрела бы на нашу территорию, если бы не собиралась устроить какую-нибудь заварушку. Полагаю, они пока вынюхивают.

– Если только не обладают какой-то огромной силой и не уверены, что могут победить, – отозвался месье Зодиак. Он напрягся больше остальных. Постоянно смотрел на часы, которые носил на обеих руках.

– И если не захотят воспользоваться ею, потому что понимают: сейчас мы слабы как никогда, – пробормотал лейтенант Фроменталь.

– Вы хотите сказать, эта пара негодяев устроила нам ловушку? – князь Лобковиц склонил голову, заложив руки за спину, и начал расхаживать по залу. – Но как они разведали дороги?

– Мы слишком привыкли к заговорам, джентльмены. – Месье Зодиак успокоился и прислонился к фортепиано, раскурил сигарету и пренебрежительно махнул рукой. – Они здесь, чтобы шпионить за нами. Шли по нашим следам.

Он шагнул к стеклянным дверям и распахнул их. Комнату наполнил теплый воздух. То, что сделал месье Зодиак, каким-то образом развеяло тревогу его товарищей. С легким презрением альбинос стряхнул сигаретный пепел во тьму. Но мне показалось, что двигался он осторожно и быстро, готовый отразить любое нападение. Кажется, я услышала какое-то бормотание за высокой стеной сада.

– Они выследили нас, – сказал альбинос во тьму сладко пахнущего сада. Бормотание резко прекратилось, и месье Зодиак усмехнулся. – Если у них и есть силы, то они их берегут.

– Какие силы? Для чего берегут? – я не могла промолчать.

– Силы скинуть нас с блюдца этого мира! – Шевалье Сент-Одран хрипло расхохотался, когда полковник Бастейбл взглянул на него. – Ладно, полковник, пора бы ей тоже узнать, что это не обычные похитители детей. И пусть сейчас наша мощь невелика, но мы боремся с силами самого уничтожения.

– Дети не должны нести такое бремя, – пробормотал месье Зодиак, голос его неожиданно смягчился.

Сент-Одран согласился.

– Но мы с вами все знаем детей, которым пришлось его нести. Не так ли?

Я догадалась, что что-то пошло не так. Они переглядывались и говорили тише, когда не хотели, чтобы я слышала их слова. Сент-Одран быстро заговорил по-французски, и я едва улавливала смысл, но все-таки поняла, что ответил ему француз.

– Раз они выбрали свою землю, – сказал лейтенант Фроменталь, – значит, весьма уверены в себе.

– Несомненно. У нас есть все необходимое, чтобы сдержать их, – мрачновато отозвался князь Лобковиц. – Кроме того, им придется сделать еще очень многое, даже если они захватят эту землю и дадут ей имя. Там они нас уже опередили, уверяю вас.

– С этими людьми не стоит миндальничать, – сказал месье Зодиак. – Они звери. И разделаться с ними следует, как со зверями.

Эти слова отчего-то смутили полковника Бастейбла и остальных, словно безжалостные методы альбиноса могли приписать и им тоже.

– Но мы должны действовать со всеми предосторожностями. – Князь Лобковиц приоткрыл стеклянную дверь и выглянул в темноту, вдыхая ночной воздух, напоенный ароматами левкоев и жасмина. – Сейчас там никого нет.

Этого хватило, чтобы все ободрились и разом расслабились. Я всегда завидовала людям, которые могли так глубоко доверять друг другу.

В комнату вошла миссис Хоторнтуэйт. Она явно считала простыни, полотенца и прочие постельные принадлежности.

– Уверена, вы без проблем сможете остановиться у нас на несколько дней, джентльмены. Здесь как-то гостили исследователи пещер, и альпинисты, и даже рок-группа. Разумеется, мне нужно подождать и спросить разрешения родителей Унны. Но они наверняка скоро вернутся. Всего лишь купят свежей рыбы в Моркоме. А затем сразу же поедут домой. Они бы обязательно позвонили, если бы их планы поменялись.

– Милая леди, это совершенно невозможно, – покачал головой шевалье Сент-Одран. – Насколько я знаю, в Инглетоне ведь не одна гостиница.

– Не одна, – подтвердила я.

Миссис Хоторнтуэйт бросила на меня неодобрительный взгляд. И я вдруг поняла, что ей и правда хотелось остаться в их компании, и не ради одного только развлечения. Что-то ее тревожило, хотя она и старалась не подавать вида.

– Вообще-то их довольно много, – глупо добавила я, хотя уже поняла, что наделала.

– Да, джентльмены, – с принужденной бодростью подхватила домоправительница. – Инглетон – известное туристическое место, по крайней мере, раньше таким было. Так что, возможно, вы просто не сможете найти достаточно комнат в одной гостинице. А вы, я полагаю, желали бы поселиться вместе.

– У нас есть мой «бентли», – заметил полковник Бастейбл. – Мы можем запросто поехать в Сеттл или городок побольше. Однако не позволите ли вы нам позвонить графу и графине фон Бек и сообщить им, что мы здесь?

Я даже не подумала о том, чтобы позвонить в лондонскую квартиру деда и ба! Наверняка они уже добрались. Если бы мой компьютер работал, я могла бы отправить им сообщение еще несколько часов назад. Я провела полковника Бастейбла в прихожую, где на покрытом старой зеленой бархатной скатертью столике стоял телефон. Рядом располагались два «табурета» – пара чурбаков от спиленного ствола. Полковник попытался присесть на один, но затем решил звонить стоя. Я чувствовала себя идиоткой, что не подумала об этом раньше, и назвала лондонский номер.

– Я с радостью оплачу междугородний звонок, – сказал он, пока набирал.

Бастейбл меня просто завораживал; он будто вышел из старого фильма, которые я так любила смотреть на канале «Тёрнер». Он даже слегка походил на Рональда Колмана. И уж точно говорил, как он! Было в нем некое достоинство начала двадцатого века, то, как он разговаривал и двигался, напомнило мне о Киплинге, фильме «Тонкая красная линия» и солдатах, готовых умереть за Империю. Только вот в глазах его светилось знание и даже печаль, словно его опыт, мудрость и понимание самого себя были уникальными.

Самым веселым из гостей оказался Сент-Одран, а самым печальным – месье Зодиак. В князе Лобковице ощущалась серьезность, но при этом он был вполне обычным, как и лейтенант Фроменталь, который явно чувствовал себя здесь несколько неловко – с большей радостью он оказался бы сейчас в крепости, защищая ее от набегов туарегов, боровшихся за независимость. При всех своих отличиях они все были славными и весьма основательными, но, несмотря на мои расспросы, не желали вдаваться в детали и рассказывать, почему прибыли сюда. Я не знала французский настолько хорошо, чтобы понять что-то существенное из их разговоров.

Полковник Бастейбл все-таки смог дозвониться до Лондона, но ему удалось только оставить сообщение на невероятном старомодном автоответчике деда. Он держал эту машину хотя бы за то, что она оказалась такой крепкой, что смогла пережить двадцать шесть новых моделей.

Спустя некоторое время, совершив еще несколько телефонных звонков и посовещавшись, наши гости наконец приняли решение. Чтобы подстраховаться, я все-таки позвонила в «Хилл» и предупредила, что мы придем на ужин.

Гости поблагодарили нас за радушие и сообщили, что господа Лобковиц и Фроменталь остановятся в «Бридже», где нашли свободный номер. Сент-Одран – в гостинице Окройда в поселке. Бастейбл отправится в небольшой отель в Сеттле, милях в десяти от Инглетона. Я, конечно же, расстроилась, что они уедут, хотя Сент-Одран попросил разрешения оставить свой аэростат в нашей конюшне, которая давно не использовалась по назначению. Я спросила его, не собираются ли они поискать в «Бридже» тех мужчин, и они снова встрепенулись.

– Нет, но мы присмотрим за ними, пока будем там. Если вы не возражаете, месье Зодиак займет комнату для гостей. Мы решили, что одному из нас все-таки стоит остаться здесь. – Он помолчал и добавил: – Разумеется, если ваши родители согласятся.

– Конечно. А кто вообще эти люди, полковник Бастейбл?

– Два негодяя, моя милая юная леди, как я уже и говорил. Так что не советую приглашать их в дом. И держитесь от них подальше, если пойдете гулять, – подчеркнул Бастейбл, со значением посмотрев на Сент-Одрана.

– Что ж, сегодня переночуем в гостинице, думаю, у нас, без сомнения, будет возможность приглядеться к ним повнимательнее.

Князь Лобковиц переглянулся с лейтенантом Фроменталем:

– Но вы должны быть готовы к любым фокусам, мадемуазель. Того человека, которого вы встретили на дороге, иногда называют Паулем фон Минктом, а иногда князем Гейнором. Тот, кого он искал и нашел, – герр Клостергейм. Полнейший подлец. Эти двое отвергают и Бога, и Сатану и замышляют конец света – хотят уничтожить все миры во вселенной.

– Но зачем им это? – удивилась я.

– Они ненавидят наш образ жизни, – ответил полковник Бастейбл безо всякой иронии.

Немного поколебавшись, Сент-Одран и остальные закивали.

– Возможно, они вообще ненавидят любые проявления жизни, – заметил князь Лобковиц.

Гости снова заговорили между собой, и я не уловила большей части их беседы.

Мы с миссис Хоторнтуэйт очень расстроились, что все они не остались у нас. Кажется, экономка решила, что нас бросили – и это после стольких-то разговоров об опасности! Но я быстро поняла, что они не бросили нас, как это могло показаться на первый взгляд. Они, что называется, сменили диспозицию. Я сообразила, что полковник Бастейбл не собирается ехать в Сеттл, а если и поедет, то не будет искать там гостиницу, чтобы как следует выспаться. Нас охраняли со всех сторон, окружили защитной сетью. Поставили щит против тех, кто желал нам зла. Обо всех этих скучных вещах все время говорила мама. И я думала, что ничего не воспринимаю, но теперь сама удивлялась, насколько быстро я все поняла. Чувствовала опасность нутром. Она мне снилась и раньше. Я понимала, как важно выстроить оборону, чем мы сейчас и занимались. Перед нами стояла угроза сверхъестественной атаки. И ее нельзя было отвратить методами миссис Хоторнтуэйт, сунув веточку сирени в вазу у порога или подняв упавшую вилку правильной рукой, чтобы тебе сопутствовала удача.

Мне снова вспомнились прежние кошмары. Тогда эта сила атаковала меня почти играючи. Но теперь я узнала ее только потому, что видела и худшую сторону. Я понимала, что лишь в компании месье Зодиака мне не будет угрожать опасность.

Нам приказали в случае тревоги тут же позвонить в гостиницу и связаться с остальными, но я знала: мы в хороших руках.

Месье Зодиак откровенно радовался, что я ему доверилась. Я ощущала странную связь с этим человеком с полными боли красными глазами.

Князь Лобковиц дружески похлопал меня по плечу:

– Нам пора, но мы вернемся вовремя, чтобы встретиться с мистером и миссис Бек. Обещайте мне, что не позволите этим негодяям ни на что вас уговорить, в каких бы бедах они вас ни обвиняли.

– Обещаю.

Его забота и старомодная манера речи тронули меня.

– Мы не позволим им переступить порог нашего дома, какие бы аргументы они ни приводили и какие бы сладкие приманки ни сулили. – Миссис Хоторнтуэйт указала на своего мужа – он кивал, стоя у нее за спиной. – Мы здесь привыкли к ведьмам и их проделкам, джентльмены.

Это было что-то новенькое, но в то же время успокаивало. Миссис Хоторнтуэйт явно имела в виду не мерзко хихикающих старух в островерхих шляпах и верхом на метлах. Она говорила о вторжении чистейшего зла, вторжении, которое, словно туман, клубится в оврагах и по берегам рек и расползается по улицам и домам деревни. Бороться с ним предстояло ничего не подозревающим простым людям, таким как полковник Бастейбл, – честным, добропорядочным обитателям здешних долин.

В Инглетоне я ощущала себя в полной безопасности; возможно, наши враги не зря решили напасть именно здесь? Даже во время взрывов в подземных пещерах мне всегда было спокойно в Тауэр-хаусе. Призраков, которых я боялась, тут не водилось.

Мы с месье Зодиаком посмотрели новости. Мне не терпелось, чтобы родители и Альф с Герти поскорее вернулись домой и наш гость сообщил им о том, что случилось. Возможно, мне не позволят остаться в гостиной, но акустика в доме такая хорошая, что я без труда смогу услышать самое важное из разговора, даже если придется прятаться в коридоре, ведущем в мою комнату.

Но когда родители вернулись, месье Зодиак рассказал им очень мало. Они, по всей видимости, уже знали его, потому что приветствовали с большой теплотой. Папа, почти такой же худощавый и жилистый, как и наш гость, взял меня на руки и обнял, словно меня и в самом деле спасли от какой-то опасности, а мама разрешила лечь попозже и поужинать со всеми в «Хилл-инн». Я немного чувствовала себя виноватой за то, что заказала стол для гостей, хотя мама пока этого не знала. Она собиралась запечь рыбу, но, похоже, искренне обрадовалась месье Зодиаку и тому, что его друзья поужинают вместе с нами. Я ею очень гордилась. Она держалась величественно и любезно, как настоящая королева.

Вскоре из «Бриджа» пришли Лобковиц и Фроменталь, и мы сели дожидаться Сент-Одрана и полковника Бастейбла. Незнакомцев в гостинице они так и не встретили. Мама с папой предложили гостям выпить и закусить перед ужином. Я помогала маме на кухне, а Альфи с Герти пытались уговорить месье Зодиака открыть футляр и показать им гитару. Он отшутился, что не захватил с собой усилитель, и отказался воспользоваться тем, который предложил ему Альфи.

– Боюсь, мой инструмент для него слишком мощный, мистер Бек.

– Альфред. – Мама ненадолго оторвалась от чугунной плиты. – Иди-ка лучше помоги мне наколоть орехов. Герти с папой могут развлечь наших гостей.

Альфи неохотно отправился на кухню, недовольно склонив белокурую голову, его щеки раскраснелись больше обычного. Мама поставила его в неловкое положение перед гостем. Я попыталась его подбодрить, но он забрал орехи и начал пересыпать их в миску; я знала, что его плохое настроение продлится недолго. Опять включили телевизор. Папа с месье Зодиаком живо интересовались новостями.

– Он напоминает мне братьев Винтер, – сказала мама. – Знаешь, кто это?

– Какие-то ваши с папой любимые давнишние поп-звезды? – спросила я.

– Я очень их любила, когда училась в колледже. – Она пригладила кудрявые темные волосы.

– Чертов страшный ритм-н-блюз, – сердито бросил Альф.

– Не говори таких слов, Альфи, – мягко сказала мама. – Ты разобрался с орехами?

– А мне нравится блюз, – отозвалась я. – Они играли, как «Воющие волки»?

– Вроде того, – мама усмехнулась и подмигнула мне.

Мы обе понимали, что Альфи пожалеет о том, что огрызнулся; так и случилось минут через пять, когда вошла Герти. Она была почти такой же высокой и стройной, как мама. Я считала ее самой красивой девочкой в мире, красивее все певиц и актрис, которых когда-либо видела. У нее были такие же кудри, как у мамы, только рыжие, большие карие глаза, полные губы и белая кожа, как у Альфи. Она сказала, что на Ближнем Востоке произошла серия землетрясений и еще одно на западном побережье Америки.

- Худшее за последнее время. Кажется, именно об этом хотел узнать мистер 3. Он даже подумал, что, вполне вероятно, мы и здесь можем ощутить толчки. Помните, как в прошлый раз?

Я отнесла месье Зодиаку газировку. Остальные пили вино и виски.

Месье Зодиак обсуждал с папой новости.

– Так вы с друзьями именно поэтому сюда приехали? – спросил папа.

– Это немного связано с нашей экспедицией, сэр, вы верно подметили.

– А что насчет тех двоих в «Бридже»? Если они, конечно, еще там.

– Неприятная парочка, сэр. Они желают зла вашей семье. Но, если нам повезет, они уберутся отсюда через несколько дней. Нужно лишь дождаться возвращения графа с графиней. Мы поговорили с ними по телефону, они прибывают завтра утром первым поездом и выразили надежду, что вы сможете встретить их на вокзале в Ланкастере.

– Разумеется. Полагаю, нам стоит подумать о том, чтобы лечь пораньше.

– Как только все соберутся, отправимся в «Хилл». Ваша дочь оказала нам услугу, забронировав стол.

До сих пор никто не знал, что я сделала заказ.

– Как предусмотрительно… – улыбнулся папа.

Я держала пальцы крестиком, чтобы все пришли точно к ужину. И проблем не возникло. Все собрались вовремя, большинство отправилось на «бентли» с полковником Бастейблом, остальные же поехали на старом «лексусе». В «Хилл» все прошло здорово. Родители не знали о приключениях ба и деда всего, но знали достаточно, чтобы понять: для нас большая честь принимать таких гостей. Месье Зодиак сказал, что не голоден, и мне достались почти все его бутерброды!

Вскоре мы вернулись домой и попрощались с нашими друзьями. Месье Зодиак остался у нас, другие отправились каждый к себе. И мне опять почудилось, что нас охраняют. Я снова чувствовала себя в полной безопасности.

Я выпила чашку какао перед камином в компании симпатичного альбиноса. Остальные в беседах с месье Зодиаком отчего-то осторожничали, словно он имел взрывной характер, но мы с ним отлично поладили. Почему-то мне было его немного жаль. Печаль придавливала его, словно «стальной лист на плечах, который не мог разрубить даже клинок остроумия», как писал поэт Уэлдрейк.

Перед тем как я отправилась спать, альбинос потрепал меня по плечу, смерив задумчивым взглядом красных глаз. Затем попытался улыбнуться. По-доброму. В глазах его светилась почти отцовская любовь. Меня это удивило, но я тоже улыбнулась в ответ.

– Будьте осторожны, маленькая мадемуазель, – сказал он.

В ту ночь я просыпалась несколько раз – мне снились плохие сны. Нельзя назвать их кошмарами – я пробуждалась до того, как случится что-то страшное, но они оставляли неприятные ощущения, так что, когда папа встал (очень рано, хотя поезд должен был прибыть лишь через несколько часов), я тоже поднялась. Он собирался отправиться на прогулку, и я упросила его взять меня с собой. Думаю, мне удалось его убедить, потому что он еще не до конца проснулся, иначе он бы вспомнил предостережения наших друзей. Но я так привыкла доверять свою безопасность тем рамкам, которые устанавливали для меня взрослые, что, когда папа взял меня с собой, решила, что все в порядке.

Начиналось очередное прекрасное летнее утро. Мы поднялись по склонам и террасам над домом и оглянулись. Тауэр-хаус сверкал гранитными стенами и стеклами окон и казался волшебным, словно холмы вокруг него отодвинулись к далекому блестящему морю. Долины Западного Йоркшира предстали перед нами во всей красе.

Мы перелезли через перекладину и вскоре оказались в полях, длинная кирпичная стена осталась внизу, в неглубокой долине, а на холме паслось небольшое стадо кудлатых овец. Мы снова остановились полюбоваться видом.

Мы с папой часто ходили гулять. И особенно любили это место. В то утро мы торопились, папа ведь должен был поехать в Ланкастер по петляющей дороге, что пересекала границу Йоркшира и Ланкашира. Там люди все еще не забыли Войну Алой и Белой Розы и продолжали баталии, правда, скорее словесные и, как правило, в местных пабах.

Мы благополучно возвратились домой и позавтракали еще до того, как поднялись остальные. И лишь уже расправившись с едой, я поняла, что месье Зодиак, похоже, успел уйти, пока мы гуляли. Он очевидно собирался еще вернуться, как сказала мама, выйдя на кухню в старом халате, потому что оставил в гостевой комнате сумку и одежду, правда, его черный футляр исчез. Мама, по утрам пребывающая не в лучшем настроении, гадала, куда бы он мог отправиться с гитарой в столь ранний час.

– Вряд ли он мог договориться о выступлении или репетиции в наших краях. Или, думаешь, все-таки мог?

Полусонный Альфи пошутил, что альбинос играет на рассвете с хиппарями из Кирби Лонсдейла, Герти в ответ сморщилась от отвращения. Комнату наполнил запах кофе и сгоревших тостов. Альфи предпочитал на завтрак все черное.

Я увидела, как папа уезжает, и ненадолго выбежала на улицу. Взобралась на холм, чтобы помахать вслед его автомобилю, потом поднялась еще выше. И в этот миг земля под ногами дрогнула. Затем все затихло. Снова задрожало и затряслось.

Пока я бежала домой, земля подбрасывала меня, угрожая расплющить в лепешку о стену еще до того, как я доберусь до ворот.

Я перепугалась. Первой мыслью было – спелеологи снова взрывают пещеры. На этот раз они зашли слишком далеко. Потом я сообразила: землетрясение. Попыталась вспомнить, что полагается делать в таких случаях. Когда мы ездили в Диснейленд, в гостинице нам говорили, что нужно встать под прочным косяком или залезть под стол.

Земля вдруг ушла из-под ног, и я почувствовала, что падаю. Я катилась к входу в пещеру Клаффама – это была не настоящая пещера, а заросшее травой углубление в известняке, дно которого я едва могла разглядеть. Как могло так случиться, что я была уже почти у калитки во двор, а в следующую секунду летела в темную скользкую дыру? Мне удалось ухватиться за камни и остановить падение.

Запах пыли ударил в ноздри, нащупать ногами прочную поверхность не получалось. И не хватало дыхания, чтобы закричать. Наверняка дома кто-то знает, что произошло, и придет ко мне на помощь.

Галька продолжала с шорохом скользить вниз, и вдруг я увидела того самого иностранца в плаще, Пауля фон Минкта, прямо под собой. Он пытался отряхнуть пыль с головы, его белые похожие на когти пальцы разгребали камни, на длинном сером лице отражалась решимость, и он собирался добраться до меня. Наконец я попыталась заорать. Но из горла не выходило ни звука. Этот человек, кого назвали моим худшим врагом, стоял между мной и моим домом. Я не могла кричать, поэтому просто отпустила камень и приземлилась ему на голову, сбив с ног, а затем бросилась вперед и выскочила на луг. Но тут я потеряла направление. Где же мой дом? За спиной раздавался топот тяжелых ног, впереди раскрылась пасть еще одной пещеры. Я прыгнула туда, чтобы он меня не заметил, но все еще слышала его поблизости.

– Мисс Унна. Может, мы с вами поговорим?

Я вжала голову в плечи.

Он, должно быть, знает, что я рядом и слышу его.

– Вы разрушили заклятье, – прорычал он. Голос его звучал, как порывы жестокого ветра. – Вы разорвали сеть, которой они окутали вас. Теперь вы наша!

А затем появился пуританин Клостергейм и заговорил – таким голосом, будто кто-то скреб железом по стеклу. Разве можно забыть такой отвратительный голос? Или эти черно-белые одежды, прямо как из моего давнего кошмара?

– Вы всем доказали, насколько своевольны, милое дитя. Всегда действуете по собственному разумению. Вы предпочитаете остаться с нами…

Это было так откровенно лживо и так бессмысленно, что я рассмеялась и ощутила прилив сил. Мне удалось встать и посмотреть, где я нахожусь, я увидела дом и бросилась бежать к нему.

К моему облегчению, месье Зодиак махал мне сверху. Я не узнала его вначале – он сменил официальный вечерний костюм. Теперь он выглядел так же, как в моих снах, словно вышел из индийского кино, которое я так любила. На нем был тюрбан с длинными концами, текучее одеяние, шарфы и ленты красивых ярких цветов. Почему он так странно оделся?

Позади меня раздался рык:

– Сюда!

От валуна, где стоял альбинос, послышался гул; он нагнулся и поднял Черный меч.

– Лишь этот клинок остается неизменным.

Альбинос вздохнул и потянулся ко мне, но я пробежала мимо, хотя он и звал меня по имени. Я подумала, что вышла из-под его защиты и теперь вообще ничто не может меня защитить. Я бежала во тьме по твердой земле, потом поскользнулась… Все остальные исчезли, и выхода из пещеры я тоже больше не видела.

Я обернулась, пока падала, и увидела зеленый свет – он струился из глаз огромной кошки!

А затем и этот свет погас.

Глава третья

В тот момент я не боялась – была уверена: кто-нибудь придет и спасет меня. Даже не думала, что кто-то специально устроил ловушку в пещерах, чтобы меня поймать. Я верила, что месье Зодиак защищал меня от фон Минкта и Клостергейма изо всех сил. Поэтому прошло несколько часов, прежде чем я сдалась и начала двигаться вниз, где блеснул слабый лучик света. Возможно, это просто снова сверкнули в темноте глаза огромной кошки, но выбора у меня не оставалось.

Двигалась я осторожно и дрожала от холода. На мне ведь были лишь футболка и шорты. Я шла вниз, надеясь, что наткнусь на спелеологов и они отведут меня обратно на поверхность. А затем позади раздался громкий треск, и землю тряхнуло. Посыпались камни, но меня не задело. От страха меня замутило, но я пыталась держать себя в руках. Если Клостергейму так просто меня напугать, то я должна собраться и успокоиться. Я перелезла через каменный гребень и вдруг обнаружила, что смотрю на глубокую долину и самый странный город из всех, какие когда-либо видела. Он выглядел, словно декорации черно-белого научно-фантастического фильма. Разумеется, я его узнала. Он снился мне в тех давних ночных кошмарах.

Далеко под ногами возвышались хрустальные шпили, которые могли бы оказаться и природными образованиями; они поднимались на тысячу футов, а может, и больше. Серебристая река бежала через центр города, странные удлиненные существа, внешне похожие на хрустальные пики, ходили по склонам. Во сне я не боялась ни их, ни города. Вообще-то я почувствовала облегчение, и меня совсем не удивило то, что я совершенно не удивлена. В конце концов я знала этот город и его странных обитателей всю свою жизнь.

А потом подземные жители увидели меня и пошли мне навстречу.

Как и во сне, я начала убегать от них, хотя они не выражали угрозы. А затем впереди возник силуэт гигантского лиса, стоящего на задних лапах. Первой мыслью было: «Нельзя позволить пуританину убить его». Поэтому я развернулась и побежала обратно в город. Я была готова на что угодно, лишь бы эта часть кошмара не воплотилась в жизнь.

Два странно выглядящих существа в островерхих капюшонах приближались ко мне. Я знала, что они безвредные. Мне нужно было изменить сон, чтобы лиса не убили, так что я позволила им подойти ко мне. Высокие, ростом футов в девять или десять, с руками такими вытянутыми, что больше походили на голые кости. Островерхие капюшоны, которые могли быть чем-то вроде панцирей, превращали их в подобие священников во время аутодафе или ку-клукс-клановцев. Лица под этими длинными заостренными черепами были одновременно чуждые и дружелюбные, из-за складок кожи каменного цвета казалось, что они, такие нечеловеческие и прекрасные, образовались из внезапно застывшей вулканической лавы.

На странных маскообразных лицах светились доброжелательные, хоть и ледяные глаза. Они заговорили, и голоса их звучали как перезвон колокольчиков на ветру, и хотя языка их я не понимала, но все-таки взяла за руку первое существо, когда оно протянуло мне холодные длинные пальцы. Оно знало, что мне не следует здесь находиться. Отчего-то я была уверена, что вскоре они отведут меня домой. Беря его за руку, я тут же заметила обычную черную кошку с тонким телом и длинными ушами. Она устроилась у ног двух пришельцев и смотрела на меня миндалевидными глазами. Мои новые знакомые повели меня обратно в город, и кошка последовала за нами. Вскоре к нам присоединилось еще несколько; хвосты они держали трубой. Медленно шагая к хрустальным шпилям, мы представляли довольно странную процессию.

В тот миг я еще была уверена, что вскоре воссоединюсь с родителями или, по крайней мере, со мной свяжется месье Зодиак. Я понятия не имела, какое приключение меня ждет.

Наконец мы добрались до города. Вокруг поднимались высокие башни неправильной формы; их необычайная глубокая красота вызвала у меня такие же ощущения, как когда мы ездили в Йоркский собор и Вестминстерское аббатство, но гораздо более сильные. Я испытывала огромную радость и была ею так поглощена, что не заметила существо, которое стояло неподалеку у дверей и улыбалось мне.

– Вижу, город офф-му вас впечатлил, барышня.

Ко мне обращался тот же самый огромный лис, одетый в изысканный костюм конца восемнадцатого века; чуть выше человека среднего роста, он несколько неуверенно стоял на задних ногах. Одной лапой он держал длинную узорчатую трость, что помогало ему сохранять равновесие. Он добавил:

– Здравствуйте, мадемуазель. – Подушечки лап у него были мягкие, чувствительные и теплые. – Я – Реньяр фон Гриммельсхаузен, Владыка Глубокого города, наследный хранитель тайн центра и всякое такое. Меня назвали, полагаю, в честь моего любимого автора. Вы читали «Симплициссимуса»? Я и сам написал несколько книг. Здесь я буду вам проводником. К вашим услугам, маленькая мадемуазель. Не в этом городе, разумеется, ибо он не мой, но в другом, который частично принадлежит мне.

– Один человек хочет застрелить вас, – сказала я, пожимая его лапу. – Вам нужно быть осторожным.

– Я привык к этому, – заверил он. – Я всегда осторожен. А вы…

– Унна Бек. Надеюсь вернуться обратно в Инглетон, и как можно скорее.

Лорд Реньяр нахмурился, словно не понял, что я сказала. Затем опять поклонился.

– Очаровательно, мадемуазель. – Говорил он по-английски с легким акцентом. – Похоже, вы завоевали расположение наших друзей офф-му.

– А кто это?

– Вон те господа. Они строители и жители подземного города. Думаю, не ошибусь, если назову их моими союзниками. Они не причинят вам вреда.

– Но Клостергейм где-то поблизости! – Я огляделась, но пуританина с лицом-черепом больше не видела.

– Поверьте, он больше не потревожит нас, по крайней мере какое-то время. Он не может прийти сюда. Но что я могу сделать для вас?

Лис говорил с безмятежной уверенностью. Я тоже успокоилась.

– Может быть, вы укажете, в какую сторону идти, чтобы попасть в поселок, – предложила я. Должен же где-то быть другой выход из пещеры. – Или немного проводите меня до Инглетона…

– До Инглетона, милое дитя?

– Там я живу.

– И оттуда вы попали в Нижний мир?

– Ага. – Ба рассказывала мне на ночь истории о Верхнем и Нижнем мирах, когда я была маленькой. Я о них совсем забыла. – Ну, так что насчет Инглетона?

Он покачал длинной головой. И я в первый раз искренне забеспокоилась.

– Тогда как же я найду дорогу домой?

– Полагаю, нам придется поискать ее.

– А здесь можно потеряться надолго?

– Это всегда возможно, – с сожалением ответил он. – Но я уверен, что смогу вам помочь. Там, где я живу, у меня есть множество карт. Обширная библиотека. Я навестил своих друзей офф-му случайно, так что мы можем уйти в любой момент, не рискуя их обидеть. Я прихожу сюда расслабиться. Они не видят во мне ничего странного, в то время как и в вашем, и в моем роду скорее с подозрением относятся к лису, который не только одет в человечью одежду, но еще и знает всех энциклопедистов.

– Мне не многое известно об энциклопедиях, господин Реньяр. – Я почувствовала себя ужасно глупо. Неужели он прочитал их все?

– Я интеллектуальный потомок Вольтера и Монтеня, – с легкой самоиронией произнес он. – О ком вы, без сомнения, ничего не слышали.

– О Вольтере слышала, но мы в школе еще не занимались историей Франции и философией.

– Разумеется, – он открыл пасть и несколько раз отрывисто тявкнул. Я не сразу поняла, что лис смеется. – Сколько вам лет, мадемуазель?

– Двенадцать.

– Еще шесть лет до поступления в университет.

– Около того. Моя сестра собирается в следующем году.

Он расспросил меня о семье, и я рассказала. Сказала, что наша настоящая фамилия фон Бек, и он снова затявкал.

– Фон Бек? Возможно, я знаю вашего отца. Или, по крайней мере, одного из ваших родственников. Его зовут Манфред?

– Это имя одного из них, но вообще их так много. Уже давно никого не называли Манфредом. Где-то лет двести.

– Вполне возможно. Я встретил его примерно в тысяча восьмисотом году.

– Больше двухсот лет назад! – Может, мне все снится? Во сне это звучало бы логично. – А какой здесь год сейчас?

– Офф-му не ведут календарей, как мы. Но в Миренбурге, городе Осенних Звезд, где я князь и правитель, сейчас, должно быть, ну, не знаю, где-то тысяча восемьсот двадцатый. Но, честно говоря, моя дорогая, точно так же может быть и тысяча девятьсот двадцатый. Если бы у меня имелись средства исчисления, я бы мог определить год точнее. Когда мы прибудем туда, я смогу вам помочь.

– Тогда нам лучше поскорее отправиться в Миренбург. Мои мама с папой будут волноваться. Наверное, мы сможем позвонить им оттуда.

– Может быть, они не будут волноваться, дитя мое, – мягко и успокаивающе сказал он. – Время везде течет по-разному, и, возможно, здесь пройдут дни и недели, а в Инглетоне – лишь пара секунд…

Отчего-то это меня подбодрило, точно как во сне.

– …или же несколько лет, – добавил лорд Реньяр. Затем, сообразив, что я могу расстроиться, лис наклонился и, кажется, улыбнулся мне. – Но чаще всего это вопрос мгновений. Я уже закончил свои дела. Хотите отправиться ко мне домой? Там мы сможем предпринять что-нибудь более конкретное.

– Похоже, у меня нет выбора.

– Вы, разумеется, всегда можете остаться с офф-му. Вон тот джентльмен, ученый Ри, их духовный наставник. Он очень добрый.

– Лучше я останусь с вами, лорд Реньяр, если вы не против…

– Буду рад путешествию в вашем обществе. – Красивый лис протянул мне лапу и повел к большой группе похожих на камни существ. – Но сначала следует попрощаться.

Лорд Реньяр грациозно поклонился хозяевам города, а затем повел меня по узкой тропе, высеченной на гладком камне. Над нами открылся высоченный свод пещеры. Казалось, до него несколько миль. Вместо звезд тут блестели кристаллы и серебристая река вдалеке, ее светящиеся воды освещали лес сталактитов и сталагмитов, бледных, сверкающих и совершенно неземных.

Примирившись с тем, что не могу сейчас связаться с родителями, я почувствовала себя лучше, когда лорд Реньяр взял меня за руку мягкой лапой и вывел из города офф-му. Пока мы шли, он немного рассказал мне о народе, обитающем в этом мире, который он именовал Му-Урией. Они жили здесь задолго до того, как разумные существа населили поверхность Земли, сказал он. Их мир иногда называли Пограничными землями, или Миддлмаршем, измерение, где он существовал, соприкасалось с множеством других измерений мультивселенной. Идея об альтернативных вселенных была мне знакома, и я легко понимала то, что он рассказывал, хотя никогда не ожидала, что окажусь в месте, которое старомодные писатели именовали «другим измерением», и до сих пор считала все это фантастикой. В большинстве детских книжек, что мы с братом и сестрой читали, описывались другие миры, параллельные нашему, и эта идея никогда не казалась мне странной. Иными словами, я знала, что сбежать из другой вселенной, куда ты случайно попал, может быть нелегко, и продолжала волноваться о моих обеспокоенных родителях и чувствовать вину за то, что иногда забывала о них, отвлекаясь на чудеса подземного мира.

У офф-му почти не было естественных врагов, поэтому они очень мирный народ, сказал лорд Реньяр. Кошки, которых я видела, часто приходят к ним и помогают держать связь с некоторыми людьми.

– Кошачьи часто приходят в город и уходят. Офф-му питают к ним особые чувства, даже не знаю почему.

Лорд Реньяр сказал, что сам он приходит сюда, когда хочет получить интеллектуальный стимул. Большинство его коллег из Миренбурга отрицательно относятся к интеллектуалам.

- Многие возмутительно суеверны. Но если бы они не были такими, то я бы ими не правил.

– Так вы правитель Миренбурга?

– Не всего города, дорогая моя.

Пока мы шли, он рассказывал о том, как наслаждался дружбой моего прадеда в десятом колене и еще одного искателя приключений, его друга и известного воздухоплавателя шевалье Сент-Одрана.

– Вы знаете шевалье Сент-Одрана? Я вчера с ним познакомилась! – обрадовалась я, что у нас нашлись общие друзья.

– В самом деле? А не с его потомком?

– Только если его потомок тоже воздухоплаватель.

Он описал своего друга, который часто появлялся в Миренбурге. Это был мой Сент-Одран, до самых мелочей. Иногда он прилетал в компании двух других друзей, и я решила, что это почти наверняка Лобковиц и Фроменталь. У меня появилась надежда. Если шотландец смог прилететь на шаре в Инглетон, значит, и я каким-нибудь образом тоже смогу встретиться с родителями, и, наверное, шевалье Сент-Одран догадается, где меня искать. И, как это бывает с детьми, я решила не беспокоиться и по возможности наслаждаться приключением. Раз уж небольшая встряска земли завела меня в этот мир, то существует немалая вероятность, что другой толчок выведет меня обратно.

Оказалось, лорду Реньяру нравятся абстрактные идеи. В этом он походил на моего папу – вместо обсуждения чего-либо конкретного он начинал философствовать. Я часто теряла нить повествования и радовалась, когда лис прерывался, чтобы обратить мое внимание на восхитительный вид или рассказать о флоре и фауне окружающего мира.

Я начала уставать и уже проголодалась к тому времени, как мы увидели раскачивающиеся башни города Осенних Звезд, беспорядочно разбросанные высокие жилые дома, печные трубы, шпили и купола. Высоко в небе виднелись бледные, блеклые светящиеся точки, ржаво-красные и темно-желтые – вероятно, древние звезды. Смогу ли я найти в этом городе своего защитника, месье Зодиака?

Лорд Реньяр посоветовал мне смотреть под ноги.

– Вскоре мы будем дома, но тропинка тут коварная. – Он указал на очертания Миренбурга и пояснил: – То, что вы видите, это зеркальное отражение города на поверхности. Не спрашивайте, как появился такой феномен. Мне не хватит ума, чтобы объяснить. Но в некоторых точках верхний и нижний город соединяются и позволяют нам перемещаться из одного места в другое. Думаю, верхний город покажется вам более знакомым. Я не уверен, но не исключено, что он существует и в вашем измерении.

– В этом случае у них наверняка есть междугородний телефон, – сказала я. – И я смогу связаться с родителями.

Он скептически взглянул на меня и ответил не сразу:

– Наш Миренбург, то есть мой Миренбург, не слишком прогрессивный город, хотя в последнее время в нем прошли промышленные реформы, пусть и довольно скромные.

Когда мы спустились к городским стенам, тишину огромных пещер нарушил гулкий стук. Лорд Реньяр оглянулся и толкнул меня в тень громадной гранитной скалы. Он поднес лапу к морде, давая знак молчать. Вдали, на гребне скалы, в тусклом свете «осенних звезд» я увидела двух всадников. Лиц их было не рассмотреть, пока они не подъехали ближе. Я бы позвала их, если бы не совет лорда Реньяра. И, наконец их разглядев, обрадовалась, что не сделала этого. Это были таинственный гость и тот другой человек из сна – пуританин с бледным костлявым лицом. Клостергейм. Видимо, они искали меня.

Вскоре мы добрались до высоких стен Миренбурга. Это было холодное, довольно тревожное место. Я еще крепче сжала лапу лиса, пока он заводил меня внутрь сквозь неохраняемые ворота и объяснял, где мы сейчас находимся.

– Больший по размеру внешний город мы называем Мелким. Но мой народ обитает в самом центре этого места. В квартале, который называется Глубоким городом. Мелким городом правят севастократоры, потомки византийских рыцарей. Но я с ними почти не общаюсь. Они плохо образованны и утратили свою древнюю мудрость и старые навыки. Они никогда не выходят из города, и у них нет дел под землей, как у меня.

Мы прошли по темным улицам без фонарей и добрались до широкого бульвара. Эту часть города освещал единственный шар света, издалека довольно тусклый. Шар был установлен на верхушке монолита из черного мрамора, эта плита стояла на другой гигантской плите и тянулась к базальтовым кубам.

– Дворец севастократора из нижнего города, – пробормотал лорд Реньяр. – Для нас он не представляет опасности.

Многие другие строения выглядели как общественные здания или жилье важных официальных лиц. Лишь изредка в окнах мелькал желтый свет. Высокие здания стояли очень кучно. Я сразу же вспомнила Нью-Йорк, но, в отличие от него, в этом городе царила странная тишина, словно все спали. Я побывала в Нью-Йорке лишь однажды, и меня поразило, что дорожный шум и полицейские сирены не затихали даже ночью.

Лорд Реньяр заметно нервничал и сказал, что плохо знаком с этой частью города.

– Мой квартал самый старый в городе, чаще всего его называют Кварталом воров.

– Воров?

– За респектабельного гражданина меня здесь не держат, – смущенно пробормотал он. – Всю свою жизнь я стараюсь учиться, чтобы быть цивилизованным существом, но, несмотря на это, люди, среди которых мне суждено обитать, все еще считают меня чудовищем. Многие тут чрезвычайно консервативны. Даже религия у них несколько старомодная. И лишь в квартале, куда не ступает нога достойнейших жителей города, я могу обрести покой и отдохновение.

Речь его показалась мне чересчур мелодраматичной. Лично мне говорящий лис казался классным. По-моему, если бы он переехал в Лондон, то стал бы звездой всех телевизионных ток-шоу. И я собиралась сообщить ему об этом, как только мы придем к нему домой. В конце концов, если он так легко путешествует по своему миру, то так же легко мог бы попасть и в мой.

Как только мы достигли района пристани на берегу то ли озера, то ли очень широкой реки, показались большие здания. Горизонт окрасился светло-розовым – начинался рассвет. Черная вода заблестела. Звезды над головой померкли. Лорд Реньяр провел меня по ступенькам вниз к самой воде, а затем, к моему удивлению, снова повел по ним вверх. Солнце поднялось у нас за спиной, Миренбург проснулся, готовый приветствовать новое утро. Это был тот же самый город, что мы только что покинули, но совершенно преобразившийся!

Кричали петухи, лаяли собаки, девушки переговаривались друг с другом через окна, разносчики зазывали покупателей, звонили колокола, и грохотали по мостовым телеги – жизнь кипела повсюду. Однако местные жители меня напугали, хотя и не выглядели зловещими. Скорее, наоборот, со свежими лицами, в большинстве своем круглоголовые и в прекрасном настроении. Только вот одеты они были как в другом веке. Улицы по спирали сбегались к центру, где возвышался огромный замок. И, судя по запахам, я явно попала в прошлое.

Теперь я по-настоящему забеспокоилась. С тревогой пробормотала:

– Лорд Реньяр, похоже, вы не собирались отвести меня к родителям. Я начинаю волноваться. Мне правда очень нужно попасть домой!

Лис остановился. Впереди виднелись высокие жилые дома, они раскачивались, словно в танце. Даже дымовые трубы подпрыгивали и дергались.

– Наши гости иногда умеют ходить по дорогам мультивселенной, – почти извиняясь, сказал он.

Я вроде бы не собиралась плакать. Но почему мне потребовалось столько времени, чтобы осознать, что произошло? Я понятия не имела, что случилось. Я заблудилась не только в пространстве, но и во времени, и как бы добр ни был лорд Реньяр, простого способа помочь мне он не знал. Меня, конечно, утешали его огромная лапа и подрагивающие от сочувствия усики, но этого было недостаточно.

Я взяла себя в руки. Князь Лобковиц и его друзья наверняка догадаются, куда я попала, и обязательно найдут меня. Я сказала себе, что у меня есть все шансы вернуться домой. Лис вздохнул с облегчением, когда я перестала плакать.

– Уже почти пришли, мадемуазель. И как только мы окажемся в моих покоях, обещаю, я тут же начну искать людей, которые сумеют вам помочь.

Я снова взяла его за мягкую лапу, и вскоре мы очутились в ущельях Глубокого города, окруженные высокими скособоченными домами, которые трещали и раскачивались. Лорд Реньяр заверил, что такова уж природа этой части Миренбурга, но действительно падают здания здесь очень редко.

– Зато это помогает нам сохранить неприкосновенность. И репутацию.

Он заговорщически подмигнул мне, хотя я вряд ли когда-нибудь могла понять, о чем он. Чтобы отвлечься, я сменила тему разговора.

– Лорд Реньяр, вы назвали себя вором. А что вы крадете?

Он прижал свои большие пушистые рыжие уши, словно от гордости.

– Как я и говорил, я князь воров. Поэтому со мной вы в полной безопасности. Сам я ничего не краду, но руковожу бандами грабителей, карманников и разбойников с большой дороги.

– С большой дороги?

– Большая дорога – это тракт. Там грабят проезжающих. Хотя иногда сами они называют себя рыцарями дорог.

– И убийцами тоже руководите?

Он взглянул с осуждением.

– Мы не одобряем убийства.

Под сенью зданий мелькали какие-то тени. Иногда мне удавалось разглядеть бледное, похоже на крысиную морду лицо, временами я замечала блестящие глаза в подвалах, слышала какие-то шорохи, шепот и писк.

А затем лорд Реньяр остановился у таверны. Краска на вывеске совсем выцвела и местами облезла, так что название читалось с трудом.

– Вот мы и пришли!

Я попыталась прочитать:

– Р-А-С-П-А-Ц-И-А-Н.

Таверна «Распациан» оказалась питейным заведением в подвале. Крепкий запах алкоголя и табака окутал нас, когда мы спустились по грязным ступеням к двери; она тут же открылась, приглашая нас внутрь.

Вокруг шумело так, словно мы спугнули стаю крыс, но внутри таверны, освещенной масляными лампами, оказалось неожиданно уютно. За столами сидели мужчины и женщины в некогда пышных, а теперь заплатанных и обветшавших нарядах, очень грязных; они приветствовали моего друга, подняв стаканы и оружие, и уважительно обратились к нему.

– Доброе утро, капитан. А что это за смертная чикса с вами?

– Довольно, невежи, – неожиданно высокомерно отозвался лорд Реньяр. Видимо, так он поддерживал порядок среди своих подчиненных. Я порадовалась, что нахожусь под его защитой. Мы прошли через зал к задней двери и поднялись по лестнице в просторную комнату, где было гораздо чище, чем внизу.

Судя по столу и стульям, здесь обедали. В конце этой комнаты я заметила еще одну лестницу. Лорд Реньяр проводил меня туда, и мы оказались в удобной квартирке с двумя спальнями. Таких очаровательных комнат я прежде никогда не видела. Я‑то думала, что князь воров обитает во дворце, а попала в простое удобное жилище джентльмена, любящего читать. Повсюду были книги. Даже на кухне рядом с приправами разместилась полка с томиками в кожаных переплетах.

Лис сказал, что я могу занять маленькую спальню. Пока я умывалась, он послал слуг подыскать мне одежду. Вскоре горничная принесла все необходимое, включая чепец. По крайней мере, буду выглядеть нормально, когда выйду наружу. Пока я одевалась, запахло едой. Лорд Реньяр сидел за столом с горой хлеба, масла и джема, которые предложил мне, перед ним же черноволосая служанка поставила тарелку с полусырой курицей. Каким бы цивилизованным эрудитом он ни был, лис оставался лисом.

– Я уже отправил своих людей в дальние края, мадемуазель. Они ищут друзей Сент-Одрана, князя Лобковица и лейтенанта Фроменталя, которых недавно видели, да и раньше они здесь появлялись. Если кто и сможет их разыскать, так это мои люди.

– А что вам известно о Клостергейме и Гейноре? – спросила я.

– Почти ничего. Разумеется, сейчас они уже прибыли сюда. Полагаю, у них появились могущественные союзники. В прошлом я сталкивался с Клостергеймом. И хотя я подружился с вашим предком, тем не менее я не уверен, что эта дружба пошла мне на пользу.

– Что вы хотите этим сказать?

– Были кое-какие последствия. Мне не хочется рассказывать об этом, мадемуазель.

Он не ответил на мой вопрос, и я не решилась расспрашивать его дальше. Сейчас важнее всего было связаться с друзьями дедушки.

Мы сидели в уютной квартирке этого странного существа, и разум мой пытался постичь все, что произошло со мной за последние несколько часов. Пока лорд Реньяр рассказывал, где и как его люди собираются искать моих друзей, я незаметно заснула прямо за столом. Крайне смутно помню, как он поднял меня своими неуклюжими, но нежными лапами и уложил в кровать. Она показалась очень удобной, словно на ней лежало несколько пуховых тюфяков.

Мне снова приснился сон.

Я оказалась в объятиях альбиноса, его шелка развевались, огромный рычащий рунный меч пульсировал в правой руке. «Я сражусь с другом! – воскликнул он и начал смеяться. – Идем!»

Белый вихрь поднял нас на черную хрустальную скалу, где стоял великий лорд Реньяр в оборках и шелках с увитой лентами элегантной тростью в левой лапе и моноклем в правом глазу, он с почтением поклонился нам обоим. А затем альбинос дунул на меня, будто на одуванчик, одарив своей силой и благословением, и я полетела к лорду Реньяру.

Оглянувшись через плечо, я увидела далекие шпили Му-Урии, пейзаж снов и продолжительных иллюзий, высеченный из черного гранита и хрусталя. Я почувствовала, что лапа лорда Реньяра обнимает меня за плечи. Альбинос исчез, но тонкие духи огромного лиса невозможно было спутать ни с чем.

Затем мне приснился Тауэр-хаус.

Мои родители гадали, куда я делась, но их беспокойство перевесила радость от того, что они нашли меня. Иногда мне казалось, что я рассказываю им, как меня защищал лорд Реньяр – он сидел тут же, за кухонным столом, с чашкой чая в лапах, и поглядывал на неощипанных каплунов, которых мои родители ему подарили. Нос его подрагивал, белоснежные зубы слегка оскаливались, словно он не мог дождаться, когда ему позволят вонзить их в сочных птиц.

Глава четвертая

Когда я проснулась, вокруг было темно. Лишь тонкий луч света проникал сквозь незапертую дверь. Я на цыпочках подошла к ней и слегка приоткрыла. В гостиной никого не было, но снизу доносились голоса. Смех, клятвы, звон посуды и горшков. А громче всего остального – резкий, лающий голос лорда Реньяра; он говорил на языке, которого я прежде никогда не слышала.

– Два щелчка, и она откинет копыта.

– Нельзя катить бочку на козырного смертного!

Из чистого любопытства я начала подслушивать странную речь, которая тут звучала повсюду. Вроде как английская, но и чуть-чуть ирландская – я понимала лишь одно слово из десяти. Теперь, прочитав книгу своего предка с рассказом о том, как он побывал в Миренбурге примерно в 1800 году[9], я уже знаю, что тогда услышала так называемое арго, язык, производный от цыганского, – в той или иной форме его использовали воры и бродяги в Англии и других частях Европы.

Вернувшись в постель, я поняла, что говорили обо мне. Они называли мое имя. И, кажется, подчиненные лорда Реньяра были против моего присутствия, отчасти потому, что решили, будто он меня похитил. Я улыбнулась их предположению, но тут до меня дошло, что это вполне возможно. Почему вдруг я незаметно ушла так далеко от дома, от тех мест, где меня могли отыскать друзья и знакомые? Может быть, лис специально заманил меня, чтобы похитить? Может, он хочет потребовать за меня выкуп и лишь делает вид, что готов мне помочь?

Нет, подумала я, нырнув в безопасность и тепло пуховой постели. Если бы лорд Реньяр и замыслил такое, то выдал бы себя с головой. Если бы он мне лгал, я бы заметила это по выражению морды. Но все же оставалась вероятность, что кто-нибудь уговорит его похитить меня или, что еще хуже, передать тому, кто меня ищет и о ком меня предупреждали. Я начала осознавать, что не могу доверять всему, что услышу, и всякому, кто мне что-либо скажет. Если я хочу добраться домой, придется полагаться лишь на свою интуицию и здравый смысл.

Так я проспала до раннего утра, постоянно просыпаясь, пока льющийся сквозь маленькое окошко свет не подсказал, что уже рассвело. Я выглянула наружу, посмотрела на кривые мощеные улицы, качающиеся дома, беготню людей и животных. В этом свете дома казались такими же живыми, как люди и звери. Запах кофе смешивался с запахом дыма из множества труб. Серый краешек неба над высокими зданиями стал ржаво-красным, затем желтым и наконец голубым, солнце взошло во всей красе, отражаясь в стеклах окон, в банках с молоком, оловянных кувшинах, цинковых ведрах, в стальных мечах и кинжалах на поясах мужчин, бродивших между едальнями и пивными. Если б я приехала сюда на каникулы, то все это разнообразие очаровало бы меня, но сейчас так хотелось увидеть хоть что-нибудь знакомое, убедиться, что я скоро вернусь домой.

Симпатичная служанка лорда Реньяра постучала в дверь и сказала, что завтрак подан. Я умылась, надела новую одежду и села за стол, заставленный тарелками с ветчиной, сыром, черным хлебом, маслом и джемом. Незнакомая с местными обычаями, я намазала масло на хлеб и положила сверху пару ломтиков сыра и ветчины. Пока я ела, служанка принесла кофе и горячее молоко. Спустя пару мгновений появился лорд Реньяр. Он выглядел слегка уставшим, словно провел бурную ночь. Сказал, что ему пришлось дать несколько указаний своим людям, которые совсем не ранние пташки.

– Но я привык вставать на рассвете, хотя часто сплю и днем. Это наследственное. А вы, моя дорогая, спали хорошо?

– Да, благодарю вас, лорд Реньяр. Но ночью я так скучала по дому.

– Конечно, конечно. – Он погладил мою руку мягкой лапой. – Я ожидаю новостей от ваших друзей в любую минуту. Мои люди побывали везде – в верхнем, нижнем и среднем городах. У них есть сообщения о Клостергейме, который преследовал вас, но ничего существенного о тех, кто преследует его. Лишь слухи. Чужаки, по всей видимости, стараются не называть своих имен. – Лорд Реньяр с удовольствием выпил со мной чашку теплого молока и промокнул губы салфеткой. – Думаю, вам лучше оставаться здесь, пока я не получу дополнительных сведений.

Я была вынуждена согласиться.

– А можно мне почитать какую-нибудь книгу? – попросила я. – Раз уж у вас нет телевизора, надо же мне хоть чем-то занять себя, иначе я снова начну волноваться о маме с папой.

Лорд Реньяр отнесся к этому с пониманием. Он просветлел, радуясь, что может хоть что-то сделать для меня.

– Я покажу вам свою библиотеку, хотя, боюсь, она по большей части на французском. Вы языком владеете?

– Вообще-то нет. Может, у вас найдется хоть что-нибудь на английском?

– Идемте, поищем. – Он достал из жилета ключ и медленно пошел к комнате, которую мне еще не показывал. С благоговением он открыл замок и распахнул дверь, прошел к дальней стене и раздвинул шторы; слабый уличный свет осветил аккуратные полки, на них размещалась огромная, впечатляющая библиотека. Мне всегда нравились и запах старого пергамента и бумаги, и тусклый блеск названий. Я взяла бумагу и карандаш, решив записать заинтересовавшие меня заглавия. К несчастью, подойдя поближе, чтобы их рассмотреть, я обнаружила, что все они либо очень древние, либо, как и предупреждал лорд Реньяр, на французском или немецком языках. А если и не на них, то на греческом или латыни. Спустя какое-то время мне все-таки удалось найти роман «Жиль Блас» в переводе Генри Филдинга, честно говоря, ужасно скучный. Даже став взрослой, я так и не полюбила Смоллетта и Филдинга. Прочла разве что «Путешествие пилигрима» Джона Буньяна и детские издания «Гулливера» и «Робинзона Крузо».

Мне надоело лазать вверх и вниз по лестнице, и я сдалась. Вежливо поблагодарила лиса и взяла лишь карандаш и бумагу, чтобы записать все, что случилось со мной с тех пор, как я ушла из дома. Тогда я и не думала, что мои записки, ставшие дневником, лягут в основу этой книги. И хотя мне не удалось забыть о своих проблемах, ведение дневника помогло сконцентрироваться и посмотреть на ситуацию с другой точки зрения.

Лорд Реньяр собирался отправиться по делам и умолял меня оставаться дома – как он это подавал, «под его защитой». Я пообещала, хотя мне очень хотелось позвонить родителям и успокоить их, что я в порядке. Лис сказал, что делает все возможное, чтобы каким-нибудь образом передать им весточку.

– Думаю, друзья ваших дедушки с бабушкой уже разыскивают вас. Я же упоминал, что ходят слухи.

Он взял свою вычурную шляпу с перьями, крепко сжал свою длинную трость и, пригнувшись, прошел сквозь низкую дверь и закрыл ее за собой.

Когда он ушел, я услышала снизу из таверны какой-то шум и несколько слов, которые звучали как полная абракадабра. Затем громкий и пронзительный женский смех. Это меня испугало. И я вновь начала размышлять, на чьей стороне может быть лорд Реньяр – Клостергейма или месье Зодиака.

Лис вернулся домой в хорошем настроении. Ему сказали, что меня искали какие-то прибывшие в город люди. Говорили, будто они на аудиенции с севастократором, правителем города. Лорд Реньяр не знал, что они собирались делать дальше, но его люди присматривали за дворцом и планировали связаться с моими друзьями (если это на самом деле они) так скоро, как это возможно. Между тем кое-кто еще хотел встретиться со мной. Лис сказал, что «она может помочь».

Она? Но кому еще известно, что я здесь? Я была сбита с толку.

Лорд Реньяр поклонился и предложил мне свою лапу.

– Вы не против прогуляться со мной, мадемуазель? Тут недалеко.

В голове крутились вопросы, которые я не могла озвучить. Поэтому ответила я несколько невпопад:

– Буду рада. Спасибо.

Рука об лапу мы вышли из таверны подышать прекрасным вечерним воздухом. Пока мы шли, лорд Реньяр пытался пересказать мне историю города Осенних Звезд, почему он так называется, кто основал его, кто теперь правит и всё такое. Город был огромный и по большей части хорошо организованный.

– В центре проживают злочинцы и богема, а также все те, кто водит с нами знакомство. Меня считают главным среди них. В других частях города зло не должно процветать. – Казалось, он немного стыдился. – Вам следует знать: я, конечно, чудовище, но призвания своего не выбирал.

Мы повернули на другую улицу и вышли в широкий двор.

На дальней стороне двора располагался маленький живописный домик с парой окон и дверью. Треугольная соломенная крыша и белая решетка с облаком вьющихся розовых и белых роз придавали ему сходство с человеческим лицом. Я ничего подобного раньше не видела и даже не удивилась, когда окна открылись и за ними показались два огромных голубых глаза. Затем дверь заскрипела, и дом заговорил.

Инстинкты приказывали бежать. Я еще могла воспринять говорящего лиса, но не дом, который вел себя как человеческая голова.

– Добрый вечер, дитя, – произнес дом женским голосом.

Лапа лорда Реньяра удержала меня на месте, но голос мой все равно дрожал.

– Д-добрый вечер… э-э-э… мадам.

– Я услыхала, что ты в городе. Твой друг лис объяснил, кто я такая?

– Н-нет, м-мадам, не объяснил.

– Это не сон, по крайней мере, не такой, какие снятся остальным; не существует такой вещи, как одна конкретная реальность. Мы путешествуем по мультивселенной как можем, используем логику как можем и понимаем то, что способны понять. Ты удивлена, что дом может говорить. Я бы тоже удивилась, если бы, например, какая-то коробка показывала мне события на другом конце мира в то самое время, когда они происходят, – но для тебя это в порядке вещей, если не ошибаюсь.

– Не ошибаетесь, мадам. Это называется телевидение.

– Мне рассказывали о нем другие гости. Но я попросила своего друга лорда Реньяра привести тебя сюда не для того, чтобы обсуждать природу реальностей. Я хотела тебя предупредить, потому что ты находишься в серьезной опасности.

– Клостергейм? Он рядом?

– Ты находилась в опасности с того самого дня, когда родилась. Видишь ли, в твоих жилах течет роковая кровь. Ты обладаешь силой. Ты когда-нибудь слышала о Граалевом посохе?

– Нет, э-э-э, мисс…

– Можешь звать меня миссис Дом. Меня здесь все знают как оракула, время от времени я живу на этом месте и в целом провела тут около пяти или шести тысяч лет, хотя, кажется, подходит пора переселяться. – Окна прикрылись ненадолго, словно дом задумался. – Может, даже придется основать свой собственный город…

– Спасибо, миссис Дом.

– Ты не слышала о Крови, но твои враги считают, что ты та самая дева, которой суждено обладать ею. Еще не решено, сохранишь ты ее или нет.

– Простите, миссис Дом. А вы бы не могли объяснить чуть больше?

– Оракулы не слишком склонны к объяснениям, – сказала она, почти извиняясь. – У нас лучше получается предсказывать, особенно когда мы привязаны к одному и тому же месту, как в моем случае.

– А почему меня должны выбрать, чтобы обладать какой-то кровью? – спросила я.

Она едва не потеряла терпение.

– Если ты находишь Кровь, то ты или тот, кого ты выберешь, должен взять ее домой и хранить там вечно.

– Но я не могу вернуться домой. В этом-то вся проблема!

– Решив одну проблему, ты решишь обе. Кровь – это слепой мальчик. Одно откроет другое.

– А можно мне сперва вернуться домой?

– Когда-нибудь вернешься, в этом я уверена. Если тебя не соединят со слепым мальчиком. Если это произойдет, то ты погибнешь при ужасных обстоятельствах. Ты должна сделать все, чтобы они не поймали тебя.

– Поймали меня? Вы хотите сказать…

– Это те, кто знает лишь секрет Крови и Камня, но не их функцию.

Сердце мое застучало так сильно, что воздуха не хватало. Кажется, я заплакала.

– Скажите, кто хочет причинить мне зло? – спросила я.

Дом посмотрел на меня с сочувствием. Розы тихо зашелестели.

– Одного, как тебе известно, зовут Клостергейм, – заявила миссис Дом. – Он уже здесь. Но есть и другой, более опасный. Давний спутник Клостергейма. Да, я вижу его. Когда-то он был величайшим Рыцарем Равновесия, а теперь стал князем Хаоса. Пауль фон Минкт. – Она прикрыла глаза, словно от боли. – А! У него нет лица. У него слишком много лиц! Опасайся его. Отыщи своего дядю в промышленном огне!

Неожиданно глаза закрылись, и передо мной снова стоял обычный сельский дом. Потрясенный лис кивнул, показывая, что нам пора уходить. Я оперлась на его лапу.

– Знаете, моя дорогая, – сказал он, выводя меня со двора, – иногда в моем мире не хватает логики. Его ужасы заставляют меня рассуждать, стоит ли мне верить в бога или нет, ибо я, похоже, обречен жить в Аду. Сожалею, что вы так перепугались.

Мы снова шли по шумному городу.

– Я получил лишь ее сообщение. Обычно ее пророчества точны. Но в этот раз она говорила так таинственно. У вас здесь есть брат?

– Нет, – сказала я. – И ни дяди, ни кузена, о каких мне было бы известно.

– А вас случайно не удочерили?

– Конечно, нет! Мама говорила, что я оказалась сюрпризом. Кроме того, перед поездкой в Индию мы все сдавали кровь на анализ, и он ясно показал, что мы все родственники. А почему вы спрашиваете?

– Просто глупая идея в голову пришла, – он извинился и глубоко задумался. – Промышленный огонь, который она увидела, это, вне всякого сомнения, фабрики на другом берегу реки. Возможно, ваши друзья тоже направятся туда.

– Она что-то сказала о том, что нужно вернуться домой. Может, на другом берегу есть дорога туда? Может, там нам будет безопасней?

– Сомневаюсь, моя дорогая.

В размышлениях мы вернулись в квартирку лорда Реньяра. Мы оба пребывали в полном замешательстве, даже большем, чем до встречи с оракулом.

Я начинала привыкать к чудесам, но требовалось время, чтобы все, что случилось, улеглось в голове. Пока мы шли в таверну «Распациан», лорд Реньяр имел гордый вид. Миссис Дом за кем попало не посылает, сказал он. И хотя она предупредила меня, она не сообщила ничего такого, чего я уже не знала. Разумеется, меня разбирало любопытство насчет того, что она называла «Граалевым посохом», и на обратном пути я засыпала лиса вопросами. Он ответил, что слышал о Святом Граале, знал о Черном мече, но ничего не читал о Посохе.

– Возможно, его еще не нашли, и именно вам суждено совершить это открытие. В конце концов в вас течет могущественная кровь, так ведь?

Это лишь сильнее озадачило меня. Я попыталась снова расспросить его, но он только многозначительно прикрыл пасть лапой и подмигнул мне.

Если честно, предсказания миссис Дом меня встревожили. Не попала ли я в край чудаков и безумцев? Тяжело, когда вокруг все такое странное, как усиленно намекал лорд Реньяр. Может, в Мелком городе, где люди более нормальные, мне было бы легче?

Когда показалась выцветшая вывеска таверны, к нам подошел один бродяга в лохмотьях, служивший лису, он пугающе ухмыльнулся мне и поклонился своему господину.

– Ну что, Куши? – спросил лорд Реньяр.

– У вас гость, мой господин. Мы и раньше его видели, если я не ошибаюсь. Бледный тип. Выглядит как покойник. Да еще простужен.

– Как зовут?

– Не дотумкал, ваша милость, – Куши перешел на жаргон, который я уже слышала.

После короткого разговора мы отправились дальше, лис нахмурился и смерил меня взглядом. Прежде чем мы успели дойти до таверны, он перебросился еще парой слов с Куши, и тот рванул с места и вскоре вернулся с большим мешком из дерюги.

– Для чего он? – спросила я.

– Для вас, моя дорогая. Я хочу, чтобы вы залезли внутрь.

– Мне это не нравится.

– Не хочу, чтобы Клостергейм вас увидел. А так я смогу пронести вас в свои покои, и он не узнает, что вы здесь.

Я неохотно согласилась. В мешке пахло не так плохо, как я думала. Чем-то сладким. Наверное, в нем хранили сахар или конфеты. Куши закинул меня на плечи, проворчав, что я слишком тяжелая, хоть и маленькая, и понес меня в таверну. Он поставил мешок у дверей, когда раздался голос, который я тут же узнала.

– Я вас помню, – сказал лорд Реньяр. – Вы друг Тома Рейкхелла, то есть Манфреда фон Бека.

– Я тоже вас помню, – ледяной голос Клостергейма был мне так же знаком. – Надеюсь, у вас все хорошо.

– Неплохо, учитывая тот урон, что вы и ваш отряд нам нанесли. Надеюсь, вы нашли то, что искали. Многие погибли в той гонке. Мне пришлось укрыться на некоторое время в другом городе.

– Ага! Вы были в Танелорне!

– Это мое дело, герр Клостергейм. А вам что тут нужно?

– Боюсь, мне снова придется прибегнуть к вашей помощи.

Лежа в мешке неподвижно, словно мертвец, я смогла расковырять дырку, но, несмотря на это, так и не увидела ни лорда Реньяра, ни Клостергейма. Но была уверена, что предупреждали меня именно об этом человеке.

– Кажется, юная графиня Унна фон Бек находится под вашей защитой, – решил перейти к делу Клостергейм. – Внучка графа Улрика и Уны, крадущей сны.

Никогда не слышала, чтобы бабушку так называли, и постаралась не упустить ни слова.

– Имел честь немного помочь девочке, когда она заблудилась в Му-Урии. Тех, кто там не бывал, все сбивает с толку.

– Как и весь подземный мир.

– Именно так.

– Как я понимаю, она продолжила путешествие.

– Понимайте как хотите.

– Сделайте одолжение, расскажите, куда она направилась.

– Не сделаю, – ледяным тоном отрезал лис.

Клостергейм ему явно ни капельки не нравился. И я стала чувствовать себя чуть лучше: по крайней мере, в этом он сходился с друзьями деда и ба.

– Мне нужно срочно с ней поговорить. Она в опасности.

– И что ей угрожает? Вы?

– Я ей не враг.

– Ваши союзники ей не друзья, судя по тому, что я слышал.

– Вы имеете в виду Пауля фон Минкта, также известного как Гейнор Проклятый? Почему вы считаете меня его союзником?

– Возможно, мне рассказали, что вы прибыли в город в его сопровождении.

– Лишь для того, чтобы разведать его истинные планы. Должен сказать, мы с ним поспорили и пошли каждый своим путем.

– Но вы оба ищете девочку?

– Я должен отвести ее в безопасное место.

– И где это?

– Я говорю о Танелорне.

– До недавнего времени никто не мог бы сказать, что в городе безопасно. Кажется, я припоминаю, что именно Гейнор каким-то образом и подверг Танелорн опасности.

– Думайте что хотите, но я никак не связан с тем нападением. И ребенку я не желаю зла. Если бы вы могли поспособствовать, чтобы я поговорил с ней…

– Я должен сначала задать этот вопрос ей. Обещаю, она узнает обо всем, о чем мы тут говорили.

Я улыбнулась лисьей шутке, он явно знал, что я оценю его слова.

– Она весьма чувствительная особа с бурным воображением, – зловеще произнес герр Клостергейм. – И мы должны сделать все возможное, чтобы защитить ее от нее самой.

– Именно так, – подтвердил лорд Реньяр.

В конец концов герр Клостергейм ушел, и лис развязал мешок.

– Ну что, мадемуазель? Что вы об этом думаете?

– Меня предупреждали, чтобы я не верила ему, что бы он ни говорил.

– И я бы на вашем месте прислушался к этому предупреждению, – согласился он. – В любом случае это показывает, что либо он сам, либо его шпионы будут искать вас. Мы должны вести себя осторожно.

– Согласна, лорд Реньяр. Но как я могу прятаться от него и в то же время делать то, что сказала миссис Дом?

– Она не давала вам конкретных указаний, мадемуазель. Она же оракул, а не повелительница.

Я кивнула.

– Но что, если князь Лобковиц найдет нас совсем не скоро? Мне же нужно что-то делать, вы так не думаете?

– Я разделяю ваше недовольство, дитя мое, – вздохнул он. – Но нам не следует забывать о Клостергейме. Он исполнен решимости и, подозреваю, далеко не уйдет, даже если сказал правду и в самом деле поссорился со своим партнером фон Минктом. Эти двое не простые негодяи. Оба желают зла. Я почувствовал это еще при первом знакомстве с ним, когда фон Минкт пришел сюда с вашим предком.

Мне хотелось получить ответ на вопрос, который давно меня мучил.

– Вы говорите о времени, когда познакомились с моим предком, но он жил больше двухсот лет назад. Так когда же вы познакомились?

– С тех пор прошло лет пятнадцать или двадцать. Как я уже говорил, мадемуазель, у нас время течет по-другому, нежели в вашем мире. Я не знаю, отчего так, хотя многие люди пытались объяснить этот феномен, даже я сам как-то приобрел модель планетарной системы и различные астрологические приборы, пока их не украли в одной из войн, что регулярно сотрясают наш город. Все связано с циклами измерений, из которых состоят наши вселенные, они движутся с разной скоростью, вроде того, как движутся вокруг солнца планеты, каждая по-своему. Я не неуч, но так и не смог открыть закон, который удовлетворительно объяснил бы существующий феномен. Однако будьте уверены: вы не первая, кому довелось наблюдать его. А это может означать, что ваши родители пока даже не заметили вашего отсутствия.

Это его и самого подбодрило. И лишь тогда я поняла, что мой добрый капитан злочинцев волновался за меня так же сильно, как я переживала за своих родителей. Я бросилась к нему и обняла. Нос его задрожал, в горле у него что-то булькнуло, и большие лисьи глаза затуманились.

Следующие несколько дней меня сильно разочаровали. Люди лорда Реньяра сообщили, что Лобковиц и Фроменталь и в самом деле появились во дворце и даже встретились с Клостергеймом и фон Минктом, хотя встреча прошла не слишком дружески. Сколько бродяги из Глубокого города ни пытались связаться с моими друзьями, им это никак не удавалось. Лорд Реньяр хотел передать меня им из рук в руки, но считал, что не следует рисковать, путешествуя по городу. Нужно подождать, пока они сами не станут искать нас, думал он.

– Они не знают, где вас искать. Клостергейм явно не поделился с ними тем, что ему известно.

Тем временем я пыталась разгадать, что имела в виду миссис Дом, говоря о человеке без лица, Граалевом посохе и прочих вещах. В своем ли уме оракул? Может, она уже впала в детство? Как намекнул лорд Реньяр, будучи чудовищем, отрезанным от привычного опыта, ты постепенно теряешь связь с реальностью. Мне было ужасно скучно в таверне «Распациан», хоть я и подружилась с Куши и некоторыми другими «рыцарями с большой дороги» и «щипачами» и даже начала немного понимать их язык.

Со временем лорд Реньяр, хоть и неохотно, но все же позволил им брать меня с собой на улицу – при условии, что я переоденусь мальчиком. Они показали мне тайные проходы по городу, даже научили перелезать под мостами, минуя общее движение.

Куши называл меня «чудной шмакодявкой», говорил он это как комплимент, имея в виду, что я красивая, а Уинни, подружка Куши, называла меня «сладкой худышкой с черепушкой, полной премудростей» и вздыхала, что хотела бы иметь такую дочь. За неделю я стала чем-то вроде талисмана бродяг и разбойников и гордилась их расположением, хотя вряд ли мама с папой одобрили бы, что я провожу столько времени в подобной компании. Мне редко разрешалось покидать таверну, и мои новые друзья приводили своих детей поиграть со мной. Чтобы убить время, я училась у них разным трюкам, в том числе как шарить по карманам, воровать в магазинах и не быть пойманной.

Лорд Реньяр все чаще уходил по своим тайным делам. Я предполагала, что он ищет моих друзей. Куши, Уинни и другие обитатели таверны «Распациан» заботились обо мне, и хотя я знала, что нахожусь в надежных руках, оставаться здесь надолго мне не хотелось, неважно, как медленно текло время в моем измерении мультивселенной.

Но однажды утром мы утратили возможность принимать собственные решения: безо всякого предупреждения дверь отворилась, и на пороге стоял Клостергейм с горящими глазами на похожем на череп лице и в черной шляпе с широкими полями. На нем было все то же пуританское одеяние с белым воротником и манжетами. На широком ремне висели клинок и два пистолета – их он выхватил, когда вошел. По обе стороны от него стояли воины с обнаженными мечами в древнегреческих доспехах и в ожерельях, напоминавших связки лука. При виде высоких смуглых мужчин с блестящими черными бородами Куши и остальная компания занервничали. Куши снял шляпу с перьями, поклонился им и с той же издевательской вежливостью, с какой всегда обращался к властям, проговорил:

– Доброго утречка господам из Городской стражи. Ваш визит для нас редкое удовольствие. Чем обязаны?

Клостергейм ткнул в меня пальцем:

– Девочка. Вы похитили ее. Стража, убейте всех, если они окажут сопротивление. Вы в безопасности, фройляйн. Я отведу вас домой.

Я посмотрела на Куши, потом на стражников. Растерялась на мгновение.

– Это он хочет убить меня, – сказала я.

Затем, повинуясь инстинкту, я бросилась назад в комнату, хлопнула дверью и закрыла ее на засов, как учил меня лорд Реньяр. В таверне раздались выстрелы.

Я была уверена, что Клостергейм, заручившись поддержкой городских властей, на этот раз победит. В любой момент они могли ворваться в мою комнату. С колотящимся сердцем я открыла окно спальни и спрыгнула на черепичную крышу под окном. Сползла вниз, схватилась за водосточную трубу и спустилась на вымощенный камнем задний дворик таверны. Надеялась спрятаться где-нибудь поблизости, пока они не уйдут. Я открыла засов на воротах и выскочила в переулок. К тому времени как я добралась до темной подворотни, на заднем дворе уже раздавались крики. Ко мне бежали стражники. Выбора не оставалось. Я заползла во двор и спряталась между штабелями ящиков и бочек. К счастью, сапоги стражи прогрохотали мимо. И лишь когда окончательно стемнело, я рискнула высунуть нос и вернуться обратно в таверну, но обнаружила, что ворота уже закрыты. Чтобы войти через переднюю дверь, мне нужно было рискнуть и выйти на улицу.

Я выскользнула на улицу, ведущую на площадь, и заметила блеск доспехов. Там стояли городские стражи – их, вероятно, оставил Клостергейм. Я продолжала идти, стараясь прятаться в тени, хотя понятия не имела, куда направляюсь. В конце концов вышла к колышущемуся черному мрамору реки и рядам заброшенных складов, по которым бегали крысы. Мне казалось, что у воды в темноте я буду в сравнительной безопасности. В новом городе, на противоположном берегу реки, солдат было вроде бы намного меньше. Искры и пламя вырывались из дымящихся труб фабрик и заводов. Даже досюда доносился запах дыма, похожий на запах сваренных вкрутую яиц; я сразу вспомнила, что так пахнут фейерверки, которые запускают в Ночь Гая Фокса.

Мне показалось, что я узнала ближайший мост – именно там Куши с друзьями учил меня перебираться на другую сторону. Под мостом пролегал узкий проход, который рабочие используют во время ремонта. Если ты маленький и верткий, туда можно взобраться по узорчатой железной решетке, протиснувшись сквозь трубы.

Медленно и осторожно я добралась до основания моста. Слышала, как грохочут по нему телеги, конские копыта и солдатские сапоги. Никто даже не думал посмотреть вниз, пока я быстро взбиралась по кованой решетке и пролезала по короткой трубе. Я перебралась сквозь защитную металлическую крышу и перепрыгнула на проходной мостик по другую сторону закрытых ворот.

Оставалось лишь тихонько пробежать по деревянным мосткам на другую сторону и повторить все еще раз, чтобы очутиться у складов, которые, хочу добавить, воняли не лучше предыдущих. Я была права. На той стороне солдат вообще не оказалось. Все они собрались на дальнем берегу.

Я старалась держаться боковых улиц. Чем ближе я подходила к огромным заводам, окруженным стенами, тем жарче становилось. В моем собственном мире в Миренбурге производили сталь, которой он прославился, выпуская известную марку восточно-европейских автомобилей «Попп». Тут они, по всей видимости, делали копья, мечи, пушки и прочее оружие, более подходящее для клиентуры этого времени.

А затем, как назло, как только я дошла до середины заводской стены, не имея возможности спрятаться, на дорогу выехал эскадрон вооруженных всадников. Скорее всего, они не меня искали, а направлялись в сторону моста, но я была уверена: если меня увидят, то сразу же узнают.

В заводской стене я заметила дверцу, как я полагала, наверняка закрытую или чем-то заставленную. Но, к моему удивлению, ручка повернулась. Дверь открылась без скрипа, и я скользнула в жаркую тьму. Может, какая-нибудь богиня благоволила ко мне?

Здесь, в конце мрачного коридора, обнаружилось еще три двери. Не дожидаясь, пока сюда ворвутся солдаты, я позволила любопытству увлечь меня дальше. Будь я хоть немного благоразумнее, спряталась бы ненадолго, а затем снова вышла на улицу. Но я пошла по коридору и приоткрыла среднюю дверь. Там находился турникет, а за ним конторские служащие. Они вполне могли бы быть из моего времени, если не обращать внимания на их одежду. Повсюду раздавался гул и заводской шум. Иногда в воздухе вспыхивали яркие языки пламени.

Левая дверь, судя по первому впечатлению, вела в неиспользуемый кабинет с пыльными столами и шкафами для бумаг. Но в этой комнате имелся еще один выход. Я закрыла входную дверь, и стало совсем темно, пришлось перемещаться на ощупь, пока я не добралась до него. Как я и ожидала, он оказался заперт. Но в замочной скважине я нащупала большой ключ. Он повернулся с трудом. В отличие от дверцы в заводской стене, эту обслуживали из рук вон плохо. Я повернула ручку и услышала пронзительный скрежет. Он чуть не повредил мне барабанные перепонки, хотя и оказался не таким уж неприятным, а скорее на удивление мелодичным. Затем шум затих. Что-то забулькало. Хлынуло. Зашипело.

Я открыла дверь пошире. Она вела на смотровую площадку над заводским цехом. Расплавленная сталь выливалась, точно лава, из огромных чанов, их тащили на цепях потные полураздетые мужчины. За их работой наблюдали горластые мастера и другие специалисты, они помогали направлять чаны и наклоняли их над формами для отливки. Свет слепил, жар обрушился на меня, словно стена. Горящая жидкая сталь текла и разливалась.

Прищурившись, я заметила слепого парня-альбиноса. Он стоял у металлического пульта управления. Задрав подбородок и склонив голову к плечу, он внимательно прислушивался к чему-то. В какой-то момент его тонкая белая рука взметнулась вверх. И все замерли. Он снова прислушался, в алых глазах отразились отблески раскаленного докрасна металла. Чаны над головой загрохотали, зашипели, расплавленный металл переливался через края. В цеху кипела работа, но я так и не могла понять, что здесь производят. Большинство отливочных форм были дюйма три в ширину и фута три в длину. Они отливают какие-то прутья?

Мне удалось протиснуться в пространство за рулонами неиспользуемой цепи и получше разглядеть, что творится внизу. Пока я смотрела, один из рабочих вскрикнул. Капля расплавленной стали упала ему на плечо. Из другого конца цеха к нему подбежал медик и налепил на рану пластырь. Рабочий вернулся на свое место. Я заметила пластыри и на других рабочих. Какая опасная у них работа! Почему же им не выдадут защитную одежду? В экономике я тогда совершенно не разбиралась.

Слепой парень меня заворожил. Он был года на четыре старше меня. Длинные молочно-белые волосы, как у месье Зодиака, а кожа его светилась, словно полированная кость. Но пластырей на нем было гораздо меньше, чем на рабочих. Даже издалека было заметно, что он потеет. Его светящиеся алые глаза совсем ничего не видели. Может, его ослепил сверкающий металл? Однако парень явно отличался острым слухом. Именно из-за отменного слуха его и взяли сюда, как я поняла.

Мужчины остановили работу, рядом с ним оказался чан с кипящим металлом, и парень прислушался. Затем что-то сказал, показывая на формы для отливки. Рабочие поднесли к ним чан и залили жидкий металл. Подошел кто-то вроде начальника и заговорил с ними. Они все сторонились парня и старались не касаться его.

Я наблюдала за ними больше часа, смотрела, как альбинос слушал, почти всегда забраковывая сталь, иногда давал указания, размахивая руками. Когда сталь остывала, отливку подносили ему, и он снова прислушивался. Некоторые принимал, другие отвергал. Судя по реакции рабочих, это была привычная для них рутина. Должно быть, альбинос определял брак на слух.

Я не сомневалась, что парень состоит в родстве с моим дедом и месье Зодиаком. Даже манеры его казались мне знакомыми. Неужели он узник завода? Я не была в этом уверена. Ведь его никто не охранял.

Он постоянно работал, слушал и давал указания, слушал и отвергал. Наконец я поняла, что они отливают клинки, которые потом отполируют, заточат и украсят другие руки. Но большую часть болванок парень отбраковывал. Я сказала бы, что он прислушивался к песне стали. Клинки говорили с ним, и он не принимал почти ни один.

Вдруг прозвучал гудок. Работа остановилась, мужчины уселись в сторонке, развернули пакеты с бутербродами и принялись за еду. Слепого подвели к месту всего в паре ярдов подо мной. Пока рабочие обедали, парень только пил из большой кружки, которую подал ему охранник. Обращались с ним охранники осторожно. Наверное, он им по-своему нравился, но относились они к нему как к чужаку, а не как к своему. У меня появился шанс. Когда его ненадолго оставили, я рискнула позвать громким шепотом:

– Мальчик! Слепой мальчик!

Он поднял голову. Услышал меня. Но не ответил вслух, а тихонько пробормотал:

– Девочка? Наверху? Нуда, лежит на мостках наверху, скрытая цепями, и…

– Я видела, какой ты умный, – перебила я его. – Но я тут не для того, чтобы тобой восхищаться.

– Зачем ты здесь? Это Макталбейн послал тебя найти меня?

– Не знаю такого. Я потерялась. Случайно. Мои родственники очень похожи на тебя. Фамилия Бек тебе что-нибудь говорит?

Он покачал головой и осушил кружку до дна. Снова прозвучал гудок. Начальник направился к нему, чтобы отвести на рабочее место.

– Ты должна забрать меня отсюда, – неожиданно зашептал парень. – Если ты друг, помоги освободить меня. Как тебя зовут?

– Унна, – ответила я.

– Так звали мою мать! Ты знаешь Танфелля Хилла? – на лице отразилось отчаяние. – Эти двое привели меня сюда, но…

– А тебя? Как тебя зовут?

– Здесь меня называют Онрик, – сказал он. – Мой отец…

Начальник подошел слишком близко. Парень замолчал.

– Я освобожу тебя, – прошептала я. – Но я должна найти того, кто поможет. Я всего лишь маленькая девочка.

– Ты подарила мне надежду, как никто другой, – произнес он так тихо, что я едва услышала. Начальник забрал его и отвел обратно на пост.

Я растерялась. Каким образом я могу находиться в родстве с парнем, которого никогда не видела и который обитает в другом времени в другой части мультивселенной? Я вышла из своего укрытия. Кто-то закричал. Неужели меня увидели? Я бросилась к ближайшей двери, где царила тьма, вспомнила, что нужно повернуть ключ, а затем на цыпочках пробежала к входной двери. В коридоре по-прежнему никого не было. Как я могу помочь Онрику, думала я, если себе-то помочь не могу?

Я вернулась на улицу. Может быть, лорд Реньяр найдет кого-то, кто освободит Онрика и избавит нас от опасности? Неужели мы родственники? Может быть, Клостергейм и фон Минкт искали его? Или надеялись, что я приведу их к этому парню? Может, мы с ним все-таки связаны?

В полном тумане я добралась до моста и вернулась туда, откуда пришла. Где найти помощь? Таверна – единственное подходящее место. Мне оставалось только надеяться, что стражники севастократора уже ушли, так как на мосту все еще кипела жизнь.

Я пересекла складской район, нашла знакомую улицу и пошла по ней. Позади раздался топот марширующих стражников. Я была так измотана, что почти приготовилась попасть в плен.

Когда я зашла в подворотню, меня замутило от страха: чья-то рука зажала мне рот, другая рука обхватила меня и подняла. Я пыталась вырваться, пока не услышала, как Куши прошептал мне на ухо:

– Тихо, смертная шмакодявка.

Мы свернули в переулок, и он отпустил меня. Все лицо его было в синяках и ушибах, на левом боку рана. Казалось, ему стыдно за свой вид – он все время извинялся.

– Его милость до сих пор не вернулся. Болтают, что его схватили.

Я ужаснулась.

– Что мы можем сделать?

– Увезти тебя отсюда. Увезти в безопасное место. Понятия не имею, как Клостергейм переманил стражников на свою сторону. По всему, убедил севастократора, что мы тебя похитили.

– Князь Лобковиц и лейтенант Фроменталь должны быть у него во дворце. Они бы ему не позволили этого!

– Мы не знаем, что там случилось, малышка. – Он вел меня по лабиринту переулков между зданиями. – Нужно найти шефа. А пока мы спрячем тебя здесь.

Он открыл дверь, и мы вошли в бедняцкую лачугу.

В углу лежал тюфяк; кроме него, в комнате были стол и грубо сколоченные табуретки.

– Постарайся поспать, – посоветовал он. – Утром я принесу тебе еды.

Я легла отдохнуть.

Куши так и не вернулся к полудню следующего дня, и я поняла, что либо он погиб, либо его схватили. Если его станут пытать, то узнают, где я. Но я все еще думала о бедах парня-альбиноса. Я не могла просто так оставить его. Он же попросил о помощи. Прихватив с собой одеяло, я покинула лачугу и вышла на шумную улицу. Сначала нужно отыскать еду. Затем севастократора. По крайней мере, я смогу объяснить ему, что Клостергейм его обманул, а может быть, даже найду лорда Реньяра и уговорю его помочь парню.

Глава пятая

Днем выходить рискованно, но мне надо было что-нибудь съесть. По крайней мере, я уже не привлекала внимания. Грязная, одетая в лохмотья, я выскользнула на улицы, даже не представляя, где можно раздобыть еды. Глубокий город наводнили напуганные люди, они не привыкли к присутствию городской стражи, даже несмотря на то, что стражники, по древней традиции, держались особняком. Лорд Реньяр исчез, а кроме него никто не мог потребовать соблюдения давних договоров. Стражники чувствовали себя не слишком удобно в странных древнегреческих доспехах. У большинства из них на шеях висели гирлянды из чеснока. Очевидно, так они пытались защититься от болезней. Пистолеты имелись только у Клостергейма. Остальные вооружились мечами, копьями, щитами и луками, хотя жители Глубокого города не имели недостатка в огнестрельном оружии. Случись бунт, стражники не смогли бы удержать их под контролем.

Мне пришлось применить в жизни те знания, которым научили меня Куши и его друзья. Мучаясь от чувства вины, на рынке я стащила у зазевавшегося пекаря каравай и пирог. Забежала в ближайшую подворотню и набросилась на них. Любой, умирая от голода, сделал бы то же самое, что и я. Хорошо, что мама этого не видела! Стоит ли мне пытаться снова отыскать миссис Дом? Она предсказала мое будущее и даже упомянула мальчика. Но я напомнила себе, что лучше пойти в Мелкий город и попробовать разузнать, что случилось с лордом Реньяром и князем Лобковицем, поэтому, стараясь не бросаться в глаза, я медленно пошла по спиральной улице в направлении широкого базальтового бульвара.

К полуночи я добралась до черной мраморной улицы, что перерезала город с востока на запад; посреди нее стоял огромный дворец в греческом стиле, огонь на его крыше освещал ближайшие кварталы. Я посмотрела на дом-монолит, где жил севастократор, с новой точки зрения.

Понимала, что мне не стоит выходить на открытое пространство, но постоянно держала в поле зрения огромный темный купол, блестящий лаком, золотом и серебром. Прячась за деревьями и домами от патрулей, я приближалась к дворцу, окруженному черной стеной; ее освещали расположенные на равном расстоянии факелы, пламя их дрожало в ночном воздухе. Сверху на меня смотрели древние охряные, желтые, коричневые и темно-зеленые Осенние Звезды.

Позади раздался какой-то звук, пахнуло чем-то знакомым. Я спряталась в тень. Обернулась и, к своему удивлению, увидела ту же черную пантеру, которую впервые встретила в пещере Инглетона. Вроде бы она не желала мне зла, в ее узких глазах светилось добродушное выражение, словно у домашней кошки. Вибриссы дернулись, в горле раздался низкий рокот, похожий на мурлыканье. При ее дружелюбной позе довольно странно смотрелась пасть с дивными саблезубыми клыками. Пантера улеглась передо мной. Каким-то образом я поняла: она хочет, чтобы я забралась к ней на спину, и она поможет мне сбежать.

– Я не могу, – прошептала я. – Нужно забраться во дворец и найти лорда Реньяра.

Кошка заурчала вопросительно. Затем поднялась и замерла в ожидании. Я снова покачала головой. Так как я отказалась от поездки на ее спине, пантера повела меня во тьму в сторону дворца, время от времени оборачиваясь. Решив, что она знает тайный ход, я пошла за ней, пока мы не очутились в густых зарослях у огромной обсидиановой стены. Перелезть через нее казалось невозможным, однако другого пути не было. И вновь пантера легла, явно давая понять, что хочет перепрыгнуть через стену со мной на спине, в этот раз я сделала то, что она потребовала. Обняла мощную шею, и огромная кошка совершила жуткий прыжок. Ветер трепал мои волосы, и я вдруг необычайно обрадовалась, почувствовав, как напряглись невероятные мускулы. Мы приземлились на широкой лужайке. Вблизи я разглядела фонтан и летний дом, построенный как греческий храм в миниатюре. Рядом с фонтаном темнело не меньше дюжины силуэтов, должно быть, там стояли стражники. Пантера пересекла лужайку, направляясь в сторону здания. Еще один прыжок, и, выскочив из ночи, мы угодили прямо в яркий день!

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к свету. А затем я увидела их. В ярко освещенном летнем доме стоял не только лорд Реньяр, но и князь Лобковиц с лейтенантом Фроменталем. Увидев нас, они, кажется, удивились не меньше моего. Я скатилась со спины пантеры и бросилась обнимать лорда Реньяра, который выглядел одновременно обрадованным и обеспокоенным. Я обернулась, чтобы погладить по голове большую черную кошку, но та уже исчезла. На ее месте стояла женщина, точная копия моей бабушки, только намного моложе. Белоснежные волосы, бледная кожа и необычайно яркие алые глаза.

– Какая же ты упрямая, детка, – сказала она. На ней были красная куртка и черные узкие брюки. На ногах кожаные сапоги, на плече колчан со стрелами. В левой руке она держала ненатянутый лук. – Почему ты убежала?

– Ба? – удивленно протянула я.

– В каком-то смысле.

– Ты родственница месье Зодиака?

– Да.

– Ты… и пантера… но как?

– У нас особые отношения, – улыбнулась она. – Прости за все эти тайны, но другого способа найти тебя не было.

– Ты здесь в плену?

– Я‑то нет, а вот моих друзей схватили. Клостергейм убедил правителя города, что их надо бояться, потому что они похитили тебя и держат в плену.

– Но с чего ему так мной интересоваться?

– Из-за пророчества оракула насчет Граалевого посоха. Из лучших побуждений они хотят стать хранителями Посоха. Полагаю, они ни в коем случае не согласятся с тем, что ты достойна этого звания.

– Я даже не знаю, что это за работа. И что за Посох такой. Да и нет его у меня, я понятия не имею, где он.

Я хотела расспросить ее о слепом мальчике Онрике, но не знала, с чего начать.

– Мы все это понимаем, Унна. – Князь Лобковиц шагнул вперед, присел и обнял меня. – Но Гейнор, тот другой, кого вы видели в Инглетоне прошлой ночью, убежден, будто вы являетесь ключом к обладанию Посохом. Думаю, они ошибаются, но случилось так, что нас схватили прежде, чем мы смогли найти вас и забрать домой. Здесь вы пока в безопасности. Они не догадаются искать вас в тюрьме, я в этом уверен.

– Как они вас схватили?

– Магия, – просто ответил лейтенант Фроменталь. – Могущественное чародейство, которое превосходит все наши знания в этой области. Никто из нас, кроме Уны, крадущей сны, не обладает такими силами. Мы едва можем защититься от них, не говоря уж о том, чтобы нападать. Но вы способны нам помочь.

Я пребывала в полном замешательстве, но предположила, что Уна, крадущая сны, – моя бабушка в молодости.

– Помочь вам? – удивилась я. – Но я даже себе помочь не могу. И вообще-то даже не верю в магию. Вернее, не верила, пока не встретила миссис Дом, хотя вполне возможно, что это просто другая форма жизни.

– Я во многом согласен с вами, моя дорогая юная леди, – нахмурился лейтенант Фроменталь. – Но рациональное мышление не способно полностью объяснить то, чему я стал свидетелем в мире, называемом Миддлмарш. Например, просто поглядите наружу.

Он указал на окно. Снаружи стоял солнечный день, а фигуры на лужайке оказались дюжиной индейцев в ярких, украшенных раковинами и бусинами набедренных повязках, штанах и кожаных куртках. Бритые виски, один-единственный длинный клок волос посреди бритого же черепа, яростные лица в боевой раскраске. В руках они держали разное оружие – томагавки, копья, луки и щиты – и выглядели так, словно сошли со съемочной площадки фильма «Последний из могикан». Все они застыли как вкопанные, не успев завершить шага.

– Кто они такие? – спросила я.

– Мои друзья, – ответила Уна. – Соплеменники. Они пришли со мной, чтобы найти тебя, милая. Но, с тех пор как мы сюда прибыли, я не могу общаться с ними, и они не могут двинуться с места. На них наложили чары. Все находятся во власти севастократора, князя Миренбуржского.

– А я тоже узница? – уточнила я.

– Вероятно, нет. Ни ты, ни пантера, ни я. Поэтому мы и смогли привезти тебя сюда, чтобы объяснить, что случилось. Наши друзья пришли попросить помощи севастократора. Их обманом заставили ступить на его землю и войти в это здание. Мы понятия не имеем, почему он перешел на сторону таких злодеев, как Пауль фон Минкт и герр Клостергейм. Я уже говорила: либо они чем-то его напугали и встревожили, либо пообещали то, от чего он не смог отказаться.

– Что, например?

– Полагаю, Камень, – отозвался князь Лобковиц. – Он весьма сильно им интересовался, когда мы пришли сюда в поисках тебя. Спросил, знаем ли мы, где находится Камень. Мы честно ответили, что, насколько нам известно, он пропал. Севастократор сказал, что Камень и его хранителя в последний раз видели в Миренбурге. Мы, разумеется, знаем, что его совсем недавно кто-то украл из лондонской квартиры твоих дедушки и бабушки. Потому они и не смогли встретиться с нами, как мы договорились. «Исполняй свое дьявольское дело», кажется, таков девиз? Может, Камень нашел себе другого хранителя? Как мы все знаем, он сам определяет свою судьбу.

Я хотела спросить Уну, кем она мне является. Была уверена, что это моя бабушка. Но имелись и другие вопросы, более насущные.

– Вас тут кормят? – спросила я.

– До сих пор еды нам не предлагали, – отозвался лейтенант Фроменталь. Он показал на пару чересседельных сумок, лежавших на диване. – Но князь Лобковиц запасся провизией, прежде чем мы выехали из Инглетона на поиски вас. Видите ли, с тех пор как мы сюда прибыли, в этом здании прошло всего лишь несколько часов. Подозреваю, что, как и город, оно лежит вне обычных законов времени и пространства. Хотите бутерброд?

Я хотела спросить насчет Онрика, но князь Лобковиц заговорил первым. Причем как-то неловко.

– Мы не должны тревожиться, мадемуазель, – сказал он, взглянув на меня.

– Хорошо, – ответила я. – Я знаю, что все здесь такое странное. Даже более чем. Но я не боюсь. Особенно теперь, когда я нашла вас. Но тут есть один мальчик…

– Только мы с тобой можем уйти отсюда, – сказала Уна. – Только на нас не лежат чары.

– Это севастократор виноват? Что он затеял?

– Подозреваю, что ничего. Он желает добра, но, похоже, оказался не слишком умен, – ответил лорд Реньяр. – Видимо, Клостергейм и фон Минкт скормили ему ложь и почти наверняка напугали, заставив наделать глупостей и в том числе захватить Глубокий город, защищенный множеством древних заклятий. Это может привести к катастрофе. Если Клостергейм и фон Минкт убедили его, что, борясь с нами, они помогают вам, то, вероятно, в этом и кроется ответ. Разумеется, я не знаком с ним слишком близко. Мы встречались лишь по всяким торжественным случаям и никогда не общались. Он правит здесь, а я – в Глубоком городе. Все так, как и должно быть. В устойчивом равновесии.

– Но почему равновесие нарушилось?

– Это началось несколько лет назад, – произнес лорд Реньяр. – Когда Манфред фон Бек впервые посетил нас. Он был не причиной, а скорее первым знаком каких-то серьезных подвижек Космического Равновесия.

Князь Лобковиц ответил:

– Я знал этот город и его правителей много лет. Всегда наслаждался общением и никогда не подозревал, что они могут устроить такой фокус, из-за которого мы оказались в ловушке. Думаю, фон Минкт и Клостергейм наложили на севастократора чары, либо он перед ними в долгу, поэтому они используют его для осуществления собственных планов.

– Чтобы найти меня? – спросила я.

– Полагаю, у вас есть нечто, что они хотят заполучить, моя дорогая, или доступ к этому.

– Посох, о котором говорила миссис Дом?

Лорд Реньяр рассказал, как сводил меня к оракулу. Может ли Онрик быть тем самым мальчиком, о ком пророчествовала миссис Дом? Я сдалась и больше не пыталась поднять эту тему. Никто меня не слушал. Да и понятно: они решали насущные проблемы.

– Обо всем прочем можно догадаться, – сказала Уна. – Грааль опять исчез. Какая сила нарушает Равновесие снова и снова, все чаще и чаще?

– Мне кажется, проблемы создает сон нашего друга, – заметил князь Лобковиц. – Хотя он скоро закончится, а это может означать, что для всех нас наступит небытие.

– Нет, – покачала головой Уна. – Разумеется, обычное окончание сна не принесет разрушения. Но то, что произойдет в момент, когда он завершится, и определит, продолжится ли жизнь или же нас ждет полное уничтожение. Он готов умереть за это равновесие, но без нашей помощи он может умереть зазря.

– А дитя… – Князь Лобковиц посмотрел на меня, словно извиняясь, что говорит обо мне в третьем лице. – Она хранит тайну?

– Очевидно, Клостергейм и фон Минкт верят в это. Они попытаются завладеть Граалем и в третий раз. Уже дважды мы нарушали их планы. На этот раз у них намного больше сил. Присутствующая здесь мадемуазель играет важную роль в их махинациях. Поэтому так важно увести тебя в безопасное место, детка.

– Я лишь хочу попасть домой, – проговорила я с чувством. – Но я обещала помочь мальчику. Он работает на заводе над рекой. Он сказал…

– Не хочу показаться мрачной, – перебила меня Уна, – но, возможно, мы отдаляемся от нашего мира, а не приближаемся к нему.

Заметив мою тревогу, она смягчилась и добавила:

– С точки зрения мультивселенной, безразмерной и бесконечно разнообразной, мы находимся не слишком далеко. Все реальности пересекаются в Миддлмарше – Пограничных землях. Вне всяких сомнений, ты уже ощутила это на собственном опыте.

Я кивнула. Помолчав, спросила:

– Вы, кажется, говорили, что у вас достаточно еды, лейтенант Фроменталь. Если так, то нельзя ли мне…

– Конечно, моя дорогая. Конечно. Бон аппети!

Широким жестом он раскрыл корзину, и я сразу же заметила, что мама положила туда все мое самое любимое. Я вынула булочку с сосиской, чипсы с солью и уксусом, яблочный пирог и диетический «Доктор Пеппер» и набросилась на еду. И через пару минут была как новенькая!

– А теперь нам с тобой пора выбираться отсюда, – сказала Уна. – У моих воинов нет таких способностей, и они угодили под чары прежде, чем я поняла, что случилось. Мне нужно освободить их. Мой старый друг позволил ненадолго воспользоваться их услугами. Сомневаюсь, что он обрадуется, когда узнает, в какую ловушку я их завела.

Я посмотрела на индейцев.

– А из какого они племени?

– Они родичи ирокезов, – ответила Уна. – Но сами называют себя какатанава – Народ Круга.

– А кто твой друг?

Она широко улыбнулась.

– Ты знаешь его под именем Гайавата. В школе еще проходят эту поэму?

– Моя ба ее читает. – Я прямо сверлила ее взглядом.

– Не сомневаюсь, – неожиданно усмехнулась Уна.

Она точно моя бабушка! Интуиция подсказывала, что это так. Я даже не пыталась понять это логически. Подобные мысли меня еще больше путали, поэтому я и перестала задаваться вопросами.

Передо мной вновь возникла величественная пантера. Я взобралась к ней на спину, и, прежде чем успела обернуться и попрощаться с остальными, большая кошка прыгнула вперед, перескочила через лужайку и стену и побежала по широкой улице.

Я спрыгнула с нее и укрылась в тени. Уна бежала рядом, отставая на пару шагов.

– И что будем делать дальше? – спросила я.

– Поищем Клостергейма и фон Минкта, – сказала она. – Боюсь, это все, что мы можем сделать. Придется использовать тебя как наживку.

– В каком смысле?

– Единственный способ выманить их наружу – это вернуть тебя в «Распациан». Будем надеяться, что Клостергейм и его спутник пойдут искать тебя. И если они не придут со стражниками севастократора, то у нас есть шанс.

– А что, если они меня схватят?

– Я буду рядом, чтобы спасти. Это все, что я могу обещать.

– Ладно, – с сомнением согласилась я. План выглядел довольно отчаянным. Но ничего лучше я предложить не могла.

– Тогда идем в таверну.

Пантера растворилась во тьме. Уна, похоже, знала все закоулки Глубокого города. К рассвету мы пришли в «Распациан». Стражники севастократора исчезли. Зато бунтовщики вернулись – они слонялись вокруг таверны, правда, утратив весь свой воинственный дух. Куши обнаружился в подвале. На лбу сверкал еще один синяк, шляпа пропала. Одежда была разодрана. Однако щербатый рот расплылся в широченной улыбке, когда он узнал меня.

– Хвала Арри-Оку! Ты цела! И свободна! Мы думали, стража схватила тебя. Они ушли всего несколько часов назад. Будь осторожна, вернуться могут в любое время. Им нужна ты, это уж как пить дать. А лорда Реньяра ты, случайно, не видела?

– Я нашла его! Он в темнице севастократора, у него во дворце. Невредим, но сделать ничего не может.

– Его держат там с помощью чародейства, – добавила Уна.

– То-то и оно, мадам, – кивнул Куши. – Только чародейство и могло удержать моего хозяина в темнице. Мелкий город нарушил многовековой договор с Глубоким городом. Лорд Реньяр говорил мне, что это против правил, когда один король захватывает другого.

– Они говорят, наступили отчаянные времена, Куши, – сказала я.

– Должно быть, так, маленькая мисс. Должно быть, так, – с горечью согласился он.

– И только чародейство способно освободить его, – произнесла Уна. – Кто сможет нам помочь, герр Куши?

Он повел нас по ступенькам в таверну. Внутри толпились воры и их подружки. Все вооруженные. Встревоженные. Они собрались вокруг нас в ожидании новостей, ужасаясь тому, что кто-то прибегнул к чарам. В Миренбурге это редкость. Их потрясли не только доказательства применения магии, но еще и то, что ее вообще использовали. Магия считалась делом неспортивным, чем-то выходящим за рамки. Севастократор вел нечестную игру. Они принялись обсуждать это между собой. Почему он так поступил? Может, кто-то получил над ним власть? Может, это проделки Владык Порядка и Хаоса?

Наконец Уна подняла руку.

– Могу сказать лишь одно: здесь наверняка замешаны Клостергейм и фон Минкт. Кто-нибудь из присутствующих знает, почему они так влияют на севастократора?

– Чего они хотят? – спросила атаманша, миссис Нагель.

– Если коротко, им нужна эта девочка.

– Что у нее есть такого, что им нужно?

– Честно, я не знаю, – развела я руками. – Я просто… просто маленькая девочка.

Звучало это ужасно глупо и смешно. «Что за отстой!» – подумала я.

– Почему это мы должны защищать тебя? – спросил кто-то. – Лорда Реньяра схватили. Древние заветы нарушены, магия в действии. Почему бы нам не отдать тебя людям севастократора?

Ответить я не могла. Хотела, но сдалась. Чувствовала себя ужасно виноватой и начинала плакать. Уна обняла меня, но и это не утешило.

Она спокойно проговорила:

– Будете беречь ее, и тогда сможете с ними торговаться. Отдадите – ничего не получите взамен.

Это их уняло. Куши с заострившимся лицом шагнул вперед. Он нашел свою шляпу с перьями. Мрачное лицо выглядело решительным. Он заговорил, тихо и отчаянно:

– У нас есть собственная честь. И магия нам нужна своя. Выбора нет. Придется попросить Клемента Шнука о помощи.

Имя герра Шнука мне не понравилось. Похоже, всем остальным тоже.

Уна хотела что-то сказать, но ее перебили.

– Такое доверие мне льстит, господа.

Я повернулась к двери. Там стоял радостный круглолицый человечек. Зализанные назад блестящие черные волосы. Камзол из красных, золотых и зеленых лоскутков. Темно-зеленые башмаки с медными пряжками. Желтый шарф на шее. Он выглядел как клоун, но то, как зашипела и отпрянула толпа, ясно говорило: здесь его не любят и даже боятся.

Куши произнес упавшим голосом:

– С добрым утречком, Клемент Шнук. «Вспомнишь дьявола…» – так, кажется, говорят?

– А я ведь тебя много лет убеждал, что этот ваш сопливый севастократор заслуживает, чтобы на его дворец наложили чары, Куши. А теперь это звероподобное чудовище, которого ты зовешь хозяином, не смогло спасти вас от греческой солдатни, и вы наконец-то обратились к Клементу Шнуку. А что, если я откажу вам? У вас есть на примете другой чародей, который кинется представлять интересы Глубокого города, как только услышит о случившемся?

– Лорд Реньяр запретил тебе пользоваться магией под страхом изгнания, – проговорил кто-то в углу.

Арлекин обернулся к нему и ткнул пальцем:

– Изгнания? Будто я не могу убраться отсюда, когда мне захочется. Тогда что я могу для вас сделать? Прямо сейчас? Сейчас, когда я вам так нужен? Лорд Реньяр запретил… так, кажется? Между прочим, а где сам лорд Реньяр? Ах да, вы же хотели, чтобы я освободил вашего господина от тюремных чар. Чтобы он вернулся сюда и наказал меня за применение магии? Не вижу смысла, сограждане. Мне потребуется значительное вознаграждение, если я все-таки решу рискнуть и освободить вашего высокомерного господина. И потом я попрошу, чтобы он дал мне полную свободу использовать черную магию в городе. Тогда древнее искусство снова будет в ходу, и Клемент Шнук добьется справедливости и вознаграждения, которых заслуживает!

Еще одному актеришке слава вскружила голову, подумала я. В его присутствии я начинала дрожать от холода, когда он с вызовом вглядывался в лица тех, кто презирал его. Он снял свой капюшон и поклонился мне, но заговорил с Уной.

– Я слыхал о тебе, крадущая сны. И однажды даже встречался с твоей матерью. Она тоже оскорбила и унизила меня. И ты не выказываешь уважения. Скажи мне, почему я должен относиться к тебе по-другому?

– Мне не нужно ваше уважение, – спокойно произнесла Уна. – Только услуги. Назовите цену.

Он склонил упрямую голову.

– Цену? Возможно, душа или две. – Он жутковато ухмыльнулся и победно заплясал перед нами – кривлялся, извивался, вытягивал пальцы на руках и ногах, так что я почти ожидала: сейчас он, словно змея, сбросит свою блестящую кожу. – Но золото полезней. Мне нужно достаточно золота, чтобы выбраться отсюда – туда, где мне место. Туда, откуда я пришел.

– И где это? – спросила я.

Он смерил меня ледяным саркастичным взглядом.

– Где это? – прошипел он. – Где это?

Я посмотрела ему прямо в глаза. Я увидела в этих глазах зло – и меру его могущества.

– Именно это я и спросила.

Он отвел взгляд и вздохнул.

– Когда-то я был князем Цинциннати. Не того Цинциннати, которое ты, вероятно, знаешь, а восхитительного города с тонкими башнями и зиккуратами, где кошки говорили на множестве языков, где мой чародейский дар ценили и признавали, где меня окружал слабый пол, прекрасный и многочисленный. Все, что мне нужно для счастья, осталось в Цинциннати.

– А зачем вам золото, чтобы попасть туда?

– Я отправился на поиски золота, и оно поможет мне сохранить репутацию. Я могу путешествовать по лунным дорогам, но так и не могу отыскать свой народ. Каждые шесть месяцев покупаю новые карты. А они ужасно дорогие.

– А что, если я проведу вас? Я знаю тайну серебристых дорог, – шагнула к нему Уна.

– Золото мне все равно потребуется.

– Если мы дадим тебе золота, – сказал Куши, – а фройляйн Уна отведет тебя домой, тогда ты освободишь нашего господина и его друзей?

– Сделаю что смогу, хотя силы мои слегка подзаржавели, – пообещал Клемент Шнук. – Вы все знаете, на что я способен. Ибо, несмотря на репрессии лорда Реньяра, добрая половина из вас все эти годы бегала ко мне за чарами и зельями, и я вам угождал.

– За огромную цену, – заявила какая-то старуха.

– Обоснованную, сестрица, учитывая риски.

– Ты убил не одного своего клиента, – выкрикнул еще кто-то. – Тебя тут все ненавидят, и ты это знаешь. Фрау Фрёлих разбил паралич, а герр Нипкош несколько дней кричал, перед тем как умер. Мы знаем, что плотник Фрёлих не смог заплатить тебе за то, что ты навредил его жене. И нос у него почернел, а голова отвалилась.

Клемент Шнук с улыбкой раскланялся.

– Ценю ваши отзывы, друзья мои. Благодаря им ко мне все время идут клиенты, и денежки копятся.

– Ну что ж, – сказал Куши. – Мы от тебя избавимся, так ты нам всем и послужишь.

Шнук ухмыльнулся и приосанился:

– Дайте мне день-два, и я освобожу вашего господина. Это будет вам стоить сотню.

– Золотом?

– Нет, глупец! Сотню лет! Конечно, золотом. Сотню килограмм.

Среди обитателей таверны поднялись шумные споры. Но спустя какое-то время все согласились на его условия, и Клемент Шнук удалился.

– Я должна вернуться в темницу севастократора и предупредить лорда Реньяра о том, что вскоре случится, – сказала Уна. – Куши и остальные о тебе позаботятся.

Вскоре она исчезла. Я осталась одна в библиотеке лорда Реньяра. Но на этот раз я искала конкретные книги, те, откуда Клемент Шнук мог черпать свои чародейские знания. Обнаружила несколько томов и принялась изучать их с прилежностью, какой никогда не отличалась на уроках.

К следующему вечеру Уна вернулась. Она принесла мне пирожок со свининой, чипсы и маринованный лук. Я не могла отделаться от мысли, что на обратном пути она в последний момент забежала в паб, но маринованный лук мне всегда нравился, тем более что я умирала от голода. В Миренбурге английских пабов не так уж и много.

– Как там лорд Реньяр и другие? – спросила я.

– Без изменений. И мои какатанава до сих пор неподвижны. Как это ни ужасно, я отчаянно надеюсь, что у этого Шнука что-нибудь получится, хотя Клостергейм и фон Минкт наверняка станут противодействовать. Не хочешь навестить севастократора?

– А это не опасно?

– Возможно. Но если Клемент Шнук нападет на них с одной стороны, то это отвлечет наших врагов, и, может быть, получится выяснить, как они заставили князя вести себя столь неподобающе.

– А если не получится?

– У нас есть лук. И пантера, – ее усмешка меня подбодрила. – И хотя я совершенно не хочу подвергать тебя опасности, мне почему-то кажется, что в моей компании она грозит тебе меньше, чем здесь.

– Я уверена, что там мне будет спокойнее, – согласилась я.

– Тогда давай подождем и посмотрим, что сможет сделать Клемент Шнук.

Весь остаток дня я спала, ела или говорила с крадущей сны. Она ответила на многие вопросы, но избегала разговоров о семье или о том, какое имеет ко мне отношение.

– Если мы друг другу родные, то эта пара негодяев еще сильнее станет угрожать тебе, – сказала она. – Тебе лишь нужно знать: я дочь крадущей сны.

Смеясь, она добавила, что не нужно совать нос в чужие дела и что сны в одном мире мультивселенной являются реальностью в другом.

– А кто такая крадущая сны? – спросила я.

– Это точно не я, – ответила она.

– А Шнук сказал, что ты.

– Я дочь крадущей сны. Я знаю самые простейшие азы ремесла, но не хотела следовать примеру матери, у нее свое призвание. Я получила от нее небольшое наследство, когда она, по всей видимости, умерла. Начала путешествовать по мультивселенной, ходить по лунным дорогам, искать свой идеальный мир и спутника, который захочет разделить его со мной.

– И ты их нашла?

– Конечно. Но придется снова отказаться от них.

– Почему?

– Тот, кого мы любим, в беде. И тому, что мы ценим, угрожает опасность.

– И больше ты ничего не расскажешь?

– Пока нет. Обещаю, расскажу больше, когда удостоверюсь, что это безопасно.

– У тебя есть и другие враги, а не только Клостергейм и его напарник?

– Думаю, справедливо будет сказать, что враги у нас с тобой общие, – продолжать она не стала. – Я шла по твоему следу с самого Инглетона. Мне потребовалось почти два года, чтобы найти тебя.

– Два года! Но я здесь пробыла всего несколько дней!

– В разных снах время идет по-разному, – это все, что она сказала.

– И когда мы пойдем?

– Давай дадим герру Шнуку то, что требуется. Не знаю, как быстро они смогут с ним расплатиться и как скоро он исполнит обещанное, когда ему заплатят. Он работает над каким-то заклинанием дождя и существом, состоящим из воды, чтобы освободить наших друзей. Даже если его попытка не увенчается полным успехом, чары всех отвлекут. А нам пока нужно быть настороже. Люди севастократора могут вернуться сюда в любое время.

Хотя меня терзало беспокойство, я совершенно убедилась, что дочь крадущей сны знает, что нужно делать, и стала ждать.

Глава шестая

Солдаты севастократора вернулись на площадь «Распациана» еще затемно. Когда они появились из ближайших переулков, на их шеях все так же висели гирлянды из чеснока, словно они в любой момент ожидали нападения вампиров.

Врываться в таверну они не стали, просто выстроились на краю площади и махали бунтовщикам, которые к ним приближались. Выглядели стражники сурово, но не слишком враждебно. Жители Мелкого и Глубокого городов никогда не проявляли агрессии по отношению друг к другу и воспринимали это как должное. Даже приезд Клостергейма и фон Минкта не смог разжечь серьезной вражды между ними. Нас с Уной это озадачило.

– Кажется, им не очень хочется здесь находиться, – сказала она. – Ни одна из сторон не желает ссоры, так что же это значит? Впрочем, я уверена: выйди мы наружу, они бы тут же заковали нас в оковы и потащили в темницу!

– Интересно, что сказали им Клостергейм и фон Минкт?

– Нужно постараться это узнать. Тогда мы поймем, как действовать. Похоже на трехмерные шахматы, да?

Наступила ночь, и мы выскользнули в переулок позади таверны и сбежали от стражников. Уна шла впереди. Вскоре мы снова оказались у черного мраморного дворца, наблюдая за ним из зарослей и размышляя, как проще войти. Наконец Уна обнаружила самое слабое место в стене и выдохнула.

– Я пошлю пантеру, – сказала она. – Иди первой.

Она исчезла в зеленых зарослях. Через секунду пантера – она явно находилась рядом, послушная ее командам, – появилась передо мной и легла, чтобы я могла взобраться на ее гладкую спину. Мы снова перепрыгнули через стену, но на этот раз направились не к декоративному домику, который охраняли неподвижно стоящие индейцы-какатанава, а сделали крюк и по белой дорожке зашагали к дворцу.

Огромная лампа над головой, по всей видимости электрическая, отбрасывала тени, и они становились все гуще, по мере того как мы приближались. Яркому свету преграждала путь обильно и красочно украшенная каменная резьба в классическом восточно-византийском стиле. В самых темных местах горели факелы, они мерцали и отбрасывали подвижные тени – уставший разум мог принять их за чудовищ, стерегущих дворец. Я спустилась на землю, и пантера исчезла, но через пару секунд я услышала, что Уна шепотом зовет меня из зарослей. Как она и ожидала, большинство людей севастократора отправились в Глубокий город. Здесь же остались только телохранители.

Очень скоро мы уже пробрались во дворец и перебегали от колонны к колонне в поисках правителя. Издалека слышалась музыка. Мимо проходили слуги, но они смотрели на нас безо всякого подозрения. В центральном зале под высоким куполом, украшенным золотом, самоцветами и мозаикой, что-то происходило.

Там шел концерт. На троне, в серебристом венце с бриллиантами и рубинами, сидел стройный молодой человек с золотистыми волосами. Квартет состоял из арфиста, лютниста, флейтиста и барабанщика. Играли они что-то величавое и, по ощущению, удивительно современное, хотя мне такое совсем не нравится. Я отвлеклась на музыку.

Тогда Уна внезапно приняла решение. В мгновение ока она подскочила к трону севастократора и приставила клинок к его горлу. Музыка резко оборвалась.

Такой поворот даже меня поразил. Уна ничего не говорила о том, что она собирается угрожать жизни монарха.

Когда севастократор увидел меня, он отреагировал весьма впечатляюще. Вскочил и, к удивлению Уны, неожиданно сбил ее с ног. Она едва удержала клинок в руке. А затем он тоже упал. Севастократор явно запаниковал из-за меня, Уна же его совершенно не интересовала, пока он не оглянулся и не обнаружил, что она встала, сунула меч в ножны и прицелилась из лука прямо ему в сердце.

Взгляд его метался в поисках стражи; он тяжело дышал. Я направилась к нему, и он в страхе отпрянул.

– Прошу, – сказал он. – Умоляю! Я вам ничего плохого не сделал.

– У меня другое мнение, – ответила я. С прямым носом, с яркими голубыми глазами севастократор был невероятно красив, словно древнегреческий бог. – Я хочу знать, почему вы бросили в темницу моих друзей и нарушили древний договор с Глубоким городом.

– Ради общего блага, – сказал он. – Ваши друзья просто находятся в карантине. И вам тоже следует это сделать. По крайней мере, пока не будет найдено лекарство.

– Лекарство? – в один голос спросили мы с Уной. – Лекарство от чего?

– От болезни, которую вы принесли из своего мира.

– Это вам Клостергейм с фон Минктом сказали? – догадалась Уна.

– Доктор Клостергейм объяснил, что у девочки смертельно опасная чума, от которой вымерли Франкфурт, Нюрнберг и Мюнхен, да и в других городах Германии почти не осталось жителей, живых не хватало, чтобы хоронить мертвых. И все, кто находится рядом к ней, скорее всего, уже заражены, – севастократор говорил как человек, увидевший свою неминуемую смерть. – Вы поступили безответственно, приведя ее сюда.

– Но я не больна, – сказала я. – Со мной все в порядке, я никого не заразила. Даже моя белая крыса не подхватила от меня простуду в этом году!

– Они предупредили нас, что именно так вы и скажете. Лично у вас нет симптомов чумы, но вы можете заражать других.

Я вспомнила рассказ по радио о Тифозной Мэри и даже на секунду задумалась: а вдруг я и в самом деле являюсь носителем какого-то смертельного вируса?

– Чушь! – резко воскликнула Уна. – Мы с девочкой совершенно здоровы. Так же, как Лобковиц и Фроменталь, которые видели ее несколько дней назад. И лорд Реньяр, если уж на то пошло, тоже здоров.

– Я бы поступил безответственно, если бы не посадил ваших друзей в изолятор. Наш город очень древний. Я не могу допустить, чтобы его жители заразились. Поэтому нам пришлось действовать быстро и захватить Глубокий город. Никто не знает, с какой скоростью распространяется чума.

– Тогда почему никто из моих друзей в «Распациане» не заразился? – возразила я. – Никто из них не болен!

– Требуется время, чтобы болезнь проявилась.

– Это смешно, – покачала головой Уна. – Пара злодеев обвела вас вокруг пальца, и вы запаниковали. Они несут ответственность за неисчислимое количество смертей. Если потребуется и им выпадет такая возможность, эти негодяи, скорее всего, убьют девочку.

Севастократора ее слова, похоже, не слишком убедили. Он смотрел то на меня, то на лучницу, то на своих поданных и музыкантов.

– Доктор Клостергейм заверил меня…

– Доктор Клостергейм! – хмыкнула она. – Он не доктор, а скорее мясник!

– Что вы знаете об этом великом врачевателе? Он рискнул своей жизнью, чтобы предупредить нас об опасности.

– Какой еще опасности?

В этот миг в зал вошли двое мужчин и остановились в тени под мерцающим факелом на стене. Я сразу же их узнала. Разглядела тяжелое, но красивое немецкое лицо фон Минкта с холодными голубыми глазами и тонкими губами. Он был весь в черном со стальным нагрудником. Рядом с ним стоял худой мрачный старый «доктор» Клостергейм, глубоко сидящие глаза его сверкали. Голова напоминала бесплотный череп, узкий и зловещий. Я бы никогда не приняла их за пару героев.

– Которая исходит от ребенка. – Клостергейм ткнул в меня длинным костлявым пальцем.

– И каким образом маленькая девочка может представлять опасность? – Уна натянула тетиву.

– Она представляет жуткую опасность для всего мира, – хрипло и жестко ответил Гейнор фон Минкт.

– Я никого не обижала в Йоркшире. – Разговоры начали меня раздражать. – Я никому не причинила зла в Лондоне. Я была счастлива у себя дома в Инглетоне, пока не появились вы и не взяли наш дом в осаду!

– Мы лишь пытались предотвратить опасность, которую предвидели, – перебил Клостергейм. – Чуму, которая опустошит полстраны.

Эта ложь привела меня в ярость.

– Чума? Когда я уходила, Англия была в порядке.

– Бедная девочка. Лондон уничтожен, и твоих бабушку с дедушкой унесла чума. Ты об этом не знала?

Волна ужаса и отчаяния захлестнула меня.

– Что? – Я посмотрела на Уну.

– Это мерзкая ложь, князь Гейнор. Как же вы низко пали. И ради чего? – Уна вновь положила стрелу на тетиву, готовясь выстрелить в него.

Севастократор смотрел на меня с тревогой и поднес к лицу платок, пахнущий чесноком. Только теперь я догадалась, почему на шеях стражников висели связки чеснока. Они думали, что чеснок защитит их от чумы! Ну и от вампиров, конечно.

Я решила, что Уна и мои арестованные друзья обязательно рассказали бы мне правду.

– Я совершенно здорова, – сказала я, – и мои бабушка с дедом тоже.

Уна с широкой усмешкой глядела на двух злодеев.

– Именно так, – сказала она. – Я это гарантирую.

Севастократор нахмурился:

– Кому мне верить? Я отвечаю за жителей Миренбурга. Зачем доктору Клостергейму и князю Гейнору фон Минкту приходить ко мне с такой ужасной ложью?

– Потому что они хотят похитить меня, – ответила я. – Они уже пытались сделать это раз или два. Поэтому я нахожусь так далеко от дома… и хочу поскорее вернуться назад.

– Не нужно лжесвидетельствовать, – пробормотал Клостергейм. – Это не подходит столь юной особе.

– Согласна, – кивнула Уна. – Хотя вы это делаете по привычке, герр Клостергейм. Вы знаете меня, знаете мою силу. Вы ищете то, чем обладает девочка. Полагаю, вы уже заполучили второй предмет для заклинания. И совсем недавно, не так ли? Но половина заклинания хуже, чем полное его отсутствие. В любом случае есть вероятность, что вы собираетесь ее убить.

Прекрасное лицо севастократора затуманилось, он пробежался пальцами по золотистым кудрям. Ему не хотелось нести ответственность за мою смерть.

– Мои родители предупреждали меня насчет этих людей, – сказала я. – Это правда, ваша честь. Добра они мне точно не желают.

– Но они говорили так убедительно.

– Они умные слуги самого Мастера обмана, – сказала Уна. – Они служат лишь Князю Лжи.

– Это ты лжешь, а не я! – вскричал Клостергейм.

Но Уна попала в цель. Она запрокинула голову и снова рассмеялась.

– Ага! Лжец! Лжец! Вы даже не можете отличить истину от лжи!

– Что от меня требуется? – увиденное произвело на севастократора огромное впечатление.

– Отпустите моих друзей и воинов, и мы уйдем из Миренбурга, – пообещала Уна. – Кроме лорда Реньяра – он по традиции вернется в Глубокий город, как и всегда.

– А если у нас разразится эпидемия?

– Не разразится. Я же сказала вам. Клостергейм и фон Минкт солгали.

– Возможно, вы просто хотите спасти своих друзей. У девочки нет симптомов чумы. Так мы этого и не утверждали. Мы сказали, что она носитель, – шагнул ко мне князь Гейнор. – Доктор Клостергейм все вам объяснил. Он служил лекарем при множестве королевских дворов.

– И, без сомнения, отравил не одну чашку королевского какао, – заметила я, «доктор» же бросал на меня полные ненависти взгляды. – Я вам сказала. Он – лжец!

– Но ведь и ты можешь лгать.

Уне все уже надоело. Она еще сильнее натянула тетиву.

– У нас нет причин делать это. Если вы отдадите девочку Клостергейму и фон Минкту, то фактически приговорите невинное дитя к ужасной смерти.

Я верила ей, и у меня слегка кружилась голова. Я смотрела на двух злодеев. Они смотрели на меня, ничего не отрицая. Холодные глаза Клостергейма светились злобой. Фон Минкт прятал лицо под капюшоном.

Ситуация сложилась патовая.

Севастократор вздохнул:

– Похоже, чтобы исполнить свой долг, мне следует изолировать девочку и вас, фройляйн, пока мы не узнаем истину.

– А Клостергейм с фон Минктом?

– Их мы тоже посадим на карантин.

Клостергейм зашипел, несогласный с решением правителя, но не знал, что делать дальше. Оба яростно уставились на меня. Я почувствовала себя стейком, который пожирают глазами двое голодных мужчин, и придвинулась поближе к Уне.

– Нет, – сказала я. – Со мной все в порядке, и я хочу домой. Мои родители будут беспокоиться.

– Мы отведем тебя домой, – прорычал Гейнор фон Минкт. Клостергейм вынул из складок плаща большой пистолет.

– Кажется, вам крупно не повезло, – заметил он.

У фон Минкта тоже оказался пистолет. Он с глухим щелчком взвел курок.

Уна не выпустила стрелу. Она держала их на прицеле, но начала отступать. Фон Минкт, Клостергейм и севастократор смотрели на меня, но не посмели пойти следом. Я побежала к темнице, где в залитом лунным светом саду застыл отряд какатанава.

Я не ожидала, что снова окажусь во тьме. Время опять сыграло странную шутку. И вновь я подумала, что все это мне снится.

Уна не отставала.

– Кто-то позволяет себе лишнее, балуясь с механизмом мультивселенной, – пробормотала она и подняла взгляд туда, откуда Осенние Звезды, похожие на цветущие георгины глубоких, насыщенных оттенков, изливали на нас свой свет. Свет, в котором было ощутимое тепло.

А затем по улицам города пронесся яростный холодный ветер. Я услышала звучный приказ, который тут же узнала. Может быть, это отвратительный Клемент Шнук? Ему заплатили, и он без предупреждения начал свое колдовство?

Голос произнес заклинание, в этом я была уверена. Он призывал погодных элементалей. Это все, что я поняла. Мама не хотела, чтобы я слишком глубоко вдавалась в сверхъестественные дела.

Сверкнула яркая молния. Свет на крыше дворца погас, потом снова загорелся.

Туман коснулся моего лица. Затем полил дождь, и я задрожала от холода.

А после в ночи раздался выстрел. Я оглянулась. Это явно было дело рук Шнука. Косой дождь хлестал, как ятаган, свет с крыши дворца прорывался сквозь сверкающее серебро и мерцал, точно стробоскоп. Я увидела, как севастократор с изумленным выражением на лице сжимает раненую руку, пока фон Минкт приставляет дуло пистолета к его виску, а Клостергейм перезаряжает свой.

– Думаю, преимущество на нашей стороне, – оскалился князь Гейнор.

В этот миг страшный шум эхом пронесся по саду, вокруг нас все вспыхнуло золотым огнем, меня на мгновение ослепило. Я услышала рев, словно от далекого водопада.

Мелькнула быстрая тень, и севастократор упал. Я бросилась бежать.

Вскоре я услышала шум воды. Она струилась повсюду. Все затопило!

Индейцы вдруг вернулись к жизни. Позади них извергался переполненный фонтан.

Я должна была подняться выше воды. С облегчением чувствовала, как земля постепенно поднимается у меня под ногами. Я карабкалась по склону холма. По крайней мере, на данный момент у меня были шансы спастись.

Но как же мои друзья? Удалось ли им сбежать из тонущего города?

Часть вторая

Противоречивые истории

Сэр Элрик храбрый ехал лунной ночью

На жеребце из древнего Нихрэйна.

И ярость камнем на сердце лежала,

Мозг разъедала, будто бы отрава,

И, словно яд, она текла по жилам.

Уэлдрейк. Песнь Черного меча

Интерлюдия

Юна Перссон

Возвеселившись сердцем, Элрик вскрикнул:

«Ты – истина и мира цитадель.

О, Танелорн, ты все, что нужно старцу».

Уэлдрейк. Песнь Черного меча

Прошло несколько лет с тех пор, как ко мне в гости приезжала старая подруга миссис Перссон. Я уже примирился с мыслью, что, возможно, больше никогда с ней не увижусь. В прошлом она говорила по большей части о Бастейбле, Корнелиусе и обитателях Конца времен. Лишь раз или два она рассказывала об Элрике из Мелнибонэ, о чьих приключениях я узнавал в основном из других источников, особенно от мистера Джона Д. - того современного воплощения Вечного Воителя, которое знал лучше всего. Мистер Д., как я уже, вероятно, где-то упоминал, женился на моей дальней родственнице и со временем обосновался на севере. Намного позже, когда мы с женой провели год или два в районе Английских озер, мне выпало удовольствие вновь пообщаться с ним.

Примерно в то же время я опять повидался с миссис Перссон. Нам с Линдой уже нравилась размеренная жизнь в техасской глубинке, и мы всегда радовались нежданным гостям, чего обычно не случается в городе.

Однажды поздним октябрьским вечером мы сидели в креслах-качалках на веранде, отгороженной москитной сеткой, наслаждались теплом и любовались закатом над пологими холмами и широкими ручьями нашего ранчо, и в это время по грунтовке подъехал автомобиль. Машина подняла клубы пыли, они вырастали навстречу темнеющему небу, словно бледный сказочный великан. Пыль улеглась, как только авто проехало под высокими балками ворот, над которыми гордо значилось: «Квадратура круга».

Мой двоюродный дед дал название этому ранчо, когда поселился в Лост-Пайнс и сколотил первое состояние на древесине, второе – на разведении скота, третье – на речной торговле, четвертое – на нефти, а пятое – на недвижимости. Из-за бестолковых бухгалтеров мы практически ничего не заработали. Теперь большая часть нашей земли принадлежала национальному парку Лост-Пайнс, благодаря низким налогам мы содержали небольшое стадо лонгхорнов, для нас они были почти что членами семьи, как и прочие домашние животные. Мы давали им клички, и они, как и все истинные техасцы, сами оплачивали свое содержание. На части земли, незанятой пастбищами или лесом, мы выращивали овощи и фрукты, применяя лишь органические удобрения.

Именно из-за этого мы привыкли, что соседи приходят к нам купить пучок моркови или пару фунтов томатов, и даже не удивились, пока из автомобиля, подъехавшего к ступенькам веранды, не вышла стройная темноволосая женщина. Несколько похожая на мальчика, но необычайно красивая. Длинный плащ, который мы в Техасе зовем «пыльником», короткая стрижка «паж». Из-под челки смотрели улыбчивые ярко-серые глаза. Я сразу же узнал ее. Миссис Перссон поднялась по ступенькам на веранду, я открыл дверь. Жена радостно воскликнула:

– Моя дорогая Юна! Что привело тебя в этот медвежий угол?

Линда вынесла на веранду еще одно кресло-качалку для миссис Перссон. Я тем временем налил ей выпить. Она с благодарностью приняла стакан, не успев даже присесть. Я предложил кресло, но она ответила, что провела за рулем несколько часов и теперь хочет постоять немного. Юна сообщила, что была в Остине, чтобы встретиться с коллегами из Техасского университета; она не знала нашего телефона, но нашла адрес и решила съездить и посмотреть, не дома ли мы.

Я сказал, что мы совсем обленились, так как я вышел на заслуженный отдых и делать мне почти нечего. Начал расспрашивать о старых друзьях, а также о тех, кого считал своими друзьями по ее рассказам.

Она ответила, что почти никого не видела, кроме своего кузена, чьи приключения меня очень интересовали.

– Элрика из Мелнибонэ?

Выговаривала она слова очень вкусно, будто смакуя экзотические блюда. А также в ней чувствовалась ирония, которую приобретает женщина, когда слишком долго живет в Париже.

– В самом деле? Ты пережила новые приключения в пространстве и времени?

– Вовсе нет. Он лишь совсем недавно вернулся в свою эпоху. Это, какое физическое воплощение ни возьми, между одним измерением мультивселенной и другим. Насколько понимаю, его народ называет это «путешествиями во снах».

– Ты же теперь не в подобном путешествии? – мягко спросила моя жена.

Юна Перссон слегка наклонила голову и подмигнула.

– Все мы путешествуем во снах, – ответила она. – Все, кто не умер окончательно. Окончательно.

– Но когда ты играла на сцене и все прочее, это же не было путешествием во сне, – заметила Линда. – Это был сон, воплотившийся в жизнь.

Я засмеялся.

– Меня не учили отличать одно от другого. – Юна наконец уселась в кресло-качалку рядом с Линдой. – Сны и личности, как и мультивселенная, существуют, и их можно переуступить, можно испытать, примерить на себя, а иногда даже присвоить.

– Не думаю, что мне хотелось бы иметь такой выбор, – сказал я.

– А я точно знаю, что предпочла бы его не иметь, – согласилась Юна.

– Так тебе не понравилось играть на сцене? – Линда была неумолима. Она очень любила музыкальную комедию, а Юна какое-то время весьма успешно выступала в театрах Вест-Энда и Бродвея.

– Это мне нравилось больше всего, – ответила Юна. – Долгая карьера, учитывая мои весьма необычные обстоятельства. Я вошла в моду во времена больших залов и дворцов эстрады вроде «Эмпайр» и «Лестер-Сквер». А вышла из нее вместе с ревю и сложными и злободневными песнями шестидесятых. Рок-н-ролл и сатира погубили меня, моя милая, – засмеялась она.

Она любила играть, пока это приносило радость, а когда все закончилось, не стала возражать и ушла со сцены. С середины шестидесятых она сделала гораздо больше с точки зрения политики. Разумеется, в то время Юна в основном вращалась в кругу Джерри Корнелиуса и его странного набора бродячих актеров, типичных для ситуационистского театра, который появился на континенте, но так особо и не прижился в Соединенных Штатах и Великобритании. Говорили, будто их театр служил прикрытием для более серьезных дел, но меня никогда не интересовали рассказы о так называемых «секретных службах».

На самом деле Юна приехала, чтобы рассказать нам новую историю об Элрике, по крайней мере ее часть. Она утверждала, что почти все факты поведал ей сам Элрик. Остальное подтвердили различные люди, которых она встречала на лунных дорогах в последние месяцы.

Я наполнил ее стакан, пока Линда пошла в дом, чтобы собрать что-нибудь на ужин. Когда она вернулась, Юна начала свое повествование.

Глава седьмая

По словам Юны, Элрик из Мелнибонэ погрузился в Тысячелетний сон не по своей воле. Он оказался в Англии за несколько лет до битвы при Гастингсе, во время правления Этельреда Неразумного, и как моряк-наемник воевал против датчан-захватчиков, пока Этельред в результате слабого планирования не обнищал и не потерял возможности ему платить. После этого альбинос собрал пожитки и отправился в Средиземное море, где встретился с пираткой Берберкой Розой и увел из ее островной крепости Лас Каскадас торговые корабли. Потом он путешествовал по диким землям мавров, в пустынях за Высоким Атласом, а после, согласно рассказу, оказался в стране, которой правили разумные драконы. Дальше о нем почти ничего не было слышно, пока он не стал крестоносцем и союзником Гуннара Обреченного, с кем и отплыл в Америку.

Элрик, использовавший разные имена, сделался основателем нации. Он создал ее на старых германских и славянских землях, в месте под названием Вельденштайн, чьей столицей стал город Миренбург. Там он и его предполагаемое потомство правили, применяя темную магию и чудесный Черный меч, который, говорят, пил души с той же готовностью, что и кровь. Жуткие легенды окружали князей Миренбурга до самого девятнадцатого века, пока красноглазые альбиносы, обитавшие там, не покинули город. В начале двадцатого века в Миренбурге все еще рассказывали легенды о пожирающем души демоне Кармезинаугене, а также старые байки о князе-вампире и его вампирском мече. Вскоре они слились с легендами о Носферату и злодеями из немецкого кинематографа. Тем временем альбинос, похожий на Элрика, начал выступать в Британии в оригинальном жанре. Шоу месье Зодиака, так его звали, стало весьма популярным, и позже его сын, похожий на него, как брат-близнец, продолжил дело под тем же именем.

Миссис Перссон считала, что скоро его тысячелетнее пребывание в нашем мире, где его «сонная» личность облеклась в плоть, подойдет к концу. Она хотела помочь ему вернуться в собственный мир, «где он висел распятый на мачте корабля». Но боялась, что Элрик слишком ослабел и не сможет противостоять управляющей силе огромного рунного клинка, который, как считала Юна, был украден и унесен на другой конец мультивселенной. Элрик отчаянно пытался обнаружить его и был убежден, что умрет, если выйдет из сна без меча.

– Но почему умрет? – спросил я.

– Меч и человек существуют в симбиозе. Клинок является сутью Хаоса. Он, возможно, обладает собственным разумом. Собственным. Клинок поддерживает жизнь хозяина в обмен на то, что его кормят душами. И в то же время он – священный объект, связанный с самим Космическим Равновесием. Мы не должны забывать, что Равновесие поддерживает структуру мультивселенной. Оно склоняется в одну сторону – и мультивселенной начинает править Хаос. Наклоняется в другую – доминирует Порядок. С одной стороны лежат безумие и жуткая смерть, с другой – рассудок и беспощадное небытие. Судьба Вечного Воителя – поддержание Равновесия. Наша же судьба, полагаю, в том, чтобы помочь ему в этом деле.

– Наша судьба?

– Боюсь, что так. Есть еще одна проблема – Рунный посох. Его наличие или отсутствие также может оказывать влияние. Многие верят, что Посох и Камень – фундаментальные компоненты самого Равновесия. Разумеется, мы говорим об абстрактных понятиях, – пожала она плечами. – О символах сил, а не самих силах. Если, конечно, ты не чародей.

– Я понял, что в этом уравнении участвует Грааль.

– Грааль принимает различные формы. Посох – одна из них. В любом случае факты таковы, что некие люди хотели бы заполучить одну или же все силы, представленные этими предметами, ибо обладание ими даст им невероятную власть. Несомненно, именно из-за этой угрозы Грааль разделился на основные компоненты и ушел из-под охраны семьи фон Бек, которая поклялась защищать его. Один из тех, кто преследует Камень в пространстве и времени ради собственных целей, – Гейнор Проклятый, бывший Рыцарь Равновесия, опозоренный и изгнанный, заклятый враг Элрика. Он носит разные имена, но сейчас известен как фон Минкт.

– Это он плавал с Элриком в Америку? – спросила Линда.

Юна кивнула.

– Однажды Гейнор решил использовать власть Равновесия ради собственной выгоды. Можно и не говорить, что он отрекся от своего призвания и поставил себя вне закона, стал врагом всех, кто служит Равновесию. Но в то же время он всегда хотел примириться с тем, что его приучили уважать. А если примириться не выйдет, то уничтожить Равновесие и всю мультивселенную вместе с ним. Именно это и подпитывает его неугасимую ненависть. Равновесие, разумеется, всего лишь символ сил, управляющих мультивселенной. Но эти силы реальны, так как созданы из основополагающей материи; она существует в месте, которое мы зовем Серыми Пределами. Силы создаются обычным желанием или незаурядным воображением. Именно это мы и называем реальностью.

– Неужели реальность можно разрушить? Просто актом воли?

Миссис Перссон отпила из стакана, медленно раскачиваясь взад и вперед, обратив взгляд к первым вечерним звездам.

– Актом исключительной воли, направляемой обрядом и сверхчеловеческим желанием. Мы имеем дело с существом, которое тысячелетиями оттачивало и направляло эту волю и это желание.

– Но что поддерживает его жизнь? – спросил я.

– Некоторые верят, что его собственная ненависть. Ни он, ни Элрик не бессмертны, хотя продолжительность жизни у них феноменальная. Элрик даже не осознает этого. Они перемещаются из одного путешествия во сне в другое, хотя Элрик не так уж часто путешествует по лунным дорогам. Некоторым из нас это сложно понять. Как определить возраст, если большая часть твоей жизни проходит в многовековых снах-путешествиях, во время которых ты фактически не двигаешься и не стареешь?

Было немного странно сидеть в теплых техасских сумерках и обсуждать природу бесконечной мультивселенной, но радость встречи со старой подругой помогала забыть о неуместности дискуссии. Кроме того, я уже довольно давно не слышал о воплощениях Вечного Воителя, не говоря уж об Элрике из Мелнибонэ, о чьих приключениях Юна Перссон впервые рассказала мне еще в пятидесятых, когда я и начал их записывать.

По-видимому, Элрика в облике месье Зодиака, сценического фокусника, посетили двое. Он познакомился с ними еще в тридцатых, оказавшись не в ладах с некоторыми нацистами, включая Гейнора, который выдавал себя за мелкого немецкого аристократа, кузена Улрика фон Бека. Элрик стал основателем рода в самом начале своего пребывания в Миренбурге. Необычайное сближение фон Бека и Элрика и слияние их личностей в одном физическом теле было тем, чего ни один из них прежде не испытывал, и почти не поддавалось описанию. Эти нарушения течения времени, как сказала миссис Перссон, произошли из-за попыток Гейнора и его союзника Клостергейма использовать в своих целях силу Грааля и Черного меча, Равенбранда, который иногда еще называют клинком Скорби, – близнеца Буреносца.

Тем временем, сказала миссис Перссон, Элрик отправился в Португалию в поисках Черного меча, который упустил в 1974 году в результате одного приключения – его она пообещала описать как-нибудь при случае. У Элрика оставалось лишь несколько лет на поиски меча, прежде чем закончится его тысячелетний сон-путешествие; в конце концов он нашел свой клинок в Синтре, за Лиссабоном, где его, в свою очередь, разыскал шевалье Сент-Одран. Вдвоем они отправились оттуда вначале в шотландское поместье Сент-Одрана, затем в Инглетон в Западном Йоркшире, в Тауэр-хаус, что стоит недалеко от дома моих предков Муркоков под Дентом. Там они встретились с князем Лобковицем, его старинным другом лейтенантом Фроменталем и полковником Бастейблом – все они умели путешествовать по лунным дорогам, все были Рыцарями Равновесия и входили в Гильдию путешественников во времени, основанную в середине двадцатого века. Там они надеялись встретиться с фон Беками. Уна фон Бек, родственница миссис Перссон и дочь Элрика, как и граф фон Бек, не раз боролась против Гейнора Проклятого.

– А по какому поводу? – спросил я. – Он должен быть очень необычным, раз столько героев собралось в одном месте?

– Повод необычный, – согласилась она. – И даже опасный. Выяснилось, что юную внучку фон Беков ищет Гейнор, поэтому они отправились туда, чтобы защитить девочку.

– Надеюсь, им удалось.

– Не совсем. Девочка была весьма своевольной и исчезла. Сначала они решили, что Гейнору и Клостергейму удалось исполнить свое намерение. Но истинная причина ее исчезновения заключалась в том, что истончилась фундаментальная материя времени и пространства, Серые Пределы, ДНК мультивселенной. Она пропала во время небольшого землетрясения, вызванного движением Хаоса. Гейнора и Клостергейма видели поблизости, но стало ясно, что это не они похитили ее. Эти оппортунисты бросились за ней вдогонку, как и все остальные. Одновременное присутствие множества людей из альтернативных сфер мультивселенной, похоже, вызвало небольшие космические завихрения. Лобковиц и Фроменталь отправились на поиски девочки, другие решили дождаться и объединить силы с фон Беками – Улриком и Уной. Улрик остался со своими детьми, а его жене, что поклялась больше никогда не ступать на лунные дороги, по которым путешественники переходят из одного мира в другой, пришлось вспомнить былое призвание. Ее мать была крадущей сны, но Уне просто нравилось исследовать те миры, которые ее мать однажды посещала, чтобы украсть сны и продать их своим клиентам. В одном из таких миров ее мать и познакомилась с Элриком, и они зачали двойню, как вы, должно быть, уже знаете[10].

– А мальчик-близнец? – спросила моя жена. – Известно, что с ним стало?

– Он исчез, сестра даже не помнила его. Кто-то его похитил.

– Фон Минкт и Клостергейм?

– Скорее всего, нет. Они нашли его гораздо позже и выкупили у хозяина.

– И что стало с Элриком? Он когда-нибудь встретился с ребенком? Со своим пропавшим сыном?

– Почему бы мне не рассказать вам эту историю с самого начала, так хорошо, как смогу? – ответила Юна.

В течение нескольких следующих дней наша гостья и старая подруга поведала мне все, что знала о событиях из жизни Элрика из Мелнибонэ и последних месяцах его путешествия во сне, пока тело его страдало от невыносимой боли, вися на реях флагманского корабля Ягрина Лерна за мгновения до великой битвы на море. От исхода боя зависело, как изменится история того мира. Из-за него и начались события, последствия которых отозвались по всей мультивселенной.

Откуда миссис Перссон так много знала о частной жизни тех, о ком говорила, она тогда не объяснила. Я не имел возможности проверить большую часть ее рассказа, так что записал его как есть.

По словам миссис Перссон, случилось вот что. Элрик, Сент-Одран, Фроменталь и полковник Бастейбл посовещались со старыми графом и графиней фон Бек и согласились, что графине следует отправиться в путь одной. До Миренбурга они добрались обычным способом: из лондонского аэропорта Хитроу долетели до мюнхенского в Германии, а уж оттуда достигли Миренбурга, столицы нового независимого княжества Вельденштайн, где сходились Германия, Австрия и Богемия.

Все еще прекрасный город так до конца и не восстановился после нищенского прозябания в коммунистическом прошлом. До завоевания русскими официальным языком здесь считался немецкий, но народ говорил и на славянском наречии, немного похожем на польское. Восстановленный парламент следовал немецким традициям и заседал в Рейкстагге, а глава избранного городского совета именовался майори, то есть мэром.

Путешественники немедленно отправились в Бергхофф и благодаря письмам графа фон Бека быстро договорились об аудиенции с мэром Пабли, а тот предоставил в их распоряжение служителей закона, на том основании, что здесь могла находиться юная Унна фон Бек.

Меж тем Элрик, который знал секреты города лучше всех, начал собственные поиски, сообщив моей подруге, что рад вернуться в любимые места. Почти сразу он нашел знакомые тайные ходы и принялся исследовать тоннели, о которых знали лишь он сам да еще несколько человек. Так они выбрались в подземный «зеркальный» город, что находился в параллельном времени и пространстве (в Германии это место было известно под названием Миддлмарш), недалеко от изысканно прекрасной страны Му-Урии. Он обнаружил, что в этом воплощении город заброшен и лежит в руинах. Офф-му рассказали ему об ужасной гражданской войне, в которой жители Глубокого города, в частности Квартала воров, сражались с силами византийского севастократора.

Осознав, что здесь он девочку вряд ли найдет, Элрик вернулся в Миренбург начала двадцать первого века, чтобы встретиться с друзьями, но обнаружил, что те исчезли, оставив лишь послание о найденных неких важных зацепках.

Современный Миренбург с разрушенной промышленностью и обнищавшими рабочими оказался Элрику не по вкусу, но он полюбил старый город, чьи красота и затейливость еще не были полностью утрачены. Элрик, однако, решил не тратить время и воспользоваться теми немногими чарами, что еще оставались доступны ему в этом мире, где Владыки Порядка и Хаоса являли себя в чуждом, довольно прозаичном виде, а великие элементали, его старые испытанные союзники, либо исчезли, либо умерли.

В отличие от дочери, Элрик не имел большого опыта путешествий по серебристым нитям лунных дорог, какими посвященные перемещались между мирами и разными уровнями мультивселенной, от одной альтернативной Земли к другой, но он решил, что, если хочет найти внучку своей дочери, необходимо исследовать не одну версию Нижнего мира. Поэтому он собрал все силы, провел нужные ритуалы и оказался на дорогах между мирами.

Миссис Перссон в прошлом уже описывала эти дороги, но, как бы мне ни хотелось увидеть их своими глазами, такой чести мне не оказали, даже одним глазком взглянуть не удалось. Для смертных, сказала она, дороги выглядят как бесконечное переплетение серебристых лент, достаточно широких для передвижения множества путешественников, большинство которых идет пешком. Все они отражают огромное разнообразие народов и культур, иногда очень отличающихся друг от друга, а иногда невероятно похожих. Путники попадают на дороги разными способами и по-разному воспринимают подобный опыт. Большинство с радостью делится информацией с другими, но есть и такие, кто с остальными враждует.

Элрик пользовался дорогами лишь в юношеских снах-путешествиях, благодаря которым его народ обрел мудрость и заключил соглашения со сверхъестественными силами. Он почти не помнил о них во время бодрствования в мире, где Порядок и Хаос сражались за контроль над Равновесием и их битва эхом отзывалась по всей мультивселенной.

Купив коня, Элрик навел справки о своих попутчиках и вскоре обнаружил, что юная Унна находится в особенном месте и фактически еще не покинула Миренбург. Поэтому он отправился в странное, почти безграничное подземное королевство Срединного края, через печально известные Серые Пределы, где бесформенный Хаос может непредсказуемо отреагировать на игру воображения. Мудрый Элрик опасался собственного разума куда больше, чем любого другого существа, смертного или сверхъестественного. Им двигало лишь желание спасти девочку, и он ненавидел себя за то, что считал проявлением своей слабости.

Оказавшись среди знакомых глубоких пропастей и зубцеобразных вершин Му-Урии, следуя к Миренбургу по руслу серебристой реки, он очень удивился, не увидев очертаний, известных ему по многочисленным предыдущим путешествиям. Озеро – вернее, разлившаяся в одном месте река – стало еще шире. Оглушающие птичьи вопли поразили его: то были не голоса водоплавающих, а скорее тревожные крики птиц, что пытались гнездиться на башнях, карнизах и кронах высоких деревьев недавно затопленного города.

Фосфоресцирующая жидкость утратила блеск. Элрик почувствовал смутную тревогу. После нескольких часов в седле он добрался до поселка из лачуг и хибар, построенных среди руин величественных зданий. Элрик узнал шпили, купола и крыши древнего затонувшего метрополиса, теперь в тенях пещер прятались обнаженные люди, они исчезали во тьме, ныряли в серебристую светящуюся воду и вновь появлялись, сжимая в руках мокрые трофеи. Печальные изможденные женщины поддерживали огонь рядом со своими жилищами. Элрик спешился неподалеку от одной из них и спросил, как называется это место и чем занимаются мужчины.

Это были угрюмые создания, измученные тяжелой и безнадежной работой. Они спросили, нет ли у него еды. Элрик выделил им что мог – свой солдатский паек, который собирался растянуть на несколько дней; горожане набросились на еду, словно на изысканное угощение. Они согласились помочь. Их водяной город – все, что осталось от Миренбурга, где они когда-то жили под правлением севастократора и его противника лорда Реньяра, пока ужасный неумелый чародей, старинным договором изгнанный из города, не вызвал страшную катастрофу; в ней погибли и сам город, и его зеркальная версия в Верхнем мире. И сейчас мужчины ныряли под воду, чтобы раздобыть хоть какую-то еду, которая могла сохраниться в банках или запечатанных бочках, но с каждым днем их запасы уменьшались. Они даже не могли обратиться к какому-нибудь верховному существу, поскольку все были прокляты.

– Как вы навлекли на себя проклятие? – спросил Элрик.

– Мы же сказали, – проворчала седая старуха, в чьих черных глазах отражалась светящаяся вода озера. – Чародейство. Древний договор с богами нарушен. И Равновесие тоже. А результат ты видишь сам. Великий катаклизм потряс город до самого сердца и обрушил на нас потоки воды, которая смыла все. Выжили только мы. Наверное, было бы лучше, если бы и мы утонули вместе с жителями Внешнего и Внутреннего, Глубокого и Мелкого городов. Я видела, как крошились и падали башни. Видела, как люди тонули. Видела, как река хлынула в кратеры. Через час все закончилось, и это все, что осталось от великого древнего города. Многовековые соглашения были нарушены за несколько дней, главным образом из-за страха. Неизвестного страха. Страха неизвестности, – она захихикала. – Какие разрушения мы сами навлекли на себя, господин!

Она приняла бесполезную монету и спрятала ее в складках одежды.

– Мы будто букашки! Ни от будущего защититься не можем, ни от сегодняшнего дня. Время – наш господин, и смерть – наша госпожа.

Элрик привык к таким взглядам с тех пор, как научился ходить и говорить, так что старуха ему наскучила, и он перестал ее слушать. Она плюнула ему вслед и с чувством осыпала проклятиями. Он улыбнулся в душе, даже не оскорбившись. Старуха выудила из своих лохмотьев монету и бросила ему вслед. Эта встреча помогла встряхнуться им обоим. «В аду Клостергейма, – подумал он, – это вполне сойдет за любовь». Элрик не побоялся спешиться и показать несчастным, что не желает им зла.

Затем он спросил о девочке, которую искал. Местные жители сообщили, что она, скорее всего, утонула.

– Как того и заслуживала, – прохрипела старая карга. – Если это та, о ком я думаю, господин. Маленькая голубоглазая цыганка. Вся из себя такая невинная и приличная. Она-то и навлекла на нас несчастья. Пока не пришла она и те, кто явился за ней, мы две сотни лет жили спокойно.

«Мне рассказали, – продолжила миссис Перссон, – что после этого Элрик вернулся в более знакомый вариант Миренбурга, отчаянно надеясь, что забрел не туда и что девочка, которую он считал своей плотью и кровью, выжила». Возможно, в этом варианте мультивселенной, убеждал он самого себя, она пережила затонувший Миренбург. Элрик нуждался в помощи специалиста.

Где искать девочку, с чего начать – настоящая загадка. По крайней мере, он знал, что в этом измерении колдовство действует, хоть и запрещено. Оставаться ли ему здесь или попытаться найти мир, где магия более могущественна? Хватит ли ему времени?

Как и прежде, в Му-Урии его приняли с радостью. Какие бы языковые барьеры перед ними ни вставали, какие бы проблемы чужаки ни создавали и какими бы странными ни казались, офф-му всех принимали и всем доверяли. Элрик, однако, не знал, как задать им прямой вопрос, чтобы они смогли помочь ему лучше. Впрочем, вряд ли это изменило бы ситуацию.

Его старый знакомый ученый Ри путешествовал больше всех и являлся духовным пастырем своего народа. Ри относился к альбиносу с особой приязнью. Он обнял Элрика, и его тонкие вытянутые губы задрожали, а глубоко посаженные фосфоресцирующие глаза заблестели. Странное ощущение, когда тебя обнимает существо, словно сделанное из дрожащей папиросной бумаги.

Это мудрое древнее создание согласилось помочь Элрику, и вместе они обратились к книгам и таблицам. Альбинос с трудом сдерживал нетерпение, беспокоясь, что они просто теряют время, пока бывший Рыцарь Равновесия и бывший прислужник Сатаны подвергают девочку ужасам, которые и представлять не стоит.

Зачем они хотели ее найти, Элрик точно не знал. Возможно, она просто пешка в большой игре. Возможно, ее похитили только для того, чтобы отвлечь их с союзниками от чего-то другого; впрочем, подобные мысли никак не влияли на его решимость найти ее. Под кожей цвета слоновой кости ходили желваки, алые глаза сосредоточенно сузились… Элрик склонился над свитками ученого Ри в поисках дороги в Миренбург, что привела бы его в город до того, как разразится катастрофа, и он успел бы посоветоваться с дружественными чародеями-союзниками, которым не мог уделить время из-за природы нынешнего путешествия во сне.

Своим шелестящим, словно сухие листья, голосом ученый Ри на ломаном мелнибонийском спорил с альбиносом. Жителю Му-Урии было трудно искать решение проблемы своего друга с такой же страстью, но он прилагал все усилия.

В конце концов они определили, куда требовалось добраться.

– Учитывая ситуацию, Элрик, это может быть опасно, – сказал ученый Ри. – У этих миров слишком много общего. Есть вероятность встретиться с другим воплощением самого себя. Более того, тот другой может служить Порядку, а вы – Хаосу, и вы станете врагами. Времена нестабильны, мой старинный друг. Равновесие склоняется то в одну сторону, то в другую, великое Стечение миров происходит вновь и вновь, словно Мироздание готовится к финальному событию. Вы можете получить серьезный физический вред или и того хуже.

– Хуже?

– Вы можете стать причиной большого вреда. На кону стоят судьбы миллионов миров, вы и ваши близкие можете незаметно сгинуть в этой борьбе.

– Но я должен найти ее, ученый Ри.

– Понимаю. Молитесь, чтобы она не сделалась катализатором безграничного разрушения. Это все, что я имел в виду.

Элрик вздохнул.

– Что ж, я немного отдохну, а затем отправлюсь в другой Вельденштайн и в другой Миренбург в другой империи! Кажется, ты называл ее…

– Империей Гранбретань – как и твое собственное, это островное государство завоевало все континенты. Народ такой же необузданный, хотя и немного слишком цивилизованный. И он так же заключил союз со сверхъестественными силами, преимущественно с Хаосом. И империю ненавидят так же сильно, как и твою родину, поскольку она правит, применяя угрозы и насилие.

Элрик рассмеялся:

– Тогда я буду чувствовать себя как дома.

Вскоре он снова взял под уздцы своего скакуна и двинулся через Пограничные земли.

Шел редкий дождь, словно серебряные слезы стекали по черным каменным клыкам. Элрик подставил ему лицо. Пахло пряностями и цветами. В это мгновение ему вспомнился сад, где он гулял с ребенком. Они тогда оба обратили на это внимание. Ароматы необычайно сгустились… а затем все сгинуло.

Элрик в точности следовал карте ученого Ри.

Как и предполагалось, альбинос легко нашел путь в Вельденштайн времен Темной Империи Гранбретань, мир, о котором я мало знаю. Разумеется, существуют миллионы версий одной и той же эпохи, и многие из них различаются лишь мелочами, но, очевидно, тот мир, где оказался Элрик, не слишком отличался от того, о котором я уже слышал. В том мире деспотичная империя Гранбретань – в нашем именуемая Британией – возникла в мрачном Средневековье (там его называли Трагическим тысячелетием). Империю породили войны, в которых применяли ужасное и таинственное оружие. Смесью чародейства и науки Гранбретань завоевала Европу и обратила взор на весь остальной мир. Лишь несколько героев посмели бросить ей вызов – Дориан Хоукмун, герцог Кельнский, и граф Брасс, лорд-хранитель Камарга. В каких-то измерениях мультивселенной они преуспели, в других их постигла неудача.

Из Миддлмарша Элрик попал в огромную пещеру глубоко во мшистом лесу, где росли древние дубы, вязы и ясени. Листва их была настолько густой, что кроны переплелись плотным пологом; через него проникал рассеянный зеленоватый солнечный свет, и лишь изредка к земле прорывались яркие золотистые лучи, и в них проносились птицы и мелкие зверьки.

Воздух звенел от непрерывного птичьего гомона и трепетания крыльев – признак изобилия живности. Яркие цвета придавали лиственному пологу сходство с витражом. Все это переполняло душу умиротворением. Элрик вспомнил густые леса Шазаариана в своем родном мире. Ему даже казалось, будто он вернулся домой, пока не вспомнилось, что армии Хаоса, возглавляемые его заклятым врагом Ягрином Дерном, опустошили страну. Ягрин Дерн вскоре уничтожит и земли Восточного континента, если Элрик не вернет Буреносец и не победит теократа.

Миссис Перссон считала, что в те дни в разуме Элрика столкнулось столько реальностей и воспоминаний и его переполняло такое множество призрачных забот, что лишь тот, кто прошел тщательное обучение мелнибонийским искусствам и множество раз погружался в сны-путешествия, мог остаться относительно вменяемым. Я думаю, задача не так сложна, как ей кажется, ведь большинство читателей вполне способны одновременно удерживать в голове несколько сюжетов. В детстве я много читал и в течение недели просматривал огромное количество сериалов, и мне не было сложно отделять сюжетные линии любимых детективов от исторических событий, или, скажем, от романа о путешествии на Марс, или от другого романа, где злой гений пытался захватить весь мир. Мы – сложные, разумные существа, мы, люди, способны уделять внимание тысячам проблем.

Лес подарил Элрику желанную безмятежность после всех злоключений и превратностей путешествия, и искушение остаться здесь на время было весьма велико, но он не мог наслаждаться покоем, пока ребенок в опасности. В конце концов он нашел дорогу, изъезженную лошадьми и повозками, и она привела его к замку со рвом. Множество башен с острыми крышами, зубчатые стены, с полдюжины незнакомых знамен… Гранитные стены казались почти белыми на фоне синего неба и роскошной зелени леса.

Элрик подъехал к замку и, как всегда высокомерно, не заботясь об осторожности, окликнул привратников, чтобы показать, что он пришел не как таящийся враг.

Лязгнули доспехи, в узком окошке первого этажа появилась голова. – Кто идет? – спросили на древнеславянском, который Элрик знал.

– Элрик, князь мелнибонийский, просит гостеприимства у твоего господина.

Послышался шум – должно быть, стражники побежали докладывать, – через некоторое время заскрипел подъемный мост надо рвом, цепи дернулись, и колесо, застонав, повернулось, опустив широкий деревянный мост; узорная решетка поднялась ровно настолько, чтобы под ней смог проехать всадник.

Элрик спешился и перешел по мосту, поглядывая на темную грязную воду во рве. Судя по пузырям, что сквозь водоросли поднимались на поверхность, в глубине плавали крупные твари, он даже увидел, как во мраке мелькнула чья-то тень.

Мужчина в несколько громоздком, почти средневековом одеянии приветствовал его в вымощенном булыжником внутреннем дворе. Явно важная персона: развевающийся алый плащ, кольчуга, сверкающие наголенники и шлем, полностью закрывающий лицо. Мастерски отлитый шлем в мельчайших подробностях изображал морду рычащего волка, готового атаковать. Такой шлем предназначался для того, чтобы пугать тех, кто его увидит, но альбинос почти не обратил на него внимания. Он задавался вопросом, насколько не уверен должен быть тот, кто скрывается под подобной маской, раз она ему потребовалась.

Элрик снял перчатки, приблизился к яростному волку и протянул правую руку.

– Благодарю за гостеприимство, сударь. Я проделал долгий путь и прошу вас о небольшой услуге.

Волк немного поколебался, расстегнул правую перчатку и, сняв ее, протянул руку Элрику.

– Я сэр Эдвольд Крайер, рыцарь-лейтенант Ордена Волка. Я правлю этой провинцией от имени нашего великого короля Хуона, чей престол в далекой Гранбретани, в самом центре мира. Боюсь, мне неизвестны ваш титул и название страны.

– Князь Элрик из Мелнибонэ. – Элрик чуть поклонился. – Земли мои далеко отсюда. Мы – островное государство. Нам мало что известно о континенте, и я прибыл сюда с миром, как посланник.

– Тогда добро пожаловать. Ибо империя Гранбретань желает лишь мира своим соседям. Мы опасаемся агрессии со стороны тех, кто завидует нашему богатству и образу жизни.

Человек в маске поклонился и дал Элрику знак следовать за слугами внутрь замка.

– Гранбретань? – Элрик сделал вид, что озадачен. – Но это ведь, насколько я знаю, тоже остров, и он лежит за много лиг отсюда.

– Именно так. И я скучаю по его изысканности и удовольствиям. Но здесь исполняю свой долг. Иногда человеку суждено служить своему народу в каком-нибудь дальнем углу чужой страны…

Они оказались в довольно скромно обставленном зале с удобными креслами, скамьями и столами, с гобеленами и боевыми флагами на стенах и с коллекцией охотничьих трофеев – побитыми молью головами крупных зверей, некоторых из них Элрик никогда прежде не видел. Все это в целом выглядело довольно меланхолично. Семьей Крайер здесь явно не обзавелся, но оказался хорошим хозяином. Он приказал принести вина. Из вежливости Элрик сделал глоток, хотя ему было не по вкусу то, что эти люди выращивали на своих виноградниках.

– Сочувствую, – произнес он, поскольку и сам скучал по многообразным удовольствиям, о которых пришлось позабыть после того, как Имррир пал от его собственной руки. Лишь с возрастом он в полной мере осознал, что разрушил. – Неужели тут совсем нечем заняться? Может, здесь есть музыканты? Насколько я понимаю, вы владелец этого замка.

– Я – губернатор-командор этой провинции в графстве Вельденштайн, на здешнем языке – ролевич или каштелян.

– Ваш народ завоевал Вельденштайн? Они напали на вас?

– В Европе полно тех, кто строит планы против Гранбретани. Мы напали на них прежде, чем они с союзниками успели атаковать нас. Больше они угрозы не представляют.

– Мудро, – сухо проговорил Элрик. – Как понимаю, угроза теперь полностью ликвидирована.

– Осталось лишь несколько повстанцев. Тех, кто поддерживает старый, несправедливый режим, который мы свергли. Эти террористы – лишь малая толика всех жителей Вельденштайна, в целом же это мирный народ, ему все равно, кто правит в Миренбурге, их князь или генерал-губернатор.

Если Элрик и ждал, что Эдвольд Крайер снимет свой вычурный шлем, когда они войдут внутрь, то сильно ошибался. Похоже, без шлемов здесь ходили только местные. Видимы были лишь широкие славянские лица простых стражников, а командовали ими гранбретанцы, чьи карикатурные маски, похожие на звериные морды, не снимались никогда.

Даже когда разлили вино, сэр Эдвольд потягивал его через особое отверстие в шлеме. Элрику казалось, будто принимает его не человек. При этом Эдвольд Крайер был вполне любезен, предложил Элрику присесть и отдохнуть и приказал рабыне снять с него сапоги и омыть ему ноги. Это удивительно освежило альбиноса.

– Вы должны переночевать, лорд Элрик, и рассказать нам о своей земле. Мы здесь умираем без новостей, как вы понимаете. Вы побывали во многих наших городах? А какой породы ваш длинношерстный жеребец? Я раньше не встречал подобных. Да к тому же на вас такие легкие доспехи и оружие!

– Грабители, – вздохнул Элрик. – В Булгарских горах на нас напали, мою свиту перебили, лишь немногие успели отступить. Возможно, они добрались домой. Золото и лошадей забрали, всех, кроме этого. Мой конь Самсон предпочел остаться со мной. Он так быстр, что мне удалось ускользнуть от разбойников. – Он пожал плечами, будто бросая вызов хозяину, не верящему на слово. – Думаю, мы покрыли немалое расстояние, пока я не пришел в себя в вашем лесу.

– Сочувствую. Вы прошли много лиг. Удивлен, что наш пограничный патруль не помог вам. Мы делаем все возможное в этих диких землях, но мятежники сбиваются в шайки. Будьте покойны, сударь, тех, кто сделал это, мы разыщем и схватим. Они должны понять, что под знаменем Гранбретани все находятся под нашей защитой. Надеюсь, завтра вы покажете мне на карте то место, где на вас напали, и я отошлю сообщение. Ваше имущество будет возвращено, и справедливость восторжествует.

– Благодарю вас, сударь. – Элрика несколько позабавила напыщенная похвальба. Он-то знал, что Булгарские горы находятся очень далеко отсюда и, скорее всего, вне юрисдикции Гранбретани.

– Законы Гранбретани не должны нарушаться, – продолжил Эдвольд Крайер. – От одного океана до другого ко всем применяются одни и те же законы во имя благородного короля Хуона, да живет он вечно, и власть наша да пребудет вечно.

Элрик с трудом сдержался от сарказма, наблюдая подобное тщеславие. Он когда-то слышал такие же похвальбы от своего собственного народа – а после видел, как рушатся башни Мелнибонэ, как гибнут и оказываются в цепях его люди, как в одночасье все могущество обращается в боль. Он размышлял о надменности империй и о том, что приводит к столь быстрому и бесповоротному падению – не размеры ли?

Они проводили время, обсуждая и менее пафосные вопросы: Элрик упомянул о красоте леса и архитектуре замка, Эдвольд Крайер рассказал ему о настоящих вельденштайнских аристократах, что когда-то здесь жили, пока не приняли опрометчивого решения восстать против империи. Подали ужин, и Элрик поразился умениям хозяина – тот умудрился поесть с отменным аппетитом, не снимая шлема.

Зал освещали высокие масляные лампы с отражателями из чеканного серебра, которые усиливали и рассеивали свет пламени. Отблески плясали на бронзово-стальной волчьей маске сэра Эдвольда. На вежливый вопрос Элрика он объяснил, что в Гранбретани не принято снимать шлем своего клана. Ему выпала честь принадлежать к Ордену Волка, самому престижному и благородному, в нем состоял и гранд-маршал барон Мелиадус, второе лицо в империи после короля Хуона Бессмертного, в чьих руках сосредоточилась огромная действующая власть в империи.

Стало ясно, что сэр Эдвольд Крайер преклонялся перед гранд-маршалом и превозносил его доблесть, его мудрость и его влияние, и Элрик сделал вид, что восхищается рассказом и слушает с открытым ртом, сам в это время продумывая план, благодаря которому с помощью скромной магии мог бы проникнуть в столицу Вельденштайна неузнанным. Он надеялся, что попал именно туда, куда надо, и его силы окажутся весьма действенными в этом мире. Затем он притворился, будто заснул прямо в кресле, и сэр Эдвольд разбудил его и предложил отдохнуть.

– Вы так добры, сударь. Должен признать, сил у меня не так много, как у других мужчин. Если бы не снадобья, которые готовят мне мои аптекари, боюсь, я вряд ли смог бы выехать за границу.

– Я слышал, такое часто встречается среди людей с вашим цветом кожи, – сказал сэр Эдвольд. – Полагаю, что и зрение у вас слабое. И природная вялость.

Элрик улыбнулся и покачал головой.

– Мой альбинизм отличается от того, с каким вы знакомы. Зрение у меня не хуже, чем у прочих. Лишь у некоторых альбиносов в ваших землях красные глаза. Чаще они голубые или серые. Как и у вашего народа, альбинизм передался мне по наследству, и время от времени альбиносы появляются в нашей семье. Но хочу заверить вас: ни истинные альбиносы, ни альбиносы моего типа не являются больными только лишь потому, что им не хватает пигмента.

– Простите… я не хотел…

– Вы высказали распространенное суждение, сударь. Я не обиделся.

Волк поднялся с кресла.

– Тогда я отпущу вас отдохнуть, лорд Элрик. Завтра вы должны, если, конечно, пожелаете, рассказать мне о вашей стране. Признаюсь, я никогда раньше даже не слышал о расе красноглазых людей с кожей цвета слоновой кости и остроконечными ушами. Боюсь, я не получил должного образования.

Похоже, он так и не понял слов Элрика.

– Поверьте, сударь, я так же мало знаю о вашем мире, как и вы о моем. – Элрик поднялся с кресла и проследовал в свои покои за слугой, молодым парнем с широким лицом, светлыми волосами и бледно-голубыми глазами, очевидно, из местных. Элрик сразу же отметил его довольно закрытое, сдержанное выражение лица – он словно пытался скрыть гнев, и Элрик вполне понимал его. Они дошли до покоев, и альбинос прикрыл дверь.

– Как давно ты служишь своему хозяину? – спросил он на славянском диалекте, который выучил сотни лет назад.

Парень удивился и нахмурился.

– С момента падения Миренбурга, господин.

– Гранбретанцы, похоже, отличные воины?

– Темная Империя завоевывает все, что только может.

– Но ведь это справедливая империя, не так ли?

Парень взглянул ему в глаза.

– Они и есть закон, господин, поэтому нам следует полагать, что они справедливы.

Элрик сразу понял, что имеет дело с человеком хорошо образованным и не без иронии. Он улыбнулся.

– Мне они показались хвастунами, неуверенными в себе. Как они заполучили власть?

– Разбогатели, господин. Построили огромные машины, несущие смерть. Начали контролировать торговлю и производство во всех завоеванных странах. Они хотят разрушить мир, господин, и построить его заново по образу и подобию Гранбретани.

В глазах юноши вспыхнул огонь. Элрик окончательно удостоверился, что не ошибся в парне.

– Похоже на то. И они все носят маски?

– Все, господин. Только жалкие рабы и слуги ходят с «голыми» лицами, как они говорят. Это один из способов отличить покорителей от покоренных. Для них остаться без маски немыслимо. Даже жены почти никогда не видят лиц своих мужей.

– У сэра Эдвольда Крайера часто бывают гости из числа таких же, как он?

– Мы живем в отдаленной провинции, господин, и не представляем угрозы для империи. Полагаю, у сэра Эдвольда есть родственники в родном Вамерине, городе неподалеку от Лондры. Они имеют особое влияние при дворе, насколько я понимаю, и получили для него должность управляющего нашей маленькой провинцией. Думаю… – Вельд уткнулся взглядом в ковер. – Думаю, ему не нашлось другой работы. Друзей у него мало. Он полагается на верность клана и его влияние при дворе.

– Значит, его мало кто знает?

– Кажется, дело обстоит именно так, господин. – Когда юноша вновь поднял взгляд, в его глазах застыл немой вопрос.

– Ты хорошо знаешь Миренбург?

– Я учился там до завоевания.

– Полагаю, это богатый город. Промышленный центр. Сможешь показать мне его, если понадобится?

– Думаю, да, господин. Но вряд ли сэр Эдвольд позволит. А если я уеду без дозволения, меня убьют.

– Твой хозяин с радостью прикажет тебе сопровождать меня.

– При всем моем уважении, господин, мне кажется, это невозможно.

– Как тебя зовут?

– Ярослав Стредик, господин.

– Кто ты?

– Когда-то я был кузеном князя этого дворца. Но он умер, и теперь я наследный князь.

– А ты бы хотел снова вернуть себе титул?

На лице Стредика отразились смешанные чувства. Элрик слегка улыбнулся, все еще ожидая ответа.

– Что ж, мастер Стредик, я собираюсь взять тебя под свою защиту. Я обладаю определенными способностями, которые в твоем народе зовутся темными искусствами.

– Вы – колдун? – Бледные глаза Стредика округлились.

– У меня есть кое-какие умения в этой области. Надеюсь применить их сегодня ночью.

Стредик нахмурился. Он выглядел искренне испуганным.

– Я не очень-то верю в магию, мой господин, – осторожно возроптал он.

– Я научился призывать сущности, невидимые большинству, управлять энергиями, которые другим нелегко даже вызвать. Я приобрел определенные навыки.

Элрик предпочитал, чтобы его считали умным фокусником или шарлатаном. В Стредике его позабавила смесь предрассудков и сомнения с намеком даже на некоторое неодобрение. Элрик рисковал, доверившись этому человеку, но он догадывался, что Стредик достаточно сильно ненавидит гранбретанца, чтобы согласиться сотрудничать. Он быстро объяснил, что собирается сделать и чем рискует.

Через пару часов, когда весь замок погрузился в сон, Элрик вышел из комнаты, и Ярослав Стредик провел его в покои Эдвольда Крайера. Перед дверью стоял лишь один охранник, но он ничего не заподозрил. Его волчья маска спокойно повернулась навстречу подошедшим мужчинам.

Элрик улыбнулся и поприветствовал его.

– Интересно, не встречался ли вам второй такой же предмет?

Он поднял руку и раскрыл ладонь. Человек в волчьей маске посмотрел, и его взгляд тут же прикипел к зеркалу, которое показал ему Элрик. Руки и ноги его ослабели, глаза помутнели. Он медленно сполз на пол.

Стредик был поражен. Он молчал, пока Элрик открывал дверь и входил в переднюю. Там было пусто. В центре с потолка спускался фонарь на цепи. Света оказалось достаточно, чтобы двое мужчин прошли в опочивальню, где сном праведника спал Эдвольд Крайер в гранбретанской «ночной маске» из кисеи.

В этот раз Элрик применил так называемое «мелкое колдовство», чтобы сэр Эдвольд не проснулся. Затем сдвинул маску, открыв лицо с мелкими резкими чертами, похожее на морду скорее грызуна, чем злобного волка. Кожа казалась болезненно бледной, так как никогда не подвергалась воздействию солнечных лучей. Элрик приподнял его веки и заглянул в карие невидящие глаза, по-коровьи пустые. Меж приоткрытыми пухлыми губами виднелись тусклые желтоватые зубы. Элрик улыбнулся, когда Ярослав Стредик пошутил об «истинной сущности волка».

Затем Элрик дал парню знак отступить и начал творить заклинание.

Стредик с некоторым страхом наблюдал, как голова альбиноса откинулась назад, а длинные молочно-белые волосы начали развеваться на невидимом ветру. Незнакомые слова полились с бледных губ, алые глаза вспыхнули нереальным огнем. Голос его взлетал и падал, творя из звука горы и долины. Спальня наполнилась движением полупрозрачных теней и мигающего света. Стредик кожей ощущал ледяной ветер, ему хотелось выбежать из комнаты и где-нибудь спрятаться. Но Элрик заверил, что ему ничто не угрожает, и он завороженно смотрел, как кривится и искажается лицо альбиноса, как красные глаза обретают цвет глаз Эдвольда Крайера. Когда он обернулся и заговорил с вельдом, это были голос и интонации каштеляна.

Затем Элрик простер руку и коснулся плеча спящего. Медленно он вытянул цвет из плоти Эдвольда Крайера и обрел его сам. Когда его кожа стала такого же цвета, как у правителя, а кожа правителя побледнела, как его собственная, Элрик подошел к специальной подставке у изголовья кровати и взял покоящийся там волчий шлем. Он поднял его и водрузил себе на голову.

– Подходит. Даже не потребуется заклинание для изменения размера, – голос его заглушался шлемом. Элрик снова снял его и вернул на подставку.

Ярослав Стредик заметил, как странно смотрятся с карими глазами и более темной кожей красивые утонченные черты Элрика, но еще сильнее встревожило его то, что казалось обескровленным телом Крайера на постели.

– Теперь, – произнес Элрик, – как только мы перенесем этот бледный объект в мою комнату, внедрим ему воспоминания и оставим обманные подсказки, мы сможем поехать в Миренбург. Ты и я!

Ярослав Стредик с плохо сдерживаемым ужасом смотрел, как Элрик из Мелнибонэ вскидывает свою непокрытую голову и подвывает от хохота.

Глава восьмая

Лорд-протектор Олин Деслёр, рыцарь-командор Ордена Росомахи, правитель города Миренбурга, герой битвы при Снодгарте, поднялся с накрытой шелковыми простынями и мехами постели обнаженный, во всей своей мужественной красе. Тонкий шлем из золота и платины с ощерившейся мордой росомахи придавал ему вид проснувшегося оборотня.

Он потянулся и зевнул. Мальчишки-рабы все еще спали в постели. Протектор не обращал внимания ни на них, ни на женщин с подогретыми полотенцами, что пришли омыть его. Он был расслаблен и наслаждался тем, как прошла ночь: двое из мальчиков встретили смерть, доставляя ему удовольствие. Их тела уже унесли. Он потребовал, чтобы женщины принесли его дневную маску – тяжелый украшенный самоцветами толстый шлем с острыми серебряными клыками на черной платиновой морде. Они умело (боясь смертной казни) возложили на него шлем и одновременно снизу вынули ночную маску, так что его лицо не открылось ни на мгновение. Затем протектор вышел на балкон, чтобы позавтракать, пока в Миренбурге начинается обычный день.

Олин Деслёр был небезосновательно удовлетворен тем, что он называл своим «изгнанием» из королевского двора в Лондре, где древний король Хуон, чью жизнь искусственно поддерживали в заполненной жидкостью сфере, замышлял очередные завоевания вместе со своим фаворитом – бароном Мелиадусом Кройденским, Великим магистром Ордена Волка, покорителем Камарга. В Миренбурге бывало скучно, кроме того, Деслёр тосковал по родным холмам, однако здесь, вдали от придворных интриг, все-таки безопаснее.

При дворе человека могла настигнуть смерть внезапная и позорная просто за то, что он сделал полшага в неверном направлении либо случайно оскорбил не того человека и был подслушан. Вся Европа уже пребывала под имперским флагом, и придворные льстецы строили планы, не желая пока что обращать внимание на Амарех и Коммуназию, о чьих жителях говорили, будто они почти так же сильны, как и Темная Империя, – и эту угрозу следовало предотвратить, напав на них прежде, чем они сами нападут на империю. Но пока никто не считал благоразумным начинать дальнейшую экспансию, покуда в империи не воцарится мир или она полностью не окажется под железными пятами Хуона и Мелиадуса.

Лорд-протектор Миренбурга находил, что управлять провинцией довольно легко, поскольку она привыкла к захватчикам и знавала лишь краткие периоды независимости, когда не должна была их обеспечивать. Пара показательных казней, публичные пытки раз или два в неделю – и народ становился гораздо сговорчивей, чем в других провинциях, которыми ему доводилось править в течение долгой успешной карьеры. Взять, к примеру, Кельн. А потом был Камарг, который оказался совершенно неуправляемым при своей мятежной графине Иссельде, дочери злейшего врага империи графа Брасса. Ничего не поделаешь, пришлось депортировать все население в Африкаанийские копи и заселить провинцию послушными московитами (всегда благодарными за теплую погоду). Графиня попалась на глаза великому Мелиадусу, и тот, по слухам, отдал ее на попечение Фланы, с которой он, как говорили, тоже находился в чрезвычайно извращенных отношениях. Но пошли слухи, что Иссельда Брасская недавно сбежала, чтобы соединиться со своим любовником и кучкой мятежников-оборванцев. Некоторые считали, что ее отец хоть и был ранен, но выжил.

Олин Деслёр иногда скучал по дикому Западному Третьингу, где он вырос в живописном городишке Бёри. Он привык к холмам, что блестели, словно медь, под лучами осеннего солнца, и к тому, как серебрились на фоне летней зелени дорожки, самой природой вымощенные песчаником. Он любил снегопады и запах весны в день равноденствия. Когда-нибудь ему хотелось бы вернуться туда, в обещанное ему имение, в компании лишь нескольких любимых мальчиков.

– А может, еще с парой маленьких девочек, – пробормотал он вслух, оторвавшись от сыра. – Для разнообразия.

Но эту привилегию сначала нужно еще заработать, а это означало – хранить покой Миренбурга и провинции, столицей которой он являлся. Может, это и захолустье, но вполне стратегически важное. Здесь производилась основная часть новейших боевых машин империи.

От наслаждения завтраком его отвлек далекий шум. Отсюда, с балкона бывшего княжеского дворца, было видно, как открываются городские ворота для утреннего транспортного потока. Через эти ворота люди и всевозможные повозки двигались в город и из города. Вотчина небольшая, но богатая, с удовлетворением думал Дёслер. Он обозревал свои владения, наслаждаясь великолепными и своеобразными видами – от огромных приводимых в движение паром боевых машин империи и до крестьянских ослов. Но в это утро его внимание привлекли люди, как раз въезжавшие в город через ворота; лучи раннего солнца отражались от их доспехов и масок.

Вслух он этого не произнес, но первая мысль была: «Это Мелиадус». Однако, хотя их знамя и принадлежало Ордену Волка, свита казалась слишком маленькой. Последующие знамена возвестили, что это отряд губернатора провинции, сэра Эдвольда Крайера, человека, которого он не особенно уважал, но и игнорировать не мог из-за его связей. В конце концов они вместе побывали в Сент-Римусе и по сей день являлись членами одного и того же клуба. Дёслер тут же вскочил, требуя принести парадные доспехи и шлем.

Пока он готовился к встрече с соотечественником, охранник в маске Ордена Росомахи принес новость: ночью на восточном поле приземлился орнитоптер, на нем прибыли два посланника из Лондры. У них с собой письма из столицы. Оба германьянца, по всей видимости, служат барону Мелиадусу. Их нужно принять как почетных гостей.

Лорд-протектор приказал развлекать посланников в зале для приема гостей, пока он не встретит сэра Эдвольда Крайера и не поздоровается с ним. По протоколу, и те и другие занимали примерно одинаковое положение. Но в первую очередь следовало разобраться с соотечественником, поскольку он, скорее всего, прибыл по государственным вопросам провинции. Обычно по личным делам он в столицу не приезжал. Деслёр предположил, что повод должен быть важным, так как собрат Волк не прислал сообщения. Возможно, у него возникли проблемы с гелиографом. Темная Империя гордилась системой коммуникаций так же, как боевыми кораблями. Может, оператор гелиографа ушел в запой или террористы взорвали пункт-другой? Без сомнения, капитан инженерного отряда наверняка сообщил бы об этом.

Таким образом, окруженный собственной свитой и охранниками лорд-протектор Миренбурга ждал, пока люди в волчьих шлемах въедут во двор главного замка. Слуга-вельд помог сэру Эдвольду Крайеру спешиться и принял знамя, держась на почтительном расстоянии позади, в то время как его господин, лязгая доспехами, поднимался по ступеням поздороваться.

– Доброе утро, сэр Эдвольд. Для нас большая честь принимать вас в столице. Как понимаю, вы прибыли с важным делом, касающимся империи.

– Чрезвычайно важным, милорд. Весьма благородно, что вы приняли меня так быстро.

– Полагаю, гелиограф опять по какой-то причине не работает?

– Как это ни печально, милорд. Трижды мы пытались починить его, даже назначили нового оператора. Но затем начались нападения на другие станции. Мне не хватает воинов, лорд Олин Деслёр. Все остальное я бы хотел обсудить с вами наедине.

– Обсудим. Вы уже позавтракали?

Сэр Эдвольд ответил, что поел на рассвете, перед тем как свернуть лагерь. Они вместе вошли в прекрасную библиотеку лорда Олина Деслёра, окна которой выходили в дворцовый сад с озером и фонтанами. Темнокрасные, синие и зеленые корешки книг перекликались с цветами снаружи. В библиотеке Олин Деслёр сменил официальный приветственный тон на доверительный. Он собственноручно закрыл дверь и спросил сэра Эдвольда, какая срочность привела его так нежданно, в то время как ему необходимо принять знатных гостей с посланиями из Куай Савоя из Лондры.

Сэр Эдвольд рассказал, что узнал о планирующемся восстании.

Олин Деслёр повернулся спиной к книгам и скользнул взглядом над озером.

– Откуда у вас такая информация, сэр Эдвольд?

– Несколько дней назад ко мне приехал один человек. Странный тип, представитель расы, которую я никогда ранее не встречал. На севере от нас на него напали разбойники, и он, пока был в их власти, услышал, как они говорили о том, чтобы атаковать нас и прорвать приграничную линию защиты, а затем двинуться на Миренбург. Я решил, что мой долг сообщить вам о надвигающейся опасности, а потом кратчайшим путем отправиться в Лондру и умолить Мелиадуса, чтобы он прислал подкрепление.

Лорд Олин задумался. Сначала он размышлял о безмятежной провинции и о том, как лучше сохранить ее в таком же состоянии. Если он не исполнит своих обязанностей, то опозорится, его вызовут в Лондру, выгонят из Ордена, могут даже пытать или убить. Однако если он позволит донести эту весть до Лондры сэру Эдвольду, то не сможет изложить свою позицию сам, зато сэр Эдвольд может выставить его в невыгодном свете. Лорд-протектор оказался в затруднительном положении.

– А что стало с вашим информатором?

– К настоящему времени, лорд-протектор, он, вероятно, уже умер от ран. Но у меня есть веские причины поверить его словам. Уже некоторое время в провинции ходят слухи о восстании, как вы наверняка знаете.

– Точно так, – произнес лорд Олин; хотя он ничего подобного не слышал, но не собирался показывать этого сэру Эдвольду.

– Орнитоптер готов, милорд? Думаю, мне следует сей же час вылететь в Лондру, чтобы сообщить королю-императору, что нам нужны дополнительные войска.

– Лучше будет, если ему поведаю об этом я. Меня они скорее послушают.

– Но разве они не пожелают услышать эту весть из первых уст?

– Она будет гораздо весомее, если ее принесу я.

– Как скажете, милорд, – человек в волчьей маске кивнул, пытаясь не выказывать разочарования. – Я думал, что ваши обязанности здесь…

– Придется вам понести это бремя, сэр Эдвольд, пока я буду в Лондре. Я сделаю вас заместителем лорда-протектора в мое отсутствие.

– Вы оказываете мне великую честь, милорд, – однако в голосе сэра Эдвольда все еще звучало разочарование.

– Вы должны собрать всю информацию и разослать соглядатаев, чтобы они предупредили в случае опасности.

– Разумеется, лорд-протектор.

Лорд Олин Деслёр вдруг вспомнил о двух германьянцах, что ожидали аудиенции в приемной. Он вежливо извинился и, оставив губернатора, поспешил по галереям, увешанным знаменами, туда, где ждали его посланники. В обычное время он принял бы их в главном зале, но сегодня хотел как можно осторожнее расспросить, не связан ли их визит с возможным восстанием. И лучше это сделать без посторонних ушей рядом.

С плохо скрываемым отвращением он посмотрел на голое лицо одного из посланников. Второму, по крайней мере, хватило здравомыслия надеть маску.

Более воспитанный из двоих оказался огромным широкоплечим детиной, фигурой он напоминал барона Мелиадуса. Простая одежда путешественника, штаны из домотканой материи заправлены в такие же простые кожаные сапоги для верховой езды. Пустые ножны говорили о том, что он оставил меч у стражников. Плащ откинут на спину. В руках – бременская шляпа с широкими полями, на лице – простая тканевая маска.

Спутник его был намного стройнее, черные глубоко посаженные глаза сверкали на костлявом, похожем на череп лице, которое, честно говоря, и само по себе можно было принять за маску. Одетый во все черное, он тоже носил широкополую шляпу и выглядел скорее как писарь, чем как оруженосец достопочтенного господина. Они встали и поклонились, когда лорд Олин вошел в комнату. На гололицего лорд-протектор смотреть избегал и обращался лишь ко второму.

– Простите нас, лорд-протектор. Мы – германьянцы, состоим на службе протектора Мюнхейна. Мы ищем одну особу, которая представляет огромную угрозу для всей империи. Нам повелели найти ее и схватить. Есть вероятность, что она искала помощи в Миренбурге и сейчас живет среди рабочих промышленного района.

– Вряд ли, – пробормотал лорд Олин, заложив беспокойные руки за спину. В сложившейся ситуации он чувствовал себя еще менее уверенно. – Мы проверяем каждого рабочего, все они имеют множество причин хранить верность империи. Мы зависим от них. Самая важная работа империи делается именно здесь, в Миренбурге. Здесь мы строим и тестируем наши новейшие машины. Самые быстрые орнитоптеры, самое эффективное боевое оружие. Я сделал эту провинцию оружейным заводом империи! Мы не можем позволить даже последнему уборщику на фабрике стать предателем.

– Именно поэтому мы и прибыли сюда, лорд Олин, – вмешался тот, что не носил маски. – От Миренбурга, как вы верно заметили, зависит мощь империи. Благодаря вашей эффективности и необходимости разместить промышленную зону в центре империи, а не на ее окраинах, этот город стал самым важным в ней, если не считать самой Лондры.

Лорд Олин напыжился еще сильнее, когда подошел к окну, чтобы посмотреть на длинную дорогу, ведущую к парадным дверям на первом этаже прямо под ним.

– Я считаю, что мир в империи зависит от нас, от Миренбурга, – гордо произнес он. – Будьте уверены, господа: мы продолжим создавать машины с той же скоростью. На дулах наших новейших огненных пушек, на корпусах механических носорожцев и крыльях быстрейших в мире и смертельно опасных орнитоптеров стоит клеймо «Сделано в Миренбурге». Мы также производим взрывчатку и скоростные огнегазометы…

И все это он потеряет, если впадет в немилость короля-императора, сказал он себе. Его успех здесь даст ему возможность править внутри империи всей страной, поможет укрепить власть, обеспечить будущее своей семьи вне зависимости от спорных решений короля Хуона. А потом, подумал он, я уйду на покой. И если все сложится хорошо, какой-то менее удачливый аристократ будет изгнан из своего Приозерного имения, и эти земли переименуют в честь лорда Олина. Олина из Грасмера, подумал он. Это будет неплохо, особенно если ему позволят выбрать, кого из соперников изгнать.

– Вы считаете, что мы здесь в опасности? – спросил лорд Олин. – Потому что вскоре все начнут понимать, сколь важным центром империи является Миренбург?

– Именно этого и следует опасаться, – согласился гололицый. Его спутник прорычал что-то о «фокусе атаки» и «стратегиях терроризма».

– Сегодня же утром я собираюсь подняться в воздух. Лечу в Лондру поговорить с королем-императором и попросить у него дополнительные войска. Ваш доклад подкрепит мою просьбу.

– Значит, вы ничего не слышали о ребенке?

– Ничего, а кто он? Какой-нибудь оракул?

– Просто маленькая девочка, – сказал мужчина в маске, – но в ней течет древняя кровь. Можем ли мы попросить вас, милорд, предоставить в наше распоряжение солдат, пока вы будете находиться в Лондре? Они позволят нам продолжить поиски предателей и обнаружить местонахождение ребенка, которого повелел отыскать король-император. Кроме того, у нас имеются и другие обязанности, что подтверждают эти документы.

Лорд-протектор развернул официальный свиток, сломал печати на рекомендательных письмах. Двух германьянцев, верных слуг империи, звали Гейнор фон Минкт и Иоганнес Клостергейм. В важном послании из Куай Савоя, из штаба национальной секретной службы, сообщалось, что вокруг побежденного герцога Кельна и его союзников из Камарга сложилось что-то вроде культа. Предполагалось уничтожить мятежников, сбросив с орнитоптеров мощные бомбы на замок Брасс в заключительной битве, когда Мелиадус приведет войско против Хоукмуна. С помощью гранбретанских ученых-чародеев Мелиадус одержал решительную победу и провозгласил, что все страны Европы, от Эрина до Московии, от Скандии до Турки, теперь входят в состав империи.

– Ребенок хранит тайну, которая может привести нас к повстанцам, – сказал гололицый по имени Клостергейм.

– Девчонка, – добавил скрытый за маской Гейнор, – состоит в родстве с героем, который, по мнению этих людей, может победить империю.

Услышав это, лорд Олин рассмеялся. Восстание может, конечно, нарушить безмятежность империи, но мысль о поражении Гранбретани просто смехотворна! Они самая могущественная нация на Земле. Тем не менее он со всей серьезностью отнесся к их предупреждению.

– Я сообщу своему заместителю и велю оказать вам необходимую помощь в поисках, – пообещал Олин. – У меня срочное дело, по которому мне требуется отправиться в Лондру. Вы говорите, ребенок прячется в заводском районе?

– Так считают, милорд.

– Сделайте все, что считаете нужным. Но не мешайте производству. Если оно замедлится, вам придется отвечать за это перед королем-императором.

– Мы понимаем, милорд.

– Никаких остановок. Я настоятельно попрошу об этом моего заместителя, сэра Эдвольда Крайера. Вы будете отчитываться непосредственно перед ним. И с королем Хуоном я поговорю о вас. Он…

– Дело тайное, милорд. Оно связано с Куай Савоя.

– Разумеется. Общественность не должна знать. Здесь есть о чем беспокоиться. В последние девять месяцев производство орнитоптеров и боевых машин увеличилось, и количество обученных операторов тоже. Мы применяем модифицированную бразилианскую систему, наши паровые машины стали гораздо эффективнее. Один из гранбретанских ученых работает над мощной бомбой. Наши заводы самые передовые в мире. Мы также разрабатываем воздушный боевой крейсер – летающий броненосец – с пушками на борту. Эти модели будут приводиться в действие паровыми двигателями, они стреляют точнее и намного дальше. Заводы Миренбурга станут образцом для других, они начнут появляться по всей империи, пока наша мощь растет. Когда новые корабли поднимутся в воздух, никакие мятежники не смогут бросить нам вызов. А весь остальной мир будет трепетать при виде нашего флота в небе.

– Возможно, ребенок – часть заговора о саботаже на заводах, великий лорд, – произнес костлявый Клостергейм.

Лорда Олина мнение гололицего не интересовало, он не придал ему значения и обращался лишь ко второму, к Гейнору из Мюнхейна.

– У меня есть важное дело. Мой заместитель окажет вам всю необходимую помощь.

С этими словами он покинул комнату. Нужно было подготовиться. Олин решил, что благоразумнее будет находиться подальше от Миренбурга, если вдруг здесь вспыхнет мятеж. Его гарнизон легко подавит бунт, но это поддержит его точку зрения и покажет, что без его крепкой руки заводы Миренбурга в опасности. А в любых неудачах можно будет обвинить сэра Эдвольда. Он же тем временем постарается собрать сильную армию, чтобы подавить восстание и приписать успех себе одному.

Когда он ушел, германьянцы победно переглянулись. В их историю поверили. Губернатор поможет им обыскать город, чтобы найти Унну фон Бек, внучку крадущей сны. Они были уверены, что девочка и ее неуловимый родич окажутся в их руках, это лишь вопрос времени. И тогда они смогут провести последний кровавый ритуал, чтобы получить ту власть, к какой они давно стремятся. Жизнь ребенка – ключ к управлению мультивселенной. Ключ к вечности.

Два старинных союзника, отдававшие все силы для того, чтобы предотвратить судьбу, которой они так боялись, преисполнились решимости – больше никто и никогда не сможет угрожать им.

Глава девятая

Элрика забавляло, как поражен Ярослав Стредик, что его план удался. Сэр Эдвольд Крайер в состоянии транса остался в своем замке, стражу альбинос отправил обыскать лес. При желании Крайер мог выходить куда ему вздумается, но у него не осталось ни масок, ни большей части одежды, впрочем, как и воспоминаний и личности. А теперь и лорд Олин попался на крючок Элрика. Он улетел в Лондру на самом быстром и новом орнитоптере, собранном на одном из местных заводов. И поставил лжегубернатора во главе города. У Элрика теперь имелось предостаточно времени, чтобы найти свою правнучку без постороннего вмешательства.

– Все свободные стражники отправятся на ее поиски, – сказал Элрик. Когда он снял шлем, цвет его лица, достигнутый с помощью магии, не изменился. Он откусил кусочек фрукта и оглядел город. На востоке местоположение производственного района выдавали дым и искры из огромных труб. На западе виднелись купола и покатые крыши над рынками, где купцы раскладывали свой товар. На севере поднимались шпили храмов – жителям Миренбурга дозволялось обращаться к любым, даже самым странным богам, пока в святилище, построенном во славу короля-императора Хуона Бессмертного, священники возносили правителю хвалу и молитвы. Король Хуон не отказывал побежденным в праве прибегнуть к помощи любых абстрактных понятий, приносящих им утешение.

Жители Миренбурга не были слишком набожны, но после завоевания в храмах стало гораздо больше народа, чем прежде. Среди священников, жриц и прихожан было столько шпионов, что все прекрасно знали: храмы – не то место, где способен зародиться тайный бунт или заговор. С самой большой натяжкой невозможно было сказать, что Миренбург возмущен. После того как погибли или исчезли самые древние семьи, тут прагматично приняли тот факт, что Миренбург стал, как и прежде, провинциальным городом в составе империи. Даже кулаки, крестьяне-землевладельцы из сельских общин, согласились со властью Лондры и отнеслись к ней философски. Время от времени страну захватывали. Завоевателей оценивали скорее по размеру налогов, чем по каким-то другим критериям. А Гранбретань в прошлом году их даже немного снизила. Понятно, что в целом они были слишком высоки, да и законы суровы, но это давало и ощущение своего рода безопасности. Как и во всем мире, средний кулак ценил авторитарную стабильность выше свободы, с которой приходит и ответственность. Даже когда им выпадала возможность проголосовать, большинство фермеров, селян и ремесленников предпочитало видеть в вождях тех, кто откровенно демонстрировал силу, а не ум. Рабочие же имели другое мнение – они перестали ходить в храмы и между собой осуждали правительство, прятали ярость и гнев за разговорами о чести.

Стредик рассказал Элрику, что обитатели богатых кварталов на севере любят пожаловаться на Лондру, но восстание поддержат лишь в том случае, если кто-то их к этому подтолкнет. Элрик не собирался устраивать революцию, несмотря на то, что сказал лорду-протектору. Он решил: если его действия помогут скинуть завоевателей Миренбурга, он не расстроится. Но хотелось ему лишь одного – спасти Унну и убраться отсюда. Если Ярослав Стредик сможет воспользоваться моментом и организовать сопротивление, тем лучше. В неразберихе проще увезти девочку. Чтобы разыскать ее, он применял чары, это истощило его силы, а сыворотка, за которую в аптеке Брукгейта он незадолго до экспедиции отдал целую кучу золота, вскоре закончится.

– Мы начнем тщательные поиски, – сообщил он спутнику. – И сами их возглавим. Первый, кто найдет ее, получит награду – деньгами или чем-то другим, что пожелает. Но время ограничено. Настоящий сэр Эдвольд скоро придет в себя и начнет вспоминать, кто он такой, да и лорд Олин может к тому времени вернуться из Лондры с приказом, и он, возможно, не будет соответствовать нашим планам.

Ярослав Стредик понял, что Элрик имел в виду. Нужно использовать каждый час, который выторговал для него этот странный новый союзник. Стредика интересовали заводы. Он знал, что добровольцев лучше всего набирать из полных тихой ярости рабочих. Можно также привлечь к делу пилотов и обслуживающий персонал. И тогда на стороне восставших будут люди, умеющие управлять летающими машинами, и механики, знающие, как их ремонтировать. Заполучить боевую технику Стредик хотел так же сильно, как и освободить рабочих. Именно боевые машины, а не бесспорная жестокость командования или всепоглощающее желание добраться до земель и ресурсов, помогли Гранбретани завоевать их.

В тот же день, когда лорд Олин улетел в Лондру, Элрик из Мелнибонэ в шлеме, украденном у настоящего Эдвольда Крайера, потребовал, чтобы весь гарнизон города собрался на широкой Площади Торговцев Солью. Звенящим голосом он напомнил солдатам об их долге.

– За горами зреет серьезный заговор. Некоторые интриганы уже здесь, среди нас. Эти террористы и бунтовщики постараются сделать все, чтобы отвлечь нас от благородных целей. Они ненавидят нас за безопасность и свободу, которыми мы наслаждаемся. Они живут ради борьбы, мы же несем покой и умиротворение. Эти ростки зла нужно вырвать с корнем и уничтожить. Но нам не следует убивать их. Всех подозреваемых следует доставить в подземелья оранесианок святой Марии и святой Марии, и их допросят следователи, которых я лично назначу. Очень скоро они поделятся с нами нужной информацией. Тем временем ищите ребенка, о котором я вам говорил. Девочка должна остаться невредимой. Ее необходимо сразу же привести ко мне, в любое время, что бы вам ни говорили.

– А что насчет мальца, милорд? – поинтересовался какой-то капитан.

– Мальца?

– Германьянцы хотели, чтобы мы нашли и схватили какого-то парнишку. Юного альбиноса. Они дали четкие распоряжения. Если кто-то причинит ему вред или позволит сбежать, то будет подвергнут публичным пыткам, а затем казнен.

– Германьянцы? – Элрик еще не встречался с прибывшими. – Они перешли все границы, капитан. Если парень-альбинос найдется, сообщите мне и приведите его ко мне. Ни при каких обстоятельствах не отдавайте его германьянцам. Они превышают полномочия!

Он распустил стражников, и они, переговариваясь, разбились на группки. По тону было слышно, что они озадачены и даже в замешательстве. Но что-то подсказывало им: грядут важные события, и доведется поучаствовать в историческом моменте.

В квартире в Башне Мучеников неподалеку два «германьянца», Гейнор фон Минкт и Клостергейм, наблюдали за происходящим вне себя от ярости. По какому праву этот провинциальный выскочка отменил их приказ, хотя всего час назад они поздравляли друг друга с тем, что так легко обрели помощь благодаря подделанным за пару шиллингов документам и пособничеству могущественных заговорщиков из Лондры? Девчонка и мальчишка уже почти попали к ним в руки! Они угодили бы в темницу св. Марии и св. Марии (грозных оранесианок), и дальше было бы довольно просто вывести их оттуда и доставить в назначенное место. Но этот глупец нарушил все их планы!

– Похоже, мы выбрали не лучший момент для нашего маленького спектакля. – Гейнор наполнил кубок вином.

Герр Клостергейм медленно кивнул, позволив себе скривиться.

Поиски в фабричном районе начались на следующее утро. Солдаты из орденов Росомахи, Пса и Рыси обошли все жилища и собрали всех девочек, кому хотя бы немного подходило описание Унны, но ее саму так и не нашли. Матери рыдали, отцы стонали, когда детей выдирали у них из рук и внимательно изучали. Срывались дверцы буфетов и шкафов, все, что в них хранилось, вываливалось наружу. Поднимались доски пола, прочесывались чердаки и подвалы. Солдаты под присмотром мрачных командиров с жителями не церемонились. Разумеется, стражники не осмеливались причинить девочкам вред. Им описали, как они умрут, если прольется хотя бы капля крови Унны. По прошествии пяти дней заместитель лорда-протектора, однако, так и не получил добрых новостей.

Между тем разозленные германьянцы тайно проводили собственные поиски. Они так и не получили аудиенции у сэра Эдвольда, который, по всей вероятности, не желал их видеть. У них возникли некоторые подозрения на счет этого заместителя командора.

Когда же Гейнор потерял самообладание и потребовал, чтобы солдат отдал ему какую-то бедную, дрожащую девочку со светлыми волосами, капитан, назначенный сэром Эдвольдом руководить операцией в этот день, воспротивился и в раздражении поместил обоих германьянцев под арест. Элрик опасался, что его могут узнать по голосу, который постепенно приходил в норму, но он решил встретиться с ними лично. Германьянцы в окружении отряда городской стражи с высокомерным видом вошли в комнату для допросов.

Элрик изо всех сил старался скрыть свой настоящий голос. Он откинулся в кресле, наблюдая за ними через прорези в маске, и стучал унизанными перстнями пальцами в перчатках по подлокотникам, словно выказывая нетерпение.

– Что это? Предательство? – прорычал он.

Услышав его, Гейнор на мгновение нахмурился, и Элрик подумал, что его сейчас раскроют. Но фон Минкт заговорил спокойно, лишь несколько вопросительно.

– Лорд-протектор, у нас есть письма из Куай Савоя, службы короля-императора, что непосредственно отвечает за все вопросы безопасности внутри страны и за ее рубежами. В этих письмах вас просят… нет, вам приказывают, – надавил он голосом, – оказать нам всяческое содействие. Мы прилетели сюда за детьми, которых разыскивают ваши солдаты. Они играют важную роль в имперской безопасности, а ваши люди откровенно препятствуют нам. Хочу напомнить, сэр, что вы бросаете вызов самому королю-императору!

– Приказывают? – разъярился Элрик. Он был уверен, что документы поддельные. Зачем Хуону или дипломатической полиции отправлять этих двоих, у которых нет, насколько ему известно, никаких полномочий? – Приказывают?

Он притворился, что собирается отдать приказ своим людям. Элрик вел опасную игру, пытаясь обойти фон Минкта и Клостергейма, которые тоже действовали по собственному плану.

Клостергейм, от природы более дипломатичный, встал между ними.

– Заверяю вас, милорд, мы признаем ваши полномочия и обязанности.

И у нас нет намерений…

– Покажите мне документы!

Элрик заметил удивление в глубоко посаженных глазах Клостергейма. Неужели пуританин узнал его? Если его раскроют, это будет так невовремя…

– Они у нас в квартире, милорд.

– Прекрасно! Отведите этих людей в «Св. Марию и св. Марию», – скомандовал Элрик. – И обыщите их комнаты на предмет документов. Наш король-император придет в ярость, если мы не проявим должной осторожности в этом вопросе. Принесите документы мне, и я сам изучу их!

Гейнор фон Минкт взревел от негодования, но Клостергейм быстро успокоил его и повернулся к Элрику:

– Мы не будем спорить, лорд-протектор. Вы сами увидите, что документы подлинные. Мы оба лишь заботимся о безопасности империи.

– Надеюсь, что это так, герр Клостергейм.

И снова Элрик заметил искру подозрения во взгляде пуританина, словно тот почти узнал его голос. Элрик молча опустился в кресло, и охранники увели мужчин. Он выиграл немного времени, но не знал, как долго еще сможет участвовать в столь нетипичном для него маскараде.

Лорд Олин приближался к Лондре. Он летел на новейшем, самом быстром орнитоптере, похожем на огромного дракона; лязгали зелено-красно-сине-черные металлические крылья, приводимые в движение сложнейшими паровыми турбинами, которые оставляли за аппаратом серый дымный след. Пилот из Ордена Ворона сделал круг над Кройденским полем – не только для того, чтобы найти место для посадки, но и чтобы пассажир успел полюбоваться красотами. Оттуда мощный паровоз по блестящим стальным рельсам помчал лорда Олина в столицу. В Лондре, с ее мрачными базальтовыми зданиями в виде зверей и гротескных человеческих фигур, его ждал свирепый, воинственный барон Мелиадус, канцлер короля-императора Хуона.

От Кройдена уже были видны признаки столичного города – темно-зеленый туман клубился в воздухе над стеклянными башнями, а в них отражались угрюмые огни Лондры, где странно смешались чародейство и наука, почти забытые искусства Трагического тысячелетия, когда безумие и безрассудство умножились и едва не привели Землю на грань уничтожения.

Теперь же натурфилософы, алхимики и ученые магистры Лондры – все мечтали возродить потерянные искусства и открыть новые. День и ночь ее ремесленники создавали свои необычные творения, отливали металл и собирали конструкции из дерева и самоцветов, разрабатывали страшные устройства, боевые машины, доспехи, огненные копья. Все это рождалось в нелепых и причудливых мастерских, отражавших вдохновенное безумство аристократов в масках.

Лорд Олин, хорошо знакомый со столицей и королевским двором, но так и не привыкший к ним, вдруг ощутил укол ярости и понял, как сильно жалеет о том, что его отправили так далеко от дома. Доведется ли ему познать мирную жизнь в родных холмах? Что заставило его взрастить это болезненное пристрастие к жестокости, которой он не знал, пока не приехал сюда, чтобы обучиться реалиям управления Темной Империей?

Он уже сожалел о своей привычке к интригам, которые привели его сюда. Он не питал любви к барону Мелиадусу, к леди Флане (кузине короля-императора Хуона), к Тарагорму, Мастеру Дворца Времени, и к его коллеге, вечному заговорщику барону Боус-Юнге из Осфода, командору Ордена Змеи и главному ученому Лондры. Он подозревал их в предательстве, хотя не имел доказательств. Лорд Олин не признался бы в этом даже собственной тени, но король-император Хуон вызывал у него лишь отвращение, ибо говорил украденным голосом, существовал за счет украденной энергии – сморщенный гомункул в шаре, наполненном животворящей жидкостью. Длинный, словно у насекомого, язык служил ему руками, а желал король-император лишь одного – продлить свое существование, даже если ради этого пришлось бы высосать жизненные силы из всех континентов.

И вот он снова здесь, приведенный инстинктом выживания, так же изломан, как и те, кого он презирает, и трясется от страха, как любой другой придворный подхалим, и только сейчас до него дошло, как он себя ведет и как сильно себя за это ненавидит.

Пока двухэтажный парадный поезд из черной стали и хрома, приличествующий положению пассажира, нес лорда Олина к городу, тот всерьез размышлял, не вернуться ли назад. Но не существовало такого протокола, который позволил бы ему это сделать. Никто не знал, как исполнить это. Поезд шел без остановок до вокзала Лондры, станции «Блэр-Брэгг-Брэй», и там его наверняка уже поджидала стража при полном параде. Во время прибытия его должны принять со всеми почестями и гранбретанскими церемониями, положенными знатному лицу по статусу.

Поездом управлял человек в узорчатом шлеме Ордена Быка – члены этого ордена обычно работали на подобном транспорте. На другой стороне вагона, на верхнем и нижнем этажах, на сиденьях из бронзы и лакированного дуба устроилась приглашенная охрана из Ордена Пса и его собственного клана – Ордена Росомахи. Эти ордена всегда поставляли лучших воинов, способных защитить величие и благополучие Гранбретани. Их длинномордые маски излучали преданность и неунывающую стойкость. Красная бронза и медь блестели на их доспехах. Десяток воинов, барабанщик, три знаменосца с флагами своих орденов, имперским знаменем Гранбретани и штандартом лорда Олина: на разделенном на четыре части поле – гербы его Дома и его Ордена, а также звания и почести.

Напротив Олина сидел сенешаль короля-императора Хуона в зеленой ничего не выражающей маске Ордена Богомола. Если я начну вести себя подозрительно, подумал лорд Олин, то подпишу себе смертный приговор. Выбора нет, если хочешь выжить, придется доехать до города, войти в главный дворец и огромный тронный зал короля-императора Хуона. Затем со всеми почестями прошагать по залу с флагами всех пяти сотен провинций, что когда-то были независимыми странами, сквозь строй стражников, набранных из всех аристократических семей, кроме самых бедных. Простереться ниц перед великим Тронным Шаром – подвешенной над головой огромной сферой с амниотической жидкостью – и ждать, не соизволит ли король-император Хуон принять его.

Иногда даже барон Мелиадус ожидает час или больше, прежде чем явится король-император, пожелтевший зародыш с длинным быстрым языком, при помощи которого он управляет шаром.

Однако этим утром терпение лорду Олину не понадобилось. Шар ожил почти немедленно. С ним заговорил медоточивый голос бога.

– Ну что, мой лорд-виконт, какие новости вы привезли из Миренбурга, этой производственной жемчужины нашей государственной короны?

– Присматривать за нашими невероятными достижениями для меня большая честь, великий король-император. Я здесь, чтобы заверить вас, как всегда, что моя жизнь и верность принадлежат вам. В этой груди бьется посвященное сердце, которое заботится лишь о вашем благосостоянии и благосостоянии нашего великого народа, ибо они тождественны. Я приехал сюда потому, что мои подчиненные принесли мне сведения о том, что может нарушить покой вашей империи. Я бы не стал беспокоить вас, если бы вы не приказали мне докладывать лично вам, а не барону Мелиадусу. Величайший и самый преданный слуга Вашего Величества…

– Барон Мелиадус сейчас не во дворце. Он исполняет наши личные поручения. Так что увольте от этой пустой болтовни, лорд Олин.

– Благодарю вас, великий король-император.

– Вы проявили себя как добросовестный слуга, лорд Олин, и у нас нет причин полагать, что вы понапрасну тратите мое время…

– Я бы лучше умер, великий король-император.

– Тогда вам стоит поторопиться и рассказать мне, зачем вам нужны дополнительные войска, ведь вы наверняка прибыли сюда именно за этим.

– Планируется восстание, государь. Я уверен, что этого не случится. Бунтовщики утратят решимость, как только мы арестуем вождей, и численность их тут же сократится; должно быть, луна находится не в том поле, или жены их…

– Да-да, виконт Олин. Мы прекрасно осведомлены о том, что может привести к этому. Но мы удивлены, что провинция готовится оказать сопротивление. Разве мы не были с ней щедры, в отличие от Германьи или Трансильваньи?

– Весьма щедры, великий король. Вельденштайн – примерная провинция, что обеспечивает нас и сырьем, и крепкими рабочими. Именно поэтому Миренбург и стал местом для самого передового производства. Жители радуются налогам, почти таким же, как у нашего народа в Лондре. В последние пять лет урожаи в провинции стабильно растут, выросли и другие доходы, особенно благодаря торговле женщинами, чьи красота и сила всем известны, а также стеклянной и фарфоровой посудой. Местные кулаки никогда не были так довольны, как сейчас, и вряд ли представляют угрозу. Но губернатор провинции предупредил, что восстание уже началось, что в любой момент оно может разрастись, угрожая нашей доброй власти, особенно если придут армии с Востока, например, из Коммуназии. Несколько пунктов гелиографа уже уничтожили. Разумеется, мы разослали соглядатаев повсюду. Однако я решил, что будет разумно сообщить об этом Вашему Величеству и попросить прислать больше солдат и военной техники, чтобы мы могли задавить восстание в зародыше, прежде чем оно охватит нашу территорию. Нужно примерно наказать бунтовщиков.

Высокомерные блестящие глаза внимательно следили за лордом Олином сверху.

– Примерно, да. Благодаря своему расположению Вельденштайн играет важную роль в наших планах по защите границ. Мы бы не хотели, чтобы наши армии увязли здесь, в то время как силы Коммуназии нападут на более слабые фланги.

– Понимание стратегии у вашего величества, как всегда, на высоте.

– В настоящее время это не единственные беспорядки в нашей Империи. Мы начинаем подозревать о существовании конкретного плана. Барон Мелиадус отправился на место, чтобы изучить, насколько это вероятно. И другие лучшие умы Гранбретани работают над этой проблемой. Каким образом ваш человек узнал о заговоре?

– Ему рассказал гость, великий король-император; на него напали в Булгарских горах. Бандиты проговорились, что собираются участвовать в восстании против нас.

– Мы подумаем о вашей просьбе насчет дополнительного войска, лорд Олин, но должны напомнить: вы обязаны защитить наше производство любой ценой. Даже небольшой проступок может привести к самому серьезному наказанию.

– Я понимаю, государь. Миренбург стал важным городом в защите империи…

– Именно так. Вы родились для этого, лорд Олин. Вы должны сообщать вашему королю-императору все новости. Например, вы что-нибудь слышали о Среброкожем?

– Это имя мне незнакомо, великий король-император.

– Ага. А о Рунном посохе, к примеру?

– Рунном посохе, милорд? Я… я думал, наш лорд-протектор хранит его.

– Оказалось, это не то, что мы думали. У нас хранилась прекрасная подделка. Лишь несколько человек знакомы с настоящим артефактом. Мы поклонялись ему, отдавали честь, даже молились и приносили клятвы, но никто точно не знает, какова его истинная природа или форма. Некоторые верят, что это вообще не посох, а прекрасная золотая чаша или темно-зеленый камень, огромный изумруд. Так что, лорд Олин? Есть ли у вас какие-нибудь новости о нем?

– Я ничего такого не слышал, мой король.

– К вам прибыли два гостя из Германьи, не так ли?

– В самом деле, государь. Их послал Куай Савоя. С письмами с вашей печатью. Но я думал, вы отдали приказ не упоминать о том, что они должны сделать…

– Глупец, это фальшивки! – король неожиданно зашипел, как змея. – Мы предполагаем, что при Дворе появились предатели, и следим за ними.

Мы предполагаем, что они тоже ищут Рунный посох. Вы приказали обыскать их багаж и одежду? Почему их не обыскали? Неужели вы в Мирен – бурге стали так сентиментальны, милорд, что готовы обихаживать этих двух гололицых дикарей, как любимых псов?

– Великий король, но на свитках были нетронутые печати Куай Савоя!

– Даже несмотря на это, лорд Олин.

– Я умоляю вас о прощении, мой король-император. – Лорд Олин все еще лежал, распростершись на каменном полу. Он бы не смог унизиться больше, не переломав костей.

– Мы советуем вам, лорд Олин, по возвращении в Миренбург вести себя построже с варварами и им подобными. Вы сами сказали, насколько важен город для нашей безопасности и безмятежности.

– Я сейчас же вернусь и сделаю все как надо, государь.

– Чуть позже, лорд Олин. – Какая-то жуткая радость клубилась в странных, почти змеиных глазах короля Хуона. – Будем надеяться, ваш заместитель окажется более бдителен, чем вы! Я хочу, чтобы вы посовещались с бароном Бруном Даннинстритским, а до этого с бароном Боус-Юнге Осфодским. Они зададут вам конкретные вопросы. Гранбретань отблагодарит вас за быстро принятое решение принести весть лично нам. Будем надеяться, что вы окажетесь достаточно крепки, чтобы расплатиться за ошибки в сборе информации.

Посторонний наблюдатель мог бы поклясться, что в этот миг лорд Олин почти слился с каменными плитами пола. Из-под шлема раздался сдавленный стон.

Хватательный язык мелькнул и исчез, и в тот же миг Тронный Шар потух, лишь жуткие глаза все еще светились. А затем и они утонули во мраке, и все затихло.

Через несколько мгновений, поскольку больше ничего не происходило, лорд Олин встал. Было что-то неуместное в голове росомахи с ощеренной пастью, которая венчала это странно обмякшее тело, когда оно поднялось на ноги и нетвердой походкой направилось по длинному залу к дальним дверям. Под пристальным взором придворных подхалимов он вышел в приемную, затем в другую. Наконец оказался в комнате, отделанной обсидианом, с вырезанными человеческими фигурами и мистическими тварями из далекого прошлого Гранбретани.

Слуга в маске и ливрее Ордена Змеи подал ему знак. С глубоким поклоном провел он лорда к недавно установленному движущемуся тротуару, что быстро понес его по длинным коридорам дворца, мимо кабинетов на разных этажах, пока они не достигли апартаментов барона Боус-Юнге, чья репутация была отвратительна даже для Лондры. Изнутри доносились крики такого тембра и высоты, которые вызвали бы дрожь даже у самых искушенных придворных, привыкших к вою и стонам от боли, причиняемой изощреннейшими способами.

Ноги тряслись, во рту пересохло, глаза щипало, но лорд Олин не осмелился даже замешкаться. Он должен с готовностью принять любую судьбу, назначенную ему королем-императором Хуоном, иначе его ждет еще более суровое наказание. Если же он выдержит, есть вероятность, что ему удастся отправиться на покой, как и мечтал.

Из покоев барона доносилась смесь самых волнующих запахов и омерзительного зловония, от которого расстались бы с завтраком даже самые крепкие мужчины и женщины. Концентрированные газы сочились из-под низкой широкой арки, куда повел его слуга.

Барон Боус-Юнге вышел из-за лабораторного стола с пробирками и ретортами и тепло поздоровался с лордом Олином. Маска кобры на его плечах кивнула, а вслед за ней двинулся и сам барон, словно все эти церемонии замедляли его движения.

– Лорд Олин, какая честь для меня. Слышал, вы приехали доложить о проблемах в вашей провинции.

Лорд Олин начал заикаться:

– С-с-слухи, и только, лорд барон. Пос-с-смотрим, что будет дальше… э-э-э-э…

По традиции, в Лондре не упоминали о наказании, жутком публичном унижении, которое предстояло пережить лорду Олину.

Барон Боус-Юнге взял его под локоть и повел вдоль длинных столов с оборудованием, за которыми работали специально обученные рабы; многие из них были обезображены химикатами или какими-то другими силами, а некоторые, вероятно, даже не являлись людьми.

– Будем надеяться, это никак не связано с тревожными слухами о Рунном посохе и людях, что ищут древнее место, где он покоится, – пробормотал Боус-Юнге.

Но лорду Олину не хотелось, чтобы хоть кто-то знал то, что знает он. Он задавался вопросом: удалось бы ему избежать предстоящих пыток, если б он послал вместо себя в Лондру сэра Эдвольда? Он сожалел, что не сделал этого… и многого другого.

– Многие даже не верят, что Рунный посох существует, – продолжил Боус-Юнге, когда они покинули лабораторию и прошли в его заброшенные и неухоженные, но все-таки роскошные покои. – Хотя я тоже его ищу, мне и самому порой кажется, что его не существует. Я изучил все легенды о нем. – Зловещая зеленая маска барона Боус-Юнге склонилась набок. Жесткие старые глаза за ней смеялись. – Но то, что все эти слухи исходят из разных источников, кажется мне довольно пугающим совпадением. Империя борется за Порядок, за Равновесие, за силы справедливости и равенства. Такие вещи, как Рунный посох, – символы нашей империи. А в символах всегда есть определенная сила. Не сможем ли мы сами призвать Рунный посох в нашу реальность, потому что нуждаемся в нем?

– Конечно-конечно, – бормотал лорд Олин, думая лишь о предстоящих пытках.

- В конце концов наша религия состоит лишь из ритуалов и традиций.

Слова прошелестели почти неслышно, и лорд Олин почувствовал, что угодил в ловушку и сети опутывают его все туже.

– Мы поклоняемся нашему бессмертному королю-императору, барон Боус-Юнге!

– Разумеется, лорд Олин. А вы когда-нибудь клялись Рунным посохом?

Лорд Олин съежился в доспехах, словно испуганная крыса в клетке.

– Клялся? Нет… Да! Нет… Нет, конечно, нет… он слишком могуч…

– Именно. Если мы клянемся Рунным посохом, эта клятва связывает нас. Нельзя относиться к Рунному посоху легкомысленно.

Лорд Олин лихорадочно рылся в памяти, чтобы понять, относился ли он к Рунному посоху легкомысленно. Но ничего не мог вспомнить. Он покрылся испариной. Пот пропитал нижнее белье, побежал по канавкам шлема и нагрудника. Он начал раскисать. Под оскаленной мордой росомахи стало жарко, как в теплице.

– Именно! – провозгласил барон Боус-Юнге, сам ответив на свой вопрос. – Мой дорогой лорд Олин, я подозреваю, что кое-кто планирует получить власть над настоящим Рунным посохом и тем самым изменить историю нашего мира во времени и пространстве.

Лорд Олин все еще не мог произнести ничего внятного. Барона Боус-Юнге это, казалось, не смущало. Он спокойно обнял лорда Олина за плечи.

– Вам, вероятно, любопытно, отчего у меня возникли подобные подозрения? – Змеиная маска качнулась вправо, затем влево. – Интересно, вы когда-нибудь – когда читали или в путешествиях, в разговорах или даже во сне – слышали о некоем не совсем человеческом существе с красными глазами и белоснежной кожей, которого в этой части света знают как графа Зодиака?

– Г-г-г…

– Понимаю вас, то еще прозвище для древнего европейского преступника и жулика. В любом случае он, возможно, представляет серьезную угрозу. Некоторые считают, что Зодиак выдает себя за одного из этих германьянцев. Об этом упомянул оракул лорда Тарагорма. Вы уверены, что никогда не слышали о нем? А других его прозвищ? Красноглазый? Белый Волк? Среброкожий? Некоторые зовут его Элрик из Мелнибонэ.

Глава десятая

Обретя новую личность, Элрик из Мелнибонэ ощутил нервный трепет, какого не испытывал долгое время. Прошло много лет с тех пор, когда он мог позволить себе насладиться роскошью власти, что одновременно привлекала и расслабляла его. В конце концов он вырос в богатстве и, будучи императором страны, некоторое время воспринимал все это как должное.

Однако Унну так и не нашли, и Элрик понимал: его скоро разоблачат. Девочку искали каждый мужчина и каждая женщина, но безуспешно. Никто ее не видел и не слышал о ней. Возможно, таинственный мальчишка-альбинос отсюда уехал, но насчет Унны Элрик точно знал: она должна быть где-то здесь. Они с ученым Ри смогли определить, что она скрылась именно в этой версии Миренбурга. Если бы Элрик не был настолько уверен, он бы не стал разрабатывать столь сложный план. Теперь же он начинал опасаться, что чары его вскоре развеются и мстительные владыки империи разоблачат его.

Даже Ярослав Стредик, его соучастник, занервничал. Он боялся, что Элрик сообщит Владыкам Темной Империи о восстании, которое готовил Стредик. Зачем лишний раз злить Куай Савоя, сажая под замок двух «германьянцев»?

Элрик начинал подозревать, что все его догадки оказались неверны. Но почему тогда Клостергейм и фон Минкт тоже разыскивают девочку здесь? Их присутствие только подтверждало его предположения.

На четвертый день поисков, когда Элрик был близок к тому, чтобы отозвать людей, в заводском квартале кое-что произошло. Три орнитоптера взлетели с территории завода, бешено размахивая металлическими крыльями, и, поднявшись над крышами, начали стрелять по городу, целясь по губернаторскому кварталу и гарнизону. Солдаты успели открыть ответный огонь прежде, чем орнитоптеры неуклюже отлетели на расстояние и исчезли. Аппаратами управляли те самые рабочие, которые их и построили. Эти люди узнали о них все, наблюдая за работой мастеров.

Элрику такое развитие событий не понравилось. Он все еще выдавал себя за заместителя лорда-протектора, и теперь ему приходилось делать вид, что он принимает какие-то меры и наводит в заводском районе порядок. Он послал туда несколько отрядов с приказом арестовать директоров заводов. Когда солдаты прибыли на место, их встретили огнем, и отрядам пришлось отступить. Капитаны вернулись к Элрику, чтобы получить дополнительные распоряжения. Он сообщил, что все средства коммуникации захвачены бунтовщиками, и послал солдат на пункты гелиографа с приказом уничтожить их. Элрик выразил уверенность: постепенно восстание выдохнется само по себе.

На следующее утро восстание разрослось, распространившись и на другие районы города. Бунтовщики были вооружены и дисциплинированны. Элрик приказал солдатам идти в леса и холмы в поисках девочки. Он объяснил, что она является ключевым элементом защиты.

Элрик понимал: рано или поздно Темная Империя отомстит, – но хотел дать гражданам время захватить город, верил, что если девочка прячется, то она выйдет из укрытия, как только бунтовщики победят. На границу, к ближайшему сохранившемуся рабочему гелиографу, отправили гонца, чтобы он сообщил, что в Миренбурге все спокойно.

К этому времени повстанцы захватили пятьдесят орнитоптеров и новейшие боевые машины. Если Лондра нападет, то почти наверняка будет вынуждена отступить, пока в зону боев не придут дополнительные войска и военная техника.

Элрик в последний раз использовал свою краденую силу. Он послал солдат в поход на Мюнхейн под предлогом помощи братьям по оружию.

А еще приказал привести к нему двух германьянцев.

Первый приказ был исполнен, а второй – нет. Германьянцы исчезли. Их камера в тюрьме св. Марии и св. Марии оказалась пуста!

Элрик понял, в чем дело. Наверняка они обнаружили, что в этой части мультивселенной Унны нет.

Однако он решил узнать, куда же они делись. Пара примененных им заклинаний не дала никакой информации.

Наступило время искать свою правнучку в другом месте. Интуиция подсказывала ему: сейчас ей угрожает еще большая опасность.

Оставив во главе восстания юного князя Ярослава, он сбросил свою личину, снял шлем и доспехи и отправился в Глубокий город, чтобы найти проход к пути между мирами. Поиски приходилось начинать с самого начала.

Элрик начал осознавать, какие мощные силы задействованы в игре – силы сверхъестественные, куда более могущественные, чем два германьянца, Темная Империя или даже старая империя Мелнибонэ. Он подозревал, что это битва Порядка и Хаоса, и, хотя доказательства отсутствовали, был почти уверен: его правнучку и таинственного мальчишку каким-то образом избрали, чтобы с их помощью достичь власти. Внешне он хранил верность Хаосу, сражался на стороне Порядка и при этом ненавидел и то и другое. Слишком много ужасов свалилось на его любимых, пока одна сторона пыталась одолеть другую. Он не доверял никому из Высших Миров. Им не было дела до смертных, они просто использовали их в своей вечной борьбе за господство.

Элрик отлично знал, что мало кто из смертных может отвергнуть судьбу, уготованную ему Владыками Высших Миров. В своей борьбе, даже в тысячелетнем, самом долгом своем путешествии во сне, он очень редко достигал успеха. Несмотря на очевидные доказательства, всегда поддерживалась иллюзия свободной воли. Он подозревал, что даже наши самые сокровенные мысли и желания продиктованы предопределенным сценарием, в котором Порядок борется с Хаосом. И лучшее, на что мы можем надеяться, это лишь небольшая передышка в их вечной войне.

Элрику ничего не оставалось, как искать свою юную родственницу и пытаться спасти ее от тех ужасов, что могут выпасть на ее долю. Он погрозил кулаком богам и отправился на поиски лунных дорог, оставив молодого друга во главе могучей силы, которой предстояло столкнуться с печально известным военачальником Шенегаром Троттом и другими, столь же опасными полководцами Темной Империи. Возможно, Ярославу Стредику и не удастся победить захватчиков, но он подаст пример, и эта искра может разжечь революции по всей Европе.

Тем временем Дориан Хоукмун, герцог Кельнский, о чем не знали ни Элрик, ни барон Мелиадус, ни Клостергейм, ни кто-либо еще, вернулся в свою пещеру через два дня после того, как ушел на поиски еды. Герой Кельна, при всем своем мрачном опыте, все еще выглядел довольно хорошо; голубые глаза его стали свинцовыми, а в светлых волосах появились седые пряди, но он принес не самую плохую весть. В далеком Миренбурге, на расстоянии многих миль от подножья Булгарских гор, горожане восстали против Темной Империи.

Друг Хоукмуна, невысокий жилистый горец Оладан, отнесся к новости скептически, не веря в успех восстания. У Темной Империи слишком уж изощренное оружие. Он почесал рыжее волосатое пузо и покачал головой. Они попытались противостоять финальной мощной атаке на замок Брасс – и были повержены, хотя у них имелись башни и огненные копья. Лишь случайно защитникам замка удалось спрятаться в окружавших его болотах до того, как Мелиадус и его войско беспощадно уничтожили большую часть фламинго, рогатых лошадей и людей, оказавших сопротивление. Предполагалось, что живых не останется, гранбретанцы полностью разрушили сторожевые башни, старый город, все дома и сараи и пригнали новых поселенцев из Московитской степи, уповая на то, что после завоевания Камарга от города даже названия не останется. Вероятность того, что нескольким камаргским крестьянам все-таки удалось бежать, Мелиадуса не слишком встревожила. Они никогда не смогут собрать бойцов, как это сделал Дориан Хоукмун Кельнский. Его дочь Иссельду, единственную наследницу графа, Мелиадус вытащил из горевшего замка Брасс; в жены Мелиадусу она больше не годилась, так что он сделал ее рабыней, а потом она и вовсе исчезла. Наверняка ее убила в Лондре какая-нибудь другая рабыня из-за ревности к своему господину. Боженталь, поэт, тоже умер, как и остальные защитники – по крайней мере, так думал Мелиадус.

Но он ошибался. Юна Перссон лично побывала у выживших вскоре после того, как они сбежали в великий Славьянский лес, где прятались больше года, покуда не почувствовали, что можно безопасно двигаться дальше. Их приютил народ Оладана, горные разбойники.

Оладан не мог поверить новостям.

– Мелиадус или его представители быстро расправятся с восстанием. Оружие у них лучше, да и числом их задавят.

Хоукмун не был в этом так уверен. Его осведомитель, булгарин, услышал эту новость от славьянских купцов.

– По всей видимости, они захватили новые летающие машины и направили их против гранбретанцев.

– Что ж, – Оладан почесал волосатые рыжие руки, – до нас не в первые доходят подобные слухи. Если будем верить всему подряд…

Его широченная пасть захлопнулась. Хоукмун сказал, что в этот раз он все-таки склонен поверить.

– Похоже, многие, кого империя поставила вне закона, стягиваются в Миренбург, чтобы сражаться, пока еще есть возможность. Как только империя начнет одерживать верх, они тут же сбегут, ударят в другом месте, а затем снова исчезнут. Даже если на Лондру они никогда не нападут, то хоть стружку с империи снимут.

Герцог Кельнский трижды терпел поражение от Темной Империи, но боролся с людьми Хуона до конца, хотя так и не смог победить их.

Сильной загорелой рукой Хоукмун провел по седеющим светлым волосам. Он был хорош собой. Тусклый черный самоцвет на лбу украшал его еще больше. Хоукмун хмурился, размышляя об услышанном. Вся сила чародейской науки, которую он когда-то применял против Темной Империи, исчезла. У него остались лишь меч, доспехи и конь, чтобы воевать с Гранбретанью, пока два самых любимых в мире человека, его жена и тесть, спят в безопасности пещеры. Очень может быть, что они никогда так и не смогут до конца оправиться от перенесенных ужасов. Он жалел, что отказался принять помощь служителя Рунного посоха, Воина из гагата и золота, а ведь тот предсказывал, что его дар может дать им шанс одолеть Мелиадуса, когда тот поведет войско на Камарг. Но эта возможность осталась в прошлом, и Хоукмун слишком многое потерял. Хватит ли ему смелости рискнуть еще раз? Его жизнь не имела значения. Жизни любимых были для него главнее всего.

Герцог Кельнский вздохнул, взвешивая варианты.

Стоит ли ему поддержать граждан Миренбурга и крестьян Вельденштайна или же дождаться более подходящего момента? Но каковы шансы, что такой момент вообще наступит?

Когда он начал спускаться вглубь пещерной системы, снаружи раздался какой-то шум. Он подхватил огненное копье, спрятанное под кучей соломы. Из замка Брасс он смог вынести лишь это копье да зарядное устройство к нему. Хоукмун не смог довериться Воину из гагата-и-золота. Воин уже предал его при дворе Безумного бога, а затем вернулся в трудный момент, делая вид, что может помочь в борьбе с Мелиадусом. Но стоило ли отвергать его помощь? Не истолковал ли он намерения Воина неправильно? Смогли бы они изменить ситуацию, повернув ее против Мелиадуса, спасти сотни тысяч, а может, и миллионы жизней, если бы он принял эту помощь?

Он осторожно вернулся ко входу в пещеру. Неужели он снова призвал это странное существо? По пологим холмам к нему скакал человек, которого нельзя было спутать с кем-то другим. Доспехи сверкают гагатом и золотом, лицо, как всегда, скрыто шлемом. Именно то, что он отказывался открыть лицо, всегда вызывало подозрения у Хоукмуна. Так вели себя лишь в Темной Империи. И вот он снова появился, в самый трудный момент. Что ему нужно на этот раз?

Хоукмун горько улыбнулся. В эти дни все нужно подвергать сомнению.

Воин из гагата-и-золота может быть шпионом Темной Империи, хотя и выдает себя за их врага. Стоит ли вообще показывать Воину, что он здесь? Хоукмун пожал плечами. Очевидно же – Воин и так знает, где его искать. Значит, мог бы уже много раз предать выживших жителей Камарга.

Хоукмун вышел на залитую солнцем площадку, чтобы поприветствовать старого знакомого. Воин подъехал ближе, остановил мощного черного скакуна на несколько футов ниже и спешился. Оружие покоилось в ножнах. Обратился он, как всегда, обыденно.

– Доброе утро, герцог Дориан, – в низком голосе слышались тревожные нотки. – Рад видеть, что вы выжили после падения замка Брасс.

– Да уж, еле-еле. Возможно, выжили бы и другие, сэр Рыцарь, если бы я принял вашу помощь.

– Судьба есть судьба, герцог Дориан. Одна мелькнувшая мысль, одно скоропалительное решение, и мы могли оказаться в десятке разных ситуаций. Я всего лишь Рыцарь Равновесия. Кто знает, какие действия для нас лучше, а какие – нет?

– Я слышал, в древнем Миренбурге началось восстание.

– Я тоже это слышал.

– Именно поэтому вы здесь?

Воин из гагата-и-золота склонил голову, словно задумался.

– Возможно, это одна из причин. Да, вы угадали верно. Я, как вы, наверное, уже знаете, просто гонец. Я повинуюсь Равновесию и тем самым служу Рунному посоху.

– Рунному посоху? Этому мифическому артефакту? И что это за «Равновесие»? Еще одно волшебное устройство?

– Возможно, сэр. Во всяком случае, символ всей квазибесконечной мультивселенной.

– Значит, Добро сражается со Злом? Ясно и просто?

– Эта схватка не ясна и не проста. Полагаю, я здесь, чтобы помочь вам установить связь с Космическим Равновесием.

– Скажите… вы служили Гранбретани?

– В свое время, сэр.

Хоукмун начал отступать к пещере.

– Продажная шкура. Как я и подозревал!

– Если вам угодно. Но, как я сказал, не все так просто. Кроме того, вы же доверялись другим продажным шкурам. Д’Аверку, например…

Хоукмун знал, что рыцарь прав. Даже его самого некоторые считали перебежчиком.

– Служите ли вы тому, во что верите, сэр Воин?

– А вы, милорд? Или же воюете против того, во что не верите?

– Это одно и то же.

– Не всегда, герцог Дориан. Мультивселенная сложна. В ней существует множество оттенков значения. Множество сложностей. Мы оказываемся в миллионе различных ситуаций, и в каждой есть свои тонкости.

В одних мы – великие герои, в других – великие злодеи. В одних нас считают пророками, в других – глупцами. Можно ли назвать вас решительным человеком, раз вы отказались от моей помощи в замке Брасс и позволили Мелиадусу уничтожить вас, разрушить все, что вы любили?

Хоукмуну будто вонзили кинжал в живот. Он вздохнул.

– Вы предали нас. Вы украли кристалл, когда мы победили Безумного бога. О чем еще я должен был думать?

– Я не стану объяснять, о чем вам следовало думать. Но хочу заверить, что я здесь, чтобы помочь вам.

– Зачем вам помогать мне?

– Не по каким-то сентиментальным причинам, а потому, что это в интересах Равновесия.

– В чем его цель?

Тишина. Затем Воин из гагата-и-золота медленно ответил:

– Сохранить себя. Поддержать равновесие мира. Всех миров.

– Всех миров? А есть и другие?

– Почти бесконечное множество. Именно в один из других миров я и предлагал вам бежать.

Хоукмун склонил голову и задумался.

– Миры, где наша история идет по-другому? Где у Империи вообще нет власти?

– Так… и где эту власть смогли разбить или успешно ей противостоять.

– Где я принял вашу помощь в защите замка Брасс?

– Именно.

– И что там случилось?

– Много чего. Каждое событие становится источником множества других.

– Я победил?

– В некоторых случаях. Заплатив при этом огромную цену.

– Иссельда?

– В некоторых случаях. Я же сказал вам. Я не служу отдельным людям. Не могу. Служу лишь Рунному посоху – и посредством этого и Равновесию, которое определяет баланс сил. Баланс нарушается и восстанавливается, когда это необходимо. В одном мире вы спаситель, в другом – разрушитель. Теперь баланс необходим, его нужно восстановить. Но существуют те, кто хочет восстановить его и использовать, но не в интересах человечества, а своих личных злых интересах.

– Значит, Равновесие не является силой добра?

– Что такое «добро»? Рунный посох служит Равновесию. Некоторые верят, что это одно и то же. Эквилибрум. Форма справедливости, на которой основана вся справедливость.

– Мне как-то сказали, что справедливость должно создавать лишь усилиями человечества.

– Это другая форма справедливости. Она подвластна вашему контролю. Но лишь глупцы стремятся контролировать Равновесие или его составляющие. Сделать это возможно не более, чем человеку возможно управлять приливом или водоворотом. Или направлением, в каком Земля вращается вокруг Солнца.

Это сбило Хоукмуна с толку. Он был не интеллектуалом, а солдатом, стратегом. Большую часть жизни он провел не размышляя, а действуя. Но в глубине души понимал: отвергнув помощь Воина из гагата-и-золота, делу он не помог.

– Вы принесли мне кристалл?

– Кристалл раскалывается, и кристаллов становится много. Я привез вам часть кристалла.

Оладан, слышавший разговор, выполз из пещеры и поприветствовал Воина из гагата-и-золота, дружески помахав рукой. На его рыжей шерсти все еще были видны следы пожара, едва не поглотившего его и других, пока они бежали из замка Брасс по подземным тоннелям. Теперь же он двигался с такой резвостью, какой, как он боялся, у него больше не будет.

– А что этот кристалл делает, Воин? – спросил Оладан.

– Он дает своему хранителю возможность выходить из этого мира и попадать в другие. Он позволит в мгновение ока переместить целую армию с одного континента на другой. Он даст своему владельцу силу бросить вызов судьбе.

– Как тот амулет, призывавший помощь из других миров, который я потерял? – Хоукмун взял в руки осколок в форме пирамидки. – Мне понадобится помощь, если я буду снова биться с империей.

Воин выглядел удовлетворенным.

– Значит, вы отправитесь в Миренбург? Если вы возглавите их, есть шанс, что восстание пройдет успешно. Миренбург производит самые передовые орнитоптеры и оружие.

– Я спрошу, что думают об этом мои товарищи, – ответил ему Хоукмун. – У меня есть обязательства. Мы сильно пострадали при падении Камарга.

– Сочувствую вам, – ответил Воин, взбираясь в седло. – Я вернусь завтра, чтобы узнать ваше решение.

Хоукмун нахмурился и вернулся в пещеру, крепко сжимая в кулаке кусочек кристалла.

Глава одиннадцатая

Теперь Элрик окончательно убедился: девочки, которую он ищет в Миренбурге, где поспособствовал организации восстания, там нет. Он вернулся в первый Миренбург, тот, что существовал в одном и том же времени с домом в Инглетоне, где родители Унны с тревогой ожидали новостей. Отсюда он смог позвонить фон Бекам и узнал, что его дочь Уна тоже исчезла в Миддлмарше в поисках Унны.

Красота Миренбурга угасла во время коммунистического режима, но ему повезло почти не пострадать во время Второй мировой войны – нацисты проглотили его почти без борьбы, захватив Чехословакию. Два шпиля его главного кафедрального собора св. Марии и св. Марии продолжали возвышаться в центре города, построенного на двух холмах с рекой между ними.

Старый город разместился на восточном берегу, а новый – на западном. Громадные суровые памятники коммунистического градостроительства – безликие многоквартирные здания и заводские трубы – выросли над домами восемнадцатого и девятнадцатого веков, над поразительным смешением архитектурных стилей, включая постройки времен последнего расцвета Миренбурга. В начале века князь поручил самым великим архитекторам модерна, таким как Чарльз Ренни Макинтош, Шоу, Райт, Войси и Гауди, спроектировать новые муниципальные здания.

Повсюду ощущалась давящая атмосфера. Гражданская война затронула Вельденштайн. Как только было сброшено коммунистическое иго, между семьями со славянскими и немецкими корнями начались раздоры. В Советской империи и ее сателлитах время застыло в тридцатых. Развитие гражданских прав и радикальные изменения в народном сознании маргинализировали индивидуальность и культуру как средства разделения людей. И лишь в отдаленных районах мира они продолжали влиять на взгляды большинства.

Война длилась недолго. Вмешалась ООН с помощью фон Беков, служивших посредниками. Фон Беки желали добра Миренбургу, хотя их семьи не жили там уже много лет. Город пережил множество атак самых разных захватчиков, начиная от гуннов и заканчивая австрийцами и немцами, в последнее же время он пострадал от своего собственного народа. Все войны в постсоветских странах проходили так: древняя вражда вспоминалась, подогревалась теми, кто хотел лишь разделять и властвовать, и люди начинали сводить счеты. Наглядным примером стал промышленный Миренбург, ставший одним из самых продуктивных городов Советской империи, так как экспортировал «попп» – единственный автомобиль, способный соперничать с «фольксвагеном». Заводы города производили автомобили, авиационные детали, легкое вооружение. В наши дни он выпускал «форды» для местного рынка. Труд в Вельденштайне был дешевле, чем в Германии, а законы о загрязнении окружающей среды не так строги, так что и цену на автомобили назначали более выгодную. Огромные трубы днем и ночью извергали в небо черный дым и светящийся шлак, и древние дома за полсотню лет потемнели от копоти. Элрик знал этот город еще с четырнадцатого века, но в последний раз здесь так смердело в 1640 году, когда река пересохла и канализация наполнила русло до краев.

Элрик применил чародейские способности, чтобы оказаться здесь, и начинал верить, что Унна вернулась в свой мир – разумеется, если не погибла во время катастрофы в той реальности, где он побывал под землей.

Он был не рад, что на пути сюда ему пришлось бросить коня и одежду. О Самсоне, конечно, хорошо позаботятся в Му-Урии. Элрик никогда не чувствовал себя удобно в одежде нашего времени, поэтому часто надевал вечерний костюм, но тут по крайней мере не требовалось скрывать свой облик. Здесь он считался членом старинной правящей фамилии Миренбурга, и большинство жителей называли его «графом». Это, конечно, не означало, что они относятся к нему безо всякого подозрения. Здесь еще ходила местная легенда о Кармезинаугене, так как в ней упоминались самые сенсационные преступления, совершенные в Вельденштайне в девятнадцатом веке. Желтая пресса всегда вспоминала о нем в связи с этой легендой, так как считалось, что он мог пойти по стопам предка. Элрик не забыл, как давным-давно горожане гнались за ним по узким улочкам с факелами в руках, жаждая пустить ему кровь. В те дни меч был при нем, и иногда он выпускал его на волю и кормился их грубыми душами. Но в более поздние времена он нашел лекарства, которые укрепляли его. Сырая жизненная сила осталась лишь в воспоминаниях. Однако Элрика забавляло, как некоторые суеверные люди до сих пор откровенно побаивались его.

Но несмотря на то, что миренбуржцы знали его, никто не мог подсказать, где может находиться девочка.

– Мы были бы в курсе, граф Цкабернак, – говорили они, – если бы тут жила английская девочка без взрослых.

– А если бы она появилась тут в сопровождении отца или, скажем, пары дядюшек?

– Я бы знала. И другие тоже, – ответила толстушка, хозяйка пансиона, в котором он остановился. Она предложила ему оставить электронный адрес или номер телефона, когда он вернется в Англию, чтобы с ним могли связаться.

Но когда он начал интересоваться наличием рейсов из Мюнхена, кое-что случилось, и Элрик решил остаться. Он сидел в кафе неподалеку от пансиона и читал газету «Миренбург Цайтунг», случайно поднял взгляд и увидел высокого человека; тот торопливо перебегал через запруженную транспортом улицу Фернгассе и едва не попал под трамвай № 11. Элрик сразу же узнал в нем Клостергейма, которого запер в темницу в другом Миренбурге. Исполнившись тревоги, он немедленно бросился в погоню по улицам и переулкам, пока не оказался в старинном Квартале воров, где теперь обитали студенты и богема. Клостергейм исчез в дверях традиционного отеля «Распациан» и как раз заказал себе выпить в баре, когда Элрик вошел внутрь и сел в темном углу неподалеку от двери.

Если уж Клостергейм в этом мире, решил Элрик, есть шанс, что он тут в поисках Унны. Вполне вероятно, что Клостергейм сбежал из св. Марии и св. Марии и прибыл прямо сюда. А значит, девочка еще не в его руках. Наконец-то Элрик сможет узнать, зачем они с фон Минктом преследуют ребенка и почему происходят все эти страшные знамения.

Элрик решил поговорить с Клостергеймом, прежде чем снова упустит его. Он медленно поднялся и подошел туда, где худой мужчина расплачивался за кружку темного пива.

– Доброе утро, герр Клостергейм.

Клостергейм обернулся, но не выглядел удивленным.

– Доброе утро, граф. Я слышал, что вы снова здесь. Ушли на покой и бросили… э-э-э… «шоу-бизнес»?

– История моей семьи тесно связана с этим городом. Я сентиментален, вот и приезжаю сюда, когда могу. А вы, герр Клостергейм? У вас тут какие-то церковные дела?

Клостергейму это, похоже, понравилось.

– Что-то вроде, да.

– Кажется, я упустил вас в Инглетоне.

Элрик ни слова не сказал о том, как они пытались обмануть друг друга в ином Миренбурге.

– Необычное совпадение. Как и сегодня.

– Вы разыскивали внучку моей дочери, насколько я понимаю.

– Думали, она поможет нам найти легкий путь в Миддлмарш.

– Раньше это вам всегда удавалось, герр Клостергейм.

– В последнее время мои способности ограничены. – Худощавый бросил на него кислый, но странно насмешливый взгляд.

– Надеюсь, вы сообщите ее родителям, когда найдете девочку, – сказал Элрик. – Я говорил с ними вчера. Они, естественно, беспокоятся.

– Естественно.

Серые губы коснулись темного пива.

Элрик видел, что Клостергейм напрягся, блеск его темных глаз в глубоких глазницах лица-черепа стал жестче, он бы с радостью убил собеседника, если бы на то нашелся способ или повод. Но здесь этому бывшему священнику и нежити приходилось вести себя в рамках приличий. Клостергейм с нетерпением поглядел на дверь, как раз в тот миг, когда в бар вошел и поприветствовал его крупный мужчина. Разумеется, это был Гейнор фон Минкт.

Упорствующий в своих заблуждениях нацист преследовал Элрика на протяжении всего тысячелетнего сна, с одиннадцатого века, и теперь ухмылялся, глядя на него сверху вниз с яростью дикого зверя, готового растерзать добычу. Он огрызнулся, когда Элрик предложил угостить его выпивкой. Напряжение между ними тремя ощущалось такое, что бармен отошел к управляющему, который обслуживал посетителя в другом конце стойки, и что-то прошептал ему на ухо. Элрик увидел, как тот взял мобильный телефон и положил его в задний карман брюк, готовый в любой момент вызвать полицию.

Гейнор фон Минкт тоже заметил.

– Возможно, нам стоит поговорить в другом месте, – сказал он. – Вы не против встретиться позже, князь Элрик?

– Где предлагаете встретиться? – развеселился альбинос. Он часто впадал в беззаботное настроение, когда шестое чувство предупреждало его об опасности.

– Как насчет Механического сада? Знаете это место? Оно поразительное. Там есть небольшая кофейня возле Стального фонтана.

– В четыре часа вас устроит?

Элрик надеялся, что получится выудить из Гейнора дополнительную информацию. Тот был настолько высокомерен, что мог случайно выдать свои секреты.

– В четыре идеально.

Гейнор не желал публичного унижения, поэтому руки не подал, но улыбнулся своей тонкой неприятной улыбкой, когда повернулся к Клостергейму.

Знаменитый Механический сад Миренбурга был местом популярным, а потому безопасным. Убедившись, что за ним не следят, Элрик вернулся в пансион. Там он вооружился потертым черным девятимиллиметровым автоматическим вальтером. Эти двое с радостью убьют его, если подвернется возможность. Он пообедал в «Вьенгаттене», написал и отправил в Стокгольм до востребования короткое письмо миссис Перссон. Эта привычка появилась у него, когда они познакомились в начале двадцатого века и стали добрыми друзьями – а может быть, и любовниками, миссис Перссон никогда не рассказывала о личной жизни.

Механический сад, творение футуриста Фиорелло Де Баццанно, открылся в двадцатые. Во времена коммунистов он продолжал функционировать, хотя и пришел в упадок. Сад в стиле футурист-деко напоминал о времени, когда эстетику определяли машины. Парк на дальнем берегу реки занимал огромную территорию, ее наполняли механические люди, деревья, цветы и животные; некоторые из них, вроде блестящего тираннозавра, были поистине чудовищны. Главное место в парке занимала громадная радостно улыбающаяся голова из автомобильных запчастей; она закатывала глаза и одобрительно кивала. Все приводилось в движение системой шестеренок, рычагов, ремней и колес. Большинство аттракционов работало на электричестве, хотя имелись и паровые. Парк напоминал замысловатую ярмарку с чертовым колесом, каруселями, автодромом и всевозможными горками, хотя они и не являлись главными развлечениями. Все здесь было механическим, включая старомодные автоматы, кофейню и сувенирную лавку, где большие роботы-продавцы разговаривали с покупателями с помощью готовых записей и выдавали сдачу после того, как им в рот вкладывали купюры.

На фоне старинных шпилей, куполов, крыш и башен Миренбурга мир шестеренок, рычагов и двигателей в стиле ар-деко, представленный в Механическом саду, выглядел необычайно эксцентрично. Огромные шестерни, похожие на лица, вспыхивали и улыбались. Гигантские руки из железных прутьев и поршней махали над головой. Прозрачный солнечный свет отражался от стали, бронзы и жести, механический орган играл польки и вальсы Штрауса.

В этот час в парке в основном прогуливались парочки – они выглядели так, словно приходят сюда уже много лет. У Стального фонтана Элрик купил чашку кофе с молоком и ромовое пирожное и направился к зеленым столикам с видом на лужайку, которая спускалась к реке. Вскоре появился Клостергейм в черном тренче и шляпе с широкими полями. Руки он держал в карманах. Гейнор пришел следом, облаченный в пальто-реглан в «елочку» и тирольскую шляпу с пером. Из-под пальто выглядывал темно-зеленый твидовый костюм. Мужчины подошли к автомату и вернулись с кофе. Длинная костлявая рука Клостергейма потянулась к сахарнице и начала бросать в стаканчик кубики рафинада. Фон Минкт пил кофе без сахара.

– Это место, похоже, совсем не меняется. Я помню, как впервые побывал здесь. Сад только открылся. Муссолини как раз тогда завершил поход на Рим, и король попросил его стать премьер-министром. Чудесные дни, полные оптимизма. Быстро проходят золотые годы! Как вам пирожное, князь Элрик?

Элрик положил тонкую белую руку с длинными пальцами на металлическую решетку стола.

– Вы, кажется, намекали, что хотели поговорить о пропавшей девочке, – ответил он.

– Мой дорогой князь, вы определенно любите сразу переходить к делу. Мне это нравится.

– Полагаю, вы не нашли ее. – Алые глаза сузились, полуприкрытые веками. – Думаете, она где-то здесь?

– Вы слишком много полагаете, мой дорогой князь, – сказал Клостергейм. – А что, если и мы тоже заботимся лишь о безопасности юной дамы? Учитывая то, что она, без сомнения, доверяет вам, мы подумали, что она может найтись, поскольку…

– В самом деле? – Элрик откинулся на спинку стула. Потер подбородок. Все это его, похоже, забавляло. – Значит, вы гнались за ней по Миддлмаршу, чтобы обеспечить ее безопасность? И вы думаете, я на это поведусь?

– Гнались? – воскликнул Клостергейм. – Это слишком сильно сказано!

– Я пришел сюда предупредить вас, чтобы вы перестали ее преследовать.

Фон Минкт неожиданно встрепенулся:

– Вы несправедливы к нам, князь Элрик.

– Возможно. – Элрик не собирался делиться с ними информацией. – Значит, вы надеялись найти ее здесь. И хотели использовать меня как наживку, чтобы выманить ее из убежища!

– Нам сообщили, что мы можем найти ее в отеле «Распациан», вот и все. Но стало ясно, что она никогда не появлялась в этом месте. Он сказал, что девочка у лиса.

– Он? Кто вас информировал?

– Один тип в черно-желтых доспехах. Имени он не сообщил.

– И где вы с ним встретились?

– Мы заблудились на лунных дорогах – мы не слишком сильны в подобных путешествиях, – и он помог нам.

Элрик знал о Воине из гагата-и-золота. Их пути пересекались раз или два к взаимной пользе. Но почему Воин поделился информацией с врагами Элрика?

– А он не сообщил, где ее точно можно найти?

– Сказал искать ее на колесе. – Клостергейм указал на колесо обозрения. – Вы не знаете, что она там может делать? Мы по очереди следили за колесом почти все последнее время.

Элрик им не поверил. Фон Минкт и Клостергейм наверняка лгали ему. Он ничего не ответил. Надеялся выудить у них еще что-нибудь. Вне всяких сомнений, они так же надеялись на него. Не доев пирожное, Элрик допил кофе и встал.

– Желаю приятного вечера, господа.

Они растерялись. Они ожидали извлечь выгоду из этой встречи.

Элрик оставил их перешептываться. Из Механического сада он выходил расстроенным. Неужели он упустил какие-то важные подсказки о местонахождении девочки? Оглянувшись, он с удивлением увидел, как Клостергейм и фон Минкт платят и проходят через турникет колеса обозрения. Неужели думают найти Унну в одной из кабинок, после того как прождали столько часов? Может, ему все-таки следует пойти за ними?

Нет. Они явно в таком же отчаянии, как и он. Но все-таки Элрик немного подождал, наблюдая за ними. Через какое-то время они показались у выхода. Одни.

Элрик призвал на помощь свое чародейское зрение и вгляделся в пространство вокруг колеса. Воздух дрожал. Элрику показалось, что он видит какие-то фигуры, возможно, даже очертания иных городов. Оглядевшись, он понял, что только колесо обозрения обладало таким необычным свойством. Наверняка оно играло некую роль в этой загадке. Но неужели оно настолько завладеет его умом, что Элрик, как и его враги, станет следить за ним неделями?

Парк закрывался в пять, работники в форме и на велосипедах дули в свистки и выпроваживали посетителей. Вечером парк снова откроется: в старом кинотеатре будут крутить кино.

Элрик вернулся в пансион. Он неосознанно чувствовал, что случилось с Унной и почему Клостергейм с фон Минктом находятся здесь. Ничего конкретного, но интуиция подсказывала ему: что-то тут не так.

Что-то, что не спасет Унну, потому что эти двое действуют исходя из ошибочной идеи. Она все еще в смертельной опасности. Проблема с тем, чтобы найти ее и доставить в безопасное место, так и не решилась. Переодеваясь к ужину, Элрик признался, что задача оказалась сложной, и внутренне усмехнулся. Он повязал галстук-бабочку, расправил его, подтянул рукава и снова стал тем денди, что когда-то, в Прекрасную эпоху, одарял своим присутствием бульвары Миренбурга и Парижа. Он был знаком с половиной величайших поэтов и художников тех времен. Все живописцы мечтали написать его портрет, но он позволил это лишь Сардженту. Теперь картина висела в неких апартаментах на площади Спортинг-клаб в Лондоне и никогда не выставлялась публично. Однажды она мелькнула в «Татлере» за 18 июля 1902 года, на фото студии художника. С портрета смотрел мужчина ничуть не старше сегодняшнего Элрика, да и одет он был почти точно так же – в вечерний костюм изумительного кроя.

В этом костюме он однажды отправился в город. Но его нельзя было найти ни на вечерах, где собирались самые богатые и могущественные люди, ни в многочисленных бульварных кафе, которыми славился Миренбург, пока война не прервала его вечную погоню за удовольствиями. Иногда его видели на мощеных улочках Глубокого города, а порой даже замечали, как он карабкается в узком простенке меж стоящими рядом домами, чтобы легко и привычно пробраться по крышам.

Но те славные деньки миновали, подумал Элрик, усмехнувшись над самим собой. Сегодня вечером он будет ужинать как обычный человек, у «Лессора» на Иеронимусгассе.

А затем, возможно, снова посетит Механический сад – после закрытия.

Ему снился сон. На этот раз он руководил армией, воюющей против могущественного врага. Все создания Гранбретани собрались идти на него войной, но он в своем зеркальном шлеме послал отряды в атаку. И он был Корумом, чужаком Корумом из Вадхага, который восстал против мерзких Фой Миоре – холодного народа из лимба… И он был Эрикёзе, бедным Эрикёзе, который вел элдренов, чтобы они победили его народ, людей… И он был Улриком Скарсолом, князем Южного льда, который в отчаянии рыдал над своей судьбой – владеть Черным мечом, защищать или уничтожать Космическое Равновесие. Ах, где же Танелорн, милый Танелорн? Разве он не побывал там хотя бы раз? Разве он не помнит то ощущение полной умиротворенности, целостности духа и счастья, что посещает лишь тех, кто претерпел много страданий?

– Слишком долго я нес свое бремя, слишком долго платил за великое преступление Эрикёзе… – сказано было его голосом, но не его губы складывали слова, другие губы, нечеловеческие. – Я должен отдохнуть. Я должен отдохнуть…

А затем снова появилось лицо, неописуемо злобное, неуверенное лицо, темное. Или отчаянное? Его ли это лицо? Неужели у него такое лицо?

Ах, как мучительно!

Знакомые ему армии маршировали в одну сторону и в другую. Знакомые ему клинки поднимались и обрушивались вниз. Знакомые лица кричали и гибли, тела истекали кровью… Знакомая кровь…

Танелорн? Разве я не заслужил умиротворения Танелорна?

Еще нет, Воитель. Еще нет…

Несправедливо, что мне одному приходится так страдать!

Ты страдаешь не один. Все человечество страдает с тобой.

Это несправедливо!

Тогда восстанови справедливость!

Я не могу. Я всего лишь человек.

Ты – Воитель. Ты – Вечный Воитель.

Я всего лишь человеческое существо. Мужчина. Женщина.

Ты – единственный Воитель.

Я – Элрик! Я – Улрик! Я – Эрикёзе! Я – Корум! Я – Хоукмун! Меня слишком много. Слишком много!

Ты один.

И теперь во сне (если это был сон) он ощутил краткий миг умиротворения, достиг просветления, которое не выразить словами. Он – один.

А затем все исчезло, и он снова стал многими. Он кричал, лежа в постели, умолял о покое.

И казалось, что голос его эхом проносится по городу и весь Миренбург слышал его печаль и рыдал вместе с ним.

Глава двенадцатая

Я не совсем поняла, что точно произошло, после того как севастократора застрелили и пошел дождь, кроме того, что лорд Реньяр, лейтенант Фроменталь и князь Лобковиц оставили беседку и побежали за мной вместе с Уной. Пока я пыталась забраться повыше, индейцы какатанава (внезапно ожившие) закричали, издав, как я поняла, боевой клич, и в это время яркий серебристый свет разлился над озером, куда упали ослепленные фон Минкт и Клостергейм.

Затем вдалеке раздался жуткий рев, и дождь хлынул еще сильнее. Уна подняла меня и усадила к себе на плечи. Все кричали. Неожиданно стало тихо, полнейшая тишина. Я оглянулась. Беседка, какатанава, севастократор, стража – все застыли, словно время снова остановилось. Но Уна спешила, это заклятье не повлияло на нас. Я увидела, как пантера бежит впереди других, прокладывая путь по узким улицам Миренбурга. Весь город застыл. Мы пробежали через ворота и, обгоняя лунный свет, бросились к холмам над городом. И лишь когда башни Миренбурга остались далеко внизу, Уна остановилась и спустила меня со спины.

Нелепая мысль, будто Уна и есть пантера, тут же пропала. Но я все еще подозревала, что между ними гораздо более тесная связь, чем кажется.

Под нами появился шар из золотого огня, сквозь косые струи дождя он приближался к парящему серебристому огненному шару. Они оба дрожали в воздухе, словно прощупывали друг друга. Шары стали больше, ярче и одновременно плотнее, но не касались друг друга, а потом в одно мгновение слились и стали единым целым – радужкой цвета грязной меди.

– Останься здесь! – крикнула Уна сквозь шум дождя и бросилась обратно в сторону города.

– Не оставляй меня! – крикнула я в ответ. Махнув рукой, она побежала к зловещему глазу, который становился все больше, по мере того как она приближалась. Уна исчезла в воротах, я беспокойно ждала ее, смотрела, как звезды и искры опускаются на крыши, трубы и шпили города Осенних Звезд. А затем шар стал красным, словно светящийся уголек, и рухнул к земле.

Неужели герр Клемент Шнук применил магические чары, как и обещал? Или тут происходит что-то другое, то, что затеяли фон Минкт с Клостергеймом? Я нервничала, но продолжала ждать. Вдруг я услышала шум воды. Посмотрела вниз сквозь свет звезд и увидела блеск реки – она поднималась с ужасающей скоростью. Она так заворожила меня, что я не могла двинуться с места. А затем появилась пантера и толкнула меня носом. Влажным и теплым, как у обычной домашней кошки. Кажется, она хотела, чтобы я последовала за ней. Я неохотно развернулась и полезла выше. Вода уже вышла из берегов и разливалась по улицам города. Я услышала далекие крики, когда остатки огненного шара снова упали на Глубокий город, туда, где, по моим расчетам, находилась таверна «Распациан». Теперь я точно знала: это действует магия герра Шнука. У меня появилось неприятное ощущение, что заклинания сработали не так, как задумывалось, и Шнук погиб от собственной магии. Скольких из моих друзей он забрал с собой? Наверное, его заклинание столкнулось с другими, которые тоже сработали этой ночью. Я понимала, что вижу настоящую катастрофу. Всем жителям Миренбурга угрожала серьезная опасность.

Наконец Уна снова встала рядом, из темноты вышли ее индейцы, лорд Реньяр, князь Лобковиц и лейтенант Фроменталь.

– Мне надо вернуться, – сказала я. – Я обещала.

– Будем надеяться, большинство выживет, – устало произнесла Уна. – У нас всего несколько минут до того, как нас проглотит эта штуковина… Проклятые чародеи-дилетанты!

Конечно же, она имела в виду Шнука.

Но я должна была вернуться, чтобы спасти Онрика. Я что-то бормотала. Настаивала. Пыталась убедить, чтобы они меня отпустили.

Уна продолжала говорить со мной тихо и спокойно, но внимание ее было сосредоточено на чем-то другом. Оставалось надеяться, что мальчишка спасся от потопа. В конце концов рабочие на заводе ценили его и уважали.

– Нужно держаться вместе, – настаивала Уна. Остальные согласились. Она повернулась к какатанава и заговорила с ними на их языке.

Я попыталась в последний раз:

– Но там мальчик. Он такой же, как ты, Уна. И как месье Зодиак!

Она и правда меня не слышала.

– Мы мало что можем. Наши приятели наверняка продолжат нас преследовать. Думаю, все это устроили они.

Меня замутило, когда я увидела, как вода заливает город. И теперь уже четко слышала возгласы, вопли и крики испуганных животных. Уна снова что-то сказала индейцам какатанава.

Я не могла повернуться к погибающему в потопе городу спиной. Там внизу остались мои друзья. Когда я сказала об этом князю Лобковицу, он положил руку на мое плечо и крепко сжал его. Я посмотрела в его добрые печальные глаза.

– То, что нам предстоит сделать, гораздо важнее, чем судьба этих несчастных, моя дорогая. Мы должны уходить отсюда как можно скорее. Нужно думать о большем благе.

– А я думала, Онрик тоже достоин большего блага, – сказала я.

– Как? – Уна нахмурилась. – Какое имя ты назвала?

– Онрик. Альбинос. Выглядит так же, как и ты. Работает на заводе, там, внизу. Теперь наверняка без работы останется.

Мне надоело, что никто меня не слушал.

– На заводе?

– Такое место, где делают сталь. Все там такое раскаленное добела… или докрасна.

Она обернулась и посмотрела на тонущий Миренбург. Некоторые из заводских труб все еще дымили, но было понятно, что вода погасила огонь, залила топки.

– Он примерно моего возраста? – спросила она странным голосом.

Лорд Реньяр подошел к нам прежде, чем я успела ответить на ее непонятный вопрос.

– Луна, – пробормотал он и посмотрел наверх.

Сердце мое забилось еще быстрее: несмотря на дождь, светила яркая синяя луна. Ее тусклый голубоватый свет омывал каменистый ландшафт впереди.

Позади, на дороге внизу, мы увидели людей и животных, они в панике выбегали из ближних городских ворот и устремлялись вверх по холмам. Мы продолжили шагать по каменистой тропинке, мои друзья пытались забраться как можно выше, потому что вода все еще прибывала.

Уна время от времени проклинала мага-недоучку Клемента Шнука. Я понимала, что сегодня столкнулись разные виды магии и ни к чему хорошему это не привело.

– Мы не знаем, как высоко поднимется река, – сказала Уна. – Но, насколько я представляю, не намного. Тем не менее нужно подняться в горы, если получится. Они используют против нас ртуть.

Я понятия не имела, о чем она говорит, и снова чуть не расплакалась, представив, как мой новый друг-альбинос утонул на заводе после того, как я пообещала спасти его.

– Мы идем домой? – спросила я.

– Сразу же, как только сможем, милая, – пробормотала моя бабушка.

– Похоже, мы потеряли дорогу. – Лорд Реньяр с тоской смотрел на затопленный город.

Мне стало его жаль. Все его люди остались там, всё, что он любил, в том числе и его драгоценная библиотека. По крайней мере, мой дом еще был цел. Так я думала.

Осенние Звезды появились над городом, складываясь в узор вокруг светящейся синей луны. Я попыталась взглянуть на небо, чтобы увидеть, где они начинаются и где заканчиваются, но так и не поняла. Сосредоточилась на разрыве в черных тучах, который, казалось, был создан льющимся светом.

Мокрые, жалкие и уставшие, мы всю ночь продолжали идти и к рассвету добрались до гор. И только тогда Уна дала знак, что мы можем остановиться и укрыться в сосновом бору, пока они с какатанава раздобудут еду. Князь Лобковиц и лейтенант Фроменталь развели костер. Лорд Реньяр, определенно подавленный, большую часть ночи негромко беседовал с Уной. Он опустился на замшелый валун. Я устроилась рядом. Он, кажется, обрадовался.

– Что происходит, лорд Реньяр? – спросила я. – Уверена, ваши люди смогли спастись. Они очень находчивые. Вряд ли многие пострадали.

– Некоторые наверняка спаслись. А возможно, и все. С обратной стороны потоп еще хуже. В зеркальном городе. В нижнем мире. А наша тропа пролегала между мирами.

Он, похоже, не видел то, что видела я, но я все-таки ему поверила.

– А что случилось?

– Столкновение чар, почти наверняка. Эти люди, которые вас разыскивают, не знают пощады. Они готовы рискнуть жизнью любого, чтобы схватить вас. Но никто не ожидал, что они попытаются выгнать вас с Уной из города, применив водную магию. Все пошло не так, когда их заклинание столкнулось с заклинанием Клемента Шнука. Результат вы видели сами.

– И что за заклинание применил Шнук?

– Заклинание времени с элементами заклинаний огня и воды, чтобы выпустить нас и отвлечь тех, кто нас схватил. Когда одновременно применяются разные чары – всегда страдают люди, – вздохнул он. – И больше всех – невиновные. Если бы я был на свободе, то предотвратил бы беду.

– А есть ли где-то другой… ну, знаете… другой мир, куда бы вы могли пойти, где все примерно так же, как здесь?

– Я ведь в каком-то смысле чудовище, моя дорогая. Мало таких мест, где меня примут. Либо я отправлюсь искать легендарный Танелорн, либо вернусь в Му-Урию к офф-му, которые ценят мое общество.

– А куда мы сейчас идем?

– Пытаемся найти новый проход на лунные дороги, жестокие кровожадные чары фон Минкта перекрыли для нас старый.

– И что всем этим людям от меня нужно, лорд Реньяр?

– Они думают, вы можете привести их к тому, что они ищут.

– А что это?

– В культуре, предшествующей эпохе Просвещения, это назвали бы властью над Богом и Сатаной. Как ни называй, но именно этого и жаждут фон Минкт и Клостергейм. Власти. Неограниченной власти. Власти над всеми мирами вселенной. Князь Лобковиц зовет ее мультивселенной, то есть всеми версиями всех миров.

– Я знаю, что это значит, – сказала я. – Я прочла много комиксов, и мой папа выписывает «Американский научный журнал». Их миллиарды.

– Миллиарды миллиардов. Мы называем это квазибесконечностью, потому что, хоть число их и не бесконечно, точное количество мы никогда не узнаем.

– Зачем им столько власти?

– Как я и сказал, они хотят соперничать с Богом и Сатаной.

Вся моя семья и большинство наших друзей не были особенно религиозны, так что идеи насчет Бога и Сатаны меня позабавили.

– А разве Сатана сам этим не занимается? – спросила я.

– Раньше так и было, – серьезно ответил лорд Реньяр. – Но Сатана больше не хочет соперничать с Богом. Он пытался помириться с ним. Но это примирение идет вразрез с интересами наших врагов. Они, так сказать, желают взять на себя обязанности, которые Сатана отверг. Вернуть все мироздание в состояние войны космических масштабов.

– Значит, если они получат то, чего желают, то смогут править бесконечным числом миров и вершить зло?

– Они не называют это злом. Они верят в идеальную вселенную, такую, где их приоритеты стоят во главе угла. Это практически невозможно понять. Может, кто-нибудь и способен понять их. Но они не такие, как мы. Они не сомневаются в себе. Они верят, будто то, что лучше для них, лучше и для всех остальных. Для всего. По крайней мере, они считают, что все «нормальные» люди желают сделать то, что лучше для фон Минкта и Клостергейма. А тех, кто с ними не согласен или сопротивляется, надо просто перевоспитать или уничтожить. И если они обретут Божью власть, то смогут сделать мироздание таким, как считают нужным.

– Несмотря на то, что его создал Бог?

– Несмотря на это.

– Да они с ума сошли! – сказала я.

Лорд Реньяр засмеялся.

– Устами младенца… Как я вам завидую!

Мне показалось, он произнес это чересчур снисходительно.

– Так как вы собираетесь с ними разобраться?

– Мы можем лишь противостоять им. Настолько эффективно, насколько это возможно. И защищать тех, кому они хотят навредить.

– Но каким образом я могу дать им такую власть? – я озадачилась еще больше, чем прежде. – Я же просто маленькая девочка.

– Но весьма отважная и умная, – галантно произнес он. Мне захотелось обнять его.

– И все же?

– Нам нужно понять, что в вас есть такого, – тихо сказал он. – Мы знаем, что в этом замешаны Меч, Камень и две чаши. Все эти вещи называются «объектами силы».

Уна с индейцами вернулись из леса. Они принесли с собой дичь. У лорда Реньяра слюнки потекли.

– А вот и завтрак, – сказал он. – Можно ли мою порцию недожарить немного?

Я вдруг поняла, что тоже ужасно проголодалась.

После завтрака мы собрались и отправились дальше по холмам. Казалось, будто я снова в Йоркшире. Я наслаждалась запахом вереска, блеском известняка на солнце, прохладной тенью леса. Высоко над нами парили охотящиеся ястребы. Очень часто на пути попадались ручьи и лужайки, заросшие дикими цветами. Я начала надеяться, что мы возвращаемся домой.

Но от этой мысли пришлось отказаться, как только мы дошли до исхоженной дороги и увидели старомодную карету, запряженную шестеркой черных лошадей. Она неслась на опасной скорости, извозчик бил кнутом и кричал изо всех сил. Я узнала герб на дверце. Он принадлежал севастократору, должно быть, карета приехала из Миренбурга. Она пролетела так быстро, что мы не успели ни остановить ее, ни заметить, кто в ней сидит. Если это были Клостергейм с фон Минктом, они наверняка увидели нас. Князь Лобковиц нахмурился.

– Эта дорога ведет в Мюнхейн, – сказал он.

– Как быстро они доберутся до города? – спросил лейтенант Фроменталь.

– Через три дня, если достанут свежих лошадей.

– Мы должны последовать за ними?

– Конечно, нет, – отрезала Уна. – Прежде всего мы должны защитить ребенка. И лишь сделав это, мы сможем нарушить их планы.

– Так в какую сторону нам теперь идти?

Она колебалась.

– Я не знаю, но нам нужно добраться домой, пока не случилось что-нибудь похуже.

– Я тоже так считаю, – заявила я.

Один индеец какатанава, который убегал вперед, чтобы разведать дорогу по другую сторону холма, торопливо вернулся. Он быстро сказал что-то Уне, и она недоверчиво покачала головой. Затем взрослые бросились за индейцем. Я побежала за ними.

Мы стояли на вершине холма, глядя на живописную долину, где бежала речка и паслись коровы. Среди зарослей бузины и боярышника стоял дом.

Взрослые не знали, что это за дом. А я знала. И лорд Реньяр тоже. Он положил большую теплую лапу мне на плечо. Видимо, понял, как я напугана. Дом был точно таким же, как и тот, с которым я «познакомилась» в Миренбурге. Из-за закрытых ставен казалось, что он спит.

– Возможно, это хорошая новость, – пробормотал лис. – Миссис Дом вам не враг.

Интонации его были утешающие, но я поняла, что он так же озадачен, как и я.

– Но как он… она… добралась сюда? – спросила я.

– Ну, во-первых, можно предположить, что строители возвели не один такой дом, мадемуазель, – ласково ответил лис, словно хотел подготовить меня к возможному разочарованию.

– Нет, это она, – сказала я. – Те же окна, двери, ставни, черепица, трубы. Та же штукатурка на стенах. Это ее лицо.

– Ее? – Князь Лобковиц смотрел на дом вместе с нами. – Лицо?

Лейтенант Фроменталь потер свой выдающийся подбородок.

– Я тоже всегда думал, что у домов есть лица, – усмехнулся он, радуясь своему богатому воображению. – Какие мы все-таки дети, правда?

– Я и есть ребенок, – отозвалась я. – А у этого дома есть лицо. Это миссис Дом, я уверена.

– Миссис Дом? – Уна свела брови, словно пыталась что-то вспомнить. Она остановила индейцев. Высокие мужчины с бронзовой кожей тихо переговаривались и смеялись. Они удивились не меньше нашего, когда обнаружили в пустынной местности такой старый добротный дом.

– Миссис Дом, если это действительно она, – моя старинная подруга, – объяснил лорд Реньяр. – Наша маленькая мадемуазель тоже с ней познакомилась.

– Это она упомянула о Посохе и Камне, – добавила я. – И о слепом мальчике рассказала. Правда, очень расплывчато, но я уверена, что она говорила именно о нем. Поэтому я и задавала вам все эти вопросы.

– Вы познакомились с этой дамой в доме? – поинтересовался крупный легионер. Он нахмурился, не совсем понимая, о чем идет речь.

– Нет, – терпеливо ответил князь Лобковиц. – Вы же имеете в виду сам дом, так ведь, мисс Унна?

– Именно так, – сказала я. – Это то, что я помню.

Пока мы подходили к строению, миссис Дом открыла глаза.

Это произвело почти комический эффект на моих друзей, не считая лорда Реньяра. Они едва не попадали от удивления. Дверь, служившая миссис Дом ртом, задвигалась. Ее низкий голос эхом разносился по долине.

– А! Рада видеть, что ты в безопасности, детка. Ты спаслась от потопа, как и я. А ведь я знала, что моим старым косточкам придется переехать на новое место, но не думала, что так скоро и тем более из-за угрозы потопа. Жаль тех, у кого подвалы. С лордом Реньяром мы, разумеется, знакомы, а вот с остальными я не имела такого удовольствия.

Заикаясь, как и в первый раз, я представила ей моих друзей. Все, включая какатанава, вежливо ответили на приветствие.

– Гм-м, – протянула миссис Дом, дымчатыми глазами посмотрев на Уну. – Это и есть знаменитая дочь крадущей сны. Слышала, вы ушли на покой.

– Я тоже так думала, сударыня, – ответила Уна. – Но обстоятельства диктуют…

– Можете не объяснять дальше. Обстоятельства почти всегда диктуют, что нам делать. Я понимаю. А что насчет тебя, детка? – она обратила внимание на меня. – Ты пока не нашла Посох или Меч?

– Пока нет, мадам.

– А слепого мальчика?

– Почти, но… – я покачала головой. – Я нашла его, но потом снова потеряла.

Она вздохнула.

– Время подходит к концу. К концу! Ты должна постараться.

Я начала улыбаться. Миссис Дом мне нравилась теперь гораздо больше, чем в Миренбурге. Непонятно почему.

– Я не знаю как.

– Дитя мое, иногда надо подтолкнуть Судьбу в нужном направлении.

– И вы знаете, в каком направлении, мадам?

– Полагаю, да. У меня есть опыт в подобных делах. Правда, я не уверена, что это именно то самое направление. Куда вы теперь собираетесь?

Этот диалог поразил почти всех из нашей компании. Я попыталась объяснить, но призналась, что понятия не имею, куда мы идем. А потом добавила:

– Видите ли, мы убежали из Миренбурга, как и вы, и точно не знаем, куда идти. Я бы, конечно, хотела попасть домой как можно скорее…

– Наш проход оказался перекрыт из-за потопа, – сказала Уна. – Вы, видимо, считаете, что нам следовало найти Посох?

– Посох сам себя защищает. В этом его суть. Если он был в Миренбурге, когда случился потоп, то теперь его там нет.

Какатанава уселись в ряд и с огромным уважением внимали речам миссис Дом, князь Лобковиц выглядел озадаченным, лейтенант Фроменталь задумчиво скалился – они словно пытались найти логическое объяснение этому феномену.

С вершины холма раздался знакомый голос. Обернувшись, мы увидели силуэты герра Клостергейма и Гейнора фон Минкта, за ними стояла небольшая армия головорезов. Смуглокожие мужчины в шляпах с широкими полями, с патронташами на груди и в огромных сапогах явно были горными бандитами, так что нам даже не понадобилось разглядывать их пистолеты и мушкеты, чтобы понять, кто это. Они выстроились по обе стороны долины и медленно обступали нас, пока мы беседовали с миссис Дом.

– Надеюсь, вы заметили, что мы вас окружили, – провозгласил фон Минкт с издевкой в голосе. – Будет неприятно, если вы решите сопротивляться и при этом пострадает юная леди.

– Какая же я дура, – процедила Уна сквозь зубы. Она оглядела долину от края до края, но так и не нашла подходящего укрытия. – Следовало догадаться, что они позовут кого-нибудь на помощь и вернутся, после того как увидели нас на дороге.

По ее команде какатанава поднялись и окружили меня. Князь Лобковиц, лорд Реньяр и лейтенант Фроменталь схватились за оружие.

– Кровопролитие излишне.

Фон Минкт и Клостергейм уже восседали на крупных конях и медленно двигались к нам вниз по склону.

Уна прошептала мне на ухо:

– У тебя есть шанс, если ты как-то заберешься в… дом. Это возможно?

Миссис Дом за спиной тихо произнесла:

– Возможно, у вас всех появится шанс, если вы войдете внутрь. Дверь открыта. Вам лишь нужно сделать шаг.

Мгновение я размышляла о последствиях. Затем попятилась к ее рту, ее двери, и одним прыжком очутилась внутри. В темном коридоре было прохладно, но яркие обои с цветочками успокаивали, хотя тут и было сыровато, словно у кого-то в горле. Остальные тоже быстро зашли внутрь следом за мной. В конце коридора я увидела другую дверь. Еще пара шагов, и я оказалась в хорошо обставленной гостиной. Обои Уильяма Морриса роскошных оттенков на стенах, большие удобные кресла с цветочной викторианской обивкой, прекрасный старинный диван, набитый конским волосом, такой же расцветки, что и кресла, и даже фикус в горшке. Ковры, тоже в цветочек, устилали пол и лестницу, терявшуюся в уютной полутьме. Вскоре ко мне присоединились Уна, озадаченные индейцы и трое моих друзей.

– Весьма необычно. – Князь Лобковиц прошелся по мягкому пружинистому ковру и приоткрыл темные бархатные шторы, чтобы поглядеть на наших преследователей. Они все еще стояли снаружи. Явно так и не могли решить, что им предпринять. Все как один выглядели обескураженными.

– В последнее время гостей я принимаю нечасто, – неизвестно откуда проговорила миссис Дом. – У людей плохие манеры, и они бывают склонны к разрушению. Но, полагаю, в данных обстоятельствах у меня нет выбора. Вам лучше уйти через заднюю дверь, как только представится возможность.

Разбойники снаружи осторожно приближались к дому. Клостергейм и фон Минкт стояли с пистолетами в руках и смотрели на окна.

Внезапно все изменилось. Пейзаж остался почти прежним, а наши враги вдруг исчезли, и заросли кустов тоже выглядели немного иначе.

– Давненько я ничего такого не делала, – произнесла миссис Дом. – Боюсь, вам придется простить меня, если я ошиблась.

Кажется, я почти услышала, как она хихикает.

Пейзаж изменился опять. И еще раз. Появились деревья и кусты. Скалы поменяли расположение.

– Понятия не имею, куда я направляюсь, дорогуша, – раздался возбужденный голос миссис Дом откуда-то с крыши. – Но мне показалось, что лучше не дожидаться, пока эти дикари ворвутся внутрь. Насилие всегда было мне не по душе. Да и ремонтом заниматься не хочется.

И снова снаружи все изменилось.

– Она перемещается по мультивселенной, – прошептал князь Лобковиц. – Она несет нас в безопасное место.

– Мы идем домой, миссис Дом? – спросила я.

– Мы бежим от опасности, дорогуша, – ответила она. – Ничего другого я сейчас пообещать не могу.

– Мы благодарны вам, – произнесла Уна. – Не скажете ли вы, где мы сейчас?

– Должна признаться, передвигаясь, я не задумываюсь о направлении. Просто лечу сквозь время и пространство. Я всегда так делаю, если мне что-то угрожает. Но, поверьте, я приведу вас чуть ближе к слепому мальчику. Это подсказывает мне седьмое чувство.

Друзья мои явно разочаровались, хотя и почувствовали облегчение, что нам больше ничего не грозит.

– Через заднюю дверь, – напомнила миссис Дом, когда мы собрались уходить. – Приходится осторожничать. Никогда не знаешь, кто за тобой следит.

– Задняя дверь ведет в прошлое, а входная – в будущее? – спросил любопытный лейтенант Фроменталь.

– Довольно часто, – ответила миссис Дом. – До свиданья. Надеюсь, все будет хорошо. Продолжай искать слепого мальчика. Он будет ждать тебя, дорогуша.

Некоторые уже вышли наружу.

– А где мне искать его? – спросила я.

– Там же, где ты его уже нашла. Там, где слепые мальчики работают.

Услышав о слепом мальчике, мои друзья встрепенулись. Обменялись многозначительными взглядами. Они были одновременно озадачены и взволнованы.

– Я пыталась вам рассказать, – вздохнула я.

Князь Лобковиц открыл рот, словно начал что-то говорить, но затем передумал. Вместо этого он издал долгий тяжелый вздох. Положил руку на мое плечо.

Солнце садилось за холмы. В багровом свете, широко расправив крылья, парили большие птицы, похожие на журавлей. Становилось прохладнее.

Позади миссис Дом рос густой зеленый лес. Я неохотно покинула ее странные объятия и шагнула за дверь. Она скрипнула, когда я уходила, охнула, почти как человек. Осторожно мы ступили в тихий сумрак деревьев, цепочкой следуя друг за другом. Я снова оглянулась, но миссис Дом уже исчезла из виду. Она спасла нас от злейших врагов, и в глубине души я чувствовала: больше она не сможет нам помочь.

Глава тринадцатая

Стемнело задолго до того, как Уна решила, что можно остановиться и устроиться на ночлег. В котомках какатанава нашлось достаточно дичи, поэтому мы отлично подкрепились перед тем, как лечь спать. Я свернулась калачиком подле лорда Реньяра – он снял свой расшитый камзол, жилетку и рубашку и позволил мне зарыться в теплый рыжий мех. Ничего мягче я прежде не знала! В эту ночь я спала лучше всего с тех самых пор, как оказалась под землей.

Мы проснулись утром от запаха костра и жареного мяса. Я расслабилась и была уверена, что обязательно увижу маму с папой. Лапы лорда Реньяра защищали и согревали меня, а от его тихого дыхания я снова ощутила себя малышкой. Я улыбалась всем, и даже молчаливые суровые какатанава улыбались мне в ответ.

Мы разбили лагерь на склоне холма, рядом с родником, который бил из земли и по камням сбегал вниз в долину. Деревья шелестели свежей летней листвой, а весь склон холма раскрасили голубые, желтые, красные и фиолетовые цветы, словно яркую карту. Не думаю, что раньше я когда-либо видела столько цветов в одном месте. В долине отбрасывали рассветные тени темно-зеленые дубы и кедры. Как только встало солнце, бледно-голубое небо вспыхнуло золотом, а над головой парил одинокий ястреб, пугая дроздов, ворон и вьюрков. Настоящая идиллия, сказочная страна. Полное ощущение безопасности.

Князь Лобковиц что-то насвистывал, одеваясь. Лейтенант Фроменталь застегивал потрепанный мундир и сиял от удовольствия после купания в холодной реке.

– Теперь нам нужно понять, – сказала Уна, – где мы находимся, а затем попытаться найти какой-нибудь город, чтобы сориентироваться.

– Мы можем быть в любом месте мультивселенной, – произнес лейтенант Фроменталь. – Даже в мире, где совершенно нет людей. Возможно, нам самим придется стать родоначальниками человечества…

Лорд Реньяр заметил, что у него это вряд ли получится. К несчастью, ему пришлось оставить одну из лучших библиотек Европы, где хранились первые издания – с автографами! – книг известнейших энциклопедистов. Он, конечно, не мог вспомнить все, что они написали, выучил наизусть лишь Корнеля и несколько коротких работ Вольтера. Лейтенант Фроменталь признался, что лорд Реньяр самый начитанный джентльмен из всех, кого он встречал.

– Вы будете рассказывать нашим детям все, что знаете!

– Вообще-то я имел в виду… – начал лорд Реньяр, но тут Уна прервала их фантазии, сообщив, что собирается хранить верность супругу, а я и вовсе слишком мала, чтобы выйти замуж. Так что в данных обстоятельствах лучше не тратить время на пустые разговоры, а сосредоточиться на том, чтобы найти человеческое поселение!

Вскоре мы снова вышли в путь. Из-за того, что ноги мои были слишком коротки, меня удостоили особой привилегии – какатанава и другие мужчины несли меня на спине, а Уна, держа лук наготове, бежала впереди, прокладывая путь.

Вскоре она обнаружила хорошую покрытую щебенкой дорогу, что означало, что мы в двадцать первом веке – или по крайней мере в конце двадцатого. Я снова начала выискивать признаки цивилизации. Мы остановились на обочине, чтобы перекусить, надеясь, что дорога выведет нас на основную магистраль.

Когда мы собирались снова отправиться в путь, вдруг раздались рев, лязг и шипение, да такие громкие, что чуть барабанные перепонки не полопались. Мы быстро побежали к валунам, чтобы укрыться за ними. Над горизонтом летел самый странный самолет из всех, что я видела. Пролетая над нами, он бил огромными крыльями по воздуху, за ним оставался след из пепла и окалины с запахом серы, и я сразу вспомнила старомодный паровоз, на котором мы с семьей прокатились из Сиэтла в Карлайл на мой прошлый день рождения. Машина напоминала гигантскую птицу с клювом из меди и стали и лязгала металлическими перьями, выкрашенными в зеленый, желтый и красный. Размером она была с огромный реактивный самолет, широкие крылья поднимались и опускались, так что нисходящий поток едва не размазал нас по земле!

Я успела разглядеть пилотов в кабине. Очки-консервы и маски делали их тоже похожими на птиц. Самолет пролетел очень низко и скрылся за ближайшими холмами на северо-востоке.

– Это орнитоптер! – радостно воскликнул лейтенант Фроменталь. – Неужели они в самом деле летают на паровом двигателе? Такие посудины раньше никогда не работали. Считалось, что невозможно решить проблему соотношения веса и мощности. Вам знакомы изобретения Леонардо?

– Похоже, что на паровом, – согласился князь Лобковиц и взглянул на Уну. – Насколько знаю, лишь одна культура в мультивселенной смогла успешно воспользоваться паром и древней наукой, чтобы создать работающий орнитоптер…

– Темная Империя, – озабоченно пробормотала Уна и вздохнула. – Империя Гранбретань. Из огня да в полымя.

– Темная Империя? – заинтересовался лейтенант Фроменталь, взгляд его темных глаз обращался то к одному, то к другому. – Великая Бретань? Британия?

– В этом мире, – заметил князь Лобковиц, – Лондон, вернее Лондра, является столицей империи зла.

Лейтенант Фроменталь промолчал, но на лице его промелькнуло выражение странного удовлетворения.

– А как они сюда попали? – спросила я.

– Думаю, вопрос в том, как сюда попали мы, – ответила Уна.

– Я никогда не оказывался в этом мире случайно, – настороженно отозвался князь Лобковиц. – Тем не менее с историей этой конкретной культуры мне приходилось встречаться чаще, чем с другими. Вероятно, здесь они все-таки научились на своих ошибках.

– Будем надеяться и постараемся сделать все возможное. Орнитоптер еще не означает, что Гранбретань правит в этой части мира. По крайней мере, мы знаем, что находимся в Европе! – Уна явно была чем-то озабочена, но старалась не пугать меня. – У нас больше шансов найти тех, кто сможет нам помочь. Помните: Темная Империя возникла после Трагического тысячелетия. А до него люди имели знаний больше, чем любая другая культура.

– Мудрость короля-императора Хуона и его чародеев-ученых извращенная, – пробормотал князь Лобковиц. – Они безумны, жестоки, глупы и неприятны. Да к тому же печально известны садистскими наклонностями. Они пытают население всех провинций до смерти. И пытки у них весьма изощренные.

Он посмотрел на меня и, кажется, пожалел о том, что сказал.

– Князь! – Лорд Реньяр многозначительно посмотрел на него и легонько кивнул в мою сторону. Меня раздирало беспокойство и одновременно любопытство. Нужно признаться, в животе все скрутилось узлом. С другой стороны, я не перепугалась так сильно, как они ожидали. Пройдя через испытания, я уже была готова даже к такому. В то же время я и вообразить не могла, насколько злыми, по-настоящему злыми могут быть люди.

В эту ночь мы развели небольшой костер и потушили его, как только приготовили ужин. Утром доедим холодные остатки, когда какатанава уйдут на охоту и разведку.

На рассвете над нами с уханьем и лязганьем низко пролетел орнитоптер, оставляя дымный след. Посреди равнины прятаться от машины было некуда. На этот раз он сделал круг и снова исчез за кромкой холмов.

Мы могли лишь идти вперед. Какатанава были начеку, держа наготове луки и стрелы. Уна объяснила, что пока это лишь мера предосторожности и особой опасности нет. Однако если мы забредем на земли побежденной Гранбретанью провинции, они могут воспринять это как угрозу и попытаются нас устранить.

Чуть позже мы получили ответы на все наши вопросы. Увидели, как в небо взлетели еще два летательных аппарата и напали на тот, что мы видели раньше. Пулеметы застрекотали, расплескивая огонь по фюзеляжу. Пилотов, защищенных прозрачным колпаком, вероятно, не задело, и они продолжали маневр. Два новых самолета, лязгая крыльями и рокоча двигателями, маневрировали хуже, чем первый, и он быстро опередил их и посылал выстрел за выстрелом в их бронированные корпуса, пока один из них не накренился, а затем торопливо опустился на землю. Увидев это, второй аппарат развернулся и неровными рывками отлетел подальше. Первый с ревом приземлился на каменистый склон, струя клубящегося пара стелилась по земле. Аппарат медленно перевернулся, перекатился вбок. Его роторы и крылья бешено хлопали, пока наконец с треском не отвалились. Металл скрежетал и стонал, а затем вся конструкция вспыхнула, словно факел.

Столкновения было не миновать, и Лобковиц закричал, чтобы мы отбежали назад и пригнулись к земле. Мы едва успели спрыгнуть в неглубокую яму, когда аппарат взорвался и фрагменты раскаленного докрасна металла дождем осыпались на нас. Мундир Фроменталя загорелся, но огонь быстро потушили. Запахло жженой шерстью. Лорд Реньяр захлопал лапой по бедру.

Неподалеку от нас пошла на посадку машина-победитель. Мы гадали, почему они сражались друг с другом. Вместо того чтобы убежать, мы решили подождать и посмотреть, что произойдет дальше. Из аппарата выдвинулись гидравлические ноги, и он мягко приземлился, словно огромная птица. Двигатели замолкли, раздалось громкое шипение пара. Колпак отъехал назад, экипаж – пилоты и пулеметчики в плотных костюмах и масках – вылезли из аппарата. Оказавшись на земле, они сняли маски и, прикрывая глаза от яркого солнца, ждали, пока мы подойдем поближе.

– Думаю, все в порядке, – сказал князь Лобковиц. – Гранбретанцы никогда бы не сняли маски на людях. Видимо, это враги Темной Империи.

После короткого обсуждения мы решили послать вперед князя Лобковица. Остальные наблюдали за их беседой. Я облегченно выдохнула, когда князь Лобковиц и один из пилотов пожали друг другу руки.

Князь вернулся, улыбаясь.

– Это повстанцы, – сказал он. – Из Миренбурга. Они отбросили армию Гранбретани за Мюнхейн, к ним на помощь пришли сотни тысяч наемников и огромное число рекрутов со всех захваченных территорий. Причем хорошо обученные солдаты.

Повстанцы, сказал он, захватили заводы и теперь производят свою боевую технику и вооружение в огромных количествах. Гранбретань, по большому счету, полностью пришла в упадок, и ее отбросили к прежним границам. Империя слишком привыкла полагаться на свое превосходное вооружение, но тут же начала терпеть поражения, как только столкнулась с таким же оружием и превосходящей силой. Ее еще, конечно, до конца не победили и, возможно, так и не победят, но ей, по крайней мере, впервые наконец-то оказали успешное сопротивление.

Князь Лобковиц и пилоты долго беседовали на немецком, который я не слишком хорошо понимала. Наконец он произнес по-английски:

– Они хотят, чтобы мы вернулись в Нюрнберг, а затем отправились с ними в Миренбург. Думаю, это наш последний шанс продолжить путешествие и попытаться вернуть юную леди, – он указал на меня, – к родителям.

Вот почему мы развернулись и пошли назад. Как потом выяснилось, решение оказалось довольно сомнительным.

Мы ужасно вымотались к тому времени, как добрались до их версии Миренбурга. Город радикально отличался от того, что мы оставили позади. С одной стороны его окружали высоченные трубы, изрыгающие дым, – как и в первом Миренбурге – но их было так много! Каждая труба выглядела будто карикатурное изображение человека, или зверя, или того и другого одновременно. Здания здесь словно сошли с экрана готического фильма, все странной формы и размеров. На улицах толпились люди в самых удивительных костюмах и доспехах! Я не видела ничего подобного ни в одной книге, игре или фильме. Все цвета темные и насыщенные. Многие передвигались верхом на лошадях, другие – в вагонах в форме всевозможных животных, они бежали по рельсам, движимые паром. Здесь будто бы все непременно должно было выглядеть необычно! В таком крутом месте я еще не бывала. Лучше, чем в тематическом парке развлечений! Город казался смесью Лондона во время ноттинг-хиллского карнавала с ярмаркой и костюмированной вечеринкой. Похоже, мне здесь нравилось гораздо больше, чем моим друзьям, и лишь лорд Реньяр широко улыбался, и глаза его блестели. Я держалась за его лапу, пока он шел по улицам, опираясь на свою элегантную трость. Некоторые прохожие удивлялись, видя его, но большинство обращало на него не больше внимания, чем на остальных. Может быть, они привыкли к шестифутовым лисам в костюмах восемнадцатого века, глядящим на них через узорчатый монокль.

– Я и раньше был знаком с теорией параллельных, или «альтернативных», миров, – рассуждал он, шагая по улице. – Но это неопровержимое доказательство, не так ли, мадемуазель? Должен сознаться, хоть я и скучаю по своему дому и библиотеке, но наша экспедиция снабдила меня обильной пищей для размышлений. Естественно, я продолжаю сочувствовать вашему бедственному положению, однако я совершенно потрясен, потому что этот мир, вероятно, населен существами моего вида, а ваш, вы уж меня простите, здесь считается чудовищами.

Я ответила ему, что настолько дорожу им как другом, что, если это доставляет ему удовольствие, я лишь рада за него. И если бы я не думала о том, как сильно беспокоятся мои родители, то и сама бы наслаждалась этим приключением.

Он благодарно сжал мои пальцы теплой лапой. Я вдруг поняла, что мы и в самом деле стали настоящими друзьями, и начала этим гордиться. Если бы только мои одноклассники могли увидеть нас вместе! Нет ничего круче, чем иметь в друзьях говорящего зверя, особенно когда он самый умный из всех твоих знакомых, да к тому же еще и предводитель воров!

Чуть позже мы остановились в гостинице на ночлег. Я спросила, могу ли спать в одной комнате с лисом. Никто не возражал. А Уна, кажется, приняла мой выбор даже с облегчением.

Жители Миренбурга приветствовали нас как друзей. Они пребывали в отличном боевом настроении, так как отбросили врага, которого считали непобедимым. Поговаривали, будто в их сторону направляется Дориан Хоукмун, легендарный местный военачальник, восставший против Темной Империи. Раньше они не верили, что смогут одолеть захватчиков, но теперь казалось вполне вероятным, что можно заставить их вернуться на остров. Они ни в коей мере не уничтожили угрозу – и, наверное, никогда не уничтожат ее окончательно, – но теперь знали, что это возможно. Они были полны решимости бороться изо всех сил.

Нам сообщили, что завтра состоится аудиенция с князем Ярославом Стредиком, который совсем недавно стал главой города и провинции. Он также возглавлял армии повстанцев. Ему было суждено спасти всю Европу от Гранбретани и вернуть развращенную чародейскую империю зла обратно на ее остров. Превосходящие силы, которыми теперь обладал Миренбург, вполне могли удерживать ее там.

А пока нам предстояло побывать на пиру, который внезапно устроил мэр города. Посреди него я заснула, и лорд Реньяр отнес меня в гостиницу. На следующее утро я проснулась в маленькой украшенной резьбой и расписными розочками кровати. Лис уже одевался.

– Важный день для всех нас, мадемуазель. – Он протянул мне чашку с чаем. – Я заказал вам завтрак. Этим утром мы встречаемся со спасителем Миренбурга.

Именно так я и узнала, что революцию начал красноглазый альбинос, по описанию очень похожий на месье Зодиака.

Вскоре мы снова оказались во дворце и сидели за большим парадным столом. Сначала на чем-то вроде предварительной церемонии нас поприветствовали как друзей восстания, а затем начался прекрасный обед. Блюда были мне по большей части незнакомы и не слишком понравились, так что я в основном налегала на салат и вареные овощи. Как я заметила, индейцев какатанава обед тоже не порадовал, что довольно несправедливо, ведь во время похода они снабжали нас очень вкусной едой.

Князь Ярослав Стредик, согласно традиции, сидел во главе, мы рядом с ним, а другие официальные лица разместились по обе стороны стола. На противоположном конце восседал монах, который явно заинтересовался нашим появлением, но отказывался вступать в дискуссию. Он был одет в сутану с большим капюшоном, так что его лица не было видно. Но его широких плеч одежда не скрывала. Князь Лобковиц гадал, не перебежчик ли он из Гранбретани, жители которой всегда прятали свои лица.

Князь Ярослав, розовощекий круглолицый добродушный молодой человек, вел себя очень уверенно и неустанно восхвалял «лорда Элрика». Мы узнали, как они встретились и как добрались сюда, как хитроумен Элрик, как он поддержал революцию, как бежали Клостергейм и фон Минкт и как альбинос последовал за ними, решив, что если они желают мне зла, то обязательно приведут его ко мне.

Я почувствовала себя необычайно важной, когда князь Ярослав рассказал, как переживал за меня Элрик и как он приказал перевернуть весь город вверх дном в поисках меня. Мы спросили, не оставил ли нам Элрик послания, но, разумеется, никто не ожидал нашего прихода.

– Очевидно, – заметил князь, – ваш друг не предполагал, что вы последуете за ним. Он пожалеет, что не остался подольше, но прошел почти год, с тех пор как он уехал.

Князь попытался точно подсчитать, как давно Элрик оставил город.

– Он отважный и благородный человек, к тому же очень необычный. Чародейство меня раньше всегда коробило, потому что я связывал его с Гранбретанью.

Мне было интересно, что за заклинание использовал альбинос, что оно так встревожило князя Ярослава, но лорд-протектор Миренбурга больше не желал обсуждать эту тему.

Элрик не сообщил ему, куда поедет дальше, но, прощаясь с князем Ярославом, упомянул «лунные дороги». Все в нашем отряде понимали, что это значит.

– Он перешел в другой мир, решив обойти всю мультивселенную в поисках этой юной леди, – с сомнением пробормотала Уна. – Надеюсь, он проявил осторожность. Ему не хватает опыта для путешествий по дорогам в одиночку.

Просто прекрасно! Единственный человек, который мог вернуть меня домой, не только исчез, но и оказался в опасной ситуации. Я изо всех сил старалась не скиснуть, когда услышала эту новость. Мне льстило, что обо мне заботятся такие важные люди, но больше всего хотелось снова увидеться с мамой и папой, а затем побежать к реке, поплескаться там и поискать раков. В одиночку. И чтобы родители ждали меня дома. Увижу ли я их снова? «Даже не думай об этом!» – предупредил меня внутренний голос. Я знала, что это бессмысленно, но время от времени впадала в уныние.

– Завтра, – пообещал князь Вельденштайна, – мы сможем поговорить более непринужденно.

Князь извинился за официальность и краткость нашего разговора. Он обрадовался, узнав, что мы товарищи альбиноса.

– Этот человек останется в нашей истории как герой, который начал революцию против Темной Империи. Без него ничего этого не случилось бы, и мы не протрубили бы в трубу, которая привела к нам другого великого героя…

Я проследила за его взглядом и увидела, как монах в капюшоне чуть заметно покачал головой; князь Ярослав тут же сменил тему. Таинственный гость не хотел, чтобы мы узнали его. Я попыталась понять, почему он кажется мне таким знакомым. Вряд ли здесь замешан Клостергейм. Да и плечи у него узкие.

И тут меня осенило. Гейнор Проклятый?

Я снова встревожилась. Мне хотелось быть в курсе, если тут что-то происходит. Но я никому ничего не сказала. Я доверяла своим друзьям, но не знала здешних жителей. Решила рассказать об этом позже и выяснить, что думают остальные.

– Мне очень хочется узнать вашу историю, – проговорил лорд-протектор Миренбурга. – Не могу дождаться, когда вы расскажете, как подружились с альбиносом. Он так и остался для меня загадкой. Но без него… – тут он снова замолчал, словно сказал слишком много.

Затем Стредик с сожалением добавил, что сейчас они пытаются отразить новую атаку Гранбретани на Лион и ему нужно проверить план боев.

– Война развивается непредсказуемо. Гранбретань оказалась не готова, она даже не удосужилась продумать защиту против собственных боевых машин, поэтому восстание в одном городе привело к цепной реакции. Те, кто однажды пошел на компромисс с Темной Империей, как граф Брасс, поняли, что нельзя доверять их обещаниям. Почти все потеряли членов семьи из-за дикой жестокости этих помешанных на масках вояк. Они жаждут мести.

Еще немного церемоний в конце обеда, и я взглянула в конец стола и увидела, что человек в капюшоне уже ушел.

Мы вернулись в гостиницу, и Уна исчезла в городе. Она возвратилась чуть позже с дополнительными новостями об Элрике, которые добыла, поговорив с жителями Миренбурга.

– Мой отец точно был здесь, – сказала она. – Похоже, он подтолкнул их к началу революции почти случайно. Просто очень старался найти тебя, Унна. Все вспоминали, как он все время спрашивал о тебе.

– Твой отец?

– Разве я тебе не сказала? – спросила она.

Я просто не сложила все, что узнала. Конечно, я подозревала, что они с месье Зодиаком родственники, но не догадывалась, насколько близкие. Кажется, я начинала понимать, почему некоторые люди не выглядят такими старыми (или молодыми), какими должны бы. Каждый из нас мог встретиться со своими внуками, которые казались бы старше нас! Я окончательно запуталась. Например, если существует миллион возможных вариантов моего мира, то существует ведь и такое же количество вариантов меня, Уны, князя Лобковица, Клостергейма и, конечно же, Элрика? Неужели именно этим мы и отличаемся от всех других людей? Или наоборот – мы не существуем во всех «измерениях» и благодаря этому можем перемещаться между мирами, в отличие от других?

Я бы с удовольствием исследовала здешний Миренбург, который так сильно отличался от первого, но остальные решили, что мне слишком опасно выходить одной. Гостиница наша называлась «Монахиня и черепаха». Мне сказали, это место знаменито. Я была уверена: если в городе прячутся наши враги, то они наверняка уже знают, что мы прибыли. И не исключено, что они живут прямо в этой гостинице!

Даже когда мне рассказали старинную сказку о монахине и черепахе, я так и не поняла, почему гостиницу так назвали. Но здесь было довольно чисто и удобно, как в английских семейных отелях «ночлег и завтрак». Ели тут все, как правило, за одним большим столом. За ужином в столовой я изложила князю Лобковицу свою теорию о времени и мультивселенной.

– Это так, князь? – спросила я.

Он с серьезным видом кивнул.

– Я и сам думал об этом, мисс Унна. Возможно, мы каким-то образом разделены во времени и пространстве. Темная Империя Гранбретань, например, вероятно, существует в нашем далеком будущем. Мы могли случайно вмешаться в ход событий и даже изменить историю или сами измениться в результате этого. Мы знаем, что природа времени не так проста, как нас учили. Время нелинейно и нециклично. Некоторые считают, что оно – поле, на котором происходит случайная последовательность событий, таким образом и создаются ответвления, изменения направлений и новые измерения. Например, почему мультивселенная должна находиться в непрерывном движении? Что бы мы обрели, если бы Порядок и Хаос пришли в идеальное и постоянное Равновесие?

Он продолжил рассуждать и немного сбил меня с толку, но общий смысл я уловила.

Мне очень хотелось спать, но перед сном лорд Реньяр предложил прогуляться, и я согласилась. Его завораживало то, как дома и улицы Миренбурга похожи на его старый город. Но больше всего его внимание привлекали различия, и он постарался найти их. Здания здесь выглядели будто нелепые и очень грубые существа, лис вздохнул с облегчением, когда рядом с более современными зданиями мы обнаружили все еще стоящий старинный собор оранисеанок св. Марии и св. Марии. Мы пошли к нему по петляющим мощеным улочкам. У дверей древнего готического собора лорд Реньяр снял шляпу и склонил голову, словно хотел помолиться, я же в это время разглядывала город, раскинувшийся внизу, с его огромными заводскими трубами, похожими на толпящихся великанов с искаженными мукой лицами.

Миренбург явно находился в состоянии войны. На городских стенах стояли пушки и орнитоптеры. Они размещались на всех плоских крышах и на площадях. Жители рассказали нам, что Вельденштайн успешно дал отпор Темной Империи, что его армии сейчас в Иберии и Франконии пытаются отбросить врага за море.

Войска Империи приняли стратегическое решение – отступили к Серебряному мосту в тридцати милях от моря и сконцентрировались в крепости. Враг просто так не отдаст свою империю. До сих пор они не успели применить свои древние знания или прибегнуть к помощи чародеев-ученых.

Чаще всего упоминались два имени – Боус-Юнге и Тарагорм. Очевидно, они и были величайшими чародеями-учеными, которые изучали старинные знания и проводили новые исследования.

– Это мрачный мир, мадемуазель, – сказал лорд Реньяр. – Даже, кажется, мрачнее, чем мой.

– Вы считаете, что некоторые миры темнее других? – спросила я. – В смысле, не просто темнее, а… злее?

– Подозреваю, что так. Где зло дольше пускало корни, там и почва способствует его росту. Наверняка лишь первая вселенная, первый мир, где обитают инкарнации всех наших героев, был самым невинным. Но новые миры не появляются с нуля. Они развиваются из предыдущих. Поэтому, вероятно, в некоторых мирах зло становится привычным.

Глава четырнадцатая

Внутреннее убранство церкви нас разочаровало. Стало ясно, что миновало не меньше тысячи лет с тех пор, как тут проходило христианское богослужение. Теперь храм наполняли странные картины и не менее странные идолы. Я начала понимать, что имел в виду лорд Реньяр. Нам обоим не хотелось здесь оставаться. Мы предпочитали более знакомые на вид здания. Когда мы вышли на сумеречную улицу, я спросила лиса, не думает ли он, что зло стало привычным в этом мире. Вполне возможно, ответил он, но выразил надежду, что это не так. Иногда образы, которым люди поклоняются или которые используют как духовные каналы, мы не всегда считаем прекрасными или художественными.

– Дело вкуса, – сказал он. – Я придерживаюсь научной точки зрения на этот вопрос. Вы читали «Sartor Resartus»[11]?

– Порядок и Хаос? Мне сказали, это не одно и то же, что добро и зло.

– Милостивые небеса, нет, конечно! Совсем нет. Совсем! Зло жестоко и эгоистично. Хаос может быть необузданным и щедрым, но как Владыки Порядка жертвуют собой ради других, так же могут поступать и некоторые Владыки Хаоса. Вы никогда не слышали о владычице Миггее, герцогине Порядка, или о владыке Ариохе, герцоге Хаоса? Они оба себялюбивы и расчетливы. И при этом оба готовы пожертвовать чем угодно ради собственных амбиций. А вот Армейн на стороне Хаоса – веселая и щедрая во всех смыслах, так же как и владыка Аркин со стороны Порядка. В других обстоятельствах эти Владыки Высших Миров наверняка подружились бы, я в этом уверен.

– Тогда почему они враждуют на земле? – спросила я.

– Этого требует их долг. Мы все так или иначе служим Судьбе. Все кому-то верны и имеем определенные склонности. И у каждого свое средство, чтобы облегчить боль этого мира.

– И эти владыки и владычицы все время воюют?

– Одни воюют, другие нет. Они исполняют свой долг. Они верны своему делу. И лишь изредка встречаются такие ренегаты, как Гейнор.

– А есть такие, кто служит этим владыкам по собственному выбору?

– Разумеется. Рыцари Равновесия. Они рождены для того, чтобы участвовать в беспрестанной борьбе.

– Вы кого-нибудь из них встречали?

Я начинала думать, что вера лорда Реньяра в так называемое Равновесие, о котором мама мне тоже рассказывала, столь же несостоятельна, как и вера тех несчастных, что поклоняются жутким идолам в соборе двух святых Марий.

– Думаю, встречал. И вы тоже.

– Вы имеете в виду мою бабушку? Женщины тоже могут…

– Несомненно. Я слышал, многие великие воители – женщины. Некоторые – андрогины. В общем, существуют рыцари всех цветов и мастей, – он издал странный лающий смешок. – Ваша бабушка Уна – квазибессмертная. Она из рода воителей.

– Но сама не воитель?

– Я не знаю, и не мне об этом рассуждать, дорогая мадемуазель. Ее отец, которого иногда называют графом Зодиаком…

– Выходит, он мой прадедушка. Он, кажется, точно бессмертный.

– Ни в коем случае. Лишь во снах, судя по тому, что рассказал мне мой друг Лобковиц!

– А князь Лобковиц – воитель? А лейтенант Фроменталь?

– В них есть мудрость, которая порой помогает воителям. По крайней мере, так мне сказали. Возможно, они Спутники Порядка. Как и наш общий друг шевалье Сент-Одран. Но полковник Бастейбл точно рыцарь, а еще он член Гильдии путешественников во времени.

– А кто же тогда Гейнор?

– Как и Клостергейм, Гейнор позволил эгоистичной алчности и крайнему себялюбию завладеть всем своим существом. Оба раньше служили более благородному делу. Оба отвергли свое призвание. Знаете, моя дорогая, я рационалист. Я сын эпохи Просвещения. В этом моя суть. Многое из того, о чем вы меня спрашиваете, следует спросить у Лобковица. Или у вашей бабушки!

Я понимала, что надоедаю ему своими расспросами, пока мы спускались вниз по ступеням. Наступили сумерки, и лису хотелось поскорее вернуться в гостиницу. Он взял меня за руку, и мы поспешили. Но у меня накопилось столько вопросов!

– Неужели герр Клостергейм тоже когда-то был Спутником Порядка?

– Да, но он не верен ни Хаосу, ни Порядку. Он воспринял Зло, которое намного слабее. Оно довольно жалкое, хотя и опасное, а порой бывает могущественным. Тем не менее подозреваю, что если не Гейнор, то Клостергейм точно служит целям Порядка, не обязательно разделяя его идеалы.

– Я слышала, как кто-то упоминал Владык Ада, Владык Энтропии. А они кто такие?

– Просто имена, и ничего другого. Герцогами Ада люди иногда называют владык вроде Ариоха, алчных и жестоких, но это довольно разношерстная компания. Многие, кто сталкивался с леди Миггеей, называют ее герцогиней Ада, хотя она просто испорченная служительница Порядка. И некоторым великим элементалям тоже по ошибке приписывают служение Люциферу.

– Значит, Люцифер все-таки существует? – спросила я.

Лорд Реньяр смутился.

– Мы теперь уже и не знаем, – сказал он.

Тени сгущались. Незаметно мы ушли дальше, чем думали, и обратная дорога показалась невероятно долгой.

– А кто сильнее, Порядок или Хаос? – задала я очередной мучивший меня вопрос.

– Ни тот и ни другой, – ответил он после небольшого раздумья.

– Ладно. А с каким одним качеством они у вас ассоциируются?

Лорд Реньяр долго раздумывал над этим вопросом, вероятно для того, чтобы не тревожиться лишний раз о возможных опасностях ночного города. Наконец он произнес:

– Один с любовью.

– А другой?

– С алчностью.

Мы свернули не туда. Лорд Реньяр остановился, когда мы вышли из переулка. Перед нами лежал старый мост. Мы пришли к тому месту, где река делала крутой поворот. Лорд Реньяр направился к мосту.

– Но гостиница на этом берегу, – возразила я.

– Будет быстрее, если пройти по этому мосту, а затем пересечь старый заводской квартал и перейти обратно, так короче.

– Как вы могли потеряться в своем родном городе, лорд Реньяр?

Мы оба встревожились.

– Я думал, что узнаю какие-то места, улицы. Но ошибся. Прошу прощения, милая мадемуазель. Иногда мне хотелось бы быть обычным лисом и лучше использовать свой нюх.

– А почему вы его сейчас не используете?

– Из снобизма. Я привык думать, что так ведут себя только нецивилизованные существа. Теперь я стал немного мудрее. Но, боюсь, уже слишком поздно.

Он не ошибся насчет короткого пути. Мы не прошли и пары минут по индустриальной части города, когда он заметил другой мост. Под ним, а также справа и слева по берегу раскинулся парк отдыха для заводских рабочих, со зверинцем и прочими развлечениями. Я всегда любила ярмарки и карнавалы, хотя старомодные цирки мне не очень нравились. Здесь даже было несколько механических аттракционов. Большое колесо обозрения и автодром с забавными машинками в виде диких животных, на паровом двигателе, а вот русских горок не было. Рядом со старомодной каруселью с фантастическими зверями, каких я никогда раньше не встречала, стояла зловещего вида спиральная горка. Нам пришлось прошагать через весь парк, чтобы добраться до моста. Я не жаловалась. Я понимала, что не следует просить лиса покататься, но пройти мимо них всех было тяжело. Колесо обозрения с видом на реку медленно кружилось под музыку парового органа. Оно напомнило мне лондонское колесо, на котором я несколько раз каталась. Если бы мы остались тут хоть ненадолго, я бы непременно попросила кого-нибудь еще раз привести меня сюда. Но обращаться с такой просьбой к лорду Реньяру, который явно находил подобные развлечения вульгарными, было бы неправильно.

В парке собиралось все больше народу; люди улыбались, глупо хихикали и хохотали от души. Наверняка пришли сюда отдохнуть после работы. Их диковинные выходные наряды казались мне такими же странными, как и моя одежда – для них. В парке зажглись огни. Газовые фонари горели теплым желтым светом.

Вдруг мне показалось, что я увидела, как в один из балаганов входит месье Зодиак. Я вспомнила, что в Англии он работал в театре. Может быть, он все-таки не уехал из Миренбурга? Может, остался здесь и ждет меня?

Бросив пару слов удивленному лорду Реньяру, я отпустила его лапу и кинулась к балагану. Прорвавшись сквозь входную дверь из белой парусины, я очутилась в сумраке шатра.

Я увидела кого-то впереди. Кого-то с длинными белыми волосами, кто мог быть месье Зодиаком, но когда я подошла ближе, он показался мне гораздо ниже.

Я позвала его.

– Месье Зодиак, это вы?

Человек поднял голову, словно услышал меня. А затем снова исчез в толпе. В его движениях было что-то странное, что меня встревожило.

Может, это слепой мальчик? Я вдруг испугалась, но лорд Реньяр позвал меня, и я вышла наружу. Меньше всего мне хотелось, чтобы этот добрый зверь беспокоился. Он испытал облегчение при виде меня и попросил больше так не делать, особенно в темном парке. Я рассказала ему о том, что произошло.

– Может быть, месье Зодиак просто сделал вид, что уехал, чтобы сбить с толку Клостергейма и Гейнора?

Лорд Реньяр потер лапой длинный подбородок.

– Вряд ли он в этом мире. Он ведь отправился в путь по лунным дорогам. Я думал, что у него дела… в другом месте. Хотя судьба могла послать его сюда так же, как и нас. Но разве в таком случае он бы нас уже не разыскал?

– Если бы знал, что мы тоже здесь. Может, он не хотел, чтобы его заметили.

– Мы с ним не особенно близки, моя дорогая. Я его, конечно, знаю. Но встречались мы лишь под землей и то очень ненадолго.

– Он бы узнал меня, если бы увидел. Он же меня ищет.

– Но вы такая маленькая, мадемуазель, осмелюсь сказать.

– Но вы-то с толпой точно не смешаетесь, – заметила я. – Он бы вас обязательно вспомнил.

Совсем стемнело. Факелы и лампы горели в ночи оранжево-желтым светом. Лорд Реньяр начал тревожиться, его длинные усики подергивались.

– Нужно поторапливаться, – сказал он. Тянуть меня ему было сложно. – Мы должны встретиться с остальными.

Он повел меня сквозь толпу гуляк. Разношерстная публика была как-то странно наэлектризована, пока мы пробирались к «Монахине и черепахе». Лорд Реньяр тоже это почувствовал. Он заметил, что во время войны люди отдаются удовольствиям со всей страстью. Можно сказать, даже безумно жаждут жизни и удовольствий, потому что в любой момент могут их лишиться. В такой атмосфере я чувствовала себя не слишком приятно. И очень обрадовалась, когда мы вернулись в теплый мирок «Монахини», где старый герр Морхайм принимал заказы на ужин, с сильным турецким акцентом извиняясь, что меню ограничено из-за тяжелого военного времени.

Несмотря на это, мы отлично поужинали. Назавтра нас ждала еще одна аудиенция у князя Ярослава. Мы надеялись, что нам позволят остаться в городе и продолжить поиски, и немного боялись, что он решит призвать нас внести свой вклад в войну.

В моей голове крутилось столько мыслей, но спала я на удивление крепко и спокойно. Мои друзья в очередной раз окружили меня прочным невидимым щитом. Лорд Реньяр отправился в постель поздно ночью. Но меня это не разбудило. Рано утром я проснулась сама из-за тревожного сна. Я снова увидела беловолосого мужчину, только на этот раз он был тем мальчиком, что очень сильно походил на моего прадедушку; он улыбнулся и поманил меня. Мальчика я не боялась, но отчего-то вдруг содрогнулась от страха: меня переполняло ощущение, что он в огромной опасности и только я могу его спасти. А затем я почувствовала, что рядом стоят лорд Реньяр и Уна.

Сон развеялся. Наступил рассвет. Я увидела, что лорд Реньяр крепко спит, его длинные ноги высовывались из-под одеяла под углом. Понаблюдав за ним немного, я поняла, что устроился он удобно, как большая собака. Чтобы не нарушать приличий, он натянул на себя лоскутное одеяло. Вся его одежда была аккуратно сложена на стуле или висела на вешалке рядом, возле кровати лежала его роскошная трость. Иногда лис похрапывал, усики его подергивались. Меня переполняли самые добрые чувства, когда я смотрела на него, такого беззащитного и умиротворенного.

И хотя присутствие лиса меня успокоило, снова уснуть я не смогла.

Я заметила, что кто-то положил у кровати чистую одежду для меня. Это было шикарно! Я встала с постели и пошла по коридору в ванную комнату, чтобы воспользоваться ею раньше всех. Дернула за шнурок, чтобы горничная принесла горячей воды, и хотя вода остыла, пока ее несли, я смогла принять ванну, и никто меня не потревожил. Затем я надела свежую одежду и сама спустилась к завтраку. Я знала, что нужно быть готовой к встрече с лордом-протектором во дворце, и меня переполняла странная гордость, что мне не приходится торопиться, как обычно случалось дома, когда мы куда-нибудь собирались рано утром.

Еще больше удовольствия принесло удивленное выражение на лице Уны, когда та спустилась вниз. Она засмеялась.

– Я думала, ты появишься попозже. Предполагала, что ты еще в постели. Ты хорошо спала?

– В целом да, – ответила я.

Кареты прибыли, когда мы еще завтракали. Мы начали поторапливаться, привели себя в порядок и забрались в четырехколесные повозки, которые с бешеной скоростью помчались по мощеным улицам, угрожая вытрясти из нас дух.

Серое утро с моросью было вполне в моем извращенном вкусе. Мне нравилось ехать по улицам, запруженным торговцами и солдатами. На лицах военных застыло мрачное выражение, будто в теленовостях, когда показывают давно сражающихся людей, например, как на Ближнем Востоке. На многих были маски и очки воздухоплавателей, другие несли на закованных в латы плечах огромные огненные копья с толстыми рукоятками и платиновыми наконечниками. Некоторые были облачены в вычурные доспехи с изображениями животных, обозначающими разные кланы и общества Гранбретани. Странно, когда твоя собственная страна является врагом; мне было очень трудно примириться с этой мыслью. Я не говорю, что Британия всегда вела себя как подобает, и кое-что знаю об Империи, но эти люди, казалось, применяли идеи и методы Адольфа Гитлера, густо замешенные на имперских замашках Сесила Родса[12].

Я ехала в одной карете с лордом Реньяром, князем Лобковицем и лейтенантом Фроменталем. За нами следовали Уна и несколько какатанава, которые, разумеется, не смогли вместиться в одну карету. Мои спутники в это утро были не слишком разговорчивы. Они объяснили, что обычно, в соответствии с протоколом, аудиенция у правителя Миренбурга проходит не на званом обеде. По их словам, при севастократоре (который, как мы надеялись, не утонул во время потопа) все проходило по-другому.

– Более официально, – пояснил князь Лобковиц. – Но новые государства и новые государственные лица устанавливают новые правила.

Он одобрил мое платье – мне оно тоже очень понравилось, учитывая, что покупала его не я. В карете я попыталась привести в порядок прическу, которую второпях сделала мне Уна. По-моему, в целом я выглядела отлично. Хотя обычно меня это не волнует.

Кареты по широкому проспекту приближались к тому, что Уна называла Красным дворцом, хотя извозчики звали его по-другому. Он был гораздо красивее, чем в том Миренбурге, который я оставила. Построенный скорее во французском, а не классическом стиле, дворец чем-то напоминал Версаль.

Мы вышли из карет и по широким ступеням поднялись к главным дверям, по обе стороны которых стояли женщины-охранницы в тяжелых доспехах и с огненными копьями, направленными в пол. Потом нас поприветствовал разодетый мажордом с роскошной черной бородой с проседью; он повел нас по мраморным коридорам, мимо свежевыкрашенных стен. Весь дворец сверху донизу недавно заново отремонтировали. Повсюду пахло краской. В оформлении преобладал ярко-зеленый цвет. Ярче всего были портьеры, обрамлявшие высокие окна, но и деревянные панели тоже выкрасили в довольно кричащий зеленый.

Двери открывались одна за другой, мы входили, и они закрывались у нас за спиной. Так мы оказались в небольшом тронном зале, заполненном людьми. На троне из белого алебастра восседал тот же привлекательный мужчина, с которым вчера мы встречались за обедом. Он вел себя все так же прямолинейно, почти наивно, и выглядел как честный человек, привыкший действовать. Место лорда-протектора он получил в результате выборов, но, очевидно, оно могло принадлежать ему и по праву рождения. Он поднялся со своего трона и сошел по ступенькам поприветствовать нас; он стоял на нижней ступени, пока мажордом одного за другим представлял нас. Больше всего проблем у него возникло с именами какатанава, в конце концов мажордом сдался и позволил им назваться лично, что они и сделали с изяществом прирожденных дипломатов.

– Доброе утро, мои досточтимые гости, – начал князь Ярослав. – Мы особенно рады приветствовать господ из далекого Амареха, они нас не разочаровали, поскольку наши легенды гласят, что все амарехи – великие воины и красивые люди.

Говорил он негромко и с уважением в голосе.

Как по мне, довольно странное представление об Америке, но мне понравилось. Я вдруг осознала, что было время (а возможно, оно и сейчас существует где-то в мультивселенной), когда коренные американцы сами управляли своей страной. Похоже, князь считал, что мы все из Америки, и никто не объяснил ему, что это не так. В его «бране», или «реальности» мультивселенной, европейцы так и не колонизировали Америку, разве что некоторые изолированные области.

– Все друзья великого лорда Элрика, разумеется, и наши друзья. Вы уже и так это знаете, а я рад снова приветствовать вас здесь. – Князь поднялся по ступенькам и вернулся на трон. – Все здесь началось благодаря ему одному.

– Жаль, что он не оставил своего нового адреса, – произнес лейтенант Фроменталь с иронией, но стараясь не оскорбить молодого лорда-протектора.

– Согласен, – кивнул князь Ярослав. – Но он и так очень много сделал для нас, о большем я и просить не стал бы. Насколько я понял, он не пожелал рассказать, куда отправляется, лишь упомянул «лунные дороги», которые собирался найти.

После этого я потеряла нить разговора, остальных же он, видимо, интересовал. В конце концов я вообще перестала слушать и просто наслаждалась моментом. Единственное, что меня немного увлекло, это когда нам показали захваченные доспехи и оружие Гранбретани. Довольно странные штуки, особенно доспехи телохранителей короля Хуона – они выглядели как высушенные гигантские богомолы. Потом внесли напитки, и я попробовала самый вкусный лимонад в своей жизни. Все это время я продолжала думать о белокожем мальчике, которого видела в парке. Мне хотелось вернуться обратно и найти его. Получится ли уговорить лорда Реньяра помочь мне?

Между тем придворные князя Ярослава казались мне ужасно смешными. В своих стеганых нарядах они выглядели будто мистер Мишлен[13] в эпоху Возрождения. Я знала, что смеяться нехорошо, но не могла сдержаться и порой прыскала в кулак. Эти люди боролись за жизнь и свободу, воюя с ужасным злом, а я над ними хихикала и ничего не могла поделать! Вот какая я легкомысленная. И это меня еще больше развеселило. Чем сильнее я ощущала вину, тем смешнее мне было. В конце концов я спросила лакея, как найти уборную. Оказалось, что вместо унитаза у них в полу что-то вроде перевернутой пирамиды. По крайней мере, на самом деле уборная мне нужна не была! Но, заперевшись внутри, я просто взорвалась от смеха и нахохоталась от души.

На двери имелось что-то вроде окошка, так что изнутри было видно, кто стоит снаружи, внутрь же заглянуть было невозможно. Минут через десять я пришла в себя. Я приникла к окошку и смотрела, как по коридору туда-сюда ходят люди. Уборная никому не понадобилась, поэтому я успокоилась и собралась. Однако, взглянув в окошко в следующий раз, я увидела такое, что повергло меня в шок.

Мимо двери с нахальным видом шел герр Клостергейм! Значит, монахом в капюшоне все-таки был Гейнор! От изумления я чуть не рухнула на пол. Когда я выглянула еще раз, он, конечно, уже ушел.

Несколько минут я боялась выходить, хотя понимала, что должна предупредить друзей. Неужели Клостергейм на стороне князя Ярослава? Откуда мне знать? Меня замутило от тревоги.

Наконец я взяла себя в руки, вышла из уборной и бросилась на поиски своих спутников.

К счастью, Уна нашла меня раньше, чем я ее. Кажется, она тоже была перепугана, и я снова ощутила прилив вины.

– Прости меня, – попросила я. – Но мне нужно рассказать тебе кое-что важное. Если бы я не пошла в уборную, то никогда бы не узнала, – выдохнула я. – Я увидела герра Клостергейма, и мне пришлось подождать, пока он не ушел. А потом…

– Мы думали, тебя похитили… – начала она. – Что? Ты видела Клостергейма? Где?

– В коридоре. Проходил мимо уборной, – ответила я. – В том коридоре. Вон там. Он не видел, что я на него смотрю. Ты знала, что он следит за нами?

– Князь считает, что они ушли, а Элрик следит за ними. Что все это значит? Полагаю, они работают на империю и даже не подозревают, что мы здесь. А князь Ярослав знаком с ними обоими. Он знает, что они могут быть его врагами. Так почему он их не арестует?

– Может, он ведет более сложную игру, чем мы думаем, – сказала я, чувствуя себя полной идиоткой.

Уна рассеяно кивнула.

– Чем быстрее мы отсюда уберемся, тем лучше.

Поскольку прием был устроен в нашу честь, уйти сразу мы не смогли. Но ближе к полудню кареты уже везли нас по улицам Миренбурга. Я проголодалась, так как у меня даже не было возможности заглянуть в буфет. Этот лимонад улучшил мои ожидания от вельденштайнской еды.

Вернувшись в гостиницу, мои друзья посовещались и решили: один из нас должен разузнать, здесь ли находится фон Минкт и доверяет ли им с Клостергеймом лорд-протектор, который называет Элрика своим другом. Мы, разумеется, боялись, что здесь повторится то же самое, что и в другом Миренбурге.

– Повторение, – сказал князь Лобковиц, – обычное дело в мультивселенной. Оно, как в музыке, свидетельствует о порядке. Наши жизни, личности, истории повторяются так же, как состав и расположение звезд и планет.

– Несомненно, повторение – это естественное состояние Порядка, – заметил лорд Реньяр.

– И антитеза Хаоса? – уточнил лейтенант Фроменталь.

– Так чему теперь служит Клостергейм? Порядку или Хаосу? – спросила я.

– По правде говоря, он заключает союзы с теми, кто ему нужен, но в целом они с фон Минктом имеют склонность к извращенной форме Порядка, – ответила Уна.

Я все еще не могла понять, зачем эти двое ищут меня. Я не имела ничего общего с Порядком, Хаосом или еще чем-либо сверхъестественным, никогда ими не интересовалась и не понимала. Хотела лишь вернуться домой и рассказать родителям о своих приключениях. Я была уверена, что и Уна желает для меня именно этого.

– Нам нужно отыскать человека, который развязал эту войну, – сказал князь Лобковиц. – Хоукмун и его люди недавно вернули Камарг, как вы уже слышали. Нужно найти его. Он воплощенный Вечный Воитель, Рыцарь Равновесия, и начинает понимать природу мультивселенной так же, как и мы. Хоукмун наверняка знает ученого, который сможет нам помочь.

– Они все еще в Камарге?

– Думаю, да. Но его армия движется со сверхъестественной скоростью.

– Как далеко он отсюда? – спросила Уна.

– Надо пересечь большую часть Европы, – отозвался князь Лобковиц. – А кое-где все еще идут бои, как мы уже видели. Нам придется двигаться через Швейцарцкие горы, где полно разбойников, или через Италью и Франконию. Путь опасный, думаю, нам понадобится проводник. – Князь Лобковиц покачал головой. – Даже если нам одолжат орнитоптер, чтобы полететь туда – а, как мы знаем, лишних у них нет, – то и тогда путешествие будет долгим.

– А другого варианта нет? – спросил лорд Реньяр. Мне показалось, что ему не хочется покидать Миренбург, пусть он и отличался от его города.

– Лишь одно решение может иметь смысл, – после паузы произнес лейтенант Фроменталь. – Некоторые из нас поедут в Камарг по земле, остальные отправятся по воздуху вместе с юной леди.

Мне не хотелось, чтобы мы разделялись, зато очень хотелось полетать на странном воздушном корабле, поэтому не успел хоть кто-нибудь что-нибудь сказать, как я воскликнула:

– Мне нравится эта мысль!

– Я не уверена… – начала Уна.

– Так ведь мы быстрее доберемся в безопасное место, – перебила я. – И Клостергейм с фон Минктом не смогут проследить за нами.

– Вполне разумно, маленькая мадемуазель. – Лорд Реньяр уперся рыжими лапами в стол, чтобы подчеркнуть свое согласие.

– Но что, если ты видела не Клостергейма, а кого-то, кто просто похож на него? – спросила Уна.

– А кем тогда был тот монах на вчерашнем обеде? Я уверена, что это Гейнор.

– Я тоже его заметила, – призналась она. – Но мне не показалось, что это Гейнор. Гм-м-м… – она вздохнула и добавила, словно говорила сама с собой: – Нужно подождать. Нужно подождать.

– Ну, пожалуйста! – Все мое хладнокровие как ветром сдуло. – Но почему?

– Прежде всего, нет лишних летательных аппаратов, – сказала она. – Можно лишь надеяться, что тебя и еще одного из нас возьмут на борт орнитоптера, который и так собирался лететь в Камарг.

– Нет времени наблюдать за ходом войны, – заметил князь Лобковиц. – Я разговаривал с местными жителями. Они говорят, вокруг все еще идут бои. Темная Империя устраивает налеты. Их отбросили назад, но не победили. Есть вероятность, что на летательный аппарат нападут. А это слишком рискованно.

– Но мама и папа волнуются, – вздохнула я. – Я не хочу упустить возможность попасть домой как можно скорее.

– Понимаю. – Уна выглядела обеспокоенной, и мне стало ее жаль. – Но путешествие в Камарг еще не означает, что ты быстрее воссоединишься с семьей. Есть такой же шанс, что герцог Дориан или кто-то из его людей поможет нам. Например, если у них есть кристалл, который дает доступ в другие измерения, они смогут как следует нас защитить. Хоть я и умею путешествовать по лунным дорогам, мне нужно найти путь, прежде чем пытаться обнаружить Элрика или безопасную тропу, по которой я смогу доставить тебя домой. Если бы Миренбург не затопило из-за заклинания этого глупца…

– Я знаю, что ты сделаешь все, что в твоих силах, – сказала я. – Но если есть хоть какая-то возможность вернуться домой…

Я начала повторяться и поэтому замолчала.

– У Хоукмуна свои заботы, – кивнула Уна. – Он не станет жертвовать ими ради наших интересов. Если, конечно, они случайно не совпадут с его обязанностями. Как и нас, его окружают враги. Мы должны оставаться вместе. Прикрывать спины друг друга. Так мы сможем продержаться, пока не получим тот шанс, которого ты так ждешь.

Она вдруг ласково обняла меня, и я поняла, как тщательно она прятала свои чувства. Теперь я знала, как сильно она меня любит. Знала, что она – мать моей мамы, как бы странно это ни казалось. Мне ужасно хотелось спросить ее, как ей удалось остаться такой молодой, но я понимала, что сейчас не время.

Эмоции мои снова понеслись вскачь. Я заставила себя успокоиться. И неожиданно почувствовала себя лучше. Единственное, что мне оставалось, это утешиться в теплых объятиях бабушки.

Глава пятнадцатая

На следующий день я сидела в своей комнате и пыталась поговорить с лейтенантом Фроменталем, которого оставили на случай, если Клостергейм придет искать меня. Теперь уже никто, включая меня саму, не был уверен, что я действительно его видела.

Фроменталь, добрый нежный великан, относился к работе со всей серьезностью, но собеседник он был неважный. Он много знал о французских комиксах и американских триллерах, особенно о детективной серии о Джеке Хаммере, но у нас с ним не было ничего общего. Нам даже фильмы нравились разные. Много лет назад он вступил во Французский иностранный легион и оказался в Му-Урии, когда исследовал Марокко. Там он познакомился с князем Лобковицем, но он не хотел рассказывать о приключениях и боях с «пропавшими нацистами», как он их называл. Мне нужно было отвлечься от всего, например, пойти в кино. Как эти люди вообще расслабляются? Я не беспокоилась по поводу Клостергейма так, как они. Вспоминала парк развлечений, жалела, что в этом странном мире нет телевидения, и утешала себя тем, что если бы оно и было, то наверняка тоже показалось бы странным. Даже книжек, которые я могла бы почитать, тут не нашлось. Потому что написаны они были вроде и по-английски, но с совершенно другой орфографией, и многих слов я просто не понимала. Я пыталась переводить, призвав на помощь лейтенанта Фроменталя, но он тоже весьма озадачился. Он считал, что здешний язык больше похож на французский, чем на английский. Даже книжки с картинками не имели особого смысла, так что я спросила лейтенанта Фроменталя, не хочет ли он пойти на ярмарку. Он со всей серьезностью извинился и развел огромными руками.

– Маленькая мадемуазель, мы должны удостовериться, что вам ничто и никто не повредит. Если Клостергейм в городе, вам угрожает серьезная опасность. Серьезная! Я не могу даже объяснить, насколько…

– Понимаю, – вздохнула я. – Опасно. Я знаю.

Проблема была в том, что сны начали забываться. Я знала, что не должна подвергать себя опасности и пугать друзей, и не могла позволить скуке одолеть меня, но все время думала о человеке, который так сильно походил и на пропавшего месье Зодиака, и на слепого мальчика Онрика.

День медленно прошел. Потом еще один. Я с нетерпением ожидала новостей с фронта, надеясь, что кто-нибудь сообщит: война закончилась. Остальные уходили из гостиницы когда хотели. Раз в неделю меня оставался стеречь весь отряд какатанава. Они играли в игру с бусинами и большим выдолбленным куском дерева, которое называли «каноэ», и некоторое время я тоже увлеченно играла с ними.

Мои друзья начинали думать, что во дворце я видела кого-то другого. Князь Ярослав явно не стал бы принимать Клостергейма и фон Минкта при дворе. Он все так же твердо считал их врагами, что служат лишь себе – и Темной Империи, когда это им удобно. Однако их видели в других местах. В одном донесении сообщили, что они были в самом Камарге и сбежали оттуда незадолго до того, как армия Хоукмуна захватила провинцию. В другом донесении говорилось, что они на северном побережье.

Думаю, со временем я так замучила Уну, что она наконец пришла к выводу: Клостергейм и фон Минкт двинулись дальше, если вообще когда-то были здесь. На орнитоптере полетать так и не удалось, но Уна позволила мне погулять в парке – при условии, что все какатанава и лорд Реньяр пойдут со мной. Все лучше, чем сидеть взаперти.

Таким образом, в компании дюжины коренных американцев и гигантского лиса я нашла тот балаган, где видела мальчика, но на этот раз зашла с главного входа. Яркие черно-желтые афиши рекламировали некое шоу, название которого я перевела на английский как «Рог изобилия драматических талантов». Лорд Реньяр заплатил за входные билеты. Все остальные надписи на афише никто из нас прочитать не смог – язык был столь же далек от понятного мне английского, как и язык Чосера, хотя это все-таки был английский. Меня всегда удивляло, как люди с такими разными и причудливыми акцентами более или менее понимали друг друга. Лорд Реньяр сказал, что это «лингва франка», на котором, по странному стечению обстоятельств, говорят все люди, умеющие перемещаться между мирами мультивселенной.

Под шатром была вырыта средних размеров яма. Ее окружали длинные скамейки, в яме стоял старик и рассказывал историю, смысл которой я так и не поняла.

Я терпеливо ждала, надеясь, что мальчик-альбинос будет выступать следующим, но после старика вышли актеры в масках животных и начали представление под названием «Адальф и Йева», которое вообще не имело смысла. Лорд Реньяр быстро заскучал, сказав, что они напоминают ему греческих актеров. Мне показалось, что представление длится несколько часов, и в конце концов нам пришлось уйти. Мальчика я так и не увидела. К тому времени как появилась Уна, чтобы проводить нас обратно, мне уже не терпелось вернуться в «Монахиню и черепаху».

Уна рассмеялась, заметив выражение моего лица, и утешила меня, рассказав, как они с князем Лобковицем весь день пытались найти путь под землю. Теперь она была почти уверена, что у этой версии города нет отражения, и решила, что пора двигаться дальше. В Мюнхейне, Баркелоне или Пари, сказала она, нам может повезти. Но не здесь.

Все немного расстроились. Они предпочитали действовать, а не сидеть сложа руки. Когда мы вышли, нас окружили гуляки в нарядных костюмах, они танцевали, выстроившись в ряд и ухватившись за талии впереди стоящих. Люди смеялись, пели и иногда спотыкались. Мы держались вместе, но веселящаяся и танцующая толпа все-таки потащила нас за собой.

И когда мы танцевали между двух шатров, я вдруг снова увидела мальчика-альбиноса, юношу с блестящими красными глазами, которые смотрели словно из самого ада – и прямо на меня. Я попыталась освободиться и помахала ему. На этот раз я хорошо разглядела его лицо, и оказалось, что это не месье Зодиак, хотя несомненно его родственник. Это был Онрик!

Я выбралась из толпы и бросилась обратно к шатру, чтобы найти его. Мои друзья кричали и бежали за мной, но мальчик исчез. Я остановилась, чтобы остальные догнали меня. Но прежде чем они успели это сделать, от толпы отделился человек в маске из папье-маше в виде волка из «Красной Шапочки» и схватил меня! Кажется, человек в черном и не подозревал, как сильно я могу брыкаться и кусаться; я вцепилась ему в лицо и стащила маску. Под ней обнаружилось мертвенно-бледное лицо герра Клостергейма.

Я оказалась права! Я чувствовала себя победительницей, даже когда он потащил меня. Уна, лорд Реньяр и какатанава заступили ему дорогу. Унигаста, один из индейцев, схватил Клостергейма, тот выпустил меня из рук, каким-то образом высвободился и рванулся в толпу, забыв о маске. Все остальные, кроме нас с лордом Реньяром, погнались за ним.

Танцующие, будто зачарованные, перестроились и продолжили танцевать, когда вернулись расстроенные Уна и какатанава.

– Видишь, я все-таки не спятила! – воскликнула я.

– Не спятила, милая, это правда. – Уна запыхалась. Она держала лук и стрелы наготове. – Надо вывезти тебя из города. Он знал, что ты здесь.

И ждал удобного момента. Уверена, он рассказал об этом фон Минкту, и один из них снова попытается тебя схватить. Разумеется, мы защитим тебя от него. Но как насчет остальных? Клостергейм в любой момент может воззвать к помощи сверхъестественных сил, город и мы все будем в опасности, особенно если учесть, что этот город означает для тех, кто противостоит Гранбретани, – она говорила тихо и встревоженно. – Уезжаем как можно скорее. Идемте. Давайте вернемся в гостиницу.

Я не могла сообразить, почему она так реагирует. Она ведь не верила, что Клостергейм здесь? Или разыгрывала меня? Возможно, она считала, что Клостергейм утратил способность путешествовать между мирами. Возможно, его отчаянная попытка похитить меня показала, что происходит: наши враги отчаялись и потому стали еще опаснее.

На следующее утро мы привели все дела в порядок, и князь Ярослав помог нам незаметно выбраться из «Монахини и черепахи». Мы вышли из города через секретные ворота и двинулись в сторону Мюнхейна. Уна и князь Лобковиц пытались найти для нас орнитоптер, но свободных не оказалось. На заводах продолжалось производство новых машин, но князь хотел перевезти заводы или по возможности спрятать их. Они являлись главной целью для эскадрилий, посланных Темной Империей. Существовала вероятность, что Гранбретань снова попытается уничтожить заводы, возможно, даже в ближайшие две ночи. Мы разделяли их опасения и подготовились. Князь Ярослав, понимая, что мы в опасности, послал с нами лучших воинов. Он сделал все возможное, чтобы нам помочь.

Уна и индейцы ехали в каретах – индейцы не умели ездить верхом. Часть времени я ехала вместе с ней, а часть – верхом на пони, при условии, что не буду удаляться от князя Лобковица или лейтенанта Фроменталя. Лорд Реньяр, конечно же, тоже ехал в карете.

Сидя в карете с Уной, я сказала ей, что думаю об отчаянии наших врагов. Она наклонилась ко мне с сиденья напротив и потрепала по волосам.

– Ты умная девица. Наши враги ведут себя уже не так незаметно. А это значит, что часики для них тикают. Ты права, они теряют время и терпение и становятся опасными.

– А ты так и не знаешь, что им от меня нужно?

– Есть кое-какие соображения, но пока еще не все ясно.

Белоснежная красота ба меня поражала. Она была словно потрясающие статуэтки из слоновой кости и бронзы, которые делали в 1920‑х. Ночью ее кожа слегка светилась, а в красных глазах мелькало то же выражение, что и у ее отца, когда он тревожился. В утреннем свете она выглядела ожившей греческой статуей.

– Интересно, где он, – сказала я, не задумываясь, – твой отец, месье Зодиак?

– Элрик? Боюсь, пропал, или же эти люди нарочно сбили его с пути. Где-то далеко, в том мире, где он родился, Элрик ужасно страдает. Его схватил жестокий враг, который хочет дать Хаосу безграничную власть. Элрик видел Хаос во всех его воинственных проявлениях, поэтому борется с ним, хотя от него зависит сама его жизнь. Если его убьют здесь, во сне, то и в своем мире он тоже умрет. Что бы он и его враги ни совершили в одном мире, то же он совершает и в миллионе других, и эти его личности, такие же реальные, как мы с тобой, сотворены могущественным искусством сновидения. Любой мир, кроме его родного, для него сон. Даже сейчас он висит на реях корабля и видит сон, отчаянно нуждаясь в той единственной вещи, что может поддержать его и освободить.

– И что это за вещь?

– Меч, – ответила бабушка с усталой горечью. – Ему потребовалась тысяча лет, чтобы получить этот клинок. А теперь, спасая нас, он рискует всем, хотя его собственное спасение находится всего в нескольких часах или днях от него.

Она замолчала, и я не смогла заставить себя задать еще один вопрос.

Позже она снова начала говорить. Как я и угадала, Элрик действительно ее отец, и он не обычный путешественник по мультивселенной! Его судьба каким-то образом связана с судьбой каждого мира, к которому он прикоснулся за тысячу лет поисков меча.

Карета сломалась, и на какое-то время нам пришлось выйти, пока ее чинили. Мы проехали лишь чуть больше полумили, даже городские стены все еще были видны. Князь Лобковиц привел пони, чтобы я поехала верхом.

– А что такого особенного в мече моего прадеда? – спросила я его.

Он посмотрел на меня в полном изумлении.

– В мече Элрика? Ах, в Черном мече! Его двойники существуют во всех известных мне мирах, и хотя меч способен сотворить сотни версий самого себя, сам он неуловим. Без него наше дело не получит завершения. Предназначение Элрика в этой сложной схеме – использовать меч и остановить развитие одного из феноменов мультивселенной, который вышел из-под контроля.

– Какого?

Он улыбнулся моей настойчивости и предположил, что Уна сама обо всем мне расскажет.

– Она знает, как важно, чтобы Элрик вышел из тысячелетнего сна с мечом в руке. В этом весь смысл сна. Но его чувства к тем, кого он считает своими потомками, столь сильны, что он готов рискнуть собственным спасением. Стремление благородное, но в общем раскладе весьма опасное, потому что подвергает риску многих других. Разумеется, он не знает, чем рискует, кроме своей жизни и души. Но вы для него гораздо важнее, потому что вы его правнучка, а Клостергейм, фон Минкт и те, кого они представляют, приобретут очень многое, если смогут отвлечь Элрика и похитить вас. Я начинаю думать, что они сознательно направили альбиноса по ложному следу, а сами прибыли в Миренбург, вероятно, зная, что вы здесь появитесь. Все-таки, – задумался он, – у вас есть нечто такое, чего они так жаждут. И у мальчика тоже.

– Значит, тот человек в капюшоне за столом все-таки был фон Минкт?

– Предполагаю, что так. Но помните: в этой игре много игроков, и не все из них исполняют предписанные роли… – горько усмехнулся он.

Карету починили, и мы продолжили путь. Мой пони, видимо, привык к другим седокам. В каждой стране свои особенности верховой езды, и нам с пони пришлось приспосабливаться друг к другу. И все-таки какое наслаждение снова сидеть в седле, даже если не скакать галопом или хотя бы рысью! Мы должны держаться вместе, сказал князь Лобковиц, особенно в данный момент. Но если придется броситься врассыпную, тогда можно и галопом насладиться!

Кажется, фон Минкт слишком поздно понял, что мы уезжаем. Позади нас показалась одинокая фигура в капюшоне, она отчаянно пыталась догнать нас, пока не отстала. Мы как раз вовремя сбежали из города.

Первые миль пятьдесят нас сопровождали воины князя Ярослава, пока мы не подъехали к горам и не направились к Мюнхейну. Они сказали, что всю страну освободили от гранбретанцев, которые все еще атакуют заводы Миренбурга с военных баз на Ярси и из других мест. Иногда они нападают на гражданских или бомбят их потому, что орнитоптеры не смогли поразить цель и перед возвращением должны сбросить груз. Кроме того, некоторые разбитые отряды Темной Империи предпочитают жить разбоем и охотятся на слабых, которые не смогут дать отпор.

Я спросила Уну, почему мы пошли на такой риск, но она была занята и не ответила. А другой возможности мне не представилось. Она заверила, что мы окажемся в безопасности, как только через пару дней прибудем в Мюнхейн. Древний город сильно пострадал, пока боролся за независимость, но дух неповиновения в нем все еще жив.

Пока я сидела в карете, мы проносились мимо небольших селений, лежащих в руинах после боев, недавних и предыдущих, когда их завоевывала Темная Империя. Гранбретань набрасывалась с воздуха, убивая все, что движется, и лишь потом засылала войска. Раньше я видела нечто подобное только по телевизору. И это мы несли разрушения, так что и чувствовала я раньше по-другому: ощущала гнев и вину, но совсем не так, как сейчас. Теперь во мне кипели яростная обида и глубокая ненависть к трусливым людям, совершившим это, – тем, кто прилетел из-за облаков и уничтожил жителей целыми семьями. Здесь все еще пахло дымом и пеплом. Отвратительный тяжелый запах забивался в ноздри, проникал сквозь поры. Уна прикрыла нос и рот шарфом, пока мы ехали через долину; здешние жители пытались восстановить селения, возводили каркасы домов и стены, перекладывали крыши. Они махали нам, когда мы проезжали мимо, и казались веселыми, несмотря на обстоятельства. Очевидно, они принимали нас за боевой отряд, подбадривали нас, призывая ввергнуть Темную Империю в такой же ад, какой довелось пережить им самим.

Раз или два над нами пролетали орнитоптеры с черно-красными медальонами повстанцев, они снижались и присматривались к нам, но мы ехали под тем же знаменем, которое индеец Шатадака прикрепил к длинному копью. Разглядев его, орнитоптеры взлетали вверх, пилоты махали нам и отправлялись по своим делам. Но мы старались вести себя осторожно и не размахивали флагом, не увидев сперва опознавательных знаков на летательных аппаратах.

Если над нами пролетала машина без символики, мы точно знали, что это аппарат империи. Он снижался, чтобы разглядеть нас, затем взлетал, рыча роторами, и исчезал в направлении Миренбурга. Уна очевидно напрягалась, оставаясь в карете, а потом попросила дать ей свободную лошадь. Наверное, сидя верхом, она чувствовала, что контролирует ситуацию.

Той ночью мы разбили лагерь в леске около дороги. Уна поставила дополнительных часовых и не отпускала меня ни на шаг. Если честно, мне и не хотелось отходить. Я, как и раньше, уснула, свернувшись под мягким теплым боком лорда Реньяра.

Утром мы поспешно оседлали лошадей, почти не задержавшись для завтрака. Какатанава уже научились управляться с каретами и мигом впрягли коней. Уна вдруг очень заторопилась добраться до пункта назначения. Мы пообедали в карете на ходу, бутерброды с колбасой запили родниковой водой. Выехали из благоухающего соснового леса и очутились у небольшого озера, окруженного холмами и далекими горами. И снова повсюду росли цветы, хотя не такие, как раньше. Я опять попыталась расспросить Уну о мальчике-альбиносе. Знает ли она, кто он такой?

– Я бы не меньше тебя хотела поговорить с ним, – сказала она довольно уклончиво.

– Думаешь, вы родственники?

– Все возможно, – улыбнулась она. – Раз уж ты говоришь, что мы так похожи. Очевидно, что я дочь своего отца. И у меня есть потерянный брат-близнец.

Тут настроение ее резко изменилось, и она вновь замолчала и нахмурилась, глядя в окно на далекие вершины. Во время следующей остановки я опять пересела на пони.

Страна, несмотря на ужасные послевоенные шрамы, была совершенно прекрасна. Иногда среди деревьев и скал я замечала башню или даже целый замок. Один стоял прямо на краю озера в окружавшей его пустоши. Как и руины, оставленные Гранбретанью, он стал монументом злу, разрушившему его.

Я размышляла, есть ли вообще в Гранбретани люди, которым не нравится то, что делает их страна. Мне многое рассказывали о злых гранбретанцах – и почти ничего о хороших.

– Это потому, что хороших осталось мало, – предположил князь Лобковиц. – Эта культура воспитывает в людях определенные качества характера, сантиментов вроде «поступайте с людьми так, как хотите, чтобы они поступали с вами» они не признают! Несомненно, и в Гранбретани есть те, кто ненавидит политику, проводимую страной, ненавидит носить маски и не принимает прочих отклонений, которые там поощряют. Но осмелятся ли они выступить с критикой империи и короля Хуона? Очень сомневаюсь. Смогут ли они взрастить революционное движение, когда на каждом углу шпионы и предатели? – Он задумчиво оглядел окружающий ландшафт. – Потребуется много смелых и умных людей, чтобы разрушить империю изнутри. Увы, лучшее, на что мы можем надеяться, это что она сама падет так же быстро, как и возникла. Такова уж природа империй, будь то Римская, Британская, Российская или Американская, – их очень дорого и невыгодно содержать, они требуют огромной регулярной армии и техники. Это имеет смысл лишь в том случае, если вы очень любите списки, законы и заполнение формуляров. Есть гораздо лучшие способы потратить свое время и деньги, которые не требуют столько шума, насилия, помпезности и жестокости.

– А Элрик, месье Зодиак, он из этой империи или из другой?

Князь Лобковиц улыбнулся и приподнялся в стременах, чтобы размять ноги и отдохнуть от долгого сидения.

– Ваш прадед происходит из совершенно другого места, его древняя цивилизация мало-помалу смирилась с Хаосом, чтобы дать ему власть над целым миром. Но, как Элрик узнал, его империя не всегда поступалась совестью. Когда-то эта весьма уважаемая торговая страна сражалась против Хаоса и славилась своей кристальной честностью. Но по мере того как торговля ширилась, в отношениях с соседями империя Мелнибонэ заменила звонкую монету огнем и мечом. Империя сохранялась ценой добродетелей смертных. Мелнибонийцы тоже смертны, хотя они не люди. Их раса пришла в наш мир много тысячелетий тому назад и заключила договор с великими королями-элементалями огня, воды, земли и воздуха, со сверхъестественными сущностями – мы их даже не способны описать. Кроме того, их поддерживали драконы-фурны, которые говорили с ними на одном языке. Эти летающие чудовища практически непобедимы, их яд, попадая в воздух, становится пылающей отравой. Один только яд дракона погубил множество кораблей Юных королевств.

– Ух ты! Драконы? Правда?

– Вас это восхищает, юная леди, – произнес князь Лобковиц, – но, поверьте мне, совсем не весело, когда на тебя нападает живое существо размером с кашалота, умеющее летать и плеваться ядом. Это все равно что атака тяжело вооруженного военного вертолета, только хвост у этой твари очень длинный – он может одним щелчком свалить мачту корабля или разрушить дом. Как он летает? А как летают орнитоптеры? Думаю, не на тех же принципах, что и реактивные самолеты, но ведь точно летают.

– Я бы хотела увидеть дракона, – сказала я.

– Молитесь, чтобы вам никогда не выпал подобный шанс! – Он с улыбкой похлопал меня по плечу. Но за этой улыбкой таилось что-то еще, как и у всех в последние дни. Я предполагала, что теперь у них имелись все кусочки головоломки и они поняли, что за игру ведут наши враги и в какой мы опасности.

И снова меня вежливо прервали, прежде чем я успела задать все свои вопросы. Я хотела узнать, что такое Черный меч и чем он отличается от обычного меча. Неужели он волшебный? Как Экскалибур?

Дорога вилась вдоль берегов очередного озера. Вдалеке, на другом краю водной плоскости, стоял довольно большой город, окруженный такими высокими и крутыми холмами, что они напоминали скорее маленькие горы.

– Уна говорила, он искал какой-то меч…

– У него уже был Черный меч. Думаю, он по какой-то причине оставил его в Инглетоне. Возможно, его чары так сильны, что их можно уловить где угодно, а может, он просто не доверяет ему.

– Не доверяет?

– Я не стану возлагать на вас это бремя, – твердо сказал он и добавил: – Именно так.

– Тогда зачем я нужна Клостергейму и фон Минкту? Уна, кажется, не знает. А вы еще не поняли?

– Я не уверен. Думаю, они считают, что вы являетесь неким ключом, возможно, даже к самому мечу или к Граалю, учитывая ваше имя и происхождение. Лучше, чтобы они никогда вас не нашли и не схватили. Чем меньше вы знаете об этом, тем лучше для вас.

– Так вы еще сильнее разожгли мое любопытство, – сказала я.

– Что ж, придется вам теперь с этим пожить. Мы рассказываем все, что вам нужно знать, чтобы выжить. Эти тайны лучше хранить лишь некоторым из нас.

– Ладно. А что насчет моих мамы с папой? – спросила я. – Только о них я и думаю. Как они в этом замешаны? А Герти и Альфи? А бабушка с дедом?

– Вы уже знаете, что ваша бабушка – Уна, дочь крадущей сны. Лишь она одна в этом замешана, и она пытается сделать все, чтобы мы все оставались в безопасности. Поскольку враги сосредоточены на вас, о вас она заботится в первую очередь. Да и вас не должны были втягивать, честно говоря, мне еще предстоит понять, почему это произошло.

– Может, они приняли меня за кого-то другого?

– Я тоже так подумал. Хотя я не в том положении, чтобы рассказать им об этом, да они мне и не поверят. Я даже не знаю, как была допущена эта ошибка.

– Вы хотите сказать, все произошло случайно – ну, что я попала в пещеры и все такое?

– Нет, я не это имел в виду. Совсем нет. В конце концов ведь есть еще мальчик…

И снова я почувствовала, как меня отстраняют.

– На кого же тогда они охотятся? Вы говорите так, будто это кто-то из программы защиты свидетелей.

Он от души рассмеялся, услышав это. Через несколько мгновений Уйамака, который управлял первой каретой, поднял копье и на что-то указал им. Вдалеке, на другом берегу блестящего, как стекло, озера, между двумя вершинами что-то спускалось. Большой орнитоптер.

Седло вдруг сразу показалось неудобным. Летающая машина пугала и одновременно восхищала меня. Мне хотелось спуститься и пойти пешком, но я решила вернуться к карете лорда Реньяра и продолжить путешествие с ним, а не с молчаливой Уной. Какатанава потеснились, и мы все вместе смотрели, как приземляется летающая машина. Я перепугалась, но испытывала острое любопытство. Во мне бурлили противоречивые эмоции. Аппарат был огромным и очень шумным!

Солнце опускалось к горизонту, белые облака рассеивали тусклый свет, на фоне светящегося диска могучая машина развернулась, чуть задев воду, и выпустила струи пара из выхлопных труб. Нос орнитоптера имел ярко выраженную форму ястребиного клюва, его роторы медленно вращались, а соединенные крылья били по воздуху с неумолимой ритмичностью. У аппарата не было опознавательных знаков; по видимости, он принадлежал империи. Мы не подняли флага, но остановились и наблюдали, как эта штуковина кружит вокруг нас. Теперь мы не смогли бы укрыться от орудий. Мы надеялись, что они не станут тратить горючее и боеприпасы на людей, которых даже не могут опознать.

– Проклятье! – воскликнула Уна, подняв глаза. – Мюнхейн меньше чем в пятидесяти милях отсюда!

Она оглянулась на лес и поняла, что у нас не получится. Даже если мы доберемся и скроемся там, орнитоптер просто выжжет нас оттуда.

– Лучше продолжать двигаться вперед, – решила она. – В городе укрыться проще. Но не езжайте слишком быстро, иначе они убедятся, что мы их враги.

Темная громадина звякающей летающей машины снова пронеслась над нами, плюясь паром и золой. Уна улыбнулась и помахала пилоту – он летел так низко, что мы видели его маску и очки-консервы, слышали, как бьется тяжелое сердце двигателя. Земля задрожала, когда он пролетел над нами. Я закрыла уши руками.

Затем орнитоптер удалился, и мы продолжили путь. Прибавили скорости и вскоре остановились в относительной безопасности, в разрушенном доме. Внутри ужасно пахло пеплом и смертью. Ничего живого. Ни бумажки, ни лоскутка не осталось, ни записи о том, что тут случилось. Очередная жертва Гранбретани в процессе наведения порядка в мире, который она, очевидно, сочла неорганизованным и, следовательно, угрожающим.

– Они знают, что мы здесь, – сказала Уна. – Так что прятаться больше нет смысла. Лорд Реньяр, постарайтесь скрыться с глаз как можно скорее. Остальные – делайте вид, что мы разбиваем лагерь. Если они решат, что мы не видим в них угрозы, то могут предположить, что мы, по крайней мере, относимся к ним нейтрально!

Массивная грохочущая и шипящая машина снова пролетела над головой, закрывая полнеба. Уна помахала во второй раз. Теперь ответом ей стала вспышка пламени из турели; оно расплескалось по ближайшей стене. Воздух наполнился запахом горящего керосина.

– Огнемет, – заметил лорд Реньяр, тут же закрыв меня спиной.

– Мы – легкая добыча, – добавил лейтенант Фроменталь. Из-за пазухи просторной шинели он извлек пистолет. Более дальнобойного оружия, чтобы ответить врагу, у нас не было.

– Похоже, они нас выследили и выбрали самое лучшее место для засады. – Князь Лобковиц проверял свой револьвер. – Клостергейм был в Миренбурге! Он мог передать информацию этому авиатору!

– Но он ведь не станет рисковать, убив меня? – сказала я. – Не станет, если я нужна им живой.

Все согласились, что это хороший аргумент. Какатанава приготовили копья и луки. По выражениям их лиц я поняла: если и есть способ уничтожить орнитоптер их оружием, они обязательно найдут его!

По команде Уны какатанава окружили меня плотным кольцом, соорудив стену из щитов, наподобие греческой. Мы смотрели, как аппарат заходит на второй круг и снова снижается, идет еще ниже, чем в прошлый раз. Его огромные когтистые лапы коснулись воды и подняли волну, которая обрушилась на остатки городской пристани. Меня замутило от страха. Аппарат пошел на третий круг и, кажется, собирался сесть на воду. Я подумала, что он непременно утонет, если не так широк, как лодка, чтобы держаться на воде. Вода зашипела вокруг орнитоптера, пар с писком вырывался из клапанов. А затем, словно по команде, над горизонтом появились еще два аппарата Темной Империи, и Уна приказала всем бежать в укрытие!

Мы бросились через руины. Впереди что-то ослепительно вспыхнуло. Два воздушных аппарата бомбили нас!

Часть лошадей еще держались, но остальные понесли, угрожая разнести кареты в щепки. Уна крикнула своим людям перерезать подпругу, чтобы лошади могли укрыться от бомбежки. Вероятно, это спасло им жизни.

Еще бомбы. Все вокруг залило белым ослепительным светом. Мы больше ничего не видели. В воздухе стоял кислотный смрад, в горле горело, глаза слезились. Я брела наощупь в полнейшем замешательстве. Кругом раздавались вопли, слышался звон оружия, доспехов и лошадиной упряжи, утробными голосами кричали какатанава, пилоты Темной Империи что-то ревели между разрывами бомб.

В этой неразберихе я потеряла остальных. Испуганная, начала звать Уну. Слышала, что она где-то неподалеку. Понимала: если останусь на месте, будет лучше, но сделать это в царящем хаосе было очень сложно. Когда у меня закружилась голова и я уже с трудом держалась на ногах, я поняла: это не обычные бомбы. Ядовитый газ.

Я споткнулась. Упала. Попыталась встать. Голова закружилась еще сильнее. Я уже не понимала, встаю или падаю. Стоя на коленях, я посмотрела наверх. Неужели блестящий туман рассеивается? Я слышала звуки, видела движущиеся тени. Попыталась подняться, но совсем ослабела. Увидела огромные черные глаза, рычащую морду.

И потеряла сознание.

Часть третья

Сын Белого Волка

Высок и строен лорд Реньяр,

В шелках и кружевах.

Всегда учтив, умен, хитер,

С улыбкой на устах.

Полковник Хенти. Баллада о лорде Лисе; Баллады о любви и войне, 1892

Со всех сторон отважные герои,

Не знавшие тщеславья и корысти,

Сошлись во славном граде Миренбурге

И правосудие вершить собрались.

Хенше. Великая битва за Миренбург, 1605, в переводе Уэлдрейка, 1900

Глава шестнадцатая

По Серебряному мосту, что простирался на тридцать морских миль, пришли орды Темной Империи, свиньи и волки, стервятники и псы, богомолы и лягушки в странных доспехах и с богомерзким оружием. А в Шаре Терний в позе зародыша в жидкости, сохранявшей его бессмертие, плавал великий король-император Хуон, и его беспомощность отражала символичность ситуации. Лишь ненависть поддерживала его, когда он замышлял, как накажет тех, кто отказался принять дар его логики и совершенного правосудия. Но почему он не исхитрился управлять ими так, как управлял целым миром? Не помогала ли им некая противодействующая сила? Возможно, она контролировала их так, как не удалось ему? С последней мыслью могущественный король-император мириться отказывался.

«Возвышенная история Рунного посоха» (в переводе Глогёра)

Пробуждение мое было ужасно: очнувшись, я поняла, что нахожусь на борту летательного аппарата Темной Империи. Все тряслось и гремело, когда металлические крылья били по воздуху, а роторы трудились, чтобы держать нас в небе. Внутри орнитоптера шум был гораздо громче, чем снаружи, а вонь от каких-то химикатов, которые сжигали котлы, казалась невыносимой. Я обнаружила, что не связана, просто мышцы немного затекли от того, что лежала я в узком пространстве за креслами пилотов. Кабину делили двое пилотов, а также, насколько я поняла, пулеметчик и навигатор. Когда «навигатор» без маски обернулся и взглянул на меня, я даже не удивилась, узнав в нем Клостергейма.

Он выглядел как человек, чьи планы и замыслы наконец-то принесли плоды. Как сильно в последнее время они с Гейнором влияли на наши поступки? И не только на наши, но и многих других участников игры. Наверное, гораздо сильнее, чем мы думаем. Клостергейм и Гейнор обманом заставили месье Зодиака броситься за ними в погоню. Они избавились от него хотя бы на время и позволили нам сбежать из безопасного Миренбурга, а затем напали. Вряд ли князь Ярослав вступил с ними в сговор, и все же здесь явно попахивало предательством.

Где мои друзья? Неужели их убили? В кабине орнитоптера места было очень мало. Лейтенант Фроменталь вообще бы тут не поместился.

Меня затошнило.

Я чувствовала себя ужасно. И не только физически, из-за тесноты и испарений, но и морально. Меня почти выворачивало наизнанку, но я понимала: если это случится, меня вытошнит прямо на похитителей. Я ничего не сказала, боялась, что голос прозвучит слишком слабо, но взглянула Клостергейму в глаза – и ощутила бесконечную пустоту, словно в этом изможденном, несчастном существе был заключен весь вакуум мультивселенной. Странно, но мне даже стало его жалко. Каково это – жить, будучи настолько опустошенным?

Мои друзья уже успели немного рассказать о нем. Даже если Клостергейм и не бессмертный, то он прожил очень долго и несколько раз переживал смерть, если, конечно, другие его воплощения в разных мирах мультивселенной, зная, что происходит, не продолжали дело его умерших «я», как предполагал князь Лобковиц. Неужели бессмертие выглядит так? Не одно тело, живущее вечно, а одна личность, которая живет в сотнях и миллионах версий одного и того же тела? Герр Клостергейм видел, как проваливается один его замысел за другим. Он много раз терпел поражение от тех, кого князь Лобковиц называл «нашими». На самом деле все, что он испытывал, это поражение в той или иной форме. Но почему он не сдался?

Наверное, он что-то прочитал в моих глазах, потому что отвернулся и буркнул что-то себе под нос. Орнитоптер сильно накренился, и я даже подумала, что не смогу сдержаться и меня сейчас вырвет. А затем снова потеряла сознание.

Когда я очнулась в очередной раз, мы уже приземлились. Я была одна. Двигатели не работали. Слышались далекие голоса, я подняла голову и увидела, как на меня смотрит человек в маске ворона. Взгляда я не отвела. Попыталась услышать, что происходит снаружи кабины.

Клостергейм разговаривал с кем-то на смеси французского и английского, издавая горловые звуки, присущие гранбретанцам. Может, в какой-то момент истории Франция захватила Англию и оставила свой язык как наследство? Или же это вариация норманнского английского из мира, где язык Вильгельма Завоевателя победил англо-саксонский, а не пошел с ним на компромисс?

Клостергейм и остальные вернулись обратно в орнитоптер. Я решила, что мы остановились на дозаправку.

– Что вы сделали с моими друзьями? – спросила я. Голос охрип. Глаза до сих пор горели. Кажется, Клостергейм даже не понял моих слов. Он уселся, колпак закрылся, и пилот начал разводить пары. Роторы завращались, крылья захлопали, и мы неуклюже поднялись в воздух.

После нескольких минут полета орнитоптер неожиданно наклонился, тяжело маша крыльями, и я заметила проблеск моря и широкую серебристую арку – наверное, мост. Светало. Как только стало светлее, глаза мои разболелись еще сильнее. Чем бы они нас ни отравили, вещество подействовало очень сильно.

Кажется, головокружение зависело от высоты, потому что вскоре я снова потеряла сознание, меня все еще тошнило, и я решила, что если меня вырвет, то пусть на герра Клостергейма.

Если это его последний шанс заполучить то, чего он так хочет, то он заслужил такое отношение, особенно если учесть, как умно он нас обхитрил. Не стоит даже упоминать, что его успех не предвещал мне ничего хорошего.

По моим ощущениям, летели мы больше суток. Я приходила в себя и снова теряла сознание. И даже немного порадовалась, когда меня все-таки вырвало на чьи-то сапоги – судя по их тусклой, растрескавшейся черной коже, принадлежали они герру Клостергейму. Разумеется, учитывая его историю, это не самое худшее, что с ним произошло.

Когда я очнулась в последний раз, кто-то вытаскивал меня из узкого пространства за сиденьями пилотов. Свежий воздух ударил в лицо. Я открыла глаза и помотала головой, словно только что вынырнула из воды. Было темно, но эта темнота сильно отличалась от прежней. Она окутывала меня со всех сторон, беспокойная и наползающая. Краем глаза я видела скользкие зеленовато-коричневые, охряные и грязно-голубые тени, в них прятались жестокие, безумные глаза, полные скрытой радости. Мне показалось, что это пламя и клубы черно-серого дыма над ним. Неожиданно что-то взревело, и свет снова ослепил меня, хотя теперь пламя было ярко-красное и желтое, в сравнении с предыдущим почти нормальное.

Снова слышались голоса со странным акцентом. Клостергейм отвечал им на том же диалекте. Кругом хрюкало, сопело, лаяло и рычало, словно мы очутились в зверинце. Я поняла, что эти животные звуки издают при взгляде на меня люди вокруг, одетые в разнообразные маски. Чья-то рука коснулась моего тела, и я вздрогнула.

Заговорил волк с блестящей головой. Голос показался знакомым.

– Ее нельзя обижать.

По крайней мере, это меня ободрило.

– Пока время не придет, – добавил тот же волк, – она должна остаться нетронутой, иначе пользы от нее никакой. Камень у нас. Наш друг принес нам чаши как знак своей доброй воли. Она достанет Меч, а мальчишка – Посох. Но лишь в том случае, если мы аккуратно исполним все аспекты ритуала. Кровь за кровь, чаша за чашу. Подобное за подобное…

– Чушь! Это просто предрассудки. Она годится лишь как наживка для альбиноса и его своры, – раздался высокий незнакомый голос. Этот человек говорил на более понятном английском.

– Они не клюнут на эту наживку, – это сказал Гейнор фон Минкт. Я хорошо знала его голос. – Они догадаются, что мы задумали. – Циничный, жесткий и мрачный тон – он явно издевался над своими спутниками. – Нет, в ребенке гораздо больше силы.

– Давайте сначала проверим, привлечет ли червь рыбу, – еще один голос, который я не узнала, похожий на резкий шелест высохших листьев. – А не привлечет, тогда и будем изучать природу этого червяка.

– Делайте как хотите.

Голос приблизился. Я открыла глаза и посмотрела в лицо огромной кобры с открытой пастью, готовой напасть, – зубы не меньше фута, хрустальные глаза мигают и блестят во тьме, металлическая чешуя сверкает ярко-зеленым и красным.

– Проснулся, червячок?

Последние слова относились ко мне.

– Отвали! – прокричала я. Это было самое грубое слово, которое я тогда знала. – Вы меня не тронете…

– Но можем, червячок. – Кобра отстранилась, словно собиралась броситься. – Мы можем. Лишь наша сдержанность спасает тебя от сладостной изысканной боли. Ибо ты попала в столицу мировой боли, в землю бесконечных мук, где подобным тебе выпадает редкая привилегия познать всю полноту агонии. Наши мастера превращают боль в удовольствие, а удовольствие в боль. И твоя смелость превратится в самую презренную трусость, уж поверь мне.

Змей пытался напугать меня, хотя это не требовалось: я и без того уже была так испугана, что меня охватило ложное спокойствие. Я выглядела смелее, чем была, потому что смеялась. Кобра снова отодвинулась, занесла было руку в зеленой латной перчатке, но затем вдруг безвольно опустила ее.

– Мы не должны обижать ее, – настойчиво повторил Клостергейм, – пока что. Пока что.

– Тоже мне развлечение – пугать детей, – сказал женский голос. Я посмотрела на говорящую. Птица из стали и золота, украшенная редкими самоцветами. Стилизованная цапля. – Ваше ликование неуместно, господа.

– Миледи, – обернулась кобра. – Разумеется, мы все ваши слуги в этом деле. Ее оставят под вашим присмотром, как и приказал барон Мелиадус. Однако если она не сможет достать для нас добычу, то станет нашей собственностью, вы же понимаете…

– Естественно. Уверяю вас, у меня гораздо больше рабов ее возраста и пола, чем я могу себе позволить. Нам всем приходится идти на жертвы ради военных нужд.

– Жертвы, – повторила кобра. Я ждала, что сейчас из открытого рта появится раздвоенный язык. Змей смаковал слово.

– В такие дни, дорогой барон Боус-Юнге, мы обязаны принести их столько, сколько сможем, – сказала женщина. Голос у нее был довольно молодой. Прохладный, с насмешливыми нотками. Кажется, она пугала меня больше остальных.

Да и они все, насколько я поняла, ее опасались. Видимо, она была сильнее. Скорее всего, я очутилась в Гранбретани, но тогда я еще не разбиралась в их социальной структуре. Слышала лишь, что король Хуон омерзителен, а барон Мелиадус, его советник, жесток и амбициозен. Барон Боус-Юнге – что-то вроде придворного алхимика. На континенте мало знали об их жизни. Лишь немногим из таких, как мы, удавалось пересечь Серебряный мост, протянувшийся от Кале до города, что назывался Ду-Верр, и еще реже они возвращались, чтобы рассказать, что они там увидели.

Умом я все это понимала, конечно, но, кажется, дошла до той точки, когда просто перестала ощущать страх, хотя бояться здесь было чего.

Глаза привыкли к сумеркам. Комната была низкой, с куполом вместо крыши, в углах пахло гнилью. В жаровне, спускавшейся с потолка на медных цепях, тускло светились благовония. Судя по затхлому воздуху, зажгли их совсем недавно. Силуэты людей в доспехах и звериных шлемах двигались вдоль стен и теснились у двери. Стены из стекла отбрасывали разноцветные завитки. Привыкнув к полумраку, я поняла, что мы находимся внутри аквариума. А то, что я вижу за стеклом, – это вода и тени водных тварей. Мне показалось, что мимо промелькнула русалка – или, скорее, акула с руками. Результат генетического эксперимента или неудачного опыта с клонированием? Чего я не осознала, так это того, что нахожусь в тюремной камере!

Фон Минкт и остальные начали переговариваться. Они говорили так тихо, что я не могла их расслышать. Кажется, использовали секретный язык. Но почему они делают это здесь, в столице своего государства?

Интересно, сколько мудреных заговоров зарождается сейчас в Лондре? Мне показалось, что они наслаждались, несмотря на риск. Бывают же такие люди. Я этого совершенно не понимаю. Мне нравилось, когда все прямо и открыто, но ради выживания приходилось быстро учиться хитростям. Я думала, что осталась совсем одна, ведь вряд ли Клостергейм со своей компанией оставили бы в живых Уну, Лобковица, лорда Реньяра и других. Месье Зодиак пропал, отправившись по ложному следу, а остальные слишком заняты своими битвами, так что им не до меня.

Я удивлялась, что не горюю о потере друзей. В прошлом я расстроилась бы намного сильнее. Подозреваю, когда твоя жизнь висит на волоске, ты уже не можешь позволить себе всплесков эмоций.

Мне не хотелось больше разглядывать аквариум. Я уснула, а когда проснулась, глаза мои настолько привыкли к темноте, что я могла сидеть в середине комнаты с куполом и смотреть, как кружится и бурлит вода, когда мимо проплывает водяной с рыбьим хвостом вместо ног. Он время от времени приникал странным серо-зеленым лицом к стеклу и не мигая смотрел на меня безо всякого выражения, даже не пытаясь общаться. Когда я встала и подошла, он отпрянул. Вместо него тут же возникло нечто с огромными зубами и блестящими глазами, и я отскочила. Решила, что лучше сидеть посередине и просто смотреть. Я опустилась на пол, хотя здесь хватало стульев. Они изображали еще более карикатурных тварей, чем те, что я увидела в аквариуме. На полу было как-то спокойнее. А еще мне показалось, что за мной наблюдает не только водяной, хотя я понятия не имела, что эти люди хотят узнать!

Я проголодалась и подумала: они хотят морить меня голодом, пока я не ослабею настолько, что не смогу бежать. Впрочем, даже если бы удалось сбежать отсюда, я не знала бы, куда идти дальше!

Как только я подумала о еде, что-то шевельнулось, и позади меня с подносом в руках появилась девушка в красном шерстяном комбинезоне и простой маске, с самоцветами, вживленными в бритую голову. Она прошла сквозь стенку аквариума. Наверное, там была дверь, но я ее не заметила.

– Это лучшая тюрьма из всех, где я бывала, – сказала я, когда она опустила поднос на маленький столик около стула. Разумеется, раньше я никогда не попадала в тюрьму. – Как тебя зовут? Когда я напишу мемуары, хочу поблагодарить всех поименно.

Сейчас это звучит дико, но я точно помню, что сказала именно так. Бравада? Или, скорее, чистый ужас.

– Почему бы тебе не снять маску и не поужинать со мной? Или это завтрак?

Я заставила себя замолчать, потому что была на грани истерики. Девушка поклонилась. Затем стенка отодвинулась, одна секция аквариума зашла за другую. Девушка снова поклонилась и шагнула в проем. Вода засветилась, и она исчезла.

Еда оказалась вкусной, и не только потому, что я проголодалась. Но, наверное, даже будь она не такой, я бы все равно ее съела. И лишь покончив с едой, я подумала, что она, возможно, отравлена. Разумеется, как только я отложила ложку, расправившись со сладким десертом, я снова начала клевать носом.

Когда я проснулась в следующий раз, то находилась уже не в аквариуме. В глаза бил белый свет, такой яркий, что чуть не ослепил меня. За кругом света я ничего не видела, пока глаза пытались приспособиться, но было ясно: за мной опять наблюдают. Мне вновь показалось, что вокруг стоят призрачные звериные маски и идет тихая беседа. Я вскочила на ноги и обнаружила, что на мне тонкое шелковое платьице. А еще чистая пара белья и толстые колготки. Все зеленоватого цвета. Очевидно, кто-то искупал меня, пока я спала, потому что волосы были чистыми. Затем крупный мужчина вошел в круг света и взвалил меня на плечи, прежде чем я успела возразить.

Очевидно, в еду подмешали успокоительное. Либо так, либо я впала в полное отрицание судьбы своих друзей и того факта, что, скорее всего, больше никогда не увижу родителей.

Человек, который меня тащил, был в доспехах. Казалось, будто меня несет дроид из «Звездных войн». Легкая одежда почти не согревала, и я дрожала от прикосновения металла, покрывавшего его тело. Он прошел по короткому коридору и вынес меня на улицу; там высокая машина на колесах ждала нас, шипела и плевалась паром. Она походила на животное размером с двухэтажный автобус, одно большое колесо располагалось впереди и несколько маленьких по бокам и сзади. На водительском сиденье позади машины, наверху, сидел человек в доспехах и ливрее такой же расцветки, что и повозка. Голову его покрывал шлем в виде лошадиной головы с острыми, как у динозавра, зубами. Водитель сидел в башне с крышей из меди, бронзы и стекла. Все это больше напоминало мобильную обсерваторию с телескопом!

Водитель подал знак несшему меня человеку. В боку машины без окон открылась дверь, и меня довольно аккуратно посадили внутрь, а затем дверь закрылась на защелку.

Газовые фонари давали тусклый свет. Я услышала тихое шипение. Там, где я оказалась, по обе стороны располагались сиденья. В центре на полу лежал круг света, и в нем я видела оживленную улицу, людей на лошадях и даже что-то вроде огромных мотоциклов. Они казались крошечными по сравнению с громадными зданиями, возведенными в виде сидящих на корточках уродливых человекообразных фигур со звериными головами. Все это напоминало мне египетскую Книгу Мертвых, которую я когда-то видела.

Потом я обнаружила, что, поворачивая колесико рядом с кругом света, можно наблюдать то, что происходит не только поблизости, но и на расстоянии. Это была мобильная камера-обскура! Что-то подобное я видела в Оксфорде, когда гостила у дяди Дэйва, а также в Бате, где жила одна из сестер моей мамы. Но те камеры не двигались. Довольно специфический способ достичь уединения, которого гранбретанцы так жаждали, впрочем, и другие изобретения Темной Империи были не менее странными. Очевидно, наука здесь пошла другим путем со времен эпохи, которую люди называли Трагическим тысячелетием. Для начала, их экономика очень сильно отличалась от нашей; предполагаю, если ты постоянно грабишь чужие земли, то тебе нет необходимости беспокоиться об экономичности.

Пока мы ехали, я то и дело крутила колесико, пытаясь как следует разглядеть город. Я была уверена, что это Лондон, который здесь назывался Лондрой, хотя не увидела ни одного знакомого здания или улицы. Многолюдный вычурный город, где все предстает в человеческом или зверином обличье. Обнаженные рабы в масках бежали по своим делам. На витринах магазинов лежали товары, большинство из них довольно богато украшенные, а многие не поддавались идентификации. Отряды солдат шагали по узким улочкам, над которыми нависали гротескные здания. Автобус был звукоизолированный, так что до меня почти не доносился уличный шум.

Вскоре нас окружил эскадрон конных солдат в ливреях и масках – как я поняла, из Ордена Пса. Они были хорошо вооружены, хотя я вряд ли могла сбежать, так как выйти можно было лишь через дверь, если в тебе роста больше, чем в мыши.

Впереди меня стояла невероятная статуя размером с Эмпайр-стейт, судя по окнам, дверям и маленьким фигуркам, приникшим к балконам и мосткам, в ней жили люди. Здание впечатляло, рядом с ним остальные, даже самые высокие, постройки казались карликовыми, оно возвышалось над городом своими башнями, зиккуратами и куполами с безумными украшениями из кварца, обсидиана, мрамора и черного дерева. Это мог быть только дворец Хуона. Повозка въехала в закрытый двор, освещенный факелами, и я увидела ряды солдат в масках богомолов, они держали флаги с символикой короля-императора. Я узнала их, потому что князь Ярослав украсил военными трофеями свой дворец. Доспехи и маски сильно напоминали хитиновый покров насекомых.

Хотя двор был огромен, я ощутила приступ клаустрофобии. Один из военачальников шагнул вперед. Дверь открылась, и в ней появился он, такой же, как в камере-обскуре, даже чуть больше. Он протянул руку и подал мне знак подойти. Как только я встала, он вытащил меня наружу и поднес к четырехколесной коляске, которую толкали рабы. Он усадил меня внутрь, встал на место, и в окружении полка солдат мы отправились во дворец короля Хуона. Наконец мы подошли к дверям, очень высоким, украшенным самоцветами, барельефами и расписными панелями, на которых были изображены сцены из мистической истории Гранбретани и ее недавних завоеваний. Стражники распахнули половинки дверей, а за ними открылся еще более фантастический вид.

В этом зале можно было разместить небольшой город, да еще с запасом. С высокого сводчатого потолка спускались тканые полотна, вышитые прекрасными и ужасающими узорами. Судя по изображенным на них животным, это были знамена владычествующих кланов Гранбретани, они перемежались символикой побежденных государств.

У богато украшенных стен перешептывались воины и придворные, живо заинтересованные моей персоной. Я сделала вид, что не замечаю их. Лучше уж выказать пренебрежение, чем развлекать их, чего я делать не собиралась.

Потребовалось не меньше получаса, чтобы добраться до другого конца зала. А там в воздухе висел огромный шар, похожий на елочную игрушку, внутри него переливалась мутная жидкость с золотыми, серебристыми и изумрудными искрами. Я вдруг заметила, что оттуда на меня кто-то смотрит. Таких холодных, жестоких, отвратительных глаз я прежде не видела, в них горели злоба и алчность, накопившиеся за десять тысяч лет.

Мы подошли к ступенькам под шаром. Один из охранников-богомолов с оглушающим грохотом пал ниц. Я огляделась и увидела, что все замерли в таком же положении. А я сидела в коляске, не желая уподобляться им, и смотрела, как содержимое шара начинает вращаться, клубиться и принимать форму. Сначала я решила, что эти люди и впрямь напоминают насекомых даже больше, чем воины, потому что увидела нечто вроде яйца, а внутри него – старого сморщенного гомункула, того, кому и принадлежали жуткие глаза. Из беззубого отвратительного рта высунулся длинный язык, который коснулся чего-то внутри шара.

Обворожительный, приятный голос донесся изнутри шара с плавающим существом:

– Доброе утро, дитя. Немногие подобные тебе удостоились такой чести. Ты знаешь, кто я?

– Ты – король Хуон, – ответила я. Вести себя вежливо с этой отвратительной тварью не имело смысла. – И ты привык думать, что можешь завоевать весь мир.

Шепоток и цоканье прокатились по залу. Все тут же утихло, вероятно, капитан Хуона дал знак замолчать. Почти весело король проговорил:

– Видимо, ты осознаешь, насколько важна для нас, мелкое создание. Или сошла с ума, как и многие из тех, кого мы пленили?

– Возможно, и то и другое, – ответила я. – Я знаю, что для тебя я – наживка для капкана, который ты собираешься поставить, а еще знаю, что ты пытаешься вернуть власть, которую потерял.

В тронном зале повисла гробовая тишина.

Придворные ждали, как отреагирует король.

Из тронного шара раздался неприятный смешок.

– Ты приведешь нас к Рунному посоху. По крайней мере, ты осознаешь, что сама стоишь не больше червя на рыболовном крючке. Или же ты надеешься обмануть Хуона, который все видит и знает?

Язык снова мелькнул, справа раздвинулся занавес, представив на обозрение человека, распятого на доске. Кожа висела клочьями, словно на иллюстрации из учебника анатомии. И лишь лицо в маске не походило на кровавую карту. Из-под шлема с мордой росомахи донесся жалобный стон.

Злорадствующий, жадный, полный злобной радости король Хуон, ужаснее которого я ничего не видела, прошептал:

– Это один из наших самых любимых подданных, который прибыл сюда, чтобы предупредить о восстании. Его зовут лорд Олин Деслёр. Это его награда.

Занавес закрылся.

– К нашим врагам мы не так добры, – сказал он.

В животе все перевернулось. При всем желании я не могла забыть то, что увидела. Я попыталась восстановить дыхание и не показывать ужаса и жалости, которую испытывала к распятому.

Король-император Хуон продолжал веселиться:

– Как я понимаю, ты встретила своего брата, юного Джека Д’Акре, совсем недавно. Мы с интересом ожидаем его прибытия. Да-да, наши слуги нашли его. Не бойся, дорогуша. Вскоре ты снова увидишься с ним. И когда это случится, мы завоюем не только один континент, и даже не один мир. Когда это произойдет, вся мультивселенная станет нашей.

Я была в полном недоумении. Такого я ждала меньше всего.

– Кто вообще такой этот Джек Д’Акре? – спросила я.

Глава семнадцатая

Король-император Хуон не ответил. Его язык насекомого снова мелькнул и коснулся чего-то, должно быть, панели управления. Шар потемнел, будто наполнился грязной кровью, и король исчез. Стража вывезла меня из тронного зала. На этот раз, добравшись до первой приемной, мы повернули в другом направлении, и меня повезли по незнакомым коридорам и залам.

Неужели у меня в самом деле есть брат, о котором я ничего не знала? Темный секрет моей мамы? Невозможно. Мама не настолько загадочная. Они с папой познакомились в университете и начали встречаться, затем ненадолго расстались, когда папа получил стипендию Меллона и продолжил учебу в Йеле, и у мамы появлялись другие парни, да и у него тоже были другие девушки, но они всегда утверждали, что созданы друг для друга, и так хорошо ладили. И кто такой этот Д’Акре? Точно не мой брат! У Джека должен быть другой отец.

Не стоит и упоминать, что стражники в масках не отвечали на мои вопросы. И хотя я напустила на себя отважный вид, меня начинал охватывать страх. Планировалось что-то отвратительное. К счастью, у меня не хватало фантазии, чтобы вообразить, что именно. Даже вид несчастного умирающего лорда Олина Деслёра вызвал у меня жалость и ужас, а не страх.

Может быть, я втайне надеялась, что армии из Европы перейдут по Серебряному мосту и спасут меня? Хотя они и побеждают, вряд ли знаменитый герой Хоукмун прибудет вовремя, чтобы меня спасти, да и на то, чтобы Гранбретань пала, потребуется немало времени. Они будут сражаться до смерти, защищая столицу. И вообще есть вероятность, что Гранбретань уже запланировала контратаку. Я подозревала, что меня тоже включили в этот план. Возможно, даже в виде заложницы.

Странная маленькая четырехколесная коляска катилась и подпрыгивала, прокладывая путь по туннелям с низкими потолками. Здесь было сыро; сильный запах благовоний не мог скрыть вони плесени. Сразу вспомнились ароматические свечки, которые продают в туристических местах. Вместо факелов и других источников света здесь горели большие толстые алые свечи, они оплывали, и горячий ветер дул по тоннелям. На стенах вместо барельефов и резных узоров красовались выцветшие иероглифы, и я снова подумала о Египте, единственной культуре, в мифологии которой было так много звероголовых людей и бессмертных. Но как эта мифология добралась до Британии? В каком-то смысле маски и одержимость личной неприкосновенностью, пусть и пугающие, были понятны, а вот все остальное – не очень. Мрачные, замкнутые, подавленные и агрессивные, эти люди напоминали скорее нацистов двадцатого века, чем британцев двадцать первого. Мгновение я поразмышляла о футбольных фанатах, которые одеваются в цвета любимой команды, разрисовывают лица и болеют за «Волков» или «Львов». Но мне все еще не верилось, что я в Лондоне. Может быть, Англию захватили инопланетяне, а мой народ уничтожили?!

Наконец мы остановились, и я качнулась вперед. Сквозь окошко разглядела, что мы стоим перед дверью, сделанной из кусков блестящего гранита и сланца. Она заскрипела, засвистела и медленно открылась, впуская коляску. Охранники-богомолы вытянулись по стойке смирно, а другие, в масках и капюшонах, похожих на поднявшихся на дыбы кобр, взяли меня под свою защиту. Голые рабы затащили кресло через проход, и дверь за нами закрылась.

Коридоры здесь, еще более темные, освещались лишь тусклыми красными шарами. Я никак не могла понять, за счет чего они горят. Чувствовалось причудливое смешение передовой науки и отсталого средневековья, столь характерное для Гранбретани.

Теперь мы очутились в чем-то вроде ангара, полного весьма странных на вид машин. Многие из них выглядели чудовищно, с соплами, циферблатами, рукоятками, рычагами, колесами, шестеренками и двигателями, которых я прежде не видела. Некоторые слабо светились, другие пульсировали разными цветами через толстый слой пыли. Место напоминало скорее музей, чем завод. Возможно, некоторые из этих машин обнаружили в конце Трагического тысячелетия, но никто так и не понял, как их использовать. Прийти к такому выводу оказалось нетрудно: ведь если бы они знали, как их использовать, то наверняка бы использовали. Я бы увидела их на улице. А те, что выглядели как оружие, непременно применили бы против континентальной армии Хоукмуна.

Пока мы катили мимо, я хорошенько их разглядела. Металл странных цветов – ярко-синего, раскаленно-красного, сочно-зеленого. Пахло тут горелой проводкой, и так сильно, что от запаха першило в горле и щипало глаза. Я закашляла. Звук эхом разнесся под сводчатыми потолками и отразился от металлических чудовищ по обе стороны от меня.

Коляска остановилась, я снова выглянула. В конце ангара в тени стояла группа мужчин. На всех были плащи из змеиной кожи, пятнистые, сухие, натянутые с головы до ног. Глубокие капюшоны скрывали лица, но я заметила блеск глаз и очертания масок из тусклого темного металла.

Прозвучала резкая команда, и рабы бросились прочь; я осталась сидеть в коляске, гадая, что произойдет дальше.

Дверь открылась. Один мужчина в капюшоне протянул тощую старую руку, покрытую пергаментной желтой кожей, и подал мне знак выйти. Я повиновалась. Колени у меня дрожали. Мужчины в капюшонах окружили меня и провели через несколько дверей, пока мы не оказались в лаборатории со столами, ретортами и дымящимися пробирками очень необычной формы. По длинным изгибающимся трубкам бежала жидкость зловещего цвета, от которой исходил густой зловонный пар.

Затем мы прошли в комнату поменьше, дверь снова закрылась за нами. Один человек сидел на дальнем конце рабочего стола; он знаком приказал мне сесть на трехногий стул с толстыми мягкими подлокотниками.

– Добрый день, дорогуша, – произнес тот, кто проявлял ко мне наибольший интерес. – Надеюсь, тебе нравится у нас в гостях.

Я саркастически хмыкнула. Он усмехнулся.

– Я барон Боус-Юнге из Осфода. Ты, несомненно, слышала обо мне. Я возглавляю гранбретанских ученых.

Первым в голову пришло слово «вивисекция»! Они меня вскроют!

Он подошел ближе, плащ зашелестел, змеиная морда высунулась из-под капюшона, змеиные глаза заблестели.

– Мы должны сделать несколько анализов, но ты выглядишь очень здоровой. Ты крепкая маленькая девочка?

– Крепче, чем ты думаешь, – отозвалась я. – Я и дня в жизни не болела.

Это даже близко не походило на правду. Я переболела дюжиной обычных болезней, от ветрянки до гриппа.

Он отчего-то развеселился.

– Нам сказали, что ты весьма своевольное дитя. Ты понимаешь, почему наш великий король-император так снисходительно отнесся к твоей грубости, девчонка?

– Потому что я вам нужна, – резко ответила я.

– А кто-нибудь объяснил тебе, зачем ты нужна?

– Судя по тому, что здесь находится, вам понадобилось мягкое мясо для жаркого. Я не заглядывала за маски, которые скрывают ваши трусливые лица, но начинаю подозревать, что вы подпиливаете зубы.

Наступила тишина. Должно быть, барон Боус-Юнге старался взять себя в руки. Неужели я попала в точку?

– Ты знаешь, где находишься? – спросил он и тут же сам ответил на свой вопрос: – Ты в моих владениях. Здесь мы проводим самые важные эксперименты. И многие из них – на живых заключенных, от младенцев до стариков. Выживают немногие, очень немногие, как это ни печально. Все во имя науки. Они с радостью делают свой вклад в развитие человеческого знания, без которого мы никогда бы не возвысились над животными.

Я чуть не расхохоталась.

– Да вы, наоборот, даже до животных не дотягиваете. Одеваетесь как они, а ведете себя гораздо хуже. Вам никто не говорил, как по-идиотски вы выглядите во всей этой снаряге? – я шмыгнула. – Неудивительно, что от вас так воняет.

Рука его дернулась, словно он еле сдержался, чтобы не ударить меня. По крайней мере, это доказывало, что пока я в безопасности. Либо для ритуала я нужна им в целом виде, либо что-то другое не давало им поступить со мной так, как они разделались бы с любым другим наглецом. Из-под маски послышался мерзкий жиденький смешок.

– Сомневаюсь, не совершили ли мы ошибки. Наслышан о вашем фамильном высокомерии. От вас, германьянцев, всегда одни проблемы, как от герцога Дориана и остальных. Я почувствую облегчение, когда доведу дело до конца, хотя твои эскапады мне еще не надоели. Полагаю, твою бабку и ее отца уже нейтрализовали. Тем лучше. Тем лучше. Так или иначе, они осквернились. Остались лишь ты и твой брат. Кровь сильна и чиста, она подойдет для наших целей.

– Так вы и правда кучка кровососов-вампиров?

С чего он вдруг решил, что я из Германии? Они, должно быть, собрали неверную информацию! И я могу умереть из-за этой ошибки.

– Не знаю такого слова. Но звучит грубо. Ты поела?

– Слопала столько вашей вонючей еды, сколько в живот поместилось!

– Ступай в ту дверь.

Он поднял руку. Люди в капюшонах разделились. Я знала, что они смогут насильно затащить меня туда, если захотят, с каждой закрывавшейся за спиной дверью исчезали мои шансы на побег, так что я прошла вперед со всем достоинством, на какое была способна.

Комната по другую сторону двери меня удивила, она походила на кабинет старого профессора. Всевозможные картины на стенах, камин с каминной полкой, большой деревянный письменный стол, деревянные же книжные полки, и все это покрыто вырезанными карикатурными лицами и существами. На всех поверхностях лежали книги, записи, обрывки бумаги, свитки. Даже глиняные таблички с иероглифами, очень похожими на те, что украшали стены. А еще два больших удобных кресла и прочее, вроде сосуда с чем-то вроде табака, трубка с длинным черенком (должно быть, чтобы можно было курить через маску), несколько почти одинаковых плащей на крючках, дополнительные маски, высокая коническая шляпа с широкими полями, как у старомодных колдунов… С крючка на потолке свисали крысиные тушки, они медленно вращались над очагом, который нещадно дымил и нагрел комнату почти до невыносимой температуры. Барон дал знак, чтобы я села, а затем, к моему удивлению, поднес руки к маске и снял ее.

Я увидела бледное, не совсем здоровое лицо. Он оказался моложе, чем можно было судить по рукам. Под глазами набрякли вены, губы были странного синеватого цвета, словно он ел чернику. Белая борода спускалась почти до груди, наверное, он подворачивал ее под маску; седые волосы лежали на плечах. Лицо, как ни странно, выглядело довольно добрым, а вокруг глаз лучились морщинки, словно он часто смеялся. Когда он улыбнулся, глаза блеснули, и я чуть не отпрыгнула. Даже в самых обычных жестах мне уже виделись угрозы.

– А у тебя дети есть? – слова вырвались сами собой, я даже подумать не успела.

– А! – протянул он, откидываясь в кресло. – Дети. Тут вот какое дело. Прошло уже века два с тех пор, как умер мой последний ребенок, юная леди.

– Значит, ты старше, чем выглядишь.

– Ну, если тебе так угодно. Так на сколько лет я выгляжу?

– Примерно на шестьдесят, – сказала я.

Он фыркнул, будто кот.

– Шестьдесят? Тебе, должно быть, кажется, что это очень много.

Вообще-то нет, учитывая возраст бабушки, но я не собиралась ему отвечать.

– И от чего умерли твои дети?

– Ну… – протянул он. – В основном от старости. Видишь ли, им не хватало генов.

– Почему это?

– Потому что они требовались мне. Мы заботимся о себе, насколько это возможно. Поэтому многие заводят детей. Они помогают сохранить молодость. Несколько сот лет они давали мне возможность остаться молодым. Но, к сожалению, пришло время, когда даже гены моих потомков не могли мне помочь. Полагаю, пора уже смириться с собственной смертью.

– Хорошая мысль, – одобрила я. – Мои друзья все равно не хотят видеть тебя в живых по разным причинам.

Он усмехнулся.

– Сомневаюсь, сомневаюсь… У меня столько премудрости, которой они могли бы воспользоваться. Хотя я и не дам им такой возможности. Я верен королю и моей стране.

Я ему не поверила, но ничего не сказала. Барон Боус-Юнге взял со стола колокольчик и позвонил два раза. Тут же в комнату вошла обнаженная рабыня. Красивая женщина, которая не смотрела на наши лица – ее научили избегать зрительного контакта. Он что-то сказал ей, и вскоре еще две рабыни, несомненно, состоявшие в родстве с первой, принесли подносы. Они поставили их на специальный столик и налили что-то в два лабораторных стакана, разложили на тарелках неправильной формы нечто вроде маленьких пирожных и больших жирных пышек. Пахло очень вкусно, словно мы собрались пить чай у нас дома. Рот наполнился слюной, а на глаза навернулись слезы. Но я не собиралась показывать ему, что плачу. Я вдруг опять сильно затосковала по родителям, чего мне совсем не хотелось – это делало меня беззащитной. Я изо всех сил пыталась остановить слезы.

Почти сочувственно он передал мне тарелку с выпечкой и стакан, в котором, готова поклясться, был самый обычный чай. Но в тот момент я не могла ни есть, ни пить.

– Они не отравлены, – сказал он.

– С чего бы им такими быть, – буркнула я в ответ. – Тебе или кому-нибудь из твоих солдат и так легко меня убить.

Ответ ему, похоже, понравился.

– Твой дух как раз таков, как я и ожидал. Ты истинная дочь своей матери. И так же умна. Твой народ должен гордиться тобой.

Самым умным в нашей семье был Альфи.

– Вы еще с моим братом не встречались, – сказала я. И начала есть, хотя бы для того, чтобы скрыть свое состояние.

– Надеюсь скоро встретиться. Наши союзники его сейчас разыскивают. Мы уверены, что он в здании.

От этих слов я вздрогнула. А затем вспомнила достаточно, чтобы помалкивать. Может, это тот «брат», о котором упоминал Хуон? Джек Д’Акре? Смешное имя. Я еще не видела, как оно пишется. Кажется, Хуон произнес его как «Жак Дакрэ». По-французски. Но, с другой стороны, тут все звучит немного по-французски. Мне очень хотелось выяснить, что они (как им кажется) знают. Я и так выдала слишком много информации в тронном зале и не могла упустить единственный шанс направить их по ложному пути.

– Значит, моего брата еще не нашли?

– Возможно, ты знаешь, где он прячется. Ему может понадобиться твоя помощь. Эти гололицые бездари выследили его в Миренбурге, как я слышал. И не один раз. Но он снова сбежал. Так что вряд ли он далеко. Нужно торопиться, учитывая состояние дел в мультивселенной.

Альфи никогда не был в Миренбурге и вряд ли туда попадет в ближайшем будущем. Боус-Юнге определенно говорил о таинственном Джеке Д’Акре. Но как они могли перепутать? Неужели все происходит из-за чьей-то чудовищной ошибки? Неужели в Инглетоне они надеялись найти этого Джека? А теперь собираются обменять меня на него?

– Он не станет сотрудничать с вами, так же как и я.

Барон Боус-Юнге усмехнулся.

– Это вообще не проблема. Все начинают сотрудничать, когда мы их убеждаем. Проблема в том, что он неуловим. Учитывая то, какой он необычный паренек, думаю, твоему двойняшке помогала не ты одна.

Только тут до меня дошло, что они и впрямь считают этого Джека моим братом-близнецом. Осознав, как сильно они ошибаются и какую это может дать мне власть, я заулыбалась, но затем вновь одернула себя.

– Кто, например? – спросила я.

– Думаю, ты знаешь, дорогуша. Твоя бабушка, твой прадед, не сомневаюсь, что и твой отец. Целый клан таких, как ты, которые никогда раньше не пробирались в Гранбретань. Австрияки, франконианцы… Мы схватили заложников. Они с радостью рассказали нам все, что знают. Барон Мелиадус позаботился о них и применил свои особые умения, чтобы добыть из них эту информацию. Не сомневаюсь, что король Хуон, в свою очередь, убедит его поделиться с нами.

Это меня еще больше насторожило. Итак, здесь есть соперники. Разные фракции. Это я поняла по его голосу.

– А-а-а… барон Мелиадус все еще в Европе?

– Руководит нашими силами, которые вскоре одержат победу. Хоукмун застал нас врасплох. Мы не знали, что он узнал секрет путешествий по разным измерениям.

Так дело в этом? Они просто пытаются понять, как мы перемещаемся из одного «царства» мультивселенной в другое? Ну конечно! Если они получат такую власть, то задумаются о бесконечных завоеваниях, объединят силы со своими альтер-эго в других мирах и станут угрозой для всей структуры мироздания. Они узнали, что некоторые из нас обладают способностью взывать к силам Порядка и Хаоса. Вероятно, они считают, что мой брат тоже умеет это. По всей видимости, они не в курсе, что я сама ничего подобного не могу и мне требуется посторонняя помощь.

– И есть еще один альбинос, Зодиак. Очевидно, тоже родственник? Он мог бы нам помочь. Гадание по многомерному шару предсказаний сообщило мне, что его можно убедить объединиться с нами. Это было бы идеально. И могло бы спасти жизнь твоему брату и тебе.

– Его не заставить вам помогать, – ответила я.

– Думаю, это немного слишком оптимистично с твоей стороны. Его интересы связаны с нашими так же, как и с твоими. Мы понимаем, как можно объединить мечи. Мы обнаружили изумрудный камень. Мы знаем, как разделить чаши. Наша наука во всем разобралась. И все, что нам нужно, – это средство, которое свяжет их и заставит изменить форму. После этого мы сможем управлять мирозданием.

– Я думала, на такое только Бог способен.

Он снова засмеялся, его круглое веселое лицо просветлело.

– Ах, дорогуша! С чего ты взяла, что у Бога вообще есть власть? Или у Люцифера, если уж на то пошло? Прошло слишком много времени с тех пор, как эти две силы могли навязывать свою волю Темной Империи. Видишь ли, они погибли, как и многие другие, во время Трагического тысячелетия. Некоторые верят, что Тысячелетия вообще не произошло бы, если бы не их гибель. Придется вам, юная леди, принять, что теперь король-император Ху он – величайшая сила во Вселенной!

Непонятно отчего, но это угнетало меня. Официальной религией я никогда не увлекалась. И всегда думала о Боге и Люцифере как об абстрактных идеях, представляющих определенные человеческие и духовные качества, а не как о реальных сущностях. Если я вообще о них думала, то лишь время от времени, когда в аэропорту или на вокзале ко мне подходили самовлюбленные и беспокойные евангелисты и спрашивали, «знаю ли я Иисуса». Эти несчастные отчаявшиеся люди причинили столько вреда моему миру. Фундаменталисты, преисполненные подозрительности, сентиментальности, тревоги и предубеждений, они постоянно благодарят Бога за то, что тот помог им выиграть золотой диск или золотую медаль (видимо, считали, что именно Бог предпочел их другим конкурсантам). Все это казалось мне полной противоположностью той неукоснительной самоотверженности, что ассоциировалась у меня с моей семьей. Мои предки в Германии руководствовались девизом «Исполняй свое дьявольское дело», который имел какое-то отношение к защите фамильных реликвий, утраченных, насколько я поняла, во время Второй мировой войны, а затем найденных и отправленных на хранение в Америку. Дедушка продолжал что-то хранить в лондонской квартире, но я этого никогда не видела. Понятно, что на протяжении нескольких последних поколений мы не относились к традиции слишком серьезно, скорее как к забавной байке вроде «Кольца нибелунгов» Вагнера. Но теперь я ощущала, что прикоснулась к чему-то великому и важному, мне открылось состояние человечества, его взаимоотношения со сверхъестественным и то, что повлияет не только на честь и выживание моей семьи, но и всех людей и на все другое, что мне дорого. Я испытала пусть и не религиозный экстаз, но нечто по-настоящему мистическое. Может быть, именно так и ощущают себя истинно верующие?

Я не сомневалась, что Темная Империя – воплощение чистого зла. Только вот точно не знала, является ли наша сторона воплощением чистого добра! Но было понятно, что эти силы будут бороться друг с другом.

– Как только моя семья узнает, где я, у вас не будет вообще никаких шансов, – сказала я с вызовом.

Это развеселило его еще больше.

– Милое дитя! Милое дитя! Неужели ты в самом деле ждешь, что месье Зодиак ворвется сюда, чтобы спасти тебя с помощью могучего черного клинка?

– Не исключено, – отозвалась я.

– Едва ли! – засмеялся он. – Насколько я понимаю, без помощи меча месье Зодиак не сможет даже пересечь комнату.

– Это ничего не значит. – Я поставила на стол стакан и доела пирожное. Кажется, я поняла, чего они боятся. – Потому что он владеет мечом.

– А-а-а! Значит, ты еще не слышала? – Глаза его блеснули.

– О чем?

– Альбинос больше не владеет мечом. Он оставил его, когда пошел искать тебя.

– Ему не составит труда за ним вернуться.

– Уверен, что он опытный путешественник по разным мирам, дорогуша, но, видишь ли, Клостергейм и фон Минкт уже забрали меч. Потому они и смогли прийти сюда и договориться с нами. Они расплатились мечом за нашу помощь и те особые способности, которыми мы наделили их.

– Так он у Клостергейма?

– Не совсем. Теперь Черный меч хранится у нас. Думаю, вряд ли твой прадед захочет так рискнуть.

Во мне вдруг вспыхнули эмоции.

– Он вернет его. Он покажет вам, что его не так просто обмануть. Он придет сюда!

– Ах, бедняжка. Разумеется, он придет сюда. И попытается помочь тебе. Поэтому мы пустили слух о том, где ты. Но без своего адского клинка, боюсь, он не принесет тебе большой пользы.

Наконец-то я поняла, кто на самом деле этот белобородый чародей – коварный, жестокий, отвратительный тип.

Наши взгляды встретились. Он увидел, что я о нем думаю. Откинул голову и от души расхохотался.

– Он придет, дорогуша. Придет. Но успеет ли он вовремя, чтобы найти тебя еще живой? Очень сомневаюсь. Видишь ли, мечу требуется особая пища, чтобы он стал полезным. Особая пища… – В его взгляде сквозило непонятное вожделение. – Юная и свежая.

Пока его плечи дрожали от смеха, я поняла, что мои друзья и семья потерпели полнейшее поражение благодаря хитрости Клостергейма и этого типа.

Я запустила в него тарелкой и стаканом. И снова была готова разрыдаться, но обратила свой страх в ярость.

– Мерзкий, грязный старикашка!

Напиток из стакана окропил белоснежную бороду, и теперь казалось, будто по подбородку и груди барона стекает кровь. Глаза его на мгновение застыли, но он тут же снова расхохотался.

– Должен признаться, – сказал он, вытираясь салфеткой, – это одна из самых сложных и успешных ловушек, которые мне удалось расставить за многие столетия. Мы поймали тебя. У нас есть меч. Теперь нам нужен еще лишь юный Джек. Я уверен, вскоре и он к нам присоединится.

Он бросил на меня оценивающий взгляд и опять начал подмигивать и хихикать, как добродушный дядюшка.

– Ты – бойкое дитя, дорогуша, за тобой глаз да глаз, как я вижу. Мы и это продумали. Ты будешь находиться под присмотром Фланы Микошевар, графини Кэнберийской. Она происходит из королевского рода, является претенденткой на трон и вдовой Асровака Микошевара – он геройски погиб от руки Дориана Хоукмуна в первой битве при Камарге. Она сменила двенадцать мужей, и многие из них обрели ужасный конец, но не всегда на войне; одним из них был барон Мелиадус, канцлер короля. Она терпеть не может жителей материка, хотя и оставила фамилию печально известного московитского ренегата, своего последнего супруга. С ней лучше прикуси язычок, ибо ей позволено наказывать тебя так, как никому из нас. Но не надейся на ее снисходительность лишь потому, что вы одного пола. Всем известно, что графиня Флана наслаждается, причиняя боль другим людям.

Барон Боус-Юнге мерзко ухмыльнулся, а затем надел маску и позвал рабов. Из-под маски послышался вздох, словно кто-то выпустил пар, – видимо, он уже предвкушал, как отомстит мне.

Он позвонил в старомодный колокольчик, призывая рабов, и повернулся ко мне спиной, листая древние книги, словно уже забыл обо мне.

Это был мой шанс на побег, но я опоздала. Рабы уже окружили меня. Они проводили меня обратно к коляске; выбора не оставалось, пришлось забраться внутрь.

После невероятно долгого путешествия по коридорам, залам, тоннелям, аркадам и крытым улицам мы наконец прибыли во Дворец Цапли, где жила Флана Микошевар, графиня Кэнберийская, моя тюремщица. Дворец Цапли был возведен вокруг красивого внутреннего дворика. Непривычно для вкусов жителей Темной Империи он находился под открытым небом. Его водный садик поил зеленые лужайки и благоухающие клумбы, полные прекрасных цветов, каких я прежде не видела, и таких же роз, гортензий и люпинов, как у нас дома. В саду было уютно, несмотря на странные цветы (учитывая полное отсутствие насекомых и птиц, наверняка плотоядные).

Меня оставили в комнате ожидания, я смотрела на сад и с интересом разглядывала цветы, так как не нашла другого способа успокоиться. И хотя окна были распахнуты, сетка на них намекала: сбежать отсюда невозможно.

Казалось, прошло несколько часов, и наконец в комнату в окружении свиты вошла графиня Флана. Она была высокая и стройная. Голову закрывала искусная маска цапли из серебра и черного дерева, с длинным острым клювом и хохолком на голове. Из-под маски на меня обратили непроницаемый взор два холодных золотистых глаза.

– Я слышала, у вас на все имеется свое мнение, мадемуазель фон Бек, – проговорила она насмешливым мелодичным голосом. Если бы не предостережение барона Боус-Юнге, я бы решила, что найду здесь участие. Я промолчала. Все еще планировала сбежать. Я обязательно должна была попытаться, раз столько значу для Темной Империи в вопросе покорения мультивселенной.

Конечно, их планы я не восприняла всерьез, но даже повторное завоевание континента само по себе уже плохо. Если я сбегу, может, получится хоть что-то остановить.

Я решила сделать вид, что поддалась чарам графини Фланы; она отослала рабов из комнаты и встала надо мной, я же сидела на неудобной асимметричной кушетке лицом к окну.

– Тебе нравится мой маленький сад, девочка?

– Очень, – произнесла я как можно невинней. – Вы сами его возделываете?

Мои слова вызвали нежный смех.

– Бывает и так, когда я одна. Впрочем, это случается очень редко.

Рука с тонкими пальцами сняла элегантную маску, и за ней оказалась самая прекрасная женщина из всех, что я видела, на экране или в жизни.

Белая сияющая кожа, платиновые волосы и темно-красные губы. В ней было что-то удивительное, мечтательное, когда она обратила на меня свои глаза цвета подсолнухов. Она оказалась более светлокожей, чем я ждала, и румянец не сразу сходил с щек. Очень сложно не доверять той, кто выглядит такой прекрасной и уязвимой. Как она справилась с дюжиной мужей? Дюжиной! Кажется, она попала не в тот орден. Может, существует Орден Паука? Ее внешность противоречила всему, что я о ней знала. Интересно, сколько такие живут? Выглядела она на двадцать пять, хотя ей запросто могло быть больше сотни лет.

При всей ее репутации я почувствовала к ней расположение, особенно когда она отодвинула сетку на стеклянной двери и вывела меня в безмятежность сада. По небу быстро проносились темные облака, бросая тени на черные башни и купола. Один раз над городом пролетел большой черный орнитоптер, его двигатель грохотал, оставляя за машиной след из дыма и искр.

– Значит, ты сестра Джека Д’Акре? – Мы шли среди цветочных клумб и ручьев. – Вы не очень похожи.

– Согласна. И не подумаешь, что мы родственники.

Она нахмурилась.

– О, нет, думаю, пророчество точно. Я скучаю по маленькому Джеку. Знаешь, он жил здесь со мной. Несомненно, довольно странный опыт для нас обоих.

Она посмотрела на фонтан: стайка стилизованных бронзовых русалок расселась на скалах, и струи воды били из их металлических ртов. Русалки катались на дельфинах, держали в руках трезубцы и сети, но, при всем своем классическом происхождении, выглядели определенно по-гранбретански – немного гротескными, немного агрессивными и, возможно, живыми. Говорила Флана рассеянно, словно вспоминала что-то. Она подняла голову и посмотрела вслед орнитоптеру, пролетающему между двумя башнями.

– А потом он сбежал.

Если бы я не знала, о чем речь, то решила бы, что она вспомнила о возлюбленном, который ее бросил.

– Но теперь у меня есть ты, – сказала она. Протянула руку и погладила меня по волосам. – Бедный Джек. Бедный слепой Джек.

– Это вы его ослепили?

– Он так прекрасно пел. И предсказывал будущее. Он был провидцем, как тебе известно, моя милая. И, я уверена, ты осознаёшь, какая судьба ждет таких людей?

Я не смогла сдержаться и спросила:

– Как его ослепили?

– Светом. Видишь ли, они хотели, чтобы он слышал демонов в стали, – голос ее сделался едва слышим. – Они не понимали его истинной ценности. И забрали его в Миренбург. Мои информаторы сообщили, что там пытались выковать особый меч. – Вероятно, она вспоминала то время, когда это случилось. Я не была уверена. Я никогда не общалась с такими таинственными личностями, которых невозможно прочитать. – Видишь ли, у Тарагорма были эти машины… Но изначально я купила его из-за голоса.

– Купили его?

Она озадаченно нахмурилась.

– А Тарагорм решил использовать его в совершенно других целях, не понимая его талантов. Один из моих мужей выложил за него целое состояние, – нежно засмеялась она. – Но он того стоил. Пока не сбежал, – вздохнула она. – Разумеется, по королевскому приказу. А теперь… Уверена, рано или поздно его найдут. Но на этот раз – если повезет – ему вырвут язык. А скорее всего, уничтожат.

Секунду или две я даже на что-то надеялась.

– Не думаю, что можно сбежать из Лондры.

– Нет, он сбежал не из города, – ответила она. – Он все еще здесь, где-то здесь. Должен быть. Я почти чувствую его запах. В конце концов он же не может вернуться в Миренбург, правда? Мне сказали, он обязательно появится, как только узнает, что его сестра у нас в руках. Как ты думаешь?

– Думаю, он будет идиотом, если рискнет, – сказала я.

Ей это показалось забавным. Она улыбнулась и вновь протянула ко мне руку. Я позволила ей погладить меня по шее и плечам, но она поняла, как я напряжена, и отдернула руку.

– Я скучаю по нему. Полагаю, и ты тоже.

– Не так сильно, как вы.

Отчего-то она посмотрела на меня с благодарностью. Мне было трудно поверить, что она убивала мужей, но ведь я знала ее лишь с одной стороны. А может, все аристократы Гранбретани такие. Казалось, добрая половина из них с трудом сдерживает истерику. Их увлечение масками и закрытыми помещениями у меня ассоциировалось с безумием. Раньше, читая слова «кровь похолодела», я даже не задумывалась, что они значат. А теперь поняла. Несмотря на теплую погоду, я дрожала, когда она вела меня по вымощенной разномастными камнями дорожке, задумчиво вглядываясь в яркие мясистые цветы и притворяясь, как я полагала, что пытается найти формулировки поточнее.

– Ты не знала его так, как я. – Она глубоко вздохнула и засмеялась. – Да и кто бы мог?

– Вы действительно думаете, что он к вам вернется, потому что я здесь?

– О, нет, милая, он вернется ко мне не из-за тебя. На самом деле из-за тебя он, скорее всего, будет держаться как можно дальше. – Она посмотрела на меня безо всякого выражения и сразу отвернулась. – Это абсурд. Я усыновила Джека. Хотела, чтобы когда-нибудь он стал королем-императором.

– Но разве король Хуон не бессмертный?

Она посмотрела на меня удивленно, словно я подслушала ее разговор с собой.

– Ну, конечно.

Она улыбнулась и остановилась у клумбы с невероятным сортом лилий: пурпурные шапочки, неотличимые от смертоносного паслена.

Мы вернулись к дверям, а затем она удивила меня вопросом:

– У тебя есть предпочтения насчет ужина? Из-за войны ощущается определенный дефицит, но я могу приготовить для тебя почти все, что захочешь.

Я покачала головой.

Голос ее смягчился:

– Тебе не нравится здесь, в Лондре? Почему?

– Я скучаю по маме с папой.

– Это они сдали тебя?

– Нет. Это Клостергейм и его друг гнались за мной повсюду. Под землей. По всем измерениям. Через пол-Европы. И в результате я потеряла связь с родителями.

– А где они сейчас? Еще живы?

– В Англии, – сказала я. – В Йоркшире.

– О! – воскликнула она, просветлев лицом. – Какое совпадение. Здесь, в Гранбретани, тоже есть провинция с похожим названием.

– Неудивительно.

Я зевнула. У меня был долгий, очень долгий день. Солнце клонилось к земле и освещало крыши и купола беспокойным красноватым светом. Может, эта женщина нравится мне потому, что она нестабильна? Была в ней какая-то незащищенность.

– Как долго меня собираются здесь держать?

– Недолго, насколько я понимаю. У них есть Меч, у них есть Чаша, у них есть Камень. А теперь им нужны Кровь и Посох, чтобы совершить ритуал. И вы с Джеком дадите им все необходимое.

– Почему?

Ответ я вряд ли хотела услышать.

– Им нужны мужская и женская жидкости, разумеется, из ваших вен. Вы ведь исконные хранители Грааля. Хранители Камня, как они говорят.

Кровь должна принадлежать близнецам из древнего рода фон Бек. Это рассказал мне Тарагорм, все еще мой добрый друг, хотя мы когда-то и были женаты. Чтобы получить контроль над Равновесием, необходимо пролить и смешать чистую кровь близнецов Грааля, и тогда мужская и женская сущности сольются в ритуальном кровопускании…

– Ритуальном кровопускании? – У меня начала складываться четкая картина. Не очень приятная. Я вздрогнула.

– Да, из вас обоих. Это очень важно. Уверена, ты понимаешь, потому что в тебе течет эта кровь. Для меня-то все это в новинку. Видишь ли, я никогда не изучала магию и почти не знаю тех, кто изучал. С Тарагормом говорят его механизмы. Они довольно ясно описали, что делать. Подобное к подобному. Одинаковое к одинаковому. Форма к форме. Кровь к крови. Это краеугольный камень их науки, магии и медицины. Мы следуем тому же принципу схожести. Это принцип самого Равновесия. Противоположности уравновешивают друг друга. На этих принципах основана вся жизнь. Но Тарагорм объяснил мне все это, и не сомневаюсь, что и тебе объяснит.

– Тарагорм?

Я хотела узнать о нем побольше.

– Он хозяин Дворца Времени. Говорят, он может путешествовать во времени. Как минимум может видеть прошлое и будущее. Он величайший ученый в мире, знаток Учения об отличительных характеристиках. Наши предки называли это «Сигнатура рарум». Похожее влияет на похожее. Это основы науки. Он исследует измерения, двигаясь взад и вперед по истории, пытается восстановить знания, которые мы утратили, когда наступило Трагическое тысячелетие.

– И что привело к этой катастрофе?

– Кто знает, детка? Возможно, схожая цепочка событий. То, что происходит в одно время в одном месте, начинает повторяться и повторяться, но с каждым повторением накапливаются незаметные изменения. Существует легенда о Мече, Камне и Чаше – она появилась, вне всяких сомнений, в тот же период. Было бы довольно нелепо, если бы мы повторяли те же самые ошибки, что навлекли на нас темные времена, из которых мы едва только вышли. – Она засмеялась мило и легко, но в смехе ее чувствовалась усталость. – Как же будет скучно, если это окажется правдой.

Должна признать, вся эта магическая дребедень не укладывалась у меня в голове. Графиня Флана, кажется, этого не замечала.

– И когда будет проведен ритуал?

Логично ведь, что я интересуюсь их планами относительно моей смерти.

– Когда все миры соединятся в Стечении, – ответила она. – Небольшие стечения случаются довольно часто. В сотнях сфер, в миллионах.

За последние два-три столетия такое происходило несколько раз. Все повторяется. И при каждом повторении, как сказал Тарагорм, возможности были упущены. Сейчас они намерены преуспеть. Они сохранят Равновесие и начнут им управлять. – Она почти нежно улыбнулась мне и снова протянула руку. Но на этот раз я уклонилась. – Они хотят взять под контроль и Порядок, и Хаос.

– Не слишком ли амбициозно?

– Выглядит именно так, правда, милая? И отчего это мужчины всегда стремятся всем управлять? – Она расправила платье. – Они говорят, что Хоукмуну – или одному из его воплощений – суждено разрушить Равновесие. Но если они возьмут его под свой контроль, то завладеют и Серыми Пределами…

– «ДНК мультивселенной»?

Кажется, кто-то так их называл. Я едва понимала, о чем она говорит.

– А ты хорошо образована. Они верят, что смогут воссоздать такую мультивселенную, какую им захочется. Когда эти, с континента, Клостергейм и фон Минкт, пришли со своим планом, к ним сначала отнеслись скептически. Однако они смогли всех убедить, отчасти благодаря тому, с какой легкостью эти двое перемещаются по разным мирам мультивселенной. У наших людей очень расплывчатые представления о прочих мирах, хотя уже какое-то время они пытались найти способ проникнуть туда. В «Сигнатуре рарум» имеются свидетельства о том, что наши предки имели такую силу, но утратили ее. Если Гранбретань сможет легко перемещаться из одного мира в другой, мы найдем и убьем всех, кто замышляет против нас. Но до сих пор путешествовать между измерениями по собственной воле умели не мы, а другие люди. Поэтому ты и твой брат так ценны, разумеется, как и твои прадед и бабушка. Не только потому, что ваша кровь обладает магическими свойствами, которые нужны для проведения ритуала, а и потому, что если вы будете у нас, то и другие придут к нам в нужное время. Они раскроют все свои секреты, и мы сможем провести эксперимент при оптимальных условиях.

Что-то смутно меня тревожило. В ее логике имелся какой-то изъян.

– Значит, вы хотите собрать здесь половину моей семьи. И мы все умрем?

– Вы истечете кровью, но это не означает смерть в общепринятом смысле. Хотя, конечно, приятно не будет. И мне даже почти жаль тебя.

Мне вдруг вспомнилось, как миссис Акройд, жена фермера из Чапелле-Дейла, подвесила свинью и перерезала ей горло, чтобы сделать черный пудинг. Бедное животное ужасно визжало, пока его кровь стекала в большое ведро. Я вспомнила, как фермерша опускала в ведро руки, размешивала кровь и очищала ее от примесей. Даже мои подруги, дочки Акройдов, считали, что это мерзко. Я тогда убежала. Не стала ждать, пока меня отвезут домой. Пробежала почти три мили без остановки и в ужасном состоянии добралась до Тауэр-хауса. Мама с папой пришли в ярость, когда узнали, что я это увидела. После этого они даже хотели мне запретить общаться с Акройдами.

Я представила, что вишу, как свинья миссис Акройд, и мне стало плохо. Я спросила, где здесь туалет. Одна из рабынь отвела меня в комнатку, похожую на уборную в Миренбурге, и меня вырвало желчью, хотя я вовсе не была больна. Я посидела там еще немного, чтобы собраться и поразмыслить, как отсюда можно сбежать. Может, это и глупо, но до сих пор до меня не доходило, что я нахожусь в смертельной опасности. Воспоминание о свинье помогло это понять.

Я открыла решетку на двери и выглянула наружу. Юные рабыни все еще ждали меня. Возможности побега я пока не видела, но кое-какая идея меня посетила – учитывая психологию здешних жителей. Таинственный Джек все-таки улизнул. Наверное, он очень умный, раз сделал это, несмотря даже на то, что его ослепили. Либо у него имелись друзья среди лакеев короля-императора.

Я решила возвратиться, пока не разузнаю больше об окружающем и не придумаю, как сбежать. Когда я вернулась во двор, графиня Флана уже надела маску цапли из серебра, золота и платины. К ней пришел гость. Человек стоял спиной ко мне, но он был без маски. Я сразу же узнала его.

Флана сказала:

– Мальчишка снова пропал. Может быть, девочка знает, где он? Если так…

Я услышала, как он ответил:

– Именно об этом я и пришел вас предупредить. По возможности постарайтесь не повредить даже ее кожу. Она должна остаться нетронутой, иначе от ее крови не будет никакого толку. Если повезет, альбинос и его стервозная девка приведут нас к мальчишке. Мальчишка принесет Посох. Без него остальные объекты бесполезны.

Он повернулся, когда я вошла. Глаза его сузились и посуровели.

Я смотрела на красивое лицо человека, которого считала нашим другом, который вел себя так очаровательно и мило, когда мы познакомились. Который привез Элрика в Инглетон и наслаждался нашим гостеприимством. Человека, который мне очень нравился, которому я доверяла. Воздухоплаватель поклонился с преувеличенным старанием, а его улыбка была само лицемерие.

– Добрый день, юная мадемуазель. Рад снова вас видеть, – сказал шевалье Сент-Одран и снял свою замысловатую шотландскую шапочку.

Глава восемнадцатая

Хоукмун, граф Брасс и его дочь Исселъда, Оладан из Булгарских гор, все в зеркальных доспехах, вновь повели свои армии против войск Мелиадуса и его баронов. Мелиадус был в ярости. Какой силой бунтовщики обладают, что могут появляться и исчезать по собственной воле, выбирая место и время для самых важных битв?..

Тем временем, пока лорд Тарагорм и барон Боус-Юнге размышляли о ритуале, который привел бы к ужасной гибели Унны, Элрик обыскал множество миров на лунных дорогах и понял, что Клостергейм и фон Минкт перехитрили его. Он вернулся в мир, где Темная Империя оказалась загнана в угол, и от Ярослава Стредика узнал, что сюда прибыла его дочь вместе с друзьями и что они направились в Мюнхейн. Элрик добрался до руин у озера и обнаружил своих друзей через пару часов после того, как улетел гранбретанский орнитоптер.

Зловоние все еще висело в воздухе. На отряд сбросили бомбы с ядовитым газом. Элрик узнал его. Испуганным лошадям удалось избежать отравления. Теперь они паслись неподалеку от руин, брошенные кареты стояли тут же. Исчезли двое – Уна и Унна. Прочих оставили умирать. Элрик применил свои чародейские умения, быстро помог своим друзьям и узнал от них о судьбе остальных.

Сильнее всех тревожился лорд Реньяр. Он винил себя в том, что случилось. Элрик подбодрил его:

– Замыслы и контрзамыслы, лорд Реньяр, естественная часть этой игры, в ней испытывается верность наших ближайших друзей. Эта парочка и их союзники смогли нас всех обвести вокруг пальца. Насколько я понимаю, Бастейбл пытался связаться с вами, но ему не удалось. Все это усложняет игру. В настоящее время все миры мультивселенной начинают соединяться, так что, предполагаю, гранбретанцы планируют провести свой кровавый ритуал очень скоро.

Огромный лис почесал за левым ухом.

– Почему они считают это настолько важным? Они служат Хаосу или Порядку? Чего они хотят?

– Думаю, ставки у них высоки. На кону нечто большее, чем Хаос или Порядок.

– Что может быть больше?

Элрик обернулся к своему другу князю Лобковицу за помощью, тот счищал с одежды пыль и морщился от неприятного запаха.

– Есть кое-что превыше. Они ждут, что благодаря «кровному каналу» соберутся вместе все разрозненные воплощения самого Равновесия.

– Космического Равновесия? Оно нарушено?

Лис нашел шляпу и облизывал пыльный фетр, пока не решил, что она достаточно чиста, чтобы водрузить ее на голову.

– Космическое Равновесие нельзя нарушить, хотя, вероятно, можно уничтожить. Это же идея. Но элементы, представляющие ее, редко сходятся вместе. И очень часто принимают незнакомые формы.

Князь Лобковиц смотрел, как какатанава неумело собирают лошадей и лейтенант Фроменталь помогает запрягать их в кареты.

– Разумеется, само Равновесие – лишь символ тех сил, что контролируют мультивселенную, но символ весьма полезный и действенный. Многие верят, что, получив власть над символом, можно начать управлять и Порядком, и Хаосом. Поскольку разумные люди никогда не желали получить такую власть, а неразумные ее достичь неспособны, все это лишь теория, которую еще требуется проверить.

– Ее никогда не проверяли? Никогда? Тогда что такое Равновесие? Из чего оно состоит? – Лорд Реньяр напряженно наблюдал, как Элрик осматривает руины там, где приземлился орнитоптер, в надежде найти подсказки, куда увезли его дочь и правнучку. Было очевидно, что увезли их в Гранбретань. Возможно, в Лондру. Не многим удавалось сбежать с острова. Он мрачно склонил голову набок, чтобы услышать ответ князя Лобковица.

– Весы Равновесия состоят из основы, перекладины и двух чаш, подвешенных к ней на золотых цепях. В них заключена суть и Порядка, и Хаоса. Основа укоренена в огромном камне, его чаще всего называют Твердыней вечности. Другие зовут его просто «Камнем». В некоторых частях мультивселенной каждый из этих элементов почитают по отдельности и даже поклоняются им. Об одном элементе рассказывается в известной легенде о мече короля Артура, там он зовется Экскалибуром, что оставался вонзенным в камень, пока кто-нибудь не сумеет его вытащить. Другие мифы говорят о Камне как о Граале, гигантском изумруде, который обладает силой исцелять боль мира – так что это не обязательно чаша. Некоторые считают его тем же, что и Рунный посох – он обладает свойствами Грааля и тоже способен принимать разные формы.

Пасть лиса растянулась в озадаченной ухмылке.

– Боюсь, сударь, я как рациональное существо не могу понять столь странную логику.

Князь Лобковиц медленно кивнул, глядя на остальных, и потер шею. Он, как и они все, сильно потел, должно быть, из-за колдовства Элрика.

– По всей мультивселенной разумные существа, обладающие воображением, приписывают разные свойства и формы этим символам, – сказал он. – Чаши, мечи, камни – это лишь более знакомые образы, которые мы выбираем. Например, манипулирование посредством представления – задача любого алхимика. С помощью этой особой логики мы контролируем стихии, а некоторые ее осуждают как чародейство. В виде элементалей – разумных существ с энергией урагана или лесного пожара, землетрясения или бури – эти силы гораздо могущественнее, чем всё, что мы можем изобрести или чем надеемся управлять. А над элементалями стоят Владыки Высших Миров, они представляют наши пороки и добродетели, наши устремления, темперамент, интеллект, отвагу и даже нравственные устои, и они тоже не станут бросать вызов власти Равновесия. Они тоже понимают, что Хаос и Порядок должны постоянно бороться друг с другом ради поддержания жизни в мультивселенной, чтобы она и не завяла, и не слишком разрослась. Потому что любая крайность угрожает нашему существованию. Более того, мы и сами – воплощения этих положений. Возможно, именно поэтому мы и продолжаем жить. Своими историями, сотканными из наших желаний и страхов, мы создаем Порядок и обеспечиваем свое существование. Мультивселенная сама заботится о своей безопасности, ее непрерывный рост создают силы, которые и поддерживают ее стабильность. Мы представляем эти силы в виде символов. Их мы используем для объяснения и организации небольших частей мультивселенной, в которых обитаем и которые понимаем.

Элрик вернулся, так ничего и не найдя.

– А еще, – расширил он объяснение князя Лобковица, – существуют Серые Пределы.

Он позволил себе легкую улыбку, и Лобковиц на нее тут же ответил.

– Считается, что Серые Пределы – это первичная материя, она может принимать любую форму в ответ на наши мысли и желания, – отозвался он. – Те, кто изучал чародейские искусства, уверены: контроль над всеми другими элементами – ничто, если ты контролируешь Серые Пределы. Весы Равновесия – это регулятор. Разрушьте его, и вы сами станете регулятором, способным управлять мирозданием.

– Ага! – Лиса наконец озарило. – Вы становитесь Богом!

– Мы убеждены, что именно этой мерзости и добиваются Темная Империя и ее союзники, в том числе фон Минкт и Клостергейм. Они считают, что Бог и Сатана, если примирятся, больше не будут иметь власти над мирозданием, да и не захотят преобразовывать и контролировать его.

Это лорд Реньяр понял легко. Он пробормотал что-то насчет эпикурейцев и стоиков.

– Всегда будут те, кто, затевая конфликт, получают преимущества при любом раскладе.

– Это началось несколько веков назад, – добавил князь Лобковиц, – когда Сатана повелел дальнему родственнику князя Элрика, Улрику фон Беку, найти Святой Грааль и исцелить мировую боль. Ваш друг Манфред фон Бек присоединился к заговору герцогини Критской и ее сообщников, которые хотели обрести окончательную алхимическую власть над природой и, разумеется, получить способность управлять стихиями, превращать свинец в золото и тому подобное. Намного позже старому графу Улрику удалось разрушить план нацистов по обретению этой власти. Но Клостергейм и Гейнор благодаря своим экспериментам и способностям не могут просто так умереть и продолжают поиски Грааля. Они думают, что именно этим сейчас и занимаются, но я подозреваю, что у Боус-Юнге, Тарагорма и всех прочих блестящих, но ядовитых умов Гранбретани планы гораздо более амбициозные.

– Если они получат контроль…

– Тогда, боюсь, мы все перестанем существовать. Однако они, скорее всего, потерпят поражение, и катастрофа падет на их головы. Но даже такая перспектива не слишком беспокоит нашего приятеля Клостергейма. Подозреваю, он жаждет небытия и надеется таким способом обрести его. Аннигиляция. Даже Гейнор решил, что лучше погибнет, чем потеряет шанс обрести контроль над жизненной сутью всего сущего. Хотя он не до конца понимает, что означает для него смерть – вечная агония мига перед наступлением смерти. Ведь если он отменит время, то отменит и все, что делает нас живыми существами, а не просто атомными частицами, у которых нет истории и они лишь воссоздаются снова и снова.

Князь Лобковиц меланхолично вздохнул. Он понял, что не все присутствующие восприняли его отсылку к физике. Но, по крайней мере, экспедиция возобновилась. Он взглянул на Элрика:

– И что теперь, мой старый друг?

Элрик был встревожен:

– Очевидно, наши враги нас обыграли. Гранбретань и ее союзники владеют как минимум двумя элементами и сделают все, чтобы добыть остальные. Даже Черный меч может угодить в их руки. Мы поставили на кон всё, как, подозреваю, и они.

– И время почти истекло, – сказал князь Лобковиц. – Теперь все Рыцари Равновесия во всех воплощениях нашего мира сходятся, чтобы победить алчные объединенные силы Темной Империи, Клостергейма, Гейнора и прочих. Мы должны перехитрить их точно так же, как они перехитрили нас. Они привыкли ловчить, а у большинства из нас таких способностей нет. Благополучие маленькой девочки и сама ее жизнь зависят от того, как мы дальше поступим.

– Я бы отдал свою жизнь ради ребенка, – просто отозвался лорд Реньяр.

– Как и мы все, – согласился Лобковиц. – Но мы не желаем, чтобы, к примеру, свою жизнь отдал князь Элрик, поскольку это означало бы, что он не исполнит своей судьбы в другом мире. Видите ли, дорогой лорд Реньяр, мы действуем по необходимости, а не из сентиментальных соображений, не всегда порядочно, не всегда отважно, поскольку вовлечены в сложный конфликт, полный незаметных атак и контратак. Представьте себе большой оркестр: там каждый инструмент должен быть идеально настроен, чтобы сыграть музыкальное произведение, и вступить он должен в определенный момент. Но при этом музыканты оркестра разделены тысячами миль и даже тысячами лет, они разбросаны по всей мультивселенной, которая не является бесконечной, хотя и кажется такой. Если хоть один из наших героев не поступит как должно, если события не произойдут так, как должны произойти, если Элрик и его воплощения не сделают в точности того, что должны сделать в нужный момент, ни для кого из нас надежды не останется. Жизнь погаснет. Мультивселенная превратится в бесформенную первичную материю, и в этот раз не будет больше разума, который смог бы придать ему форму.

– Вы имеете в виду гибель Бога. Смерть идеи. Даже если так, требуется большая смелость, чтобы продолжать жить в таких обстоятельствах. – Открытое дружелюбное лицо лейтенанта Фроменталя выглядело мрачнее обычного. – Любой глупец может поднять руку, зажав в кулаке меч, и прокричать: «Свобода или смерть!», но требуется героизм, когда ты знаешь, что не сможешь выбрать ни время собственной смерти, ни свое оружие. Думаю, вы это понимаете, мой старый друг. – Он подошел к остальным, отряхивая пыльные руки, и сочувственно улыбнулся Элрику. – Но вот что любопытно: кто же нас предал? Слишком часто мне казалось, что наши враги предугадывают следующий шаг, знают, куда мы направляемся и что планируем.

Элрик взъерошил рукой молочно-белые волосы:

– Точно. Среди нас как будто есть шпион. Хотя идея эта мне ненавистна. Все, что мы делаем и говорим, основано на взаимном доверии и ненависти к общему врагу. У кого есть мотив или возможность предать нас? – альбинос замолчал и пожал плечами, потер подбородок. – Я пришел из мира, где предательство и ложь повсеместны, где что-то говорят и как-то поступают лишь ради победы любой ценой, где люди привыкли к лицемерию и обману, считают их естественными и вполне законными методами в торговле, политике или повседневных делах. Там не умеют отличать истину ото лжи. Они принимают сентиментальную ложь с таким же энтузиазмом, с каким другие принимают религию. И в самом деле, привычка мыслить именно так становится их религией. И всё же мы все, что так недавно собрались вместе, чтобы предотвратить этот заговор, мы враги Гейнора, Клостергейма и им подобных. Мы должны отвергнуть Князя лжи. В наших интересах хранить верность друг другу, – он вздохнул. – Сейчас не остается ничего другого, как отправиться в Гранбретань и попытаться найти детей, прежде чем эти твари окропят святыни их кровью.

– Кровью детей! – воскликнул потрясенный лис. – Они приносят в жертву детей? Отвратительное варварство! Но зачем?

– Извращенный чародейский обычай, – ответил князь Лобковиц. – Вы начинаете с веры в то, что подобное влияет на подобное. Что подобное становится подобным. Следовательно, подобное управляет подобным. Они надеются, что непорочная кровь почти бессмертных сможет создать новую реальность. Когда мультивселенная расплавится и превратится в бесформенную бесконтрольную первооснову, они примут кровь, превратят ее в свою, и это даст им возможность выжить и воссоздать мультивселенную по собственному замыслу. Даже если они потерпят неудачу, а я полагаю, что так и случится, будет уничтожено все, что регулирует мультивселенную. И многие герои погибнут зря, веря, что умирают за правое дело, умирают, приводя в равновесие стихии и защищая самого Бога. Все воплощения Вечного Воителя сгинут.

– Гибель Рыцарей Равновесия, – пробормотал лейтенант Фроменталь. – Даже Сатана к такому не стремился. – Он говорил с чувством, словно когда-то уже пережил подобное. – Мы должны пойти туда. Должны спасти нашу маленькую мадемуазель.

Князь Лобковиц сдвинул седеющие брови:

– Но как нам незаметно добраться до Гранбретани?

– Это не самая главная проблема, – сказал Элрик. – Маски заберем у погибших, которых оставил герцог Дориан. Мне сообщили, что войска Темной Империи отошли к Серебряному мосту между Кале и Ду-Верр. Даже если полковнику Бастейблу не удастся нам помочь – а я думаю, он попытается, – мы сможем влиться в толпу беженцев. Гораздо сложнее будет отыскать и спасти юную Унну и мою дочь.

Лорд Реньяр пребывал в замешательстве:

– Я должен отправиться с вами, господа. Но как мне скрыть свою наружность?

Сзади раздался чей-то голос:

– Наконец-то! Слава Господу, мы все-таки синхронизировались. Я бы появился раньше, но у меня была проблема с временным устройством. Прошу прощения, что не прибыл на встречу в Миренбурге, месье Зодиак. В тот момент я просто не мог бросить работу. В этом необычном мире лишь здесь есть мастерские и заводы, где имеются инженеры и умельцы, которые мне нужны. И, как обычно, они не вписались в график. Так или иначе, теперь устройство работает. Полагаю, вы получили мое сообщение?

Элрик обернулся, узнав голос, но князь Лобковиц и лейтенант Фроменталь первыми хором произнесли:

– Добрый день, полковник.

Открытое сильное лицо прибывшего осветила улыбка.

– И вам добрый день, джентльмены!

Он шагнул вперед, обнял князя Лобковица и пожал руки остальным Рыцарям Равновесия. Очки-консервы сидели поверх военной фуражки, полковник был одет в что-то вроде формы светло-голубого и алого цветов. Другими словами, выглядел он как работник Имперской торговой авиаслужбы его величества.

Полковник Освальд Бастейбл радовался встрече со старыми друзьями. Он коротко рассказал им о времени, проведенном в Миренбурге, и о том, что решил не раскрывать остальным своего присутствия, поскольку тоже видел Клостергейма и Гейнора во дворце.

– Я решил, пусть они сфокусируются на вас, джентльмены, раз они вас и так уже обнаружили. Таким образом я выиграл время, чтобы закончить свою «адскую машину». Разумеется, без помощи князя Ярослава это мне не удалось бы. Ваше имя, месье Зодиак, очень помогло в общении с ним. Я пытался сказать графине фон Бек, чтобы вы подождали, пока я не подготовлю лучший способ путешествия, но она уехала очень неожиданно, когда я находился на заводе, дорабатывая детали аппарата. Юная Унна едва не узнала меня, когда я на короткое время присоединился к вам за ужином на приеме князя Ярослава. Князь пообещал хранить тайну, но я не мог отказать себе в том, чтобы увидеться с вами. Как видите, все получилось довольно скомканно. Я бы мог рассказать ей о себе, но старина Клостергейм и его шайка могли догадаться, что я собираюсь сделать. Так что я решил сохранить свою личность в тайне, хотя рисковал, что ваш отряд, князь Лобковиц, уйдет до того, как я успею с вами связаться. Именно это и случилось. Услышав, что вы уехали, я побежал за вами, но вы были уже довольно далеко от Миренбурга. Похоже, я немного опоздал. Я догадывался, что они нападут, когда вы покинете город. Пытался предупредить вас, но, к сожалению, вы меня неправильно поняли. В любом случае машина готова и находится в вашем распоряжении. Тяжелее всего было обучить команду. У них здесь другая теория аэронавтики. Видите ли, они не британцы. Однако…

Легким движением руки в перчатке полковник Бастейбл вернул фуражку на место, обернулся и указал на невысокие холмы у них за спиной.

Оттуда появился изящный летательный аппарат, он летел низко, отбрасывая на землю длинную тень, двигатель мягко рокотал, новенькая обшивка, свежий металл и краска блестели, по обе стороны кормы красовался развевающийся британский «Юнион Джек», стеклянные иллюминаторы бронированной гондолы подмигивали, словно круглые невинные глаза.

– Джентльмены, позвольте представить «Викторию», воздушное судно ее величества. Это всего лишь прототип. Удобный маленький автобус, так я его сам называю. Однако на борту имеется довольно мощная артиллерия. Думаю, сегодня ночью мы сможем перелететь через пролив и сделать то, что необходимо.

Князь Лобковиц мрачно кивнул и пристально посмотрел в лицо полковнику Бастейблу.

– Полагаю, сэр, у вас имеется собственная программа.

Бастейбл ответил на его взгляд широко распахнутыми глазами.

– Намерен защищать благополучие этого мира, сэр. Как вам такое?

Элрик не смог понять смысл их реплик, он нетерпеливо повернул назад и повел отряд к воздушному судну, которое начало снижаться и остановилось в нескольких футах над землей.

Глава девятнадцатая

При виде шотландца-аэронавта я почувствовала себя совсем больной и беспомощной. Кривая улыбка Сент-Одрана рассказала мне все. Он предал нас. Можно считать, что мы проиграли. Я помнила, как месье Зодиак доверял ему, даже оставил в руках изменника свой меч!

– Мерзкий… – я не могла подобрать подходящего ругательства. Слезы застилали взор.

Графиня нашла себя занятие получше. Я ей уже наскучила. Она предложила шевалье присесть, позвала рабов и приказала им вывезти меня из ее маленького святилища. Я не успела взять себя в руки, как очутилась в покоях, по словам рабов, приготовленных для меня.

Похоже, мои похитители давно готовились к этому моменту. Несколько перемен одежды моего размера, аккуратная кровать с пушистым одеялом, все, что нужно для человека моего роста. Все, кроме дверей и окон. Они были огромные – и все заперты на неприметные замки и засовы. Окна располагались так высоко, что я не могла выглянуть наружу. И лишь взобравшись на какой-то асимметричный предмет обстановки (смутно напоминавший гиппопотама), я разглядела несколько крыш и странных труб на фоне черно-алого неба, где все непрерывно двигалось и перемещалось, а клубы дыма скручивались в зловещие непонятные фигуры. Стекло оказалось очень толстым и прочным. Из-за него вид за окном делался еще более зловещим. Я была даже рада спуститься и осмотрела свою камеру.

Для тюрьмы тут было просто роскошно. Небольшая гостиная с забавными креслами, рядом странный гранбретанский туалет. В шкафах нашлась еще одежда, и весьма красивая, пара простых масок, которые пришлись мне по размеру, несколько книг из какого-то легкого серебристого материала, не похожего ни на бумагу, ни на пластик. Иллюстрации в книгах словно бы двигались. Язык текста я едва понимала. Попыталась почитать, но это требовало слишком больших усилий.

Через некоторое время рабыня принесла мне ужин. Он состоял из чашки соленого супа, тонких полосок разной рыбы, разложенных на тарелке рядами, какого-то фрукта и очень сладкого напитка, похожего на абрикосовый нектар. Мама нам никогда не позволила бы пить такой, говорила, там столько сахара, что от него не только зубы испортятся, но и кости сгниют.

Поев, я почувствовала себя намного лучше. Готова была встретиться если не с самым страшным, что собиралась мне устроить Гранбретань, но хотя бы с чем-то похожим. Они не зря показали мне того несчастного избитого человека, с чьего тела кожа свисала клочьями, надеялись, я буду сидеть и думать, что меня ждет похожая судьба, но, несмотря на все доказательства, я отказывалась верить, что со мной поступят так же жестоко.

Думаю, я была в шоке или в отрицании, потому что утратила всякие эмоции, хотя и знала об их намерениях. Я больше не плакала. Испытывала лишь холодную ненависть к Сент-Одрану. Решила, что обязана сбежать и испортить, насколько это возможно, их планы. Чтобы поупражняться, я побегала вокруг комнаты, напевая популярные песни, затем начала прыгать на кровати, потом решила попробовать позы йоги и тай-чи, которыми занималась мама. В конце концов я ужасно вымоталась и упала на удобный перьевой тюфяк, тяжело дыша и разглядывая узоры на потолке – оказалось, там были изображены обнаженные люди в масках, они занимались чем-то не столько непристойным или сексуальным, сколько не поддающимся пониманию, что, вероятно, было и к лучшему. Стены тоже украшали росписи. По нарисованному лесу шагала процессия людей и чудовищ. Все в обычных темно-зеленых, коричневых, красных и фиолетовых тонах, довольно угнетающих.

Рассматривая комнату, я задремала, хотя решила бодрствовать и обдумывать сложившуюся ситуацию. Но вскоре я крепко уснула, и мне снились коровы с головами разных животных, лорд Реньяр, одетый как старомодная нянюшка викторианской эпохи, Элрик, он же месье Зодиак, который нес огромный Черный меч. Сначала мне показалось, что с него стекает кровь, но затем я заметила на металле светящиеся выгравированные буквы, такие же красные, как и глаза альбиноса. Затем ко мне пришла бабушка Уна с луком и стрелами, она пускала одну стрелу за другой в огромного чудовищного волка, а тот рыскал вокруг моей постели и грыз ее края, готовый напасть.

В комнате было уже очень темно, когда я услышала, что в дверь кто-то скребется. Она распахнулась, и я пробормотала приветствие. Я не видела, чтобы кто-то вошел, пока рядом со мной не появилась огромная морда с зеленовато-желтыми глазами. Из звериного горла раздалось урчание, и я тут же узнала черную пантеру. Затем дверь снова открылась. Теперь там стояла рабыня, она держала поднос с дымящимся кубком с чем-то похожим на томатный сок. Рабыня была в маске, но без одежды, как и все здешние рабы. У нее было прекрасное тело с округлыми изгибами мышц, мягкая кожа светилась неестественно-розовым цветом в тусклом свете, проникающем сквозь высокие окна. Я вдруг поняла, что не знаю, как включить в комнате освещение, и удивилась, заметив, как ее медленно наполняет мягкий свет.

Рабыня не пыталась предложить мне кубок, просто поставила поднос на ближайший стол и направилась к двери. Может, хотела проверить, не шел ли кто-то следом? Пантера тем временем села между нами. Я ощутила облегчение и благодарность – и не особенно удивилась, когда ее спутница сняла маску. Под ней оказалась Уна – в облегающем костюме телесного цвета, как я поняла потом. Она, очевидно, надела его, чтобы скрыть свою фарфоровую кожу, которую было бы легко заметить даже в полутемных коридорах, освещенных пламенеющими факелами.

– Я думала, что ты погибла, – прошептала я. – Или что они оставили тебя там. Как ты добралась сюда?

Бабушка улыбнулась.

– На орнитоптере, как и ты. Я не вдохнула много отравляющего газа, который отключил вас всех. Смогла задержать дыхание и сделать вид, что потеряла сознание. Оба имперских судна поднялись в воздух одновременно. На одном летел фон Минкт, а на другом – ты. Но они забыли о нашем судне, которое вернулось и нашло нас. Я дала ему сигнал спуститься и уговорила пилота отвезти меня в Карлай, там как раз проходила серьезная битва. В этой неразберихе я надела маску и присоединилась к отрядам, переходившим по Серебряному мосту. На другой стороне тоже царил хаос, солдаты и летающие машины повсюду, так что я легко добралась до Лондры. – Она усмехнулась. – Они не ожидали, что на гранбретанцев нападут побежденные народы, и города их почти не защищены. Мне немного помогли, и я проскользнула в ворота и добралась до дворца.

– Но у тебя же нет ключей… – Я посмотрела на дверь, в которую она вошла.

– Пришлось прибегнуть к старым трюкам. – Она протянула руку и погладила пантеру. И вновь из горла огромной кошки вырвалось урчание, когда она посмотрела на мою бабушку, та что-то шепнула ей, и пантера дружелюбно прикрыла глаза.

– Откуда она пришла? – спросила я. Пантеры с нами не было, когда мы сбежали из Миренбурга.

– Она всегда знает, где меня найти, – улыбнулась моя прекрасная бабушка. – Между нами отличное взаимопонимание. Иногда мы почти единое существо. Вставай и быстро одевайся. Я забираю тебя отсюда.

– Побег! – обрадовалась я. Может, именно поэтому я и не испытывала ужаса, даже услышав о планах Темной Империи. Наверное, всегда чувствовала, что она придет за мной. – А ты знаешь о предателе Сент-Одране?

– Да. Я знаю все о Сент-Одране.

Она замолчала, словно все это было слишком противно.

Дворец Цапли ожил, наполнился шумом. Неужели на нас напали? Само здание стонало и выло, из-за трепета пламени факелов над головой казалось, будто коридоры ожили. Уна с пантерой быстро бежали вперед по неровным каменным плитам, я держалась между ними. Мы прошли мимо дверей, за которыми слышались звуки, издаваемые животными, – видимо, здесь располагался личный зоопарк графини. И пахло тут тоже как в зоопарке. Я спросила шепотом, бабушка в ответ показала мне большой палец, подтверждая, что я не ошиблась.

Как только появилась возможность, она сказала мне на ухо:

– Это зверинец Асровака Микошевара. Он был страстным коллекционером. Здесь многие могущественные люди держат такие.

– Я привыкла, что в зоопарках клетки с решетками. Или, по крайней мере, рвы и стекло!

– Этот зверинец не для публики, а для личного удовольствия, – шепнула она.

Прежде чем она успела что-нибудь добавить, я почувствовала дуновение теплого ночного воздуха на лице и запах гари, горящего метала и угля, как пахло повсюду в городе.

– Этим путем мы доберемся до реки, как раз туда, куда нам надо.

– Они не станут искать меня? Ты еще можешь выдать себя за солдата, но я‑то совсем на него не похожа! Даже на маленького гурка.

Она улыбнулась:

– Мы вернемся другой дорогой. Надеюсь, у нас получится пройти путем Клостергейма и фон Минкта. Я обнаружила их пленника.

– Мальчика? Джека?

– Да.

– Как они привезли Джека сюда? В Миренбурге его с ними не было.

– Они умеют путешествовать между Миренбургом и Лондрой, – ответила она. – Но я не могу использовать этот способ. Колесо. В любом случае в данный момент Джеку ничего не грозит.

Мы шептались, торопливо идя по коридорам. Лишь один раз путь оказался перекрыт парой рабов в масках, они посмотрели на нас с любопытством, но ни в чем не заподозрили. Уна отреагировала быстро: взяла их за шиворот и ударила лбами друг о друга так, что они сползли на пол. Это меня весьма впечатлило.

– Ты должна показать мне, как это делается, ба. – Я испытывала извращенное удовольствие, называя привлекательную молодую женщину этим словом, но ведь она и в самом деле была моей бабушкой!

– Позже, – отмахнулась она. – Как только будем в безопасности, в Инглетоне, там я тебе много чего покажу. Опыт и знания необходимо передавать.

Я уже не была так уверена, что мы когда-нибудь опять окажемся в Западном Йоркшире, но ее обещание успокаивало, хоть я и подозревала, что она лишь пыталась ободрить меня. В галереях появлялось все больше народу, рабы сновали взад-вперед и таскали все подряд, от еды на подносах до мебели. Я удивилась, что они даже не замечают пантеру, но, оглянувшись, увидела, что она исчезла.

– А где мы? – спросила я во время краткой остановки.

– Мы вышли из дворца Микошевара и теперь приближаемся к жилью Тарагорма, хозяина Дворца Времени.

– Разве он не злейший наш враг?

– Именно поэтому мы и пошли этим путем, а не другим, – кивнула она. – Предполагаю, когда утром обнаружат, что ты исчезла, в первую очередь они обыщут улицы вокруг дворца Фланы.

– А куда делась пантера?

– Не беспокойся, она просто с кем-то слилась.

Только это она и сказала. Я и вообразить не могла, как много магии вокруг. Я ощутила явный запах одновременно электрического разряда и серы, словно кто-то чиркнул спичкой по коробку. Почему-то мне казалось, что именно так пахнет магия.

По ступеням и склонам мы спускались в глубины дворца, все ниже и ниже. Место выглядело заброшенным. Уна открыла маленькую дверцу на стене узкого прохода, и даже мне пришлось пригнуться, чтобы войти. Затем она аккуратно прикрыла ее за нами. Вытянула руки в темноте, пытаясь что-то нащупать. Я услышала какой-то шорох и испугалась. Прильнула к бабушке.

– Что это?

Чиркнула зажигалка. Загорелась коническая желтая свеча, распространяя запах жареной рыбы.

Постепенно я разглядела маленькую комнату, скорее даже кладовку. В дальнем углу кто-то пошевелился.

Человек зевнул и повернулся на темно-сером матрасе, моргая, словно только что проснулся.

Этого парня я видела и раньше – и безуспешно пыталась догнать в Механическом саду Миренбурга. Теперь я смогла как следует разглядеть его лицо. Высокие скулы, миндалевидные глаза, крепкий подбородок, волевой рот, слегка заостренные уши, как у Уны и моего прадеда. Юный альбинос повернул голову в нашу сторону.

– Джек, – пробормотала Уна. – Я нашла ее. Вы должны затаиться здесь на день-другой. И тогда мы попытаемся сбежать.

Он кивнул. Словно его совершенно не интересовало то, что она сказала.

– Мой отец… – начал он, но замолчал и нахмурился. – Кто ты такая, девочка?

– Меня зовут Унна. А ты Джек Д’Акре?

– Почти, – отозвался он. – Так меня зовут дома. Я знаю твой голос. Ты та девочка с завода…

– Правильно.

Я гадала, где находится его дом, и уже собиралась спросить, но Уна меня опередила:

– Джек из Лондона. Не Лондры. Он жил в Клапхэме, пока о нем не узнали Клостергейм и фон Минкт. – Она вернулась к двери. – Я должна найти какую-нибудь одежду и маску получше, иначе никому не смогу помочь. Я приду, как только смогу. Если что-то случится, и я не появлюсь… Позвольте вам кое-что показать.

Она подошла к дальней стене, отодвинула коробки и мешки и показала маленькую дверцу.

– Тебе придется отвести Джека в безопасное место, Унна. Если станет опасно, уходите через эту дверь. Она приведет вас к реке, там, я думаю, вы найдете лодку. Пантера вам поможет. Сейчас только этим путем можно сбежать из города.

И она ушла. Взглянув на дверь, я увидела, что ее охраняет пантера, глаза ее были прикрыты, голова склонилась, словно она спала сидя.

– Ты та самая женская составляющая, о которой они говорили? – Мальчик встал и подошел ко мне. Он споткнулся и чуть не упал, хватаясь руками за воздух.

Невидящие красные глаза были устремлены на меня. Я вспомнила предсказание миссис Дом: «Ты находилась в опасности с того самого дня, когда родилась!» Это был тот же мальчишка, что и в Миренбурге. Я ворошила память, пытаясь вспомнить еще какие-нибудь слова миссис Дом. «Кровь, – сказала она. – У тебя есть Кровь». Графиня Флана тоже говорила об этом, что бы это ни значило!

Я не совсем понимала, что такое женская составляющая.

– Это я говорила с тобой на заводе. А позже видела на ярмарке. Разве они тебя больше не ищут? Что случилось?

Я подошла к нему и взяла за руку. Его мягкие нежные пальцы ощупали мое лицо.

– Ты совсем юная, – сказал он. – Моложе меня. Ты та, что помогла мне. Я слышал, как Клостергейм назвал тебя «женской составляющей». Кажется, они боятся нас.

– Я им ничего не сказала. А ты?

– Нет, – помотал он головой. – Но у меня и нет тайн. Клостергейм с Гейнором какое-то время держали меня в заключении. Нашли в Лондоне, а после привезли сюда. Это случилось давным-давно. Потом они отвезли меня в Миренбург, где колесо – с помощью него можно попадать в разные варианты нашего мира. Именно так мы и убежали от потопа. Тебя они тоже привезли в Миренбург?

– Нет, – ответила я. – Думаю, они использовали тебя, чтобы поймать меня и месье Зодиака. После того как мы поговорили на заводе, я видела тебя еще пару раз в других местах. Однажды они едва не схватили меня, но Уна спасла.

– Она святая, эта женщина, – вздохнул он. – А ты тоже состояла в банде Макталбейна?

– Это имя мне незнакомо.

– Он худший ублюдок на улице. Дерет плату даже за картонную коробку, в которой ты живешь.

– Ты был бездомным?

– Я же сказал, что дом у меня был. Коробка вполне приличных размеров. – Джек усмехнулся и наощупь добрался до небольшого сундука, стоящего у стены. – Хочешь есть?

– Нет, спасибо.

Он открыл сундук, вытащил что-то вроде пирога из зеленого теста и откусил кусок.

– Эти вкусные. С мясом. Уверена, что не хочешь?

– Может, позже. Я не голодная. Так когда они тебя в первый раз схватили?

– В первый? Давно. Точно не знаю. Макталбейн отправлял нас в западную часть города. Я отвлекал внимание, потому что слепой да и выгляжу странновато. Этим и занимался. Я заходил в «Маркс и Спенсер» и устраивал там сцену, остальные тем временем обчищали стеллажи у дверей. Мы проделывали такое сотни раз. А потом меня вдруг схватили. Думал, это Старый Билл, полицейский, но оказалось, что это Клостергейм и его грязный подручный фон Минкт. Они притворились, что из полиции. И лишь когда затащили меня в машину, я понял, что они гонят. Потом меня отвезли к реке, а после на другую сторону моста, и не успел я опомниться, как услышал: «Три билета на Лондонское колесо, пожалуйста».

– Так ты катался на нем?

– Только в тот раз. В моем случае это лишняя трата денег. А потом я оказался в Миренбурге. Странное место, правда? А ты тоже из Лондона?

Его рассказ меня поразил.

– Угу, – торопливо ответила я. – Ты хочешь сказать, Лондонское колесо перенесло тебя в Миренбург?

– Да, так они путешествуют. А ты в каком районе Лондона жила?

– Родилась в Ноттинг-дейле, но потом мы переехали на Тафнелл-хилл. Около старой ветряной мельницы.

– А, знаю это место. Макталбейн возил нас туда по дороге в Хампстед. Мы были там на ярмарке. Должно быть, это последняя работающая мельница в Лондоне. Ею владеют какие-то отшельники. Я знаю, что Макталбейн положил глаз на это место, но его спугнули, когда он попытался туда забраться…

Было очень странно болтать со слепым парнем-альбиносом, который так сильно походил на моих дедушку с бабушкой и месье Зодиака. Пантера все еще спала у двери.

– А ты знаешь, кто твои родители? – спросила я.

– Мне сказали, что мой отец – Элрик, а мама – крадущая сны. А еще у меня есть сестра.

– Они думают, что это я.

Его рука снова ощупала мое лицо.

– О нет! – воскликнул он. – Мы же совсем не похожи.

– Значит, они ошиблись? Потому что у нас все-таки есть общие родственники.

Он покачал головой.

– Не спрашивай меня. Эта парочка мне ничего не рассказывала. Почти все, что я знаю, мне рассказала Уна. Да и то не много! Вы друг другу родные?

– Уна, – сказала я, – моя бабушка.

– Уна? – расхохотался он. – Уна? Ты имеешь в виду ту женщину, которая привела тебя сюда, верно?

– Верно.

Его реакция меня немного огорчила.

– Ну, не знаю, что она тебе сказала или что говорили другие. Но у нас с ней не может быть такая разница в возрасте, – сказал он грубо, даже слегка вызывающе. Я подумала, что он на что-то обиделся. Наверное, ему с самого детства пришлось несладко.

– Что?

– Уна просто не может быть твоей бабкой, – сказал Джек Д’Акре. – Она слишком молодая для. этого.

– Это ты так думаешь…

– Не думаю, а знаю. Слишком молодая. Ты все перепутала. Уна – моя сестра. – Он прикрыл рот ладонью. – Ой! Я не должен был никому об этом говорить. Не болтай, ладно? Иначе мы попадем в беду.

Глава двадцатая

Я решила, что потрясения несколько повредили мозг Джека, и давить не стала. Чуть позже ненадолго вернулась бабушка и предупредила, чтобы мы и впредь не высовывались.

– Хоукмуну удалось прорваться далеко вперед. Говорят, он прибег к сверхъестественной помощи. Использовал кристалл, грани которого отражают саму мультивселенную, а свет представляет лунные дороги. Он может быстро перебросить армию во времени и пространстве. Его армия исчезает ненадолго, а затем появляется в ста милях, в глубоком тылу противника. Между тем империя задалась целью найти вас двоих. Хуон предложил за вашу поимку награду, а виновных решил наказать. Казни уже начались. Кажется, сама Флана попала под подозрение.

Король Хуон приказал отыскать нас со слепым мальчиком. Такой масштабной операции Уна прежде не видела. Наши поиски стали для Темной Империи важнее защиты города. Я попыталась спросить, каким образом Джек Д’Акре может быть ее братом-близнецом, но у бабушки не было времени на подробные объяснения.

– Это связано с отношениями миров в мультивселенной. Чем сильнее их Стечение, тем ближе их временные линии. Мы начинаем привыкать к этим различиям, когда путешествуем по лунным дорогам. Полагаю, в том же заключается и тайна Хоукмуна. Клостергейм, кажется, что-то знает об источнике его силы. Империя хочет найти любого, кто способен к таким путешествиям, в частности вас с Джеком.

По крайней мере, теперь я поняла, почему она выглядит почти ровесницей своего отца. Значит, такое действительно возможно, хотя бы для некоторых, они могут вернуться в прошлое и познакомиться с собственными родителями еще до своего рождения! Значит ли это, что можно управлять событиями? Менять ход истории? Из того, что сказала Уна, я поняла: подобную власть могут обрести лишь избранные, например, такие как Элрик, воплощение героя по прозвищу Вечный Воитель.

Уна ушла разведать, каким путем лучше бежать. Пантеру она взяла с собой. А мне было о чем подумать.

Теперь стало понятно многое из того, что раньше казалось загадочным. Я решила, что если когда-нибудь вернусь обратно в школу и сдам экзамены второго уровня, то в университете стану специализироваться на мифологии и антропологии. Затем меня снова охватила тревога. А вдруг летние каникулы уже закончились? Скучают ли по мне в школе «Годолфин и Латимер»? Глупо, конечно, думать о таком, когда тебя могут подвесить вниз головой, чтобы ты истекла кровью, как свинья!

Настоящее имя брата Уны, конечно же, не Джек Д’Акре. Он был бездомным, шлялся по Ковент-Гарден и улице Лонг-Акр, и его дружки стали так называть его в шутку, потому что считали его акцент французским. Джек и сам не знал, откуда он родом, и едва помнил время до того, как ослеп. Ему снилось, что он жил в домике в сельской местности, а вокруг рос лес. Он сказал, что помнил лишь «некую сверкающую тьму». Он жил там с сестрой Уной, и в то время они были ровесниками.

Странно разговаривать с двоюродным дедушкой, который старше тебя всего лет на пять. Он казался мне скорее братом. Беспокойный, с мальчишескими замашками, с коротко стриженными белыми волосами и в темных очках, скрывающих глаза, он был невероятно похож на Элрика и Уну.

– В Миренбурге меня называли Онриком, – сказал он. – Странное имя. Джек мне больше нравится, а тебе?

– Запомнить проще. У меня мало опыта в путешествиях между мирами. Не уверена, что я смогла бы сама что-то сделать без помощи. А как ты ослеп? Ты всегда жил один?

– Уна сказала, что это случилось во время первых экспериментов империи. Я был тогда совсем малышом. Видимо, какие-то агенты Тарагорма нашли меня на лунной дороге. Наверное, меня там бросили. После этого я почти никогда не оставался один. Даже не знаю, как я сбежал от Боус-Юнге. Кто-то всегда предлагал свою помощь, если я был полезен. Один тип из Оксфорда водил меня с собой и выдавал за прокаженного, – он засмеялся. – Мы заработали кучу денег, которые нам бросали издали. Макталбейн был далеко не первым. Я делал вещи и похуже, чем он заставлял меня. По крайней мере, у меня всегда была еда и своя коробка.

Он опять засмеялся, лицо его казалось мне открытым и честным, но в то же время печальным. Он снова ушел в себя.

– Мне достаточно было оставаться собой, чтобы отвлечь внимание, куда бы мы ни пошли. Иногда на улицах, иногда в магазинах. Чаще всего мы грабили разные заведения и большие магазины, там, где это несильно скажется, но все равно мне никогда это не нравилось. А потом меня нашел ублюдок Клостергейм и снова привел к Боус-Юнге, как я уже и говорил. После меня отправили в Миренбург, где они пытались выковать этот меч. А потом опять сюда. Они умеют ходить по лунным дорогам, но это дается им нелегко. Клостергейм сказал, что знал моих маму и папу. Он заявил, что обязательно сведет нас вместе. Я думаю, они выкупили меня у Макталбейна. Подозреваю, заплатили ему, потому что чуть позже услышал, как они говорят. У меня очень чуткий слух. Кажется, это стоило им пятьсот фунтов. Через пару часов мы сели на колесо обозрения и оказались уже не в Лондоне, а в другом месте, как я и рассказывал. Этот тип Гейнор встретил нас в Миренбурге. Какое-то время они держали меня на ярмарке. Видимо, прятали на случай, если кто-то станет искать. В конце концов было не так уж и плохо. Но они начали запрещать мне все больше и больше. Не позволяли выходить без двух надсмотрщиков и не отпускали далеко. Я слышал, о чем они говорили. Темная Империя хотела узнать, как пользоваться лунными дорогами. Клостергейм и Гейнор разрешили им обратиться ко мне – я слушал клинки для мечей. Они хотели, чтобы меня увидел еще один тип, называли его «наш общий друг». Имя его так и не сказали. Заставляли меня работать, проверять резонанс мечей. Хотели сделать какой-то особенный клинок. Для особого покупателя, которого надеялись обмануть. По крайней мере, так я догадался. Короче, мы некоторое время провели в этом странно пахнущем городе, а потом они вернули меня сюда и заперли в какой-то грязной кладовке. Кажется, это был склад. Выбраться наружу я не мог. Они хотели использовать меня как наживку для ловушки… Тогда я еще не знал, что случилось с моей сестрой, и, конечно же, не знал ни о тебе, ни о своем отце. А затем мы встретились, и я догадался, что теперь они гоняются за тобой.

– А ты не знаешь почему?

– Какой-то большой военный или научный проект? А ты как думаешь? Хотят сделать из нас бомбы? Недавно я слышал, что империя каждый день теряет завоеванные земли. Они слишком уверовали в свое превосходство и не ожидали, что рабы восстанут. И уж совсем не ожидали, что бунт сможет придать сил Хоукмуну и остальным. Я слышал, Клостергейм говорил об этом, как раз перед тем как Уна нашла меня. Думаю, у Хоукмуна есть секретное оружие. Этот кристалл, который упомянула моя сестра. Последнее, что я слышал – армии ведут бой прямо на мосту через пролив. Чего бы они от нас ни хотели, хочется им этого очень сильно.

– Они хотят убить нас ради нашей крови, – отозвалась я. – По крайней мере, хотят убить меня. Может быть, тебя оставят в живых, я не уверена. Чем больше битв они проигрывают, тем сильнее полагаются на колдовство. Им нужны не бомбы, а человеческие жертвоприношения. Хотя, если подумать, это, в общем-то, одно и то же. И окончательно проигрывать они не планируют.

Джек кивнул.

– Смысл в этом есть. Их подвело все это новое оружие, которое они производили в Восточной Европе. Спроектировали они его сами, но оказались слишком заняты и консервативны, чтобы создать его на заводах в своей стране, где до сих пор выпускались старые модели. Они не оснащены для этого. А когда Хоукмун вновь объявился живым, он придал духу миллионам. Он, должно быть, невероятный человек. Все считают его крутым, кроме империи. Но даже Мелиадус его боится.

У Джека было все написано на лице. Он научился ненавидеть и контролировать ненависть так, как я не умела.

– До того как сестра забрала меня, я слышал, что Хоукмун вывел их из равновесия. И они все еще пытаются отдышаться. Год назад они никогда бы не поверили, что им стоит беспокоиться о повстанцах, которые сбиваются в отряды и собираются воевать против них. До сих пор они всегда успешно применяли политику «разделяй и властвуй».

– Откуда ты все это знаешь? Просто подслушивал?

– Я же сказал, у меня острый слух. И повезло мне больше, чем тебе. Я ведь слепой, поэтому даже Клостергейм, фон Минкт и Тарагорм не стесняются говорить в моем присутствии. Они, наверное, думают, что я еще и глухой, – он ухмыльнулся. – Но они ничего не говорили о том, чтобы принести нас в жертву своим богам, если они собираются это сделать. Смешно. Я думал, они атеисты.

Не было никакого смысла делиться с ним тем, что я знала. По крайней мере, пока. Зачем его пугать? Но мрачная правда не раз готова была сорваться у меня с языка. И, конечно, я тоже не могла понять их мотивов.

– В любом случае, – сказала я, – мы для них важны. Они могли бы убить нас когда угодно. А как ты сбежал?

– Меня нашла Уна и привела сюда. «Лондонский глаз» – это секрет, ну ладно. Не думаю, что теперь захочу еще раз покататься на чертовом колесе. Долго ждешь, чтобы на него попасть, а потом ничего особенного – просто поднимаешься и опускаешься. А после выходишь… и оказываешься в Миренбурге, или здесь, или еще где-то. Полагаю, это дешевле, чем путешествовать на личном самолете. Хотел бы я выяснить, как это все происходит.

– Ну-у, – несколько грубовато протянула я. – Скоро, возможно, узнаем. Они беспощадные и жестокие. Не успеешь глазом моргнуть, они убьют нас, как только захотят, но сейчас мы нужны им больше, чем они нам.

– Интересно, зачем? Я мало на что гожусь, если не считать сцен в магазинах на Оксфорд-стрит и слушать голоса клинков, – он улыбнулся в пустоту. – Они же не думают, что у меня королевская кровь? Зачем им приносить нас в жертву? Мы не особенно важные. Кроме Уны, у меня и семьи-то нет. Всех моих друзей убили. И только сестра приглядывает за мной, – он опять засмеялся. – Клостергейм не ожидал, что Уна снова появится. Думал, она умерла. Наверное, она идет по его следу. Что ж, дождемся и поступим так, как она скажет. Если кто и сможет их победить, то только Уна. Похоже, она ведет хитрую игру.

– И они тоже. Уна – отважная женщина.

– Натуральный бриллиант, – согласился он.

После этого ни один из нас не мог точно сказать, сколько времени прошло. Проголодавшись, мы подкреплялись едой и водой, которые оставила нам Уна. Спали на тюках старой ткани и рассказывали о своей жизни. Джек сказал, что Уна назвала его Онриком, когда впервые узнала его. Их мать исчезла, когда они были еще маленькими, незадолго до того, как он ослеп, хотя Джек точно не знал, почему это случилось и куда она пропала. Он думал, что произошел какой-то взрыв. Помнил лишь тьму и полную неразбериху.

– Меня словно выбросило взрывом из одного мира в другой. Из одного времени в другое.

Может быть, отец спас его… После этого он оказался в Бристоле, и его усыновила наркоманка по имени Рейчел Экер, которая считала его чем-то вроде талисмана. Она утверждала, что он ее сын. Они оба знали, что она лжет, но Рейчел обеспечивала его едой и жильем, а себя – героином. Джек сказал, она была к нему добра, когда не кололась. А потом их нашла служба социальной защиты, его хотели забрать, и Рейчел сбежала вместе с ним, сначала в Оксфорд, затем в Лондон. Они вместе разработали скромный, но вполне осуществимый план воровства в магазинах, благодаря которому и жили, но затем Рейчел исчезла, видимо, где-то окочурилась от передоза. И тогда Макталбейн взял его в банду.

Я спросила, как он чувствовал себя в банде, которой руководил современный Феджин[14]. Джек рассмеялся:

– Всё лучше, чем оказаться в приюте, где тебя бьют. Мне рассказывали о подобных местах, и я знаю, что там вытворяют с детьми. А так я был сам себе хозяин. Ну, частично. Важно, когда ты можешь делать то, что захочешь. Макталбейн говорил, что в этом, в нашей предпринимательской жилке, и заключается секрет Британской империи. – Джек тряхнул головой. – А ты как думаешь? Тут… – Он поднял голову и помахал руками, видимо, имея в виду всю Гранбретань. – В общем, это самая лучшая версия Британии?

Похоже, он много об этом размышлял. И его не заботило, что я не могу придумать ответ.

– Не волнуйся, малышка, – сказал он, опустив руки. – Я не спятил. Просто мне ужасно скучно в этой вонючей дыре. Думаешь, Уну поймали, и она больше не вернется?

Надо признаться, я опасалась худшего. Свечки заканчивались. Оставшаяся еда имела отвратительный вкус, но, что еще хуже, воды на следующий раз уже не хватило бы.

– Кажется, прошла уже пара дней, – сказала я. – Может, нам нужно поступить, как она сказала, пойти к реке? Уна, видно, считала, что мы сообразим, что делать. Но тут вроде как нет колеса обозрения?

– Не уверен. Может быть, у Уны есть друзья, которые узнают нас. – Джек на ощупь подошел к дальней стене и поднял голову, прислушиваясь, пока я оттаскивала вещи от маленькой потайной дверцы. – Куда она ведет?

– В место получше этого, – отозвалась я. – Хуже уже вряд ли будет. Я не собираюсь тут умирать от голода, а ты?

Он с энтузиазмом согласился. Так как мы не знали, где взять еду и воду на следующий раз, мы решили дождаться, пока закончатся здешние запасы.

– Судя по тому, что я слышал, у реки у нас появится шанс, – сказал он. – Там собираются сбежавшие рабы, преступники и старые мошенники, но, готов поспорить, там совсем не то, к чему я привык…

– Картонных коробок нет? – с издевкой спросила я. Он засмеялся.

Я взяла его за руку.

Я все больше убеждалась в том, что мою бабушку схватили или она задержалась из-за какой-то опасности. И когда я окончательно поверила, что она уже не придет за нами, кто-то постучал во входную дверь. Никто не вошел, но мы услышали гортанные голоса и звяканье оружия. Поисковый отряд! Большие собаки шумно нюхали воздух. Снова постучали. Стражники начали совещаться. Они собирались найти ключ и вернуться. Выбора не оставалось.

Я взяла с полки две оставшиеся свечи. Джек держал их, пока я обматывала его и себя тряпьем, чтобы не замерзнуть. Затем открыла маленькую заднюю дверцу, толкнула в нее Джека и вошла следом, закрыв ее за собой. Я надеялась, что поисковики не сразу догадаются, что мы здесь были.

Проход резко уводил вниз. Было сыро и сильно пахло стоячей водой. По свежим царапинам на стенах и полу я предположила, что раньше здесь проходила моя бабушка. Пол был настолько склизкий, что мы едва не падали, да к тому же коридор резко изгибался. Кажется, это был старый желоб для помоев, и в нем до сих пор пахло тем, что сюда сливали.

Мы спустились далеко вниз, когда наверху послышались голоса. Они приближались. Крики мужчин перекрывали угрожающее рычание собак.

Наконец мы выскочили на свежий воздух и, глотнув его, задрожали. Мы стояли на каменных плитах. Над головой нависали беспокойные облака, которые постоянно сидели над башнями Лондры. Перед нами расстилался лабиринт переулков, часть из них перекрывали ржавые решетки, впрочем, они легко открывались.

Джек дрожал, кутаясь в тряпье, он слушал и водил по сторонам невидящими глазами, пока я пинала ящики, чтобы преследователи не сразу поняли, в какую сторону мы пошли. Собаки, по всей видимости, хорошо знали свое дело.

Я опять схватила Джека за руку и потянула его в ближайший проулок, мне казалось, что я уже чувствую запах реки. Но лабиринт длился бесконечно, улицы изгибались и возвращались в исходную точку, хотя несколько раз река, наверняка Темза, была лишь в паре ярдов от нас! Часто слышались далекие взрывы, целые эскадрильи огромных старинных орнитоптеров пролетали над нами.

Я смутно понимала: где-то, но не над нами, идет бой. Слух у Джека оказался невероятно острый. Он различал голоса двигателей и описывал воздушную битву, которая, по его словам, происходила на «стороне Сюррея», то есть на южном берегу реки. Может быть, кланы Темной Империи рассорились из-за угрозы и теперь воюют между собой? Неужели мы стали свидетелями разразившейся гражданской войны?

Империя, должно быть, прогнила насквозь, раз так скоро пала. Либо она слишком быстро растратила свои силы и лишь поддерживала иллюзию власти, пока ее жертвы, привыкшие к подобному состоянию дел, не осознали, что превышают врага числом?

Мы наконец выбрались к небольшому причалу, у него стояла на приколе пара старых грязных лодок. Все выглядело так, словно ими не пользовались годами. Темза тоже была грязнее, чем я когда-либо видела, по ней плавали уродливые куски какого-то мусора. Вода, отражавшая свет и далекие взрывы, казалась мутно-красной.

Я затащила Джека на скользкую пристань, и из одной лодчонки поднялась тень. Это была наша черная пантера! Теперь я знала, в какую лодку нужно сесть.

– Хорошая девочка! – прошептала я и погладила ее широкий лоб, усевшись рядом. Пантера посмотрела на дальний берег реки. Может быть, оттуда мы смогли бы достичь побережья, надеясь, что армия Дориана Хоукмуна уже перебралась на остров.

Обо всем этом я почти ничего не знала, но и Джек не мог поверить в то, что рассказала Уна.

– Что моя сестра сказала про кристалл, который им помогает?

– Она не объяснила. А что это вообще за кристалл?

– Я знаю лишь то, о чем говорили Клостергейм с Гейнором. Существует некий обломок кристалла, который позволяет тебе перемещать себя, а иногда и целое здание, в другие измерения. Для чего это делается, я не знаю. Большинству из них, кажется, не нужен кристалл, чтобы попасть из одного мира в другой. Возможно, он позволяет переносить с собой что-нибудь и побольше. Например, армию. Ну, ты знаешь, танки и самолеты, или дома, или еще что-нибудь.

Теперь я понимала, как подобное устройство могло бы помочь делу Хоукмуна, пусть и ненамного. Если мою бабушку схватили или убили, нам придется радоваться любому преимуществу. Если мы хотя бы недолго продержимся подальше от врагов, то, может быть, Хоукмун спасет нас. Я обследовала лодку, простучала веслом дно, чтобы проверить, годится ли она еще. Пантера переместилась на корму.

Лодка оказалась крепче, чем я думала. Наконец мне пригодились годы гребли в Грасмере! Я помогла Джеку сесть, закрепила весла на уключинах и попыталась вывести лодку по каналу, полному грязного вонючего мусора и нечистот, мы отплывали, прячась в тени длинного деревянного причала. От речной вони меня замутило.

Джек держался за тросы румпеля, дергая то влево, то вправо по моей команде, и получалось у нас довольно хорошо. Мы проплыли под несколькими причалами, стараясь не производить лишнего шума. Быстро стемнело, лишь небо на берегу Суррея светилось красным да изредка взвивалось ввысь пламя или раздавались взрывы. Небо заполнили стаи летательных аппаратов, они гремели металлическими крыльями и растопыренными когтистыми шасси, словно собирались схватить добычу, но настоящего боя мы так и не увидели. Сложилось впечатление, что во время него что-то изменилось. Вероятно, люди Хоукмуна вынужденно отступили, когда империя собралась с силами.

Наконец я решила, что уже можно выбраться на середину реки, и попыталась пересечь ее. Поднимался ужасный туман, но я заранее наметила место предполагаемой высадки, у причала на другой стороне. Когда я переплыву, течение снесет меня вниз, и, если повезет, мы окажемся именно там, где нужно. Мы приближались к противоположному берегу, когда все неожиданно осветилось ярким белым светом. Я подумала, что теперь-то нас точно заметили, но стрелять в нас никто не стал.

Мы причалили к берегу и вышли из лодки, пригибаясь, выбрались на низкий и узкий причал, поднялись по ступенькам на пристань. Пантера шла впереди, я подталкивала Джека, который хватался за поручни. Узкая улочка пробегала между двух рядов высоких складов – они выглядели так, будто готовы были упасть, и опирались друг на друга, словно старые выпивохи.

Пантера снова исчезла! Вокруг нас возвышались заводские трубы, как в Миренбурге, и запах стоял отвратительный. Мы двигались между гниющими постройками, и никто даже не обращал на нас внимания. Обмотанные тряпьем, мы не отличались от всех остальных жителей на этой стороне. Должно быть, именно здесь обитали трутни человейника Темной Империи, все они были без масок, а судя по их лицам – и без надежды.

Я вела Джека вглубь скопления трущоб и гремящих фабрик. Его белое, как слоновая кость, лицо поднялось к небу, в красных глазах и на щеках отражались отблески пламени. Волосы цвета сливок, глаза – цвета крови. В этом странном мелькающем освещении он выглядел словно вспыхнувший факел. Он, будто по запаху, находил дорогу между качающимися домами, шел, высоко подняв голову и прислушиваясь к угрожающим звукам, но когда опасность в самом деле настигла нас, он ее не заметил.

Джек вдруг остановился.

– Солдаты! – прошипел он.

Но было слишком поздно.

– Черт побери!

Мы машинально обернулись. За нами стояли с полдюжины воинов в ощерившихся шлемах Ордена Стервятников, личного легиона Асровака Микошевара.

Впереди послышался топот. Из-за угла выворачивала стая преследователей с пламенными копьями. Их возглавлял шевалье Сент-Одран в неизменном причудливом шотландском наряде. Я бросилась в переулок, волоча за собой Джека, но бежать было некуда.

Они, похоже, точно знали, где лучше всего нас схватить. Сент-Одран узнал нас обоих. Перехитрить их не удастся. Мы попали в ловушку. Угодили в руки врагов, которые собирались убить нас самым отвратительным и болезненным способом.

Уна наверняка погибла или попала в плен! А я привела ее брата в ловушку! Все наши усилия оказались бесполезны. Я поняла, что заслуживаю того, что они собирались сделать со мной, я предала своих друзей самым ужасным образом.

Джек вскрикнул, предупредив, чтобы они не приближались.

Сент-Одран протянул ко мне руку.

Но вместо того чтобы схватить меня – толкнул!

И вдруг мы с Джеком начали падать.

Глава двадцать первая

Мы медленно пролетели милю или даже чуть больше. Я видела, как белые волосы Джека поднимаются торчком, когда он в замедленном движении пролетал подо мной. Один раз он перевернулся и посмотрел вверх. Слепые глаза излучали невероятное наслаждение.

В других обстоятельствах я бы, может, тоже порадовалась подобным ощущениям, мягкое падение в невесомости напоминало полет на воздушном шаре.

Невозможно было определить, как долго это продолжалось. Казалось, мы падали несколько часов. Во рту у меня пересохло. Сердце перестало бешено колотиться от ужаса, как в тот миг, когда мы встретили Сент-Одрана. И я старательно пыталась взять себя в руки.

Кто-нибудь обязательно должен знать, где мы оказались. Неужели предатель специально подстроил все так, чтобы сбросить нас в бездонную пропасть? Но кто предупредил его? Пантера?

Я услышала, как Джек приземлился первым, и сделала глубокий вдох. Он удивленно хмыкнул, распластавшись на спине.

– Черт побери! А мне понравилось. Что произошло?

Я рухнула рядом с ним. Земля поддалась под ногами, словно губка. Но упали мы не на траву. Скорее, в густой мох. Я вскочила и помогла Джеку подняться на ноги. Зловоние города исчезло. Воздух стал чистым, резким и даже слегка горьковатым. Я захлебывалась им, как тонущий человек – водой. Чувствовала его вкус на языке. После всех отвратительных, мерзких запахов города этот воздух приносил долгожданное облегчение.

В кармане все еще лежала свеча. Я решила рискнуть и зажгла ее.

– Как здорово! – восторженно воскликнул Джек, стоявший рядом. Я увидела его бледную кожу в трепещущем желтом пламени. – Гораздо лучше, чем на Лондонском колесе! Я не против повторить.

Он отнесся к случившемуся как к катанию на аттракционе в парке. Но Джек не видел Сент-Одрана. Он даже не знал, что нас предали. И мне не хотелось портить его впечатление. Даже если я взорвусь, лучше ему от этого не станет. Хотелось пить. Я слышала, как где-то поблизости течет вода. Свеча освещала нечто вроде вентиляционной трубы, а может, в прежние времена это был грузовой желоб, и через него сбрасывали товары для живущих здесь, внизу. Кажется, нечто похожее было в «Машине времени». Что-то вроде гравитационного регулятора. Конечно, в душе я надеялась, что мы случайно вернулись в землю добродушных, учтивых офф-му, которые точно знают, как нам помочь. Но Сент-Одран не стал бы отправлять нас в руки наших союзников.

Я подняла свечу как можно выше. В воздухе висела блестящая пыль. Магическая? Следы древней науки, как считала Флана и ей подобные? Еще одно изобретение времен Трагического тысячелетия? Стены вокруг, как и пол, тоже состояли из мягкого, словно губка, розовато-красного камня. Твердые и одновременно упругие, такого материала я прежде не встречала. Немного пахло сыростью. Запах отчего-то был мне знаком. Рыбный, но приятный. Я положила ладонь на стену, а потом поднесла ее к носу. Что же так пахло? Кожа? Волосы после душа? Что-то определенно живое.

– Сюда, – сказал Джек. – Тут воздух другой.

Впереди я увидела небольшой проход, который сворачивал в сторону, и сунула туда свечу, чтобы посмотреть, куда он ведет. Что-то блеснуло, отразив свет, но я так и не поняла, уходит ли он куда-то или же перегорожен.

– Не уверена, – нервно начала я. – Если мы там застрянем…

– Не застрянем, – с полной уверенностью отозвался Джек. Он двинулся вперед. Все лучше, чем сидеть на одном месте, решила я и пошла за ним. Я попросила его предупредить, если вдруг понадобятся мои глаза, и, задув свечу, начала протискиваться между поддающимися каменными стенками узкого прохода. А затем с облегчением выдохнула: мы оказались в большой пещере, полной тонких заостренных сталактитов и сталагмитов; красивым мягким пастельным светом их освещал лишайник, который тут рос везде; стало видно все вокруг и на довольно большое расстояние. Странно знакомое место. Может, это путь в Му-Урию? Или этот мир полностью завоевала Гранбретань, так что и Пограничные земли теперь тоже принадлежат им? Нет. Пограничные земли – по определению общая территория. Попав туда, мы станем свободными.

Я описала Джеку все, что вижу, и он кивнул.

– Кажется, я уже бывал в подобном месте. Боже, как же чисто тут пахнет после того жуткого мусора!

Я подумала, что просто «чистоты» недостаточно для счастья, учитывая, что Сент-Одран сознательно столкнул нас сюда, да и длинных дружелюбных лиц офф-му здесь тоже не видно. Похоже, мы остались совсем одни.

– Мы от них оторвались? – спросил Джек.

– Сомневаюсь, – сказала я.

Сент-Одран наверняка знает, куда он нас столкнул. Интересно, где конкретно мы оказались?

Я взяла Джека за руку. Пол пещеры казался необычно гладким. Когда-то тут пролегало русло подземной реки. Глаза мои привыкли к мягкому свечению, и я увидела, что стены поднимаются террасами и уступами вверх. Пещера образовывала естественный амфитеатр, а ее террасы – сиденья и проходы. Идеальное место для человеческого жертвоприношения. Темная Империя явно тут побывала. Песчаник украшала резьба в их типичном стиле, с мордами животных и карикатурными фигурами полулюдей и полузверей. Меня окружали зрители-горгульи, каменные глаза их горели, каменные губы изгибались в жестоких победных ухмылках. Я не могла поверить, что мы попали сюда случайно, а не угодили в специально расставленную ловушку.

Пальцы невольно сжались, и это встревожило Джека. Он поглядел на меня невидящими глазами.

– Что случилось? Я больше никого не слышу.

– Мы все еще на территории империи, – сказала я. – И у меня ужасное чувство, что именно сюда они и хотели нас заманить. Это какой-то театр или церемониальный храм.

Дальше я объяснять не стала.

– И что, мы выходим на сцену в первом акте? – попытался он разрядить ситуацию, но тут до него дошло, что сбежать не удастся. – Или за нами грандиозный финал?

– Помнишь, им нужна была наша кровь? Полная ахинея, конечно, вот только нам от этого не легче!

– Ну, если это стаканчик-другой, то я не против. Сделаем переливание и отправимся домой. Очень уж хочется большую порцию дуврской камбалы с жареной картошкой. А тебе?

Джек вдруг сделался необычайно говорливым.

Я по природе не способна шутить, когда над головой нависает топор, но и злиться на него я не могла. Понимала, почему он это говорит. Я и сама сильно нервничала. Думала, что единственная надежда выбраться из этой пещеры живыми – это рвануть прямо сейчас, пока люди, гнавшиеся за нами, не поняли, что мы здесь, внизу. И я снова поразилась, когда мы опять пошли по руслу древней реки. Все эти стершиеся и рассыпавшиеся изображения напоминали мне то, что я видела во время путешествия с родителями, дедушкой и бабушкой в Египет. Странно, но я отчего-то задумалась: а не находимся ли мы в пирамиде? Стены тут явно слегка наклонялись внутрь и исчезали в полумраке над головой. На нас сверху вниз смотрели головы птиц и рыб, рептилий и млекопитающих. Но им не хватало особой целостности египетских божеств. Возможно, их создатели черпали идеи из более варварского источника. Воплощенная история, плоды человеческого воображения – вероятно, все это придумали, развив идеи футбольных болельщиков, которые, как я упоминала выше, бродили когда-то по городам Англии и континента в поисках неприятностей.

Мне пришла в голову еще одна мысль. А что, если это просто древняя спортивная арена? Может, нас заставят драться с настоящими львами или гладиаторами? Или она предназначена исключительно для футбольных матчей, только с нашими головами вместо мячей?

– Нам стоит затаиться? – прошептал мне на ухо Джек.

Я шепотом поделилась с ним своими мыслями.

– Не понимаю, как они могли бы ошибиться, ведь Сент-Одран сознательно столкнул нас сюда.

– Кто такой Сент-Одран?

– Он был моим другом, – вздохнула я. – А оказался худшим злодеем из всех.

– Этот шотландский тип?

– Ну да!

– Он давно ошивался поблизости. Кажется, это он нашел для меня ту работу – прослушивать выкованные мечи. Может, он и есть «наш общий друг»? Я слышал, как он говорил с Клостергеймом, прежде чем Уна забрала меня оттуда. Сейчас можно подумать, что речь шла о мече! Кажется, они торговались. И я тоже был частью сделки, хотя тогда и не был уверен, что они говорили именно обо мне. А что такое Камень?

– Я тоже слышала, что они его упоминали. Наверное, какой-то религиозный предмет. С кучей самоцветов, поэтому такой ценный. А про Рунный посох ты что-нибудь знаешь?

– Это слово я тоже слышал. Только мне казалось, что они говорят «Лунный посох». Они, видно, его потеряли и отчего-то думали, что я смогу найти.

Я объяснила то немногое, что знала сама. Все это время, пока мы говорили, я оглядывалась, пытаясь понять, нет ли тут кого-нибудь еще. В этой части амфитеатра камень походил скорее на вулканическую лаву, которая текла по террасам, а потом застыла. Он блестел, отражая гротескные головы, и я вспомнила, какое первое впечатление произвел на меня Нижний мир. Может, мы находимся не просто под землей, а в странном зеркальном отражении Верхнего мира? Мы явно шли по руслу реки. Или даже древнему дну озера. Неужели наши преследователи собираются затопить и это место, как затопили Миренбург? Даже для причудливых вкусов Гранбретани такой план выглядел чересчур сложным.

Я отчаянно пыталась отыскать другой тоннель, вроде того, по которому мы пришли сюда, но то, что находилось ближе к земле, разглядеть было сложно. Со временем я просто сдалась и начала рассматривать террасы. Похоже, человеку, находящемуся на арене, невозможно было бы вскарабкаться наверх, где размещались сиденья. Нам, несомненно, отводилась роль актеров, а не зрителей.

Не было смысла даже пробовать вернуться. Я решила подойти к гладкой стенке, чтобы в тени нас сложнее было заметить. В этот момент я гораздо сильнее жалела Джека Д’Акре, чем себя. По крайней мере, я не провела большую часть жизни слепой.

– А-а-аххх! – донесся сверху удовлетворенный вздох.

Я взглянула, но никого не увидела. Остановилась. И хотя точнее определить я не смогла, мне показалось, что мы добрались примерно до центра амфитеатра. Там, прямо посередине, стоял огромный куб из зеленого камня выше моего роста. Возможно даже, чудовищных размеров изумруд. Чуть мутноватый, он отражал пастельный свет лишайников, растущих пятнами вдоль восходящих ярусов этого перевернутого конуса. А потом я заметила и блеск глаз. Не очень много. Пара глаз здесь. Пара там.

Кто-то шмыгнул, кто-то хрюкнул, кто-то заскулил. Стало по-настоящему жутко, словно нас двоих кинули сюда развлекать кучку пускающих слюни зверей. Они хлюпали и чавкали. Хихикали и каркали. Настоящие звери таких звуков не издают, в этих все еще оставалось что-то человеческое.

Может быть, театр заполнен аристократами Темной Империи? Я все еще не видела людей. Я потащила Джека за собой к стене, пытаясь спрятаться в тени. Пристально всматривалась в ряды застывшей лавы, чтобы разглядеть гранбретанцев со звериными головами, но лишь странные тени сливались с резными фигурами – они могли оказаться местными домашними божками, могли быть или вообще не быть людьми.

Звучный голос, отраженный эхом, подтвердил мои худшие опасения.

– Не надо стесняться, мои дорогие. Все, что мы искали, наконец на месте, не хватает лишь Рунного посоха. Но вскоре появится и он. Подобное отвечает подобному. Ребенок отвечает ребенку. Кровь отвечает крови. Вы принесете его нам. Посох не может оставаться сокрытым, как не смогли скрыться и вы. Мы все это знаем. Мы ждали этого момента, и ожидание тянулось веками. Теперь Родство доказано. Смотрите!

Желтый свет заиграл на огромном изумрудном кубе. На нем, будто на алтаре, стояли две неглубокие золотые чаши. А еще, я не сразу это заметила, светящийся зеленый камень слева направо пронзал огромный черный меч с широким клинком. На клинке, возле рукояти, дрожали и изгибались, горели жутким неоновым светом алые символы. Как дым в закрытой банке. Все переливалось невероятно яркими цветами, словно предметы не только ожили, но и обладали душой.

Вокруг, прямо над головой, раздавались хруст, звяканье и сдавленный кашель. Сомнений не осталось: за нами наблюдали зрители, пусть их было и немного.

Джек втянул носом воздух.

– Уф! Тут Боус-Юнге.

– Мы чувствуем ваш запах, мистер Боус-Юнге, – сказала я. Удар ниже пояса, но я и не планировала ничего хорошего.

– А это еще один. Я его тоже унюхал. Как же его звали? Готов поспорить, они жирдяи, эти двое, – с усилием проговорил Джек – у него пересохло во рту. – Один не лучше другого.

Но короля Хуона здесь нет, подумала я. И барона Мелиадуса тоже? А графиня Флана, неужели она до сих пор в тюрьме? И что насчет Сент-Одрана? Разве он не должен наслаждаться своим триумфом?

Что-то просвистело. Я посмотрела вниз и увидела, что из моей руки торчит дротик. Снова просвистело; теперь дротик попал в Джека. Я быстро вытащила эту штуку из своей руки, а затем и из руки Джека. Но голова уже закружилась. Я прислонилась к стене, пытаясь удержаться на ногах. Трусы! Отстреливают нас, как бродячих котов!

– Черт побери! – сказал Джек. – Эти звери в нас стреляют.

И он рухнул на твердую, гладкую, блестящую поверхность амфитеатра.

Спустя пару мгновений я тоже упала.

Мне приснилось, или неприятное хихиканье Боус-Юнге заполняло арену, пока в этом звуке не потонуло все остальное, в том числе и мое сознание?

Когда я пришла в себя, мне показалось, что я до сих пор слышу, как этот голос дребезжит, а потом затихает. Но я догадалась, что с того момента прошло несколько больше времени: меня распластанную успели привязать на одной грани камня. Джека, должно быть, привязали с другой стороны. Рука сильно болела, но не в том месте, куда попал дротик.

Барон Боус-Юнге был без маски. Его круглое лукавое лицо улыбалось мне, в руках он держал два стеклянных флакона с чем-то красным.

С кровью! И я точно знала, кому она принадлежала.

– Мы вовремя! Мы вовремя! – раздался незнакомый голос.

Позади Боус-Юнге я увидела очень странную шарообразную маску с четырьмя разными циферблатами, один как на Биг-Бене, знаменитой достопримечательности Лондона. Оттуда над телом человека свисал широкий маятник, он раскачивался взад и вперед так ритмично, что я даже подумала, что нас пытаются загипнотизировать. Из-за него были видны тощие морщинистые руки в коричневых пятнах, как у древнего старика.

Барон Боус-Юнге захихикал.

– Что? Я вижу это в твоих глазах, детка. Ты думала, мы потратим твою кровь зря? То, что течет в твоих венах, делает тебя такой, какими мы мечтаем стать. Когда твоя кровь потечет в наших венах, мы станем такими же, как ты. Мы получим твою унаследованную силу. Мы станем хранителями Посоха. Сначала мы испытаем его, не убивая тебя. Мы призовем Посох. Мы прочитали все надлежащие книги. Посох исцеляет любые раны и даже воскрешает мертвых. Поэтому придется держать тебя свеженькой. С тебя еще пару стаканов можно нацедить.

– Это говорит вонючий ублюдок, – раздался голос Джека с другой стороны. – Но кто тот второй, тикающий ублюдок?

– Он имеет в виду меня, – голос был на удивление блеклый, без единого оттенка. – Я Тарагорм. Мы ведь спасли тебя на лунных дорогах, да? Онрик, не так ли? Или ты предпочитаешь, чтобы тебя называли Джеком?

– Я тебя не помню!

– Ты видел меня лишь один раз, Джек. Всего лишь раз.

– Так ты тот ублюдок, что ослепил меня!

Тарагорм промолчал, не отрицая обвинения.

– Зачем ты это сделал? – спросил Джек. Его голос оставался спокойным. Он просто хотел знать.

– Нам нужна была возможность найти тебя, – отозвался Тарагорм. – Если б ты и сбежал, то слепым вряд ли смог бы уйти далеко. Мы совершили ошибку. Не подумали, сколько у тебя умных друзей! А вот наконец и наши умные коллеги.

Раздался тихий удар, словно часы отбили определенный час.

Чуть позади него я увидела Клостергейма. Рядом со своим крупным спутником, Гейнором фон Минктом, он выглядел невероятно худым.

– Вы опоздали, князь Гейнор, – неодобрительно проговорил Боус-Юнге. – Час близок. Нельзя терять ни секунды. Мы должны испытать Камень и Меч. Затем наполнить чаши, одну мужской кровью, другую – женской. Все противоположности готовы к Равновесию. Интеллектуал, – поклонился он Клостергейму, – и практичное животное. – Он снова поклонился. – Приветствую вас, князь Гейнор Проклятый.

– Я не всегда был таким уж животным, – проворчал Гейнор.

Мне показалось, что он сожалеет о каком-то другом времени, когда благородно сражался на нашей стороне, а не против нас. Переметнувшийся Рыцарь Равновесия взглянул на меня. Что-то неясное мелькнуло в его взгляде. Он вздохнул:

– Я только что пришел с поверхности. Это было нелегко. Думаю, мы будем в безопасности довольно долгое время. А затем легко восстановим наши потери.

– Потери? – поднял брови Боус-Юнге. – Они уже перешли по мосту через пролив. Они что, уже в столице? Тогда нет сомнений, что им помогает кристалл. А я‑то думал, что он разбит…

– У них есть осколок. Им хватит и одного осколка. Часть так же велика, как и целое, помните? Хоукмун погиб или тяжело ранен. Он исчез, но граф Брасс захватил Лондру, – ответил Клостергейм. – Они призывают армии из ниоткуда. И многие из ваших уже перешли на их сторону! Король Хуон уничтожен. Мелиадус примерно полчаса назад провозгласил себя королем. Мелкий рыжий дикарь Оладан покончил с собой. Последнее, что я слышал – они пытались найти, в какую тюрьму вы бросили Флану. Хотели сделать ее королевой.

– Эта предательница не станет королевой. Ее маска висит на пике у речных ворот, а голову бросили на растерзание зверям ее мертвого супруга.

– Тогда кто… – начал Тарагорм.

– Мы создадим республику, – перебил его Боус-Юнге. – И будем править без ответственности…

Князь Гейнор Проклятый издал презрительный смешок.

– Ну да. Королей и королев всегда обвиняют во всех несправедливостях.

– Графу Брассу недолго радоваться победам, – оскалился Боус-Юнге. – Через час мы станем хозяевами мультивселенной. Одной лишь мыслью любой из нас сможет разрушать целые миры и создавать новые. Каждый получит четвертую часть мироздания и будет править ей по соглашению с другими. И этим соглашением мы пообещаем, что никто из нас не вступит и не попытается влиять на части, принадлежащие другим. Так мы сохраним равновесие, не нуждаясь в этой штуке…

Он указал на меня. Очевидно, имел в виду камень, на котором мы с Джеком висели, как чересседельные сумки.

Изумрудный куб стал заметно теплее; я могла поклясться, что слышала, как он издал слабый стон. На ощупь он казался живой плотью. Порой он дрожал, когда меч вибрировал в его зеленом чреве.

Клостергейм подошел и посмотрел на меня, холодные глаза его наполнились непостижимым отчаянием. Он тяжело вздохнул.

– Вы до сих пор считаете, что мой коллега ошибался, отказываясь согласиться с примирением Небес и Ада? Смотрите, что из этого вышло. Истерия самопознания, монотонное копание в себе, рефлексия распространяется, как заразная болезнь. Что все это такое, как не зараза, которая передается через неочищенные грани смерти? Никогда и не предполагалось, что духи мира смертных будут так мирно соседствовать с духами других существ. Я сделал для вас все что мог. Вы использовали мои знания, чтобы обеспечить смерть не только Бога, но и Люцифера. Так тому и быть.

Князь Гейнор взревел от нетерпения и потянулся к рукояти Черного меча, которую я видела лишь краем глаза. Но не успел он за нее схватиться, как барон Боус-Юнге сжал его кисть.

– Вы же знаете, только обладатель Крови может справиться с этими проклятыми клинками. Сначала вы должны стать одним из них. Именно поэтому так важно испить их кровь. Дождитесь момента.

На арену бодро спустился Сент-Одран. При всем своем вероломстве он оставался весьма привлекательным.

– Вы хотели лишь обмануть альбиноса. Привести его под землю, – губы Сент-Одрана сложились в насмешливую кривую улыбку. – Вы получили почти все, что искали.

– И мы благодарны вам, сударь, – ответил Клостергейм.

– Ты получишь хорошую награду, шотландец, – отозвался князь Гейнор, по его широкому лицу пробегали другие мысли. – Но не пятую часть власти – ее мы разделим между собой. Мы с самого начала продумали весь этот план – Клостергейм, Боус-Юнге, Тарагорм и я. Это заняло годы. Мы знали, что произойдет Стечение стечений. Мы знали, что сможем собрать вместе все необходимые элементы Равновесия. Мы обнаружили Камень, что некоторые зовут Граалем, выкрали его из квартиры фон Беков в Лондоне и принесли сюда. Мы долго ждали. Ты, Сент-Одран, принес Меч. Вы, господа, две золотые чаши. Дети отдадут свою кровь бессмертных близнецов, и она станет символом всех противоположных и взаимосвязанных элементов мира, Порядка и Хаоса. Кровь, что надлежит взять у близнецов, имеющих предков-чародеев. Но нам не хватает Посоха. В глубине души я знаю: Посох непременно притянется ко всем остальным элементам, ибо не может существовать без них. Он проявится как результат нашего ритуала. Но пока неизвестно, какую форму он примет.

– Он появится. Мы пустим кровь близнецам, и тогда он придет. Его привлечет необходимость исцелить его защитников.

– Близнецам? – спросила я. – А почему вы вообще решили, что мы близнецы?

Они просто остолбенели! Кажется, впервые они осознали, насколько мы с Джеком непохожи. Не близнецы. Даже не ровесники. Как они это себе объясняли? И тогда я вспомнила о бабушке. В самом ли деле Джек – ее брат-близнец и сын Зодиака? Учитывая все хитросплетения мультивселенной, наверное, это возможно…

Покачав головой, словно уже было слишком поздно об этом думать, Боус-Юнге вынул длинный кинжал и шагнул ко мне. Я совершила серьезную ошибку, заговорив. И заставила его изменить решение. Я поняла, что сейчас он перережет мне горло, позволит крови окропить камень и проверит ее свойства.

Я закрыла глаза, призывая всю свою смелость.

– Вы совершили такую восхитительную ошибку, господа, – раздался новый голос, полный иронии. Я тут же узнала его и попыталась увидеть, откуда он исходит. – Я почти готов был позволить вам доиграть этот фарс до конца, но, к сожалению, вы угрожаете жизни ребенка, а это значит, что на кону стоит слишком много, чтобы разрешить вам безнаказанно продолжать. Прежде всего: барон Боус-Юнге, вы меня крайне обяжете, если сейчас же развяжете девочку и моего сына. Если вы исполните мою просьбу быстро, то я отнесусь к вам чуть более снисходительно.

Я пыталась вглядеться в тень, в которой скрывались нижние ряды амфитеатра. Там, расслабленный и почти веселый, с искрящимся взглядом, весьма довольный собой, стоял дед моей мамы, месье Зодиак, также известный как Элрик-альбинос.

– Будь ты проклят, Среброкожий!

Забыв о ритуале, Гейнор опрокинул склянку с моей кровью себе в рот, проглотил содержимое и бросился к Черному мечу, что продолжал вибрировать в камне. Его торжествующий вопль эхом заметался по пещере. Уши заложило. Я ничего не хотела так сильно, как увидеть, что случится дальше, но, как ни старалась, не смогла остаться в сознании.

Гейнор протянул руку к рукояти меча. Крик усилился, и меня накрыло обмороком.

Глава двадцать вторая

Сознание вернулось довольно скоро – когда я очнулась, Гейнор все еще кричал. Звучание меча сливалось с его голосом. Он смотрел на свою правую ладонь – там красовался свежий багровый ожог, словно он схватился за раскаленный добела металл.

Гейнор выглядел совершенно сбитым с толку.

– Но как же Кровь… – пробормотал он.

Элрик вынул из ножен такой же меч и поднял его обеими руками. Клинок застонал, запел, алые письмена загорелись на черной стали, отражаясь в коже цвета слоновой кости и в безумных смеющихся глазах. Длинные белые волосы взлетели и туманным ореолом парили вокруг его головы. Теперь-то я поняла, почему его все боялись. Я и сама испугалась, а ведь я была на его стороне.

Гейнор выхватил из рук Боус-Юнге второй флакон. Барон изо всех сил пытался удержать его. Позабыв о кинжале в своей руке, он смотрел на Элрика и его Черный меч. Его заворожил образ, о котором он, вероятно, лишь слышал в легендах. Двое гранбретанцев, как и Клостергейм, тоже взирали на него с изумлением. Они никогда раньше не встречались с Элриком или ему подобными и, вне всякого сомнения, понимали: поражение неминуемо – этот смеющийся призрак с его воющим оружием угрожает отобрать у них все, что они уже считали своим. Они так торжествовали, они были так уверены, что в своей великой игре уже сыграли и победили. А теперь стало очевидно: Элрик и его друзья переиграли их. Я увидела, как Сент-Одран шагнул назад, к альбиносу. Я все еще не доверяла ему. Неужели он начнет изворачиваться и утверждать, будто не виновен в том, что нас схватили?

Гейнор сузил глаза, собрался и выхватил свой меч – длинный серебристый клинок с простой рукоятью. Он заставил себя сжать его раненой рукой.

– Ты знаешь и этот клинок тоже, не так ли, лорд Элрик? Мирин, меч Порядка. Он принадлежал повелителю Аркину. Я заплатил этому шотландскому предателю высокую цену, чтобы завладеть им. Тарагорм помог мне вернуться в прошлое. Все это я сделал, чтобы победить тебя и завладеть Равновесием. Они оба станут моими, как только я разберусь с тобой. Один из клинков – подделка, выкованная в Миренбурге. Полагаю, это тот, что у тебя в руках, – ведь другой, принесенный Сент-Одраном, пронзил Камень.

Он обхватил рукоять обеими руками и бросился к моему предку, а тот спрыгнул на арену, готовый встретиться с ним в бою.

– Меч Порядка против меча Хаоса! – проверещал барон Боус-Юнге едва ли не с радостью. – Я так давно мечтал это увидеть! Истинное совершенство. Равновесие воплощено, да еще и дважды. И мы заставим его служить нам!

Он приблизился с длинным кинжалом в опущенной руке. Обо мне он не забыл. Собирался снова пустить мне кровь, даже если это меня убьет. Кровь должна впитаться в Камень, если его колдовство сработает. Даже я понимала это. Тарагорма мне видно не было. Я предполагала, что он готовится пустить кровь Джеку.

Гейнор с видимым наслаждением проглотил содержимое второй склянки. Тыльной стороной ладони вытер губы и удовлетворенно посмотрел на нее. Рана его затянулась.

– Ах! – вздохнул он. – Какая же чистая на вкус.

Он бросил лукавый взгляд в сторону Джека.

Элрик кинулся на него. Черный меч взвыл, заверещал пронзительно, словно был живым существом. Гейнор отразил удар. Еще один выпад. Он снова парировал и сам нанес ответный удар, отбросив более слабого физически Элрика назад. Белый меч не имел голоса, лишь голубовато светился. Синие буквы, начертанные на том же языке, заблестели по всей длине клинка. Гейнор размахнулся и нанес мощный удар, Элрик поднял Черный меч, чтобы отразить его.

– Аргх! – прорычал здоровяк и выругался, когда белая сталь осколками разлетелась по всей арене.

– Подделка! Даже цвет не такой, – ухмыльнулся Элрик в перекошенное лицо Гейнора; тот бросил остатки клинка через плечо.

– У одного из них та самая кровь. Что может быть проще, чем магия крови?..

Жестокий рыцарь шагнул назад к изумруду и вновь потянулся к Черному мечу, вонзенному в камень. Он вцепился в рукоять, и на этот раз, хотя лицо его и искривилось от боли, ему хватило сил вытянуть клинок.

– Ха! Теперь у нас равные силы, Элрик. Я знаю это оружие. Это брат Черного меча, Ворон-меч!

Гейнор вытащил меч из камня. Обхватил рукоять обеими ладонями, сжав зубы.

– Я называю его Скорбным. – Губы Элрика все еще кривились в ужасающей полуулыбке. Глаза сверкали, как раскаленные. – Они не впервые дерутся друг с другом, хотя ты смог завладеть клинком лишь благодаря позаимствованной крови. Поспешите, князь Гейнор, эти мечи мне понадобятся в другом бою, и я не хочу его пропустить.

Надеюсь больше никогда не услышать безумный смех моего прадеда. Так мог веселиться только человек, которому нравилось отбирать чужие жизни, рискуя своей. Словно риск и балансирование на грани смерти были единственным его удовольствием.

Гейнор зарычал и взвесил меч в руках, глядя, как алые письмена бегут вверх и вниз по черной стали.

А затем его клинок тоже застонал и закричал, как живое существо. Два черных меча, воюющие друг с другом! Что это значит?

Гейнор возобновил атаку. Оттуда, где я беспомощно висела привязанная к камню, мне было видно, как двое мужчин перескакивали через барьеры, наступали, отпрыгивали, поднимались и опускались по ярусам амфитеатра, иногда выходили на свет, порой терялись в тени. И мне порой казалось, что дерутся между собой именно мечи, а люди к ним просто прилагаются. Я наблюдала одновременно за четырьмя разумными существами.

И не только меня заворожил этот бой. Все взгляды устремились на них. Воины в звериных масках на верхних ярусах над дерущимися напряженно следили за ними.

Элрик упал, и Гейнор воспользовался своим преимуществом. Буреносец вылетел из руки хозяина.

Гейнор стоял над поверженным противником.

– А вот и кровь для Камня! – прорычал он. – Ее хватит на дюжину ритуалов!

Он поднял вопящий меч, чтобы обрушить его на альбиноса, и прокричал:

– Миггея!

Он разрубил бы Элрика пополам, если бы удар достиг цели, но альбинос откатился, успел схватить Буреносец и вскочить на ноги, пока Гейнор приходил в себя.

Элрик начал выкрикивать странные слова на языке, звучанием похожем на хинди. Я догадалась, что именно они записаны буквами на лезвии клинка.

Гейнор огляделся, ожидая нападения. Он неуклюже наступал на альбиноса, за Скорбным мечом тянулись в воздухе черные и алые светящиеся дуги. Крики двух воинов почти сливались.

Я услышала, как Гейнор говорит:

– Неужели ты хочешь, чтобы Равновесие разрушилось, Элрик? Предпочитаешь полное отсутствие контроля? Хочешь, чтобы остались лишь Серые Пределы, время исчезло, пространство уничтожилось?

Элрик все еще улыбался.

– Не должно нам использовать Равновесие, мы лишь служим ему, князь Гейнор Проклятый, и ты это прекрасно знаешь. Это лишь идея, и ее невозможно разрушить по-настоящему. Любой, кто попытается силой овладеть его составляющими, обречен на провал. Он окажется в окончательном аду, неспособный освободиться от самого себя и собственной неудовлетворенности. Опусти меч, Гейнор. Я требую, чтобы ты подчинился мне. Ты лишь на время обманул его. Думаешь, он не осознает этого? Но очень скоро он приведет тебя к судьбе, которой ты заслуживаешь.

Гейнор захохотал.

– Слабак! Ты предаешь всех и вся. Ты предал даже то, что сделало тебя сильным. Ты, Элрик из Мелнибонэ, Измена во плоти.

Выражение лица Элрика изменилось, он ринулся в атаку, на что и рассчитывал Гейнор.

Но Элрик устал. Он потратил много сил, чтобы добраться сюда вовремя, бросить им вызов и попытаться спасти нас. Тем не менее он пришел сюда спасти меня, я знала это наверняка. Если он проиграет этот бой, что бы ни случилось с ним в другом мире, мне точно придет конец. В этом мире. А может, и во всех остальных.

А потом я увидела другого человека, намного старше. Он стоял над Элриком. Другой альбинос. И это фамильное сходство… Он мог бы быть моим дедом. Неужели это Элрик из другого времени? Невозможно.

И вдруг я поняла, что это и впрямь мой дедушка. Улрик фон Бек вытянул руку и коснулся Элрика, когда тот отступал от беспощадного Гейнора. А потом дедушка исчез. На миг мне показалось, что в тени я увидела еще чье-то белое лицо. Но и оно тоже исчезло.

У Элрика прибавилось сил. Я поняла, что старик поделился с ним своей энергией. Элрик воспользовался этим преимуществом. Гейнор отпрянул под ослепительной бурей ударов клинка. Невероятная скорость! О фехтовании я знала лишь то, чему нас учили в школе. Их стиль напоминал фехтование на клейморах, тяжелых палашах с широким клинком – такими сражались шотландцы. Как им удавалось двигаться так быстро? Чтобы с такой легкостью управляться с тяжеленным стальным мечом, нужны не только хорошие рефлексы, но и сила! Я прониклась еще большим уважением к обоим противникам. Их бой разительно отличался от средневекового размахивания мечами.

При этом совершенно не слышалось лязга металла, лишь воздух тошнотворно дрожал и раздавались стоны и крики разумной живой стали.

Противники в очередной раз разошлись в стороны; они тяжело дышали и не отрывали друг от друга глаз, опершись клинками на гладкую поверхность сидений. Они переговаривались, но я не могла расслышать их тихих голосов, поэтому и подалась вперед.

Внезапно Боус-Юнге Осфодский упал на колени; он корчился на полу амфитеатра, пытаясь дотянуться до спины и выронив длинный зеленоватый кинжал, которым собирался меня убить. Между его лопатками торчало оперенное древко стрелы. Я посмотрела в ту сторону, откуда прилетела стрела. Уна, моя бабушка, стояла в тени на одном из рядов амфитеатра, кожа ее выглядела скорее сероватой, чем белой, а взгляд оставался твердым только благодаря усилию воли. Она улыбнулась мне, выронила лук и сползла на скользкий камень. Она предвидела намерение Боус-Юнге бросить кинжал в спину Элрика и убила его первой. Но это явно дорого ей обошлось.

Мне хотелось броситься с ней. Я попыталась освободиться от пут.

– Уна! – крикнула я, но, разумеется, все еще оставалась связанной и ничего не смогла сделать.

А затем увидела, как ко мне идет шевалье Сент-Одран – с клинком в руке и странной улыбкой на лице.

В панике я начала озираться, ища, кто бы смог помочь мне. Закричала. Никогда прежде и никогда после я так не кричала. Сент-Одран подошел, занес нож и разрезал путы. Я вздохнула свободно и рухнула вниз, но он поддержал меня. Мое тело оцепенело и ослабло, но я знала, что это скоро пройдет, я ведь не была ранена. Сент-Одран оставил меня восстанавливаться и обошел камень, чтобы освободить Джека.

В этот момент Клостергейм зашипел от ненависти и злости и, видя мою беспомощность и беззащитность, выхватил свой клинок.

– Твоя кровь должна напоить Камень, девчонка. Мы все еще можем достичь успеха. Видишь, они слабеют с каждой секундой.

Он был в двух шагах от меня, когда вернулся Сент-Одран. Клостергейм взглянул на шотландца, процедил что-то оскорбительное и бросился прочь, перескочив через барьер и теряясь в темноте верхних рядов. Сент-Одран даже не попытался догнать его. Может, хотел дать немцу шанс скрыться?

Клостергейм ошибался. Бойцы вовсе не выглядели ослабевшими!

Элрик и Гейнор снова сцепились. Мускулы против мускулов, плоть против плоти. Я чувствовала такой же запах, какой издают хищники, смешанный с чем-то другим, менее знакомым.

Гейнор упал, но перекатился, чтобы избежать рунного меча, и смог отбить удар, который чуть не разрубил его тело пополам. Он снова вскочил, его меч взвизгнул и обрушился на незащищенную голову Элрика. Он скользнул по касательной – альбинос успел уклониться. Уцелевший Элрик набросился на нападающего и заставил его отступить. Гейнор рычал и ругался, но усмехнулся, оценив мастерство Элрика, так же как и тот улыбался, уважая искусство противника. Оба так хорошо знали близость смерти или чего-то худшего, чем смерть, что получали от этого наслаждение. Единственной альтернативой был страх, но страха они не ведали.

Я бы остановила эту жуткую игру, если бы могла, но радость на лицах противников, вопли клинков и высокие ставки, ради которых они бились, пересилили мое отвращение. Их бой увлек меня.

Бах! Бах! Их тела походили на стенобитные орудия в обычной одежде. Доспехов не было ни на одном, ни на другом.

Рыча, тяжело дыша и хватая воздух ртом, они снова разошлись, чтобы передохнуть, и опять сцепились.

Гейнор поднял голову и отступил назад.

Элрик нахмурился и пошатнулся.

Это вмешался Тарагорм! Я видела, как это случилось. Внутри него, из-под маски, похожей на башню, звенели колокольчики, но совсем не гармонично. Словно прекрасно поставленный балет под какофонию, когда один элемент совершенно не согласуется с другим. Странные звуки отвлекли Элрика и Гейнора ровно настолько, чтобы вырос риск, что один убьет другого. Но Гейнор был к этому готов. Левой рукой он сунул что-то в уши и отступил. Он предвидел, что это случится.

Звуки, раздававшиеся из-под шлема с часами, становились все более резкими и нестройными. Тарагорм применил заранее продуманную стратегию для того, чтобы помочь Гейнору в бою. Воздух вокруг него то вспыхивал, то угасал, и я поняла, что в действие вступила магия.

Движения Элрика стали более беспорядочными, но он еще мог удержать меч в руках. Его взгляд на Тарагорма подсказал мне: он знает, что с ним происходит. Я пыталась подняться, кричала, что сейчас приду на помощь. Но кровообращение в руках и ногах до сих пор не восстановилось. В то же самое время я все еще боялась, что Сент-Одран может навредить мне. Я смотрела, словно загипнотизированная крыса, как Тарагорм исчез за Камнем – видимо, собирался избавиться от Джека.

Элрик споткнулся.

Сент-Одран поднял меня и поставил на ноги, поймал, когда я чуть не упала, и снова усадил – скорее, бросил – на землю, да так резко, что у меня дух перехватило.

– Сиди здесь, – строго сказал он. – Если хочешь выжить, не двигайся!

Молоточки Биг-Бена снова застучали по колоколам. Бум! Бум! Бум! Бум! Знакомая мелодия Вестминстера, только исполнена ужасно фальшиво. Это какое-то безумие! Элрик закачался и упал, и Гейнор, по-прежнему с улыбкой, тут же подбежал и занес над его головой Клинок скорби. В этот раз Гейнора ничто не отвлечет, а я все так же не могла сдвинуться с места.

Элрик перекатился на спину. Он так и держал Буреносец в левой руке, пока правой пытался найти опору на гладком камне, чтобы встать. Гейнор медленно шагнул вперед, из его огромной пасти раздался радостный рык.

Элрик вытянул вперед правую руку, и из нее вырвались лучи света. Зеленые, красные, фиолетовые, темно-синие. Свет лился с его губ и срывался с кончиков пальцев. Рот его кривился и скалился, изрыгая неизъяснимые слова. Жуткая тень окутала его.

Гейнор не скрывал своего презрения.

– Проделки чародея, владыка Элрик, и ничего больше. Ты не сможешь меня отвлечь, как своих прежних врагов. Они не могли защититься от тебя. А я против твоих чар применю свои, король-чародей!

Неуверенная улыбка Элрика стала шире. Он поднял голову и что-то произнес на своем языке. Воззвал к древним богам своего народа, чтобы они спасли его душу.

Раздался звук взрывающегося камня – это Элрик перебирал пальцами воздух, будто струны музыкального инструмента. Красное свечение окружило его. Голубой огонь продолжал вырываться из его рта. В ответ на его заклинание перед ним появлялся клинок за клинком. Черные, с пульсирующими рунами, в точности похожие на те, что сжимали в руках оба бойца. Но даже на фоне такого множества одинаковых разумных клинков Буреносец и Скорбный слегка отличались, казались чуть могущественнее. У Буреносца было еще одно свойство; я не могла дать ему название, хотя понимала: он – единственный истинный Похититель душ.

Теперь Гейнора окружал целый лес мечей. Сотни шелестящих и звенящих клинков, готовых напасть на бывшего Рыцаря Равновесия.

У Гейнора не было никаких сомнений в том, что происходило. С угрюмым пониманием в глазах он сплюнул себе под ноги, глядя, как Элрик стоит, сложив руки на груди, по другую сторону леса мечей.

– Что ж, думал, ты обойдешься без своих особых сил, Элрик, – он рассмеялся над собственной глупостью. – Неужели ты всю эту тысячу лет отдыхал на диване только для того, чтобы выучить пару чародейских трюков, что годятся лишь для провинциальной сцены? Я был о тебе лучшего мнения. Даже если один символ погибнет, другой займет его место. И ты тоже погибнешь, Элрик, пусть и не от моей руки. Смерть настигнет тебя.

– И я приветствую ее, – альбинос все еще глотал воздух, – но предпочитаю выбирать, когда она пожалует и какую цену придется за это заплатить.

Черные мечи взмыли в воздух и окружили Гейнора. Сначала клинки лишь наносили ему мелкие царапины, пока он пытался отбиться от них, как от роя назойливых насекомых. Затем царапины превратились в глубокие раны, и из них потекла кровь. Его одежда мелкими лохмотьями осыпалась с тела. Даже сапоги развалились на части, нагое тело омылось кровью с головы до ног, но в безумных глазах все еще горел вызов. Клинки начали свежевать его, рассекая кожу и мышцы, голову оставив напоследок. Он видел, как тело его шинкуют, разрезают на мелкие кусочки, и теперь в криках его был слышен не вызов, а ужас; в отчаянии он взывал к Элрику, моля о пощаде.

Но Элрик не знал пощады.

Вероятно, лишь он один понимал, что ничего еще не закончилось. Черные мечи отсекали от Гейнора очередной кусок плоти – и перед нашими глазами вставал новый Гейнор. Один за другим Гейноры взмахивали клинками, нападая на Элрика. Целая армия призрачных Гейноров. Каждого нового было видно хуже прежнего, но они все сражались и сражались с альбиносом и его армией сверхъестественных мечей.

Легкая улыбка играла на красивых губах Элрика; он продолжал драться – так спокойно и размеренно, словно просто прогуливался, хотя и понимал, что Гейнор еще не побежден окончательно.

Я с облегчением смотрела, как одного за другим побеждает Элрик своих призрачных врагов, которые все еще полагались на истощающиеся ресурсы мультивселенной. С каждым ударом клинок Элрика поглощал маленькую часть врага, кусочек души Гейнора. Первоначальный Гейнор быстро старел и слабел, хотя множество его воплощений продолжали биться. Элрик медленно продвигался вперед, пока не предстал перед высокомерным бунтарем, этим ренегатом, бывшим Рыцарем Равновесия, губы его шевелились беззвучно, словно он не мог подыскать подходящих слов. Буреносец рванулся и пронзил честолюбивое сердце Гейнора, тот уронил меч и схватился за черную сталь, вошедшую в его тело. Он бросил последний испуганный взгляд на Элрика и издал последний стон. Огромное тело его рассыпалось и исчезло. Все остальные Гейноры схлопнулись, присоединились к нему и отдали свою суть алчному пирующему Буреносцу.

Я была в ужасе. Элрик прямо на глазах расцветал и становился сильнее.

Когда Гейнор исчез окончательно, Клинок скорби слился с мечом Элрика. Все мечи и все души, похищенные ими, соединились с оригиналом, Буреносец взвыл, затянув дикую триумфальную песнь, алые глаза Элрика загорелись, а на лице вспыхнула широчайшая торжествующая улыбка.

– Буреносец! – вскричал он.

И вдруг стало очень тихо.

Я заметила, как по верхнему ярусу пробежала тень. Клостергейм! Я открыла рот, чтобы предупредить всех о побеге, но затем закрыла его. Воины сбросили звериные маски… Под ними прятались индейцы какатанава, которые прибыли сюда вместе с Элриком! Они молча окружили Клостергейма, и тот умер, не издав ни звука.

Все остальные не двинулись с места. Через мгновение по полу пещеры, вынырнув из невидимых дыр в скалах, забегали мелкие зверьки. Грызуны размером с мышь пищали у наших ног, не замечая нас, их носы-бусинки дергались, чуя запах крови. Что же тут происходило раньше – и как долго, если здесь завелись те, кто питается кровью и плотью людей, принесенных в жертву? Они жадно вынюхивали и пищали, подбирая клочки плоти Гейнора, которые никогда уже не станут единым целым, по крайней мере, пока мультивселенная не перевернется, превратившись в зеркальное изображение самой себя. Зверьки шуршали, визжали и дрались за кусочки мяса и костей, своего долгожданного пира. Еще час или два назад угощением для этих маленьких падальщиков могли стать мы с Джеком.

Тарагорм, хозяин Дворца Времени, лежал распростертый на теле своего коллеги, вместе с которым задумал захватить власть Бога. Тут его и нашли грызуны. Маска с него упала, открыв лицо старика. Сломанная башня Биг-Бена валялась на полу амфитеатра. Вероятно, Сент-Одран решил искупить свои грехи, лично убив Тарагорма.

Словно герой из «Макбета», шотландец стоял, уронив окровавленный нож и опираясь спиной на изумрудный камень, внутри которого всё так же переливался свет. Джек Д’Акре стоял рядом. Сент-Одран одной рукой обхватил его за плечи.

– Камень мог бы вернуть их к жизни, если бы не шичи, – сказал он. – Теперь мы никогда не увидим этого чуда. Полагаю, именно потому они и выбрали это место.

Воздухоплаватель предал и убил своих компаньонов, а теперь пытается делать вид, будто с самого начала был на нашей стороне? Я не собиралась забывать о том, что слышала у графини Фланы, и о том, что он сделал после, в том переулке. Столкнул нас вниз, чтобы нас принесли в жертву! И лишь после появления Элрика Сент-Одран увидел, как все обернулось, и переметнулся.

Я посмотрела на него сердито, чтобы он понял: я все знаю.

Он взглянул на меня в ответ, усмехнулся и поклонился – без малейшего раскаяния. Я решила больше не глядеть на него и Джека и побежала в другую сторону, туда, где упала моя бабушка, чтобы помочь ей.

Оказалось, она не ранена, просто ослабела. Ее морили голодом, поймав на пути к нам. Собирались пытать, но Элрик прилетел на воздушном судне Бастейбла вместе с какатанава, нашел и освободил ее, пока искал нас. Она привела его в амфитеатр и, в свою очередь, сделала все возможное, чтобы ему помочь, несмотря на свое ослабленное состояние.

Альбинос бросил на нас быстрый взгляд. Он возвращался в амфитеатр, к изумрудному кубу, все еще с мечом в руке. И по его виду я поняла, что он собирается сделать нечто для себя неприятное. Сент-Одран продолжал стоять, прислонившись спиной к камню, и с унылым видом наблюдал за Элриком; рука его все так же поддерживала худощавое тело Джека.

С криком и рычанием Элрик подпрыгнул в воздух и вонзил меч прямо в вершину камня, погрузив клинок в толщу изумруда примерно на фут. Буреносец завибрировал – теперь благодарно – и запел, но эта песня отличалась от той, что он пел в руках Элрика. Альбинос отпустил рукоять и рухнул на пол, совершенно обессиленный.

Уна же, напротив, поднялась, словно набравшись сил, и направилась к нему.

– Остальное довершите сами, – прохрипел Элрик. – Я сделал что должно, и Меч еще послужит мне, не бойтесь. Таков наш с ним договор. Но я буду пытаться разрушить Равновесие. Эрикёзе… Хоукмун… все, что я есть, был или буду…

Это были последние слова, которые я от него услышала.

Уна коснулась изумрудного куба. Она взяла первую чашу, затем вторую и подвесила их на цепях, закрепив на гарде Буреносца. Они пребывали в идеальном равновесии. Уна улыбнулась, кожу ее омыл свет, исходящий ото всех элементов. Она посмотрела на отца.

На наших глазах Элрик упал навзничь в кольцо из хрустальных колонн; их верхушки вытягивались сосульками, они бежали перед ним, пока он падал в бесконечно растущую круглую пропасть, чьи склоны становились все круче, а их белый цвет наливался темно-синим, пульсировал зеленым. Мне самой отчаянно захотелось броситься за ним, в его исчезающий сон. Но он погас и растворился, словно никогда и не существовал.

Я неуверенно шагнула вперед. На мое плечо легла рука. Уна удержала меня, не дав последовать за ним.

– Пусть они идут, – сказала она.

– Они?

Я посмотрела на нее. Лицо ее превратилось в маску скорби. Затем горе сменилось тревогой. И решимостью. Я проследила за ее взглядом.

Неизвестно откуда появились еще двое. Они стояли по разные стороны весов Равновесия. Один черный, красивый, крупный. Другой белый, худой и мрачный. Но выглядели они как братья, даже близнецы! Может, это и правда братья, фон Минкт и Клостергейм все-таки нашли их с помощью своих чар? Оба держали огромные Черные мечи, как у Элрика. Во лбу белого человека пульсировал черный драгоценный камень. Медленно они повернулись и посмотрели на Равновесие. А затем, словно впервые, заметили друг друга!

С жутким воплем черный человек поднял меч. Но не против белого, а против Равновесия!

– Нет! – вскрикнула Уна. – Эрикёзе! Еще не время! – Бросившись к призрачной паре, она воздела руки. – Нет. Равновесие необходимо. Без него Элрик погибнет зря!

На мгновение черный человек обернулся, нахмурился.

У белого появился шанс. Он вонзил свой клинок глубоко в сердце черного. Эрикёзе охнул. Попытался вытащить меч из тела. Камень во лбу белого вспыхнул темным огнем в тот миг, когда черный погиб. Но на лице победителя не отразилось ни радости, ни торжества. Наоборот, он зарыдал. И Уна зарыдала вместе с ним.

Она тяжело, но с явным облегчением облокотилась на стену амфитеатра. Я зачарованно следила за тем, как черный человек втягивался в длинный клинок врага, втягивался в металл, пока от его тела совсем ничего не осталось. После этого белый рухнул оземь, и камень в его лбу потускнел, словно умер вместе с ним.

Сент-Одран медленно и напряженно приблизился, взглянул на тело. Он склонил колени и потянулся к сжатой в кулак левой руке белого. Раскрыл его пальцы и что-то взял. Что бы там ни было, он сунул это в карман. Обокрал мертвеца, подумала я. Это было уже слишком.

– Свершилось, – произнес Сент-Одран. – Сейчас – свершилось.

– Кто он? – прошептала я. – Что он такое?

– Просто еще один фрагмент целого, – тяжело вздохнул Сент-Одран, качая ладонь мертвеца в своих руках. – Он отслужил свое. Как и большинство из нас. – Он посмотрел на покойного. – Так ведь, Хоукмун, дружище?

И тогда, к моему удивлению, белый человек начал таять; он растворялся и гас, пока в руках Сент-Одрана совсем ничего не осталось. Я почувствовала, что так никогда до конца и не пойму, что здесь произошло. Весы Равновесия пульсировали, словно ожили благодаря душам тех, кто погиб ради его восстановления.

Сент-Одран встал и подошел к Джеку. В глазах его читалась жалость.

Отвернувшись от Равновесия, Уна подвела меня к ним. Мы все страшно устали, у меня ужасно все болело. Уна взяла Сент-Одрана за руку.

Он поклонился и поцеловал ее пальцы.

– Мадам.

Словно у них был какой-то общий секрет.

– В чем дело? – спросила я. В такие неловкие моменты я всегда проявляла «свое обычное нетерпение», как называли это родители.

– Простите, маленькая мадемуазель, если я разочаровал вас, – Сент-Одран вздохнул и улыбнулся, как всегда очаровательно и солнечно. – Кажется, мы объясняли вам, что каждый из нас должен сыграть свою роль, если мы хотим восстановить Равновесие и победить тех, кто желал использовать его во зло. Я решил обмануть наших противников, сделав вид, что сотворил подделку, похожую на клинок Элрика – ибо в их уравнении требовался меч. Но Черный меч, что я принес сюда, оказался двойником Буреносца по прозвищу Скорбный. А другой, белый, как раз и был подделкой. Мы должны были заставить их думать, что они выигрывают, иначе эти четверо никогда не собрались бы в этом месте для своей церемонии. И тогда мы не смогли бы остановить их, как нам все-таки удалось. Разумеется, это было рискованно, но нам пришлось на это пойти. Все было тщательно просчитано, все риски были учтены. Я не мог посвятить вас в замысел, иначе вы не смогли бы отреагировать так искренне, как требовалось. Не случилось ничего, чего можно было избежать, не произошло ничего, что не было бы запланировано либо их стороной, либо нашей, мы ничего не упустили. Единственное, что нас огорчало: мы рисковали жизнями наших детей, хотя и старались защитить вас все это время. И это решение далось нам очень тяжело. Мы участвуем в судьбоносной войне, и это была самая тонкая часть нашей стратегии. Нужно было заставить их стать самоуверенными и позабыть об осторожности, поверить, что в руках у них реальная власть, перед тем как мы сможем нанести одновременный удар. Прорыв Хоукмуна, воздушное путешествие полковника Бастейбла, ваш плен, наше прибытие вовремя – все это было запланировано. Все, кроме последней сцены. Эти люди…

Но я не хотела, чтобы он рассказывал дальше. Я больше не могла воспринимать.

– Я сказала им, что мы с Джеком не близнецы, – неловко перебила я. Мне было не очень приятно услышать, что меня использовали как наживку.

– Все правильно, ты не его сестра, – отозвалась бабушка. – Это мы с ним близнецы. Но эти глупцы так никогда и не поняли истинную природу времени. Они бы нанесли невосполнимый ущерб. Разумеется, я не родная мать твоему отцу, и тебе это, без сомнения, известно. Мы его усыновили, и остальных детей тоже. Мы с твоим дедом хотели жить как обычные люди. Но я почти бессмертна, а твой дедушка – нет. Однако он один из самых отважных и разумных людей из всех, что я знала. И я горжусь твоей матерью. Мы с самого начала решили, что не будем иметь своих детей – надеялись, так нам удастся снять семейное проклятье.

– И у вас получилось?

– Не совсем, – печально сказала она и обняла Джека. – Ты – мой брат, Джек, как уже знаешь. Почти бессмертный, как и наши с тобой родители. Со временем никто не сможет определить наш возраст. Искривленные лунные дороги, по которым мы прошли, вывели нас из того времени и места, где мы родились, места на краю Серых Пределов.

Ослепшие глаза Джека наполнились слезами. Меня это так тронуло, что я и не заметила, как начала в него влюбляться.

– Душа Гейнора теперь заперта в Черном мече, – сказал Сент-Одран. – Клинок стал еще могущественнее, он готов исполнить необходимое в мире Элрика. Остатки плоти Гейнора развеяны и преображены. Но нужно понимать: со временем он снова появится, сначала в роли идеалиста-воителя, который будет бороться на нашей стороне, а затем в роли отступника, готового совершить любую дичь, любую жестокость и предательство, чтобы получить власть над тем, чему когда-то служил. Но на данный момент дело наше завершено. Теперь Элрик существует лишь в своем мире, и там он призывает свой меч в последний раз, чтобы сразиться с превосходящими силами Хаоса и с помощью Рога Судьбы возвестить о рассвете новой эры.

Я все еще опасалась Сент-Одрана. Обычно я обиды не таю, но у меня обостренное чувство справедливости, особенно когда кто-то плохо поступил со мной.

– Вы меня толкнули, – сказала я. – Дважды.

Он покачал головой и выпрямился.

– Бог любит нас, мадемуазель, но я рассчитывал, что вы останетесь на месте. Поэтому мне пришлось отправиться на поиски, чтобы найти вас раньше, чем это сделает кто-то другой. Но когда я обнаружил вас у старой шахты лифта, которая сейчас используется для вентиляции, вокруг меня стоял целый отряд воинов, да и Тарагорм наблюдал издалека. Все, что я мог сделать, – это столкнуть вас в шахту, так я, по крайней мере, знал бы, где вас найти. Я лишь пытался выиграть время. Не думал, что вы сбежите из города и пересечете реку, которая сейчас течет у нас над головой. Но вы оба проявили гораздо больше упорства и отваги, чем я ожидал. Намного больше.

– Это правда, – подтвердила Уна. Она улыбалась, но все еще выглядела печальной. Должно быть, грустила об отце. – Мы действовали вместе. Именно так я и смогла спасти Джека и тайком пробираться во дворец Фланы и выходить из него.

– А почему Флана была в заговоре с Клостергеймом и остальными?

– Из-за желания стать королевой, но в основном от скуки. В интригах она находила утешение, какого не получала в общении с людьми. Она дорого заплатила за это. Не грусти о ней, детка. Она никогда не знала любви, и двенадцать мужей ее приходили и уходили. Некоторые мучительно и не по своему желанию. Уверена, она никогда так и не узнала бы, что такое любить. – Уна подняла глаза и повела плечами. – Возможно, она восприняла собственную смерть как очередное приключение.

Звучало мрачновато. Мне понравилась бедная графиня Флана, хоть она и держала меня в заключении.

Из теней выступила знакомая, долгожданная фигура. Лорд Реньяр выглядел взволнованным, но весьма довольным. Сунув тросточку под мышку, он обнял меня обеими лапами, несколько неловко, но крепко и очень ласково. Однако настроение его изменилось, когда он обратился к остальным и торопливо заговорил.

– Нам пора убираться отсюда. В лучшем случае у нас всего несколько часов.

– Но Лондра побеждена, – сказала я. – Разве нет?

Лорд Реньяр покачал мохнатой головой.

– Далеко не побеждена. Пока мы были заняты здесь, войска Лондры получили возможность перегруппироваться. Они отвлеклись на поиски вас, поэтому я так не хотел, чтобы вас нашли. Но смерть этих господ и короля Хуона позволила солдатам собраться под началом новых полководцев. Лобковиц и Фроменталь исчезли из мира, который сами помогли сотворить. Мы можем лишь надеяться, что они в безопасности. Хоукмун погиб, а кристалл, помогающий перемещаться между измерениями, пропал. Граф Брасс тяжело ранен и отошел на другую сторону Серебряного моста. Темная Империя снова контролирует город и поразит нас, если мы не дадим Равновесию времени на восстановление. Хуон, может, и умер, но Мелиадус, кажется, просто исчез. Некоторые верят, что он вернется и постарается захватить трон. Граф Брасс готов заключить перемирие и покинуть империю, если она останется в пределах острова. Как большинство старых солдат, он хочет, насколько возможно, обойтись без кровопролития. Он всегда считал, что империя несет порядок и справедливость разрозненным народам.

– Но это же ошибка, – сказала я.

– Полковник Бастейбл тоже так думает, – нахмурился лорд Реньяр.

– Он все еще собирается бомбить город? – быстро спросил Сент-Одран.

– Кажется, так, сударь. Поэтому он высадил меня и индейцев какатанава с судна. Чтобы мы все вам рассказали и при необходимости увели. Замечу, машина у него адски могучая.

– Действительно могучая, – снова встревожилась Уна. – Он собирался сбросить на Лондру атомную бомбу.

– Должен быть какой-то способ остановить его, – произнесла я; мысли мои путались. Чародейство – и атомные бомбы? Как они смогли принять все это одновременно? – А нельзя поднять в воздух орнитоптер, чтобы подать сигнал полковнику Бастейблу?

– Это слишком долго, – ответила Уна. – Кроме того, они будут лететь гораздо выше, чем может подняться орнитоптер, – нахмурилась она. – Значит, вот что он строил в Миренбурге на случай, если наши планы провалятся! Поскольку граф Брасс отступает, полковник решил, что мы потерпели поражение. Мы не можем связаться с его аппаратом…

– С «Викторией», воздушным судном ее величества, – тихо сказал Сент-Одран и покачал головой.

– Ядерный взрыв остановит их навсегда, – прошептала я в ужасе.

– Сомневаюсь, – отозвался Сент-Одран, – но, по логике Бастейбла, это даст Европе время на восстановление, и Темная Империя еще несколько веков не сможет угрожать другим странам. Вы помните, что привело к Трагическому тысячелетию? И именно после этого возникла империя…

– Идемте, друзья. Полковник Бастейбл непреклонен. Нужно уходить, – встревоженно протявкал лорд Реньяр. – Он говорил, что взрыва мы не переживем. Даже если с нами ничего не случится, воды реки хлынут вниз и потопят нас. Поторапливайтесь, друзья! Поторапливайтесь!

– А как же Равновесие? – спросила я. – Кто за ним присмотрит?

– Все элементы Равновесия в сборе, – сказала Уна. – В любом случае это прежде всего символы. Взрыв лишь увеличит его восстановительные силы. Он прав, детка, нам пора уходить.

– Нет, в сборе еще не все элементы, – заметила я. – Правильную пару близнецов они так и не нашли, а еще ведь должен быть Рунный посох!

Неужели только я об этом помню? А как же кровь? Тарагорм и Боус-Юнге победили бы, если бы у них имелось все необходимое.

– Сомневаюсь, милая. – Уна вздохнула и коснулась моего плеча. – Видишь ли, Рунного посоха не существует. Это всего лишь миф. Распространенный в тех мирах, на которые влияла Темная Империя. Просто еще один образ и слово, чтобы описать Грааль, принимающий разные формы. Мы надеялись, что сможем отложить ритуал ненадолго, если заставим их поверить, будто им нужен Посох, но, мне кажется, они интуитивно догадывались, что могут обойтись и без него. – Бабушка улыбнулась. – Ты находилась в гораздо большей опасности, чем думала! Как и многие из нас.

– Смотрите, – пробормотал Сент-Одран. – Вы это видите?

Космическое Равновесие росло у нас на глазах – меч, вонзенный в огромный изумруд, чаши, подвешенные к широкой гарде, – и вокруг него мерцал бледный голубовато-зеленый огонь. Зрелище столь необычное, такое прекрасное, что мне захотелось упасть перед ним на колени, словно в церкви.

Но Уна помешала.

– Быстрей, – сказала она. – Обещаю, Равновесию теперь ничто не повредит. Мы сделали свое дело. Идемте.

Джек и Уна повели нас назад тем же путем, которым она привела сюда Элрика, – по извивающимся тоннелям под Лондрой. Но в Лондру мы не вернулись. Через некоторое время мы оказались в другой системе пещер, не тронутых мрачным искусством Темной Империи, стены здесь освещал мох и тонкие струйки фосфоресцирующей воды, бегущие между высокими берегами. Джек чувствовал, куда идти, он прислушивался и вел нас вперед. На далеком своде сияли лоскутки светящегося мха, похожие на древние звезды.

Вскоре жуткий амфитеатр остался далеко позади. И я с облегчением думала о том, что его собираются уничтожить.

– Знакомые места, – заметила я, когда мы остановились отдохнуть и подкрепиться.

Уна кивнула.

– Ты ведь и раньше бывала в Му-Урии? Мы подошли к границам их страны. Они не единственные, кто живет под землей, но с другими обитателями они сосуществуют по большей части мирно. Они находят, что именно мир способствует их долгожительству. В целом вполне логично: те, кто живет мечом, обычно от меча и погибают, – она вздохнула, словно припомнила былую печаль.

Лорд Реньяр не заметил смены ее настроения. Он подошел и встал неподалеку, рассматривая жутковатые долины невероятно прекрасного ночного пейзажа.

– Отсюда уже я вас поведу, – сказал он и указал вперед тростью. – В этой стороне лежит Миренбург; там я когда-то изучал французский, а теперь он покоится на дне ртутного озера. – Он указал тростью в другую сторону. – А там дорога, по ней я еще лисенком пошел, когда искал путь в Париж, где надеялся встретиться со своими героями. А вон там… – он указал тростью еще раз, – находится Инглетон.

Итак, я шла домой. Наконец-то! Я боялась в это поверить. И, если честно, еще долго не верила в это до конца.

Пока я бормотала благодарности лорду Реньяру и Джеку, один из индейцев какатанава, Анайанка, шагнул вперед и заговорил с Уной. Очевидно, они решили покинуть нас.

– Они знают, как отсюда добраться домой, – объяснила она.

После благородного и сердечного прощания какатанава перешли через светящееся поле, покрытое мхом, и растворились во тьме.

Чуть позже мы увидели стадо белых бизонов; их преследовали такие же белые пантеры. Мне показалось, Уна смотрела им вслед, сожалея, что она не с ними. А что случилось с ее пантерой? Неужели осталась в Лондре? Я спросила.

– Нет, – улыбнулась Уна. – Она в полной безопасности.

Ведомые лордом Реньяром и Джеком, который хорошо ориентировался в Нижнем мире, мы шли не меньше двух дней, пока большая пещера вдруг не затряслась и не задрожала. Я испугалась, что это очередное землетрясение. Неужели я так никогда и не попаду в Инглетон?

Сверху откололся острый камень и, просвистев шрапнелью, упал впереди нас. От удара посыпались и другие камни. Мы ныряли в любые укрытия, которые только могли найти. Рухнул еще один огромный осколок, за ним другой, но не слишком близко к нам. Я вздохнула с облегчением, когда тряска закончилась.

– Черт побери! – воскликнул Джек. – Что это было?

– Бомба Бастейбла, – ответила Уна. – Значит, он все-таки ее сбросил! Нацелился на столицу Империи и разнес ее в клочья. Выжил он или нет, полагаю, мы узнаем позже.

– Что ты имеешь в виду? Разве такой взрыв не должен просто уничтожить судно? – спросил Джек.

– Нет, если ты Бастейбл, – таинственно ответила она. – У него есть привычка смываться от последствий своих поступков.

Услышав это, Сент-Одран улыбнулся, но мы с Джеком только еще сильнее озадачились.

– Он не впервые такое проделывает, – заметил шотландский воздухоплаватель.

Лорд Реньяр снова поторапливал нас. Мы останавливались на отдых еще не раз, я пыталась посчитать, сколько дней прошло в моем мире, но все время путалась.

Наконец Джек поднял голову, услышав то, чего остальные пока не слышали, и указал вперед. Вскоре мы снова увидели восхитительный неземной город жителей Му-Урии, его бледные острые башни возвышались в пещерном полумраке. Здесь нас встретили как давно потерянных друзей и угостили всем самым лучшим, что было у этих странных существ, в том числе и учеными беседами. Мы рассказали им о своих приключениях, и они слушали с трепетом и благоговением. А затем лорд Реньяр объявил, что собирается провести с этим добродушным народом остаток своих дней.

– Надеюсь, вы не сочтете меня неблагодарным за все ваши предложения. Но мне кажется, что будет лучше, если я останусь с теми, кто не относится ко мне как к примеру экзотической мутации, а считает последним представителем своей расы.

Офф-му сильно взволновал рассказ о воздушной бомбардировке Лондры, но они сообщили, что предвидели это неизъяснимое зло. Как странно, сказали они, что столько энергии тратится впустую на войны, когда, потратив столько же сил, можно было бы заключить мир и получить от этого намного больше пользы. Они скорбели обо всех невинно погибших в Лондре.

Воодушевленные чистотой офф-му, мы распрощались с ними. Их мир казался нам всем очень привлекательным. Он предлагал умиротворение без отказа от интеллектуальных стимулов, умиротворение, которого невозможно достичь нигде больше. Лорд Реньяр заверил нас, что очень рад остаться с давними друзьями. Он пообещал довести нас до поверхности и лишь потом, после того как мы окажемся на земле, в безопасности, вернуться в город.

В последнем нашем путешествии мы прошли по подземным холмам и долинам, омываемым странным серебристым светом. Иногда вдалеке мы видели стада животных, бледных потомков тех созданий, что когда-то забрели сюда с поверхности.

Меньше чем через день Джек снова поднял голову, принюхался и начал подниматься по крутому склону. Я надеялась, что мы выйдем прямо рядом с нашим Тауэр-хаусом, на общинных землях Инглетона, ведь именно там я попала в Нижний мир, но эта дорога оказалась закрытой. Все те пещеры, что ненадолго открывались, снова завалило. Наконец мы протиснулись в проход старой шахты и выползли через заброшенную каменоломню, которую после взрывов признали опасной и закрыли.

В конце концов мы выбрались на поверхность и очутились на полях мистера Капстика, к раздраженному удивлению его овцы. Я забыла о собственном счастье, когда посмотрела на лицо Джека. Никогда не видела, чтобы человек так открыто выражал радость. Он глубоко вдохнул сладкий воздух долин и спросил:

– Мы дома?

Я сморгнула слезы.

– Похоже на то, – ответила я.

А затем я попрощалась с лордом Реньяром. Мне не хотелось, чтобы он уходил. Он тоже был расстроен и дал мне множество советов, в основном о том, что нужно читать Руссо и энциклопедистов, а затем ушел, вернувшись во тьму Пограничных земель, чтобы жить в одиночестве среди существ еще более странных, чем он сам. Больше я его никогда не видела.

Мы вышли из-под земли в идеальное утро, яркое, свежее и ясное. Как же приятно было вдыхать здоровый северный воздух!

– Идемте, – бодро сказала бабушка и сняла с себя оружие и часть одежды; теперь казалось, что на ней просто оригинальный спортивный костюм. – Давайте поскорее спустимся. Твои родители, наверное, заждались.

Пройдя примерно милю вниз по склону, мы заметили серую гранитную башню нашего дома. Мама с папой ждали нас с очень плохими новостями.

Глава двадцать третья

Прошлой ночью мой дедушка умер. Родители рассказали, что он ждал в Лондоне и пытался хоть как-нибудь помочь, но сердце не выдержало стольких тревог.

Как ни странно, когда его обнаружили, он выглядел умиротворенным, а в блокноте нашли записку, которую он, видимо, написал, чтобы ободрить себя: «Она в безопасности». Никто не был точно уверен, кого он имел в виду. Дедушка поставил точку в своей долгой замечательной жизни.

Бабушка, разумеется, сразу же поехала в город. Ей было очень грустно, но она стойко держалась и решила сама распорядиться насчет похорон. На церемонию прощания со старым графом Улриком пришло поразительное количество народу. Фотография с похорон обошла почти все газеты, ее показали в новостях. Ба не вернулась в Йоркшир. Ей надо было уладить кое-какие семейные дела в Миренбурге. Она сказала, чтобы мы не беспокоились, если от нее долго не будет вестей.

Джек Д’Акре стал жить с нами. Уна попросила маму с папой, чтобы они приняли его в семью. Она предоставила мне сообщить им подробности, какие я сочту нужным, но они были рады принять Джека. Родители решили, что он бездомный сирота, сын каких-то наших дальних родственников. Сказали, что видят в нем фамильные черты. Альфи и Герти вернулись из Лондона вместе с нами. С Джеком они быстро поладили.

Полковник Бастейбл похороны пропустил. Но позже он позвонил из Лондона, а на следующий день и приехал. Папа встретил его на станции. Большой «бентли» Бастейбла все еще стоял на общественной парковке под брезентовым чехлом. С покрасневшими глазами, немногословный, полковник спросил, можно ли ему переночевать у нас, чтобы утром уехать – после того как он поможет Сент-Одрану наполнить воздушный шар газом и взлететь. Он сказал, что нуждается в передышке. Родители опекали обоих, пока они у нас гостили, словно понимали, как много Бастейбл и Сент-Одран сделали для моего спасения, когда я заблудилась под землей.

Родители очень жалели, что не встретились с месье Зодиаком, у которого, по словам Сент-Одрана, были срочные дела, и он искренне извинялся, что не смог прибыть. Они страшно обрадовались, когда узнали, что Клостергейм и Гейнор нас больше не потревожат. Эти двое явно использовали динамит, прокладывая новые пути под землей.

В глубине души я очень скучала по лорду Реньяру, но считала, что он все-таки прав. Мои родители, пусть и утонченные и с широкими взглядами, все же не были готовы встретиться с говорящим лисом ростом с человека, да еще получившим образование в восемнадцатом веке.

Полковник Бастейбл извинился и от лица Лобковица и Фроменталя. Он сказал, что им пришлось уехать по срочному государственному делу.

Я поговорила с Сент-Одраном в последний раз. Мы пошли прогуляться по тихим холмам за домом. Мне хотелось узнать немного больше о Равновесии.

– Равновесие было уничтожено. У обеих сторон имелись личные причины, чтобы его восстановить, – сказал он и посмотрел на меня сверху вниз. Его глаза, которым однажды удалось обмануть меня, теперь были откровенными и серьезными.

– А кто уничтожил его?

Он иронично улыбнулся, посмотрел вдоль склона и сказал:

– Воитель.

– И тот же самый Воитель его восстановил?

– Выглядело именно так, не правда ли?

– Ничто не постоянно? Даже Космическое Равновесие? А я‑то думала, это механизм, управляющий мультивселенной.

– Это символ, – ответил он. – Полезный, но всего лишь символ. Иногда мы боремся за то, чтобы восстановить Равновесие, иногда за то, чтобы поддержать, и очень редко за то, чтобы его уничтожить.

– И какой в этом смысл? Где логика?

– Логика в контексте, – просто ответил он. – Контекст, вот что важно. Взгляды, вера, идея в одно время могут быть полезными и благими, а в другое – угрожать нашему существованию. Вечный Воитель борется за то, чтобы сохранить баланс между Хаосом и Порядком. Но его борьба не всегда однозначна. И далеко не у всех вызывает сочувствие.

Прощаясь, Сент-Одран держался так же приятно, как и всегда. Небольшая толпа местных жителей и туристов собралась вокруг шара. Он улетел, когда солнце поднялось высоко, и рассыпал на ликующую толпу нечто вроде золотистого конфетти. Оказалось, это пригоршни маленьких фальшивых золотых монеток, которыми в Египте осыпают на свадьбах женихов и невест. Через несколько часов полковник Бастейбл тоже простился с нами. Он сказал, что ему нужно успеть на встречу. Его «бентли» взревел мотором и умчал его. И остались лишь мы. Семья. Думаю, мы все были рады снова остаться наедине друг с другом.

Назавтра был канун Иванова дня, Сент-Одран сказал нам ожидать великой битвы: Порядок и Хаос сражаются за Равновесие во всех измерениях мультивселенной.

С нашей башни в Инглетоне мы наблюдали за Войной между ангелами – так в нашей части мира называют грозу. Мы все сгрудились в маленькой комнатке с окнами во все стороны, откуда могли увидеть всю землю до Инглеборо и холмы до самого берега залива Морком. Сияющее серебристо-черное море освещали мощнейшие разряды молний, я видела такие лишь в Техасе и тропиках. На их фоне вырисовывались силуэты ангелов (хотя некоторые считали их просто черными тучами необычной формы).

Но то были не привычные христианские ангелы, а Владыки и Владычицы Высших Миров, они вступили в решительную битву Порядка против Хаоса; где-то далеко эта битва эхом отражалась в мире Элрика, где он пытался провозгласить наступление нового Рассвета. Владыка Ариох, герцог Хаоса, и Владычица Инальд, надменная графиня Порядка, вели свои войска друг на друга через границу Срединного края и пытались захватить власть над Равновесием.

Я видела кавалерию Порядка и кавалерию Хаоса – они столкнулись в ту летнюю ночь во время страшнейшей летней грозы в Англии: она продолжалась целые сутки, и ее сравнивали с самыми ужасными штормами по всему миру.

В «Крейвен Геральд» появилась (без указания авторства) довольно претенциозная заметка, позднее ее часто цитировали. В ней описывались крылатые всадники, вооруженные огненными мечами, которые сражались в небесах: одна сторона – безудержный Хаос, а другая – суровый и безжалостный Закон.

Ангелы бились друг с другом и погибали, а я пыталась разглядеть их истинный облик. Владыка Аркин указывал вперед своим белым мечом Мирином. Владычица Ксиомбарг, изрыгая черную кровь и синий огонь, бросала ему вызов, потрясая тяжелым топором с двумя лезвиями.

Самым сильным воспоминанием Джека, по его словам, был звук падения крылатого тела весом со слона, что ударилось о плиты песчаника над Чапел-ле-Дейл. Это рухнула Владычица с’Рашди, когда ей отрубили половину левого крыла. В скале до сих пор видна трещина. Теперь из нее растут большие деревья. Местные называют это место Тротуаром дьявола.

В Америке друзья моих родителей, двое врачей, живущие в Инвернессе, штат Калифорния, сообщили о невероятном видении над мрачными болотами залива Томалес. Вечером они сидели на веранде дома, наслаждаясь ясной погодой, но вдруг вдалеке послышался гром, и на фоне медленно темнеющего неба целая вереница серых облаков сложилась в весьма подробные очертания двенадцати америндских воинов. Это были индейцы не с запада, а с северо-востока, все с разными лицами и в разной одежде, они возникли из закатного неба и направились вглубь континента.

Я также слышала, как жители Марациона, маленького порта напротив горы Святого Михаила, наблюдали гигантскую фигуру всадника в черно-золотых доспехах верхом на боевой лошади, он проехал над замком с горящим факелом в правой руке и сверкающим осколком кристалла в левой. Конь его поднялся на дыбы, а затем поклонился с торжеством и благодарностью, перед тем как поскакать над водой в сторону Франции.

Я знаю, что все это правда: то, чего не видела сама, я услышала от Юны Перссон, как себя теперь называет эта таинственная искательница приключений, что проводит так много времени в Восточной Европе и, кажется, никогда не стареет.

Иногда я думаю о том, чтобы из всех этих рассказов составить книгу, но, вероятнее всего, больше я ничего не напишу. Если честно, мне хватило сверхъестественных приключений в других мирах, и моему мужу тоже. У нас двое детей. Мы решили жить как обычные люди и позволить фантастическому прошлому стать не более чем невероятным сном, когда мы сделаемся просто парой старичков, мистером и миссис Джон Дейкер.

Мама с папой теперь все время живут в Инглетоне, где открыли компьютерную компанию. Мы с Джеком думаем переехать туда, чтобы дать детям приличное образование и возможность находиться на свежем воздухе. Лондон меняется быстрее, чем я могу принять, да и цены на жилье тут просто возмутительные.

Когда я раздражаюсь и начинаю думать, что в мире живет слишком много народу, то сразу вспоминаю, сколько созданий обитает в безграничной мультивселенной. В ней ничто не умирает на самом деле, а если и умирает, то, пока первоначальная вселенная жива, где-то всегда существует другая версия нас с вами. Все сразу встает на свои места, и я снова радуюсь жизни.

Однако я предпочитаю не думать об этом слишком много. Стараюсь заботиться о себе и обо всех, кто входит в мою огромную семью, – тех, кто знает, что может стать кем угодно, но помнит лучше, чем кто-либо другой: бесплатных пирожных не бывает. В любом месте в мультивселенной за все приходится платить, и очень часто тяжелым трудом.

В последнее время Джеку часто снятся кошмары. Полагаю, это из-за стресса. Я начинаю думать, что на рынке ценных бумаг слишком мало таких принципиальных бойцов, как он. Его тошнит от лжи и обмана, на которых стоит современный деловой мир. Да и в общественной жизни стоило бы проявлять побольше отваги и решимости вместо всего этого политиканства в голливудском стиле, на которое попадаются слишком многие. Люди не желают нести ответственности за себя и свои поступки.

Конечно, и у нас бывали взлеты и падения. Джек утверждает, что гораздо чаще вспоминает свою бродячую жизнь, чем наши приключения в Мультивселенной. Он считает, что это к лучшему. Некоторые из нас могут переварить подобную информацию, другие же – нет. Лично я понимаю, почему он склонен жить в отрицании, и стараюсь как можно реже упоминать прошлое.

Я с нетерпением жду переезда. После возвращения в Тауэр-хаус мы в первое же утро отправимся гулять по траве, мягкой от свежего летнего дождя, и я покажу Джеку Дейкеру реальный мир, который операция на глазах снова позволила ему увидеть: сверкает прекрасное золотое солнце, на фоне нежно-голубого неба темнеет хвоя… Я притворюсь, что это тот самый день начала моих приключений, до того как я пошла искать раков в ручье и встретила самого злого человека во всей мультивселенной. Теперь все это кажется сном. Как я часто говорю Джеку, требуется много мужества и отваги, чтобы просто столкнуться лицом к лицу с ужасами и тревогами воспитания детей в современном мире. Реалии сегодняшнего дня уже достаточно жестоки и фантастичны для нас! Он искренне соглашается.

Эпилог

Падая, он вспомнил, что Порядок и Хаос все еще преследуют его и он каким-то образом стал важной частью их вечной битвы. Как бы он ни боролся, чтобы не сделаться марионеткой Высших Миров, ему никогда так и не удастся до конца освободиться от их влияния. Его враги хотели жить бесконечно и беспрепятственно делать все, что вздумается. Он не разделял этой их жажды. Он ценил силу и сострадание многих выше личной власти и алчности некоторых. Это отдалило его от отца и семьи, но вновь соединило с предками, что обладали его добродетелями и пороками и подвергали сомнению этичность применения власти.

Он не мог поверить, что этого достаточно для сохранения Мелнибонэ, а потому решил: лишь смерть может спасти его народ. Каждый шаг в его путешествии к этому мигу был оплачен, но ему они приносили лишь бремя ненужного знания или страшную гибель. Ему было суждено уничтожить древний народ и взять на себя древнее проклятье – клинок, что служил лишь себе самому, притворяясь, будто служит избранным. И все-таки он боролся по обе стороны Высших Миров, благодаря чему стал невероятным Рыцарем Равновесия, одним из тех немногих воителей, избранных сражаться в битве многих.

И все же он падал, пока не почувствовал резкий соленый ветер в лицо и теплый металл в кулаке и не понял, что теперь дышит с новой жизненной силой, которую заслужил. Он и такие, как он, веками пытались заслужить ее снова и снова, бродя по всем мирам и лунным дорогам. Это понимание растаяло, когда он проснулся с криком:

– Буреносец!

Внизу кто-то выругался. Элрик увидел, как Ягрин Лерн указывает на него.

– Заткните пасть белолицему чародею, а если это не поможет, убейте его!

– Буреносец! – снова воззвал Элрик к пустоте, к жуткому мигу между жизнью и смертью. – Буреносец! Твой хозяин погибает!

Один из охранников потянул за его связанную ногу.

– Замолчи! Ты слышал, что сказал хозяин.

Но Элрик должен был использовать свой последний шанс, последний вздох, чтобы крикнуть:

– Буреносец!

Охранник острым краем клинка коснулся его босой ноги. Он собирался отсечь ему пальцы. Но Элрик не обратил на него внимания. Дыхания еще хватало:

– Буреносец!

Охранник вскарабкался по корабельным снастям и оказался почти лицом к лицу с Элриком. Оскалившись с идиотским торжеством, он занес руку, чтобы ударить альбиноса в горло.

– Буреносец!

С испуганным вздохом вояка свалился, и абордажная сабля выскользнула из его пальцев, когда он поднял руки, чтобы защититься от чего-то невидимого, что держало его за горло. Пальцы его вдруг отделились от ладони, и оттуда забили фонтанчики крови.

Безжизненное тело рухнуло на палубу, и в этот миг меч предстал перед своим хозяином. Несколько быстрых движений, и путы, удерживающие Элрика на мачте, спали. Меч впрыгнул ему в руку и наполнил жизненной силой, которую человек и клинок в своем жутком единении вытягивали из жертв, – два хищника в чудовищном симбиозе.

История Элрика приближалась к наивысшей трагической точке. Те, кто боролся, чтобы лишить его судьбы, потерпели поражение. Он мог бы пробиться к руинам своего прошлого, предав всех, кто пытался помочь ему, и наконец найти успокоение – один Воитель из многих, в ком нравственность и мрачная необходимость непрестанно боролись друг с другом.

И теперь все объекты силы собрались в новой комбинации на Земле, где иногда можно найти Танелорн. Старые друзья встречаются там и обретают радость, а враги примиряются. А еще этот город называют Старым и Новым Иерусалимом. И он все, чего желает ваша душа.

Надеюсь, мы с вами там встретимся.

Конец и Начало

Примечания

Впервые «Дочь сновидений» была опубликована в 2001 году издательством Earthlight под названием «Дочь крадущей сны».

Впервые «Брат судьбы» был опубликован издательством Warner Books в 2003 году под названием «Древо скрелингов».

«Сын волка» впервые был опубликован издательством «Уорнер Букс» в 2005 году под названием «Сын Белого Волка».

Примечания

1

Данное собрание сочинений Майкла Муркока основано на текстах, подготовленных издательством Gollancz.

2

Имеется в виду незаконченная поэма Эдмунда Спенсера «Королева фей». – Прим. пер.

3

Сэмюэл Тейлор Кольридж. Кубла Хан, или Видение во сне. Перевод К. Бальмонта.

4

Бен Джонсон. Вольпоне, или Хитрый Лис. 1606 г.

5

Перевод И. Бунина. Библиотека всемирной литературы. Серия вторая. Т. 119. М., Художественная литература, 1976.

6

Песнь о Нибелунгах / Пер. с древнеисландского А. Корсун. М.: Художественная литература, 1975.

7

Перевод И. Бунина.

8

Имеется в виду герой романа Эмили Бронте «Грозовой перевал». Фамилия стала нарицательной в значении «темный», «угрюмый» и даже «агрессивный». – Прим. пер.

9

См. роман «Город Осенних Звезд».

10

См. роман «Крепость жемчужины».

11

«Sartor Resartus» – роман Томаса Карлейля. Название переводится с латыни как «Перекроенный портной». Впервые был опубликован частями в 1833–1834 годах. – Прим. ред.

12

Сесил Джон Родс – южноафриканский политик и предприниматель, деятель британского империализма, организатор английской колониальной экспансии в Южной Африке. – Прим. ред.

13

Символ компании «Мишлен» – человечек, сложенный из шин. – Прим. ред.

14

Отсылка к герою романа Чарлза Диккенса «Оливер Твист». – Прим. пер.

Content

Майкл Муркок
Элрик: Лунные дороги

Предисловие к собранию сочинений Майкла Муркока

Дочь сновидений

Примечание автора

Книга первая

Глава первая Украденные сны

Глава вторая Нежданные родственники

Глава третья Визит незнакомцев

Глава четвертая Лагерная жизнь

Глава пятая Военный марш

Глава шестая В земных глубинах

Глава седьмая Жители глубин

Книга вторая

Глава восьмая В объятиях Морфея

Глава девятая Совещание сфер

Глава десятая Складки времени

Глава одиннадцатая Сила двоих

Глава двенадцатая Слово закона

Глава тринадцатая Дочь крадущей сны

Глава четырнадцатая И снова вероломство

Книга третья

Глава пятнадцатая Где начинается мультивселенная

Глава шестнадцатая Величайшее кощунство

Глава семнадцатая Беспечные ангелы

Глава восемнадцатая Старые долги и новые грезы

Глава девятнадцатая За границей серых пределов

Глава двадцатая Традиционные ценности

Глава двадцать первая Скрытые добродетели

Эпилог

Брат судьбы. Альбинос в Америке

Пролог

Ветвь первая История Уны

Глава первая Дом на острове

Глава вторая На прибрежье Гитче-Гюми

Глава третья Князь прерии

Глава четвертая Странные размеры

Глава пятая Перья и чешуя

Глава шестая Прошлогодние снега

Глава седьмая Белый путь

Ветвь вторая История Элрика

Глава восьмая Разговор в Саду дьявола

Глава девятая По Д’Аржан

Глава десятая Пасть Хель

Глава одиннадцатая Клостергейм

Глава двенадцатая Видение в хижине

Глава тринадцатая Суд чести

Глава четырнадцатая Человек без определенных занятий

Ветвь третья История Улрика

Глава пятнадцатая Бездна Нихрэйн

Глава шестнадцатая Игрушка судьбы

Глава семнадцатая Против течения времени

Глава восемнадцатая Ястребиный ветер

Глава девятнадцатая Сияющая тропа

Глава двадцатая Пролагающий путь

Глава двадцать первая Древо скрелингов

Эпилог

Сын Волка. Альбинос под землей

Пролог

Часть первая Вожделенная дева

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая Противоречивые истории

Интерлюдия Юна Перссон

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть третья Сын Белого Волка

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Эпилог

Примечания

Примечания