Фридрих Великий

Анти-Макиавелли, или Опыт возражения на Макиавеллиеву науку об образе государственного правления

© Фельдштейн М. С., наследники, 2017

© Гончаров И. А., статьи, подготовка текста, комментарии, 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Пальмира“», АО «Т8 Издательские Технологии», 2017

Юный «Старый Фриц»

Фридрих II Великий (1712–1786), прусский король (с 1740 г.), которого считают величайшим монархом своего времени, известен широкому кругу российских читателей как государь, во время правления которого русские войска занимали Берлин, столицу Пруссии, как государь, преклонение перед которым Петра III не позволило России в полной мере вкусить плодов победы в Семилетней войне, как военный теоретик, воинский устав которого связывался в России с бессмысленной муштрой. Все эти представления не соответствуют подлинному величию Фридриха II.

Объяснение этого феномена можно обнаружить в различии и сходстве между государствами, которые составляли политический театр XVIII века. Когда Россия вела Северную войну с Карлом XII, Франция воевала с Англией и Австрией за испанское наследство. Какая война была более важной? Вопрос этот может показаться неуместным, однако близость одной войны, подкрепленная реформами, оказавшими столь мощное влияние на судьбу России, невольно отдалила от нас другую, более значительную и драматическую. Чем была Европа для России? Пространством, которое ограничивало огромную территорию евразийского континента. Чем была Европа для европейцев? Землей, за пределами которой невозможно культурное и цивилизованное существование. Отсюда уезжали либо отчаявшиеся, либо те, чей религиозный фанатизм и чья непримиримость не позволяли идти на компромисс с власть имущими.

Европа в XVIII веке становится тесна для ее обитателей. Это уже не пространство, разделяющее города и поселения, но четкая структура дорог, складов, крепостей, которая стала необходимой в связи с развитием торговли и промышленности, с появлением регулярных армий и тактики линейного боя. XVIII век демонстрирует нам возможность приведения в движение стотысячных армий – война превращается в профессиональное занятие. Теперь уже воюют не граждане и наемные войска, но армии, которые пребывают в боевой готовности и в мирное время. Эта война изменяет социальный облик государств и, опять же, способствует бурному развитию промышленности и торговли.

Интендантская служба становится основой вооруженных сил европейских государств. Война не только ускоряет прогресс в области науки и техники, она создает европейские государства в полном смысле этого слова. В XVIII веке во Франции слово «интендант» ассоциируется с чиновником, состоящим на жалованье у государя и, следовательно, полностью от него зависимым. Таким образом, именно в этом столетии начинает появляться слой людей, обязанный своим благосостоянием не доходу от землевладения, не бенефициям от должности, но непосредственно государю. Создание национального банка и государственного бюджета создает фискальную бюрократию; чиновничество, составляющее костяк исполнительного аппарата, привязывается к интендантской службе. Таким образом, война рождает не только дороги и мануфактуры, она создает профессиональную армию и профессиональное чиновничество.

Эта Европа и была Европой для Фридриха II Прусского. Он довел до совершенства искусство ведения боевых операций и все, что с этим искусством было связано. Исходное представление о военных навыках возникает из простого единоборства. Нельзя воспитать военачальника без практики непосредственного боевого столкновения. Еще будучи принцем, Фридрих II проходит эту школу, сопровождая легендарного полководца принца Евгения Савойского во время Войны за польское наследство (1734 г.). Его отец, Фридрих Вильгельм I, заботится о том, чтобы именно эта сторона жизни стала главной в воспитании будущего короля Пруссии. Сначала войны за австрийское наследство 40-х годов XVIII века, а затем Семилетняя война покажут, что Фридрих Прусский был блестящим учеником у своих наставников, предпочитавших военный мундир всему остальному. Это был король исключительной отваги, которому сопутствовала редкая удача. Бывало, что в сражении под ним погибало по нескольку лошадей, бывало, что его чуть не захватывали в плен. Однако на протяжении всех кампаний судьба неизменно благоволила к нему. Она отворачивалось иногда от него как от военачальника, но никогда как от простого солдата. Именно поэтому он и стал «Фрицем» – солдатским королем. Этот человек являлся символом солдатской удачи, словно ему удалось ее заговорить. Глядя на своего бессмертного «Старого Фрица», солдаты верили в то, что и они будут причастны удаче этого воина, имеющего королевское достоинство. В самые тяжелые времена Семилетней войны Фридрих отправлял вербовщиков по всей Германии. Успех этого мероприятия был во многом обеспечен славой короля-солдата. В конце Семилетней войны, когда в Пруссии уже не было рекрутов, народ стал оставлять свои промыслы и вступать под знамена Фридриха II.

Однако государю мало солдатской удачи, ему необходимы искусство управления войсками и та удача, которая выковывается объективным духом истории на полях сражений. Что значит управлять войсками? Это значит уметь их организовать, превратить разношерстную толпу в единый организм. В тексте своего «Анти-Макиавелли» Фридрих дает отнюдь не блестящую характеристику тем, кто попадает в солдаты. Это люди без определенных занятий, ибо в солдаты не идут те, чей труд необходим обществу. Безделье способствует у них развитию всевозможных пороков. Для того чтобы создать из этого сброда армию, необходимы железная дисциплина и постоянная муштра. Ни минуты в мирное время солдат не должен предаваться безделью. Заполнять время солдата необходимо строевой подготовкой, которая является основой для совместных действий войсковых подразделений. Все эти принципы до сих пор лежат в основе организации службы в современных вооруженных силах. Прусский строевой шаг и сегодня является главным зрелищем военных парадов.

Строевая подготовка отнюдь не была предназначена для демонстрации слаженности подразделений на парадах. Основное ее предназначение – бой. Огнестрельное оружие, которое являлось основным вооружением солдата, требовало введения линейной тактики боя, когда успех зависел от умения подразделений перестроиться из колонны в цепь и обратно. Главная цель таких перестроений – достижение максимальной плотности огня на отдельных участках и умение своевременно подготовиться к штыковой атаке или к ее отражению. Эффективность жесточайшей муштры Фридрих доказал лучше всего в сражениях Семилетней войны, где ни разу его войско не обладало численным перевесом над противником. Однако прусская армия являлась единым организмом, который умел взламывать боевые порядки противника. На войне не бывает чудес, и победы Фридриха стоили ему сотен тысяч погибших и раненых. Очень часто исход сражения решался не удачным маневром, доставлявшим чудесным образом победу в руки прусского короля, но долгим и кровопролитным противостоянием и беспощадной резней. Фридрих умел использовать удачу, но даже тогда, когда ее не было, он начинал бой в невыгодных условиях, зная, что в упорстве противостояния его солдатам нет равных.

Семилетняя война была самой кровавой из всех войн XVIII столетия. Налаживанием систематического снабжения армий, организацией транспортной инфраструктуры европейские государи добились возможности создания стотысячных армий. В этих условиях приобретало особенное значение умение маневрировать. Полководец-тактик должен был подчиняться полководцу-стратегу. Войска не могли уходить более чем на четыре дня пути от своих складов с питанием и боеприпасами, которые иначе могли быть потеряны. Поэтому кампании превращались в бесконечное маневрирование, цель которого заключалась в том, чтобы отрезать армию противника от складов и навязать ему невыгодные условия боя. Войска встречались редко, но тем кровопролитнее была каждая битва. Отступая, войско рисковало потерять все позиционные выгоды, которые оно получало в результате целого ряда передвижений. Разойтись в этих условиях было почти невозможно.

В Семилетней войне не было ничейных результатов. Даже если непосредственное столкновение не выявляло победителя, его с достаточной ясностью указывала стратегическая карта, на которой запечатлевались последствия этих непонятных сражений. В Цорндорфском сражении 1758 года русские потеряли 19 тысяч человек убитыми и ранеными, пруссаки 13 тысяч. Поле битвы осталось за русскими. Казалось бы, что, несмотря на потери, победа русского оружия бесспорна. Однако и Фридрих, и русский командующий Фермор поспешили сообщить европейским дворам о своей победе. Русские исходили из того факта, что поле боя осталось за ними, Фридрих же – из того, что ему удалось решить главную стратегическую задачу: остановить и обессилить неприятеля. Автор жизнеописания Фридриха Великого Ф. Кони так ответил на вопрос о победителе в этом сражнении: «Теперь остается истории решить спорный вопрос: кто же остался победителем при Цорндорфе? Ответ прост: тот, кто достиг своей цели. Русские и шведы покушались проникнуть в самое сердце Прусского королевства; Фридрих решил их остановить. На Цорндорфском поле жребий был брошен. Русские и шведы ретировались, Берлин остался нетронутым, а Фридрих снова смог обратить все свои силы против главного врага – австрийцев. Стало быть, если Фридрих материально не выиграл битвы при Цорндорфе, то он, по крайней мере, воспользовался ее плодами. Ив этом отношении ему принадлежит лавр победителя»[1].

Результаты Семилетней войны показали, что и ее Фридрих Великий выиграл. Антипрусский блок во главе с Австрией ставил перед собой задачу вернуть Силезию, полученную Фридрихом в качестве приза в Силезских войнах 1740-х годов, и вернуть прусского короля, нарушающего традиционное политическое равновесие в Европе, к положению курфюрста Бранденбургского. Однако результатом Семилетней войны стало укрепление Пруссии, которое впоследствии, уже в 1871 году, привело к созданию единой Германии. В «Анти-Макиавелли» молодой Фридрих, еще будучи наследником престола, писал о том, что войны необходимо начинать для того, чтобы избежать угрозы порабощения. Эти слова оказались пророческими. Семь долгих лет кровопролития стали той ценой, которую Пруссия заплатила за свою независимость.

Итак, Фридрих Великий – это солдат от бога, несгибаемый командир-тактик и, наконец, замечательный стратег. Кроме всего прочего, он – просвещенный монарх. Что понимается под этим определением? В XVIII столетии эталоном просвещенности было знание французской культуры и стремление подражать ей.

Более того, в это время жил человек, который личной своей дружбой удостоверял принадлежность государей к просвещенному сословию. Мы имеем в виду Вольтера. Друг власть имущих либо перепиской, либо же личным присутствием свидетельствовал в пользу просвещенности того или иного монарха. Фридрих искал дружбы Вольтера, впрочем, здесь он был не оригинален (вспомним переписку с Вольтером Екатерины Великой). Будучи наследником престола, Фридрих увлекался театром, музыкой, французской литературой. Именно это привело его к размолвке с отцом, которая едва не закончилась опалой и лишением Фридриха прав на престол. Фридрих Вильгельм был весьма обеспокоен увлечениями сына, которые отнюдь не свидетельствовали о стремлении наследника постигать воинское искусство, столь необходимое королю молодого, растущего государства. В результате противостояния с отцом просвещенность Фридриха стала не внешним блеском, соответствующим моде своего времени, но результатом свободы, которую он каждодневно должен был отстаивать перед королем Пруссии.

Просвещенность Фридриха основывалась на уверенности в том, что благосостояние жителей государства является благосостоянием государства. Однако приоритет все же оставался за государством. Будучи уверен в истинности принципов меркантилизма, он стремился сделать так, чтобы Пруссия как можно больше продавала и меньше покупала. Обеспокоенный тем, что молодые люди из знатных семей тратят слишком много денег за границей, Фридрих существенно ограничил выезд своих граждан за рубеж. В мирное время промышленность и сельское хозяйство были основным предметом его внимания. Он осушал болота и расширял посевные площади, создавал новые мануфактуры. Его финансовые операции, проводившиеся во время Семилетней войны (правда, при поддержке английского золота), вызывают восхищение своим остроумием. Забота о гражданах государства являлась, по его мнению, первой нравственной обязанностью государя. Маленький наследник престола, раздававший милостыню нищим, превратился в заботливого монарха, в котором образование воспитало понимание того, что составляет основу сильного и процветающего государства.

Каково же значение того типа управления, который связан с именем одного из самых талантливых европейских монархов XVIII века? Государь, исполняющий социальную миссию, берет на себя в какой-то степени ответственность за благосостояние подданных. Мальчик, раздававший милостыню, принадлежал к королевской семье, в которой было еще много от курфюрста – государя, не отождествлявшего своего имущества и благосостояния с благосостоянием всего государства. Собственность такого государя сосредоточена в его дворе, дворце, землях. Она больше, чем у его подданных, но принципиально не отличается от собственности частного лица. Никому из подданных не пришло бы в голову упрекать такого государя в своей бедности. Просвещенная монархия Фридриха – это забота о государстве в целом, равно как и о людях, его населяющих. Фридрих вкладывает государственные деньги в промышленность и сельское хозяйство. Он создает реальное равенство своих подданных перед законом. Его решения в силу реальности результатов торжествуют над нормами формального права. Однажды суд признал правоту землевладельца, который сдал мельницу в аренду, а затем отвел часть воды из канала, обеспечивающего ее работу. В результате мельник не смог уплатить арендную плату и оказался разорен. Фридрих заставил пересмотреть дело. Три раза собирался суд и все же оставил в силе предыдущее решение, поскольку формально правота оставалась за помещиком. Тогда Фридрих принял решение сам, сняв некоторых судейских чиновников с должностей, а некоторых даже посадив в тюрьму. Торжество реальной политики добронамеренного государя одолело, таким образом, право.

Правда, в 1848 году подданные прусского короля, которые оказались в тяжелых условиях неурожая, продолжавшегося несколько лет, помноженного на экономический кризис, посчитают себя вправе потребовать ответа с государя за недостаточную заботу о них. Однако эта социальная революция, спровоцированная в том числе и идеологией просвещенных властителей Пруссии, едва ли может быть на совести Фридриха II, который правил кораблем своего государства в куда более сложных условиях – но не доводил подданных до социального бунта.

Великий немецкий философ Гегель, взиравший на прусскую государственность как на одну из самых совершенных (если не самую совершенную) систем общественного управления, вершиной идеального порядка в государстве считал личность государя. Государь является, по его мнению, носителем нравственности, и именно его нрав выступает основой формального права. Чиновничество, распространяющее власть государя на всю территорию страны, оказывается, по мнению этого философа, носителем образца государственной нравственности. Данная модель управления, ставшая классической и нашедшая свое воплощение в теории рациональной бюрократии М. Вебера, создавалась не только мыслителями. Огромное значение здесь имеет тот удачный опыт, который был осуществлен Фридрихом II Прусским. Истории было угодно, чтобы в одном человеке соединились воин, полководец и просвещенный монарх и чтобы он сумел последовательно проводить политику просвещенной нравственности как политику национального единства.

«Анти-Макиавелли» – сочинение, написанное Фридрихом в 1739 году в замке Рейнсберг, после примирения со своим отцом. До вступления на престол оставался еще год, и книга, созданная будущим великим государем, разумеется, несет на себе отпечаток некоторой наивности.

Тем не менее работа над опровержением «Князя» Макиавелли оказалась очень плодотворна для Фридриха. Ему удалось сформулировать – хотя бы для себя самого – положения той системы, которой он будет следовать во время своего длительного царствования. Несмотря на название и постоянную хулу, возводимую Фридрихом на флорентийского писателя (которым, судя по всему, очень увлекались в Берлине), будущий великий король не может не признать истинности многих тезисов Макиавелли и, что самое важное, сознательно, бессознательно ли, но воспользуется некоторыми из рецептов «итальянской кухни».

«Анти-Макиавелли», несмотря на критический тон этого сочинения, в целом является школой усвоения просвещенным веком тех вечных реалий и проблем, той политической практики, на которые указал автор «Князя».

И. Гончаров

Фридрих Великий

Анти-Макиавелли, или Опыт возражения на Макиавеллиеву науку об образе государственного правления[2]

Предисловие

Сочинение Макиавелли, касающееся науки об образе государственного правления, по отношению к нравоучению обладает тем же самым свойством, что и сочинение Спинозы, связанное с рассуждением об исповедании веры. Спиноза, учением своим разрушив основание веры, желал упразднить и само исповедание. В отличие от него, Макиавелли, приведя в негодность науку управления, создал такое учение, которое даже здравый нрав превратило в ничто. Заблуждения первого были только заблуждениями его разума, но заблуждения последнего связаны также и с практикой следования тем правилам, которые приводились в его книге. Между тем богословы, приняв вызов Спинозы и направив на него оружие своей учености, опровергли его основательнейшим образом, оградив тем самым учение о Божестве от его нападок. Макиавелли же, напротив, невзирая на то что он проповедовал вредное учение, хотя и был частично некоторыми опровергнут, однако даже до наших времен считается знатоком науки управления.

Поэтому я предпринял попытку защитить человечество от врага, который само это человечество стремится упразднить. Противополагая рассудок и здравомыслие обману и порокам, я вознамерился своими рассуждениями так опровергнуть сочинение Макиавелли – от первой главы до последней, – чтобы это противоядие непосредственно следовало за заразой данного учения.

Я всегда считал Макиавеллиеву книгу об образе государственного правления одной из самых опасных среди всех вышедших до настоящего времени сочинений. Эта книга, без сомнения, должна дойти до рук любящих науку управления. Однако никто не способен так быстро посредством поощряющих слабости правил, приведенных в ней, быть развращен, как молодой честолюбивый человек, дух и разум которого еще не изощрены в том, чтоб правильно различать добро и зло.

И разве не почитается уже за зло то, что развращает невинность частного лица, несведущего в делах сего света? Но уж гораздо вредоноснее будет развращение государей, которые управляют народами, производят суд, являют пример своим подданным и которые через свое благотворение, великодушие и милосердие должны быть живым подобием божества.

Наводнения, опустошающие землю, молнии, обращающие города в пепел, и моровое поветрие, истребляющее народ целыми областями, не могут быть столь вредоносны, как опасное учение и необузданные страсти государей. Гроза небесная, продолжаясь лишь малое время, опустошает только некоторые области. Убыток от нее хотя и бывает чувствителен, однако его все же можно возместить. Но что касается пороков государей, то вред от них народу гораздо сильнее.

Когда государи имеют возможность делать добро, если они этого пожелают, то равным образом имеют они также власть и силу, по определению своему, делать зло, и тогда сожаления достойно то состояние подданных, в котором они находятся по причине злоупотребления высочайшей властью – если бывают подвержены опасностям их собственность от ненасытности государя, их вольность от его своенравия, их спокойствие от его честолюбия, их безопасность от его недоверчивости и их жизнь от его бесчеловечия. Печальна участь того государства, в котором правитель захотел бы царствовать по предписаниям Макиавелли.

Впрочем, я не ранее того завершу свое вступление, как упомяну о тех, кто думает, будто Макиавелли скорее описывал то, что действительно делают сами государи, чем советовал, что им надлежит делать. Эта мысль многим нравилась потому, что позволяла смотреть на сочинение Макиавелли как на сатиру.

Все те, кто против государей произнес это изречение, без сомнения имели в виду злых князей, живших в одно время с Макиавелли, деяниями которых он руководствовался, или всех, кого обольстила жизнь кого-либо из тиранов, этого позорного пятна человечества. Я прошу этих судей, дабы они приняли во внимание то, что соблазн престолом бывает слишком силен, чтобы против него устояла добродетель, присущая человеческой природе, и поэтому не стоит удивляться, если среди столь великого числа добрых государей можно найти несколько злых. Так, из числа римских императоров, исключив Нерона, Калигулу и Тиберия, каждый с удовольствием вспоминает Тита, Траяна и Антония, приобретших добродетелью священное имя.

Таким образом, считаться должно за великую несправедливость, если бы бремя, которое принадлежит только некоторым из них, возложено было на всех государей, и поэтому следовало бы в жизнеописаниях сохранять имена только замечательных властителей. И напротив, имена других, вместе сих небрежением, неправедностью и пороками, предавать вечному забвению. Правда, от этого уменьшилось бы число исторических книг, однако возвысилось бы человечество, и честь быть включенным в историю, и сохранить имя свое для будущих времен, или, лучше сказать, предать себя вечному воспоминанию, стало бы воздаянием за добродетель. Тогда Макиавеллиево сочинение не заражало бы больше политических кабинетов. Тогда бы каждый гнушался противоречий, в которые беспрестанно впадает Макиавелли, и свет согласился бы предпочесть истинную, основанную на правосудии, остроумии и милосердии, науку государственного управления несправедливому и гнусному учению, которое Макиавелли дерзнул предложить человечеству.

Глава I

О различных видах правления и каким образом можно стать государем[3]

Если кто-либо пожелает основательно рассуждать о некоторых вещах, то ему надлежит прежде всего исследовать их свойства и, насколько это возможно, рассмотреть им предшествующее; в этом случае ему нетрудно будет вывести отсюда и все возможные следствия. Прежде, нежели Макиавелли разделил державы по свойственному им образу правления, надлежало ему, по моему мнению, исследовать начало оного и показать причины, побудившие вольный народ взять себе государя.

А поэтому разве не следовало бы ему, как мне кажется, в книге, в которой он принялся проповедовать о злодеяниях и бесчеловечности, сначала напомнить о том, чем истребляется варварство? Макиавелли не говорит о том, что народы в целях спокойствия и безопасности считают необходимым иметь судей для прекращения ссор, войско – для защиты от неприятеля, государей – для соединения частного с общенародным благом, что они ради своей пользы избирают из своего числа мудрейших, справедливейших, некорыстолюбивых, дружелюбных и мужественных людей.

И каждый государь должен почитать такой суд важнейшим для себя делом и должен стремиться вершить его ради благоденствия народа, которое государь обязан предпочитать всем прочим выгодам. Правитель не является неограниченным собственником народа, но выступает для своих подданных не кем иным, как верховным судьей. Но поскольку я предпринял последовательное опровержение вредного учения Макиавелли, то считаю нужным высказывать свое мнение в той мере, в какой его определяет содержание каждой главы.

Наследственное право государей делает поступки тех, кто беззаконным путем присваивает чужие земли, еще более жестокими. Они попирают ногами первый закон смертных, который состоит в том, что объединение людей в державу происходит ради защиты от им подобных, и это тот самый закон, который осуждает бессовестных победителей. Они прямо вступают в противоречие с волеизъявлением народа. И наоборот, если народ находится под властью государя, который поработил его насильно, то в таком случае он не только самого себя, но и всю свою собственность жертвует ему, чтобы тем самым удовлетворить ненасытность и своенравие тирана.

Впрочем, существуют три законных средства, с помощью которых можно стать государем: по наследству, по выбору того народа, который имеет право выбора, и третье – если некто овладеет вражескими землями в результате справедливой войны. Все это полагаю я за основание, на которое буду ссылаться в последующих своих рассуждениях.

Глава II

О наследственных государствах

Люди, как правило, ко всему тому, что в себе заключает древность рода, испытывают особенное почтение, и если говорить о власти, которую она имеет над смертными, то ни одно иго не бывает сильнее ине выносится столь охотно, как это. Я далек от мысли, чтобы противоречить Макиавелли в том, в чем каждый с ним соглашается: да, наследственными государствами управлять удобнее всего.

Однако к этому я хочу добавить, что наследные государи в своем владении укреплены бывают тесным союзом, утвержденным между ними и сильнейшими родами государства, и государи уделяют княжеским дворам своей страны в благодарность большую часть своего имущества и величия. Счастье этих фамилий столь нераздельно со счастьем государя, что они никак не могут оставить последнего, не почувствовав при этом также, что следствием этого с необходимостью будет и их собственное падение.

В наши дни многочисленное и сильное войско, как во время мира, так и во время войны в готовности содержимое государями, весьма способствует безопасности государства. Оно удерживает в пределах границ честолюбие соседних монархов.

Макиавелли говорит о том, что государю недостаточно быть украшенным простыми дарованиями, а я желал бы, чтобы, кроме этого, властитель помышлял и о том, как ему народ свой сделать счастливым. Народ, пребывающий в довольстве, никак не может помыслить о возмущении; блаженствующие больше страшатся лишиться такого государя, которой является их благодетелем. Поэтому никак не восстали бы голландцы против испанцев, если бы тирания последних не возросла настолько, что голландцы в случае восстания были по крайней мере не более несчастны, чем до того[4].

Королевства Неаполь и Сицилия неоднократно отходили от Испании под власть императора, а от императора снова к Испании[5]. Во всякое время завоевание это было весьма легко осуществить потому, что обе власти казались весьма сильными, и потому народы этих государств при каждом завоевании питали надежду найти в новом владыке своего защитника.

Какое различие между неаполитанцами и лотарингцами! Ибо, когда последние с легкостью признали чужое господство, вся Лотарингия утопала в слезах. Они жалели о том, что лишались потомков тех герцогов, которые в течение многих столетий владели этим процветающим государством, тех, кого они причисляли к достойным любви государям. Память о герцоге Леопольде была для лотарингцев столь дорога, что, когда после его смерти вдовствующая супруга принуждена была оставить город Люневиль, весь народ пал на колени пред ее колесницей и несколько раз пытался остановить ее лошадей, и было тогда много жалоб и слез по этому поводу[6].

Глава III

О смешанных державах

Пятнадцатое столетие, в которое жил Макиавелли, было еще довольно бесчеловечным. Тогда печальная слава победителей и крайние предприятия, возбудившие к себе известное почтение по той причине, что они совершались во множестве, были предпочтены кротости, справедливости, взаимной симпатии и всем добродетелям. Ныне же я вижу, что человечность предпочтительнее всех свойств победителя.

Ныне не поступают уже более столь дерзновенно, чтобы возвышать похвалами бесчеловечные страсти, являющиеся причиной всего, что опустошает этот мир.

Я охотно бы желал знать, что побуждает человека возвышаться? И по какому праву он может намереваться основывать свою власть на злосчастии и гибели других людей? И как он мог думать завоевать славу в то время, когда других делал несчастными? Новые приобретения государя не делают тех, кем он владел до этого, могущественнее; его подданные никакой от этого прибыли не имеют, и он заблуждается, воображая, что из-за этого он стал счастливее. Разве мало таких государей, овладевших с помощью своих полководцев землями, которых они так никогда и не видели? Это и есть известный род воображаемых завоеваний, когда делают несчастными многих, чтобы тем удовлетворить своенравие только одного человека, чаще всего совсем не заслуживающего того.

Допустим, что этот победитель овладел всем миром; но сможет ли он завоеванным управлять? Ибо сколь бы государь ни был велик и славен, однако он остается весьма ограниченным существом. Едва ли он сможет вспомнить названия своих земель – то, к чему, казалось бы, побуждало его честолюбие, желавшее, чтобы о завоеваниях его было известно повсюду; однако даже для этого он оказывается мал.

Пространство земель, которыми обладает государь, не делает ему чести; несколько миль земли, прибавляемые им к своему владению, не делают его славным; ведь часто, напротив того, владеющие лишь десятой частью его земель бывают намного славнее.

Заблуждение Макиавелли при рассуждениях о славе победителя могло быть общепринятым в тогдашнем обществе и, на самом деле, не являлось результатом его злобного характера. Впрочем, ничто не может быть так омерзительно, как некоторые средства, которые он предлагает для удержания завоеванных земель.

Если их исследовать подробно, то ни одно из них не является законным или справедливым. Необходимо, говорит он, истребить весь род, владевший этими землями перед их завоеванием. Можно ли читать эти строки без содрогания сердца? Ведь это означает попирать ногами все, что есть святого в этом мире, и открывать дверь всяческим заблуждениям. Таким образом, если честолюбивый государь силой отторгнет земли от другого государя, то как можно предоставлять ему право тайно убить или отравить ядом побежденного? Победитель, если он поступает таким образом, вводит тем самым обычай, который будет способствовать его собственному падению. Другой, честолюбивее и способнее его, воздаст ему тем же и, напав на его земли, с таким же бесчеловечием, с которым тот казнил его предков, велит лишить его жизни. Макиавеллиево время предоставляет нам много примеров подобного рода. Не видим ли мы, что Папа Александр VI находился в опасности низвержения с престола за его злодеяния, что гнусный его побочный сын Цезарь Борджиа, будучи лишен всех земель, скончался в ничтожестве, что Галеаццо Сфорца был умерщвлен в церкви, что Людовик Сфорца как узурпатор скончался во Франции в железной клетке, что йоркские и ланкастерские князья в конце концов истребили друг друга; что греческие императоры один другого тайно лишали жизни, пока турки, воспользовавшись их слабостью, вовсе их не уничтожили[7].

Если в наши времена между христианами такие возмущения случаются редко, то это происходит по большей части потому, что теперь доводы здравого рассудка понятны каждому. Современные люди просветили свой разум, и мы должны за это благодарить ученых людей, которые очистили Европу от этого зверства.

В другом месте Макиавелли утверждает следующее: необходимо, чтобы победитель основал себе резиденцию во вновь завоеванных землях. Хотя это и не имеет отношения к жестокости, а в иных случаях может оказаться и полезным, все же следует принять во внимание: многие земли великих государей расположены так, что государи не могут оставить свое местопребывание без того, чтобы остальные земли не оказались при этом под угрозой. Государи являются первоначалом движения в государственном теле, и им нельзя оставлять центра своих владений, дабы не пришли в упадок уже находящиеся под их властью территории.

Третье политическое правило состоит в том, что необходимо во вновь завоеванных землях учредить колонии, чтобы тем самым быть уверенным в их преданности. Автор «Князя» в данном случае основывается на обычае римлян, но он упускает из виду то, что если бы римляне вместе с колониями не отправили в новые земли легионов, то они очень скоро лишились бы своих приобретений. Он не говорит о том, что помимо колоний и легионов римлянам необходимо было иметь также и союзников. Между тем римские колонии и легионы были в счастливые времена республики разумнейшими разбойниками, опустошающими в иные времена и всю вселенную. Они с помощью хитрости сохраняли то, что приобрели несправедливо. Наконец, этот народ имел ту же злую судьбу, что и остальные беззаконные победители.

Но, рассудим ныне, могут ли колонии, о которых столь несправедливо судит Макиавелли, быть такими полезными, как он нас в этом уверяет? Положим, что государи отрядят поселенцев туда либо во многом, либо в малом числе. Таким образом, если число их будет велико, они изгонят большое число новых подданых, опустошат их земли, если же будут они в малом числе, то не смогут сохранить в своем владении приобретенные земли; и государи, не имея от этого никакой прибыли, сделают поселенцев несчастными.

Поэтому было бы гораздо справедливее в завоеванные земли отправлять солдат, которые, будучи сплочены воинской дисциплиною и порядком, не станут притеснять ни своих сограждан, ни подданных вновь завоеванных городов.

Это политическое правило гораздо лучше первого, однако оно во времена Макиавелли не могло быть известно, ведь в те времена государи еще не имели достаточного войска, находящегося в постоянной готовности. Зато во всех странах находились разбойники, которые, собираясь вместе, промышляли грабежом и насилием.

Тогда не имели представления о том, как содержать в мирное время боеспособную армию, не имели также никакого понятия о провианте для солдат, об их казармах и о других учреждениях, благодаря которым государство в мирное время могло пребывать в безопасности и от соседних держав, и от войск, состоящих на жалованье.

Государь должен присоединять к своей державе князей, обладающих малыми землями, и защищать их; он должен также возбуждать между ними несогласие, чтобы мочь, когда пожелает, возвысить их или унизить. Это четвертое правило Макиавелли. Таким образом поступали Хлодвиг[8] и некоторые другие государи, которые не менее его были бесчеловечны. Но насколько же велико различие между этим тираном и подлинным государем, который мог бы стать для малых князей примирителем их ссор и несогласий и с помощью беспристрастного суда приобрести их уважение. Это быстрее сделало бы подобного правителя отцом соседей, чем притеснение их земель. Тем более это верно, что его могущество должно служить им защитой, а не основанием для истребления. Далее, справедливо также и то, что государи, желающие других принцев возвысить насильно, сами бывали причиной своего падения, о чем свидетельствуют многие примеры нашего столетия[9].

Из этого я делаю заключение, что победитель, незаконно добившийся своего, никогда этим не приобретет себе славы и что тайное убийство в любое время является позором для рода человеческого. Считаю также, что государи, причиняющие новым своим подданным несправедливости и обиды, вместо того чтобы пленять их сердца, настраивают их против себя и что нет никаких оснований оправдывать подобные злодеяния, ибо это можно было бы сделать лишь при помощи тех доводов, которые выдвигал Макиавелли.

Глава IV

Каким образом сохранить престол

Желающий рассуждать об умонастроении народов, должен прежде всего сравнить их между собой. Макиавелли сравнивает в этой главе турок и французов, которые обычаями, нравами и умонастроением сильно отличаются друг от друга. Он исследует причины, делающие завоевание турецкого государства трудным, а удержание его – простым. Кроме этого, он делает замечание, что Францию можно победить без особого труда, но что постоянное возмущение населения, которое последует за этим, будет ежечасно угрожать спокойствию завоевателя.

Макиавелли рассматривает эти вещи только с одной стороны. Он, имея в виду единственный образ правления, думает, что могущество Оттоманской Порты и Персидского государства основывается лишь на общепринятой у этих народов негуманности и на том еще, что только один человек, считающийся главой государства, возводится ими на престол. Он думает, что неограниченная власть, таким образом утвержденная, является самым безопасным для государя средством спокойного царствования и противостояния неприятелю. Во времена Макиавелли было принято считать, что знать и дворянство во Франции некоторым образом делят власть с государем, который в случае возмущения может оказаться в опасности.

Но я не уверен, что султан находится в меньшей безопасности, чем король. Различие между ними состоит только в том, что турецкий император принимает смерть от янычар; в отличие от него, некоторые французские короли были погублены бродягами, монахами или чудовищами, монахами вскормленными. Однако Макиавелли больше рассуждает в этой главе о политических изменениях, нежели об особенных случаях. Он в самом деле добрался до некоторых пружин, касающихся различий между народами, но, по моему мнению, главного он не исследовал.

Различие климата, питания и воспитания людей создает абсолютное неравенство между ними в жизни и умонастроении, а в этом и заключается причина того, что, например, итальянский монах является человеком совсем другого рода, нежели китайский мудрец. Темперамент остроумного, но притом меланхоличного англичанина весьма отличается от кичливой отваги испанца, да и француз также мало имеет общего с голландцем, подобно тому, как живость обезьяны отличается от медлительности черепахи.

Давно замечено, что восточные народы, весьма строго придерживаясь древних своих обычаев, никогда от них не отклоняются. Их старинные традиции, отличающиеся от европейских законов исповеданием веры, обязывают их противостоять народам, которых они считают неверными и которые могут нанести ущерб их государям. Те же обычаи заставляют отвращать все, что может поколебать их исповедание. В результате, хотя их монархи часто бывают низвержены, государство остается целостным.

Образ жизни французского народа, во всем отличный от мусульманского, является отчасти причиной политических перемен, происходящих в этом государстве. Легкомыслие и непостоянство характеризуют этот народ, достойный, впрочем, любви. Он беспокоен, своеволен, и многие вещи ему быстро наскучивают, его тяга к переменам касается порой и самых важных вещей. Кажется, что столь любимые и в то же время ненавидимые французами кардиналы, в течение длительного времени управлявшие государством на пользу себе[10], использовали правила Макиавелли ради низвержения знатных лиц и прилаживания к характеру своего народа, чтобы таким образом предотвращать народные возмущения, которые из-за легкомыслия французов постоянно угрожали государству. Политика кардинала Ришелье не имела никакой другой цели, кроме унижения знати, дабы тем самым возвысить власть государя и положить ее в основу управления. В этом он так преуспел, что до сего времени не видно во Франции никаких привилегий и признаков власти и силы, которые могли быть употреблены во зло знатными людьми.

Кардинал Мазарини следовал во всем примеру кардинала Ришелье, которому после многих попыток, встречавших ожесточенное сопротивление, удалось лишить парламент основных преимуществ, и сегодня общество во Франции представляет лишь тень того, которое существовало ранее. Иногда случается и ныне, что оно заявляет о себе, но, как правило, затем ему приходится в этом раскаиваться.

Настоящее политическое искусство, побудившее министров учредить во Франции неограниченную власть, научило их также и тому, чтобы поддерживать в народе легкомыслие и непостоянство, – чтобы тот был менее опасен. Для этого устраивается много такого, что способствует бесполезному времяпрепровождению. Отмена привычного общественного устройства привела к тому, что те же самые люди, которые долгое время противоборствовали императору, которые в оные времена могли пригласить стороннее вспомогательное войско или восстать против Генриха IV и в то время, когда он находился в младенческом возрасте, учинить великие беспорядки[11], так вот, эти же французы, утверждаю я, ничем другим сегодня не заняты, кроме как стремлением следовать изменчивой моде, и потому довольно часто меняют свои склонности. Таким образом, взирая с удовольствием на одну вещь сегодня, завтра они ее презирают, выказывая во всех своих делах непостоянство и легкомыслие – в том числе и по поводу своих любовниц, жилища и времяпрепровождения. Однако, несмотря на все это, сильные армии и большое число укреплений убеждают их в том, что владеют они своим государством прочно, что позволяет им не страшиться ни внутренней брани, ни военных предприятий соседних держав.

Глава V

О завоеванных государствах

Как управлять теми городами и княжествами, которые до завоевания имели собственные законы? По мнению Макиавелли, нет никакого иного средства удержать в подчинении вновь завоеванное вольное государство, кроме как его разорение, и это он считает самым безопасным способом избежать возмущений впоследствии! Несколько лет назад один англичанин покончил жизнь самоубийством. После его смерти была найдена на столе записка, в которой, оправдывая свое злодеяние, он уведомляет, что лишил себя жизни для того, чтобы никогда не болеть. Этот случай подобен разорению нового царства завоевателем, предпринятого для того, чтобы никогда его не лишиться. Я уже не говорю здесь о человечности, ибо это понятие вовсе чуждо Макиавелли.

Его, однако, можно опровергнуть собственным его оружием – корыстолюбием, душой его книги, богом его науки об управлении, а также собственными его злодениями. Макиавелли говорит, что государь, овладевший вольной державой, должен разорять ее для того, чтобы владеть ею без опаски. Но зачем тогда предпринял он это завоевание? Ответом будет, без сомнения, то, что оно необходимо было для увеличения его силы и могущества.

Именно это я и хотел доказать: он делает совершенно противоположное тому, к чему стремится. Ибо завоевание обходится ему весьма дорого: он опустошает те земли, которые могли ему принести вред, если бы их население восстало. Всякий согласится со мною в том, что обладание опустошенной и лишенной всех жителей землей никак не делает государя сильным. Я считаю, что если бы какой– либо монарх имел пустоши, простирающиеся от Либена до Баркана, то это обладание не сделало бы его земли плодоноснее, и я уверен в том, что миллион барсов, львов, крокодилов с миллионами подданных, с изобильными городами, гаванями и многочисленными кораблями, с трудолюбивыми гражданами, солдатами и со всем тем, чего можно ожидать от многолюдной земли, нельзя поставить ни в какое сравнение с опустошенным краем. Всякий со мной согласится в том, что сила какого-либо государства связана не с обширностью его пределов, но с количеством живущих в нем людей. Взять хотя бы Россию и Голландию. В первой мы видим не что иное, как болота и бесплодные острова, возникшие из лона обширного океана; напротив, Голландия – малая республика, которая занимает площадь не более чем на сорок восемь миль в длину и на сорок миль в ширину. При всем этом она является небольшим политическим телом, имеющим прочные внутренние связи. Многочисленный и трудолюбивый народ обитает на этой земле, и он очень силен и богат. Голландия смогла сбросить с себя иго испанского господства, господства самой сильной в те времена монархии в Европе. Торговля этой республики простирается до отдаленнейших частей света, в военное время она способна содержать пятьдесят тысяч человек войска, не говоря уже о сильном и весьма боеспособном флоте.

Но если вы обратите свой взор на Россию, то перед глазами предстанет неизмеримое государство – земли его занимают огромную часть суши. Это государство с одной стороны граничит с Великой Татарией[12] и Индией, а с другой стороны – с Черным морем и Венгрией; пределы его простираются до Польши, Литвы и Курляндии. Швеция граничит с ним с севера. Россия простирается в ширину на триста, а в длину более чем на шестьсот немецких миль[13]. Земля эта плодоносна хлебом и производит все то, что необходимо для жизни народа, ее населяющего, более же всего она плодоносна около Москвы и в малой Татарии[14]. Однако при всех этих упомянутых преимуществах ее населяют не больше пятнадцати миллионов жителей.

Эта нация, которая начала ныне славиться в Европе, не сильнее Голландии ни на море, ни на суше, что же касается до богатства, то в этом она далеко отстоит от Голландии.

Крепость государства заключена не в обширных владениях и не в обладании великими степями или неизмеримыми пустынями, но в богатстве и количестве жителей. Поэтому истинная выгода государя состоит в том, чтобы населить землю народом и привести ее в цветущее состояние, но никоим образом не уменьшать число жителей и тем более не опустошать эту землю. Если злость, присущая Макиавелли, вызывает омерзение, то о его рассуждениях остается только сожалеть, и поступил бы он гораздо справедливее, если бы научился правильно мыслить, прежде чем преподавать другим свою столь нелепую науку правления.

Государь должен в завоеванных землях учредить свою резиденцию. Это третье правило сочинителя, которое умереннее, нежели другие, и относительно которого я уже высказался, показав все трудности данного предприятия.

Мне кажется, что государь, завоевавший республику, к овладению которой имел законные причины, может удовольствоваться тем, что он уже наказал ее в достаточной степени, и предоставить ей вольность. Мало людей думают подобным образом, те же из государей, которые придерживаются такого образа мыслей, будут пребывать в безопасности и создадут себе убежище в наиболее древних и почитаемых городах вновь завоеванных земель, дозволив народу пользоваться всеми их прежними правами и вольностями[15]. О мы бесчувственные! Мы стремимся всем завладеть, как будто бы имеем достаточно времени для пользования этим и будто жизнь наша не имеет конца. Наше время проходит гораздо быстрее, нежели мы думаем; мы пребываем в надежде, что трудимся для себя, на самом деле наши труды пожинают недостойные и неблагодарные потомки.

Глава VI

О новых государствах, приобретенных храбростью и собственным оружием

Если бы люди были беcстрастны, тогда можно было бы простить Макиавелли то, что он желает осчастливить их обществом им подобных. Он был бы новым Прометеем, который похитил небесный огонь, чтобы вдохнуть жизнь в бесчувственные машины. Но человек устроен иначе, ибо ни один из них не бывает бесстрастен. Таким образом, если страсти умеренны, тогда люди, ими обладающие, бывают душою общества, но если дать страстям волю, тогда они приведут общество в хаос.

Между всеми страстями, господствующими в нашей душе, нет ни одной, к которой мы не чувствовали бы влечения, однако ничто не бывает противнее для людей, ничто так не вредит славе света сего, как беспорядочное честолюбие и неумеренное желание ложной славы.

Особа, имеющая несчастье быть рожденной с такими наклонностями, весьма несчастна. Такой человек бывает нечувствителен в своих рассуждениях к происходящему в настоящем, ибо он живет надеждой на лучшее будущее, и ничто на свете не может его удовлетворить. Честолюбие всегда примешивает горечь к тому удовольствию, которое он испытывает в настоящем.

Честолюбивый государь еще более несчастен, чем частное лицо, ибо его стремление к славе равняется на его положение, а поэтому оно своевольнее, необузданнее и ненасытнее. Если честь и величие являются пищей страстей частного лица, то провинции и королевства становятся пищей честолюбия монархов, и в этом случае частному лицу скорее удается получить службу и должность, нежели государям завоевать королевства; следовательно, частное лицо скорее, чем государь, способно удовлетворить свое честолюбие.

В качестве примера Макиавелли приводит Моисея, Кира, Ромула, Тесея и Гиерона. Этот список можно было продолжить за счет тех людей, которые основали особые религиозные движения, а именно Магомета в Азии, Маго Капака в Америке, Одина на Севере и многих других религиозных вождей со всего света[16].

Это место замечательно тем, что открывает всю подлость сочинителя при ссылке его на эти примеры. Макиавелли показывает честолюбие только с одной стороны. Он говорит о тех, кому благоприятствовало счастье, но обходит молчанием тех, кто пал жертвой своих страстей. Это называется не иначе как обманывать людей, а в этом случае Макиавелли является не кем иным, как площадным шарлатаном.

Для чего Макиавелли приводит нам эти примеры? Зачем говорит он о законодателе евреев, о первом обладателе Афин, о победителе мидян, об основателе Рима, чьи предприятия имели счастливое продолжение? Почему не приводит он в пример некоторых государей, которые были несчастны, в подтверждение того, что если честолюбие отдельных людей сравнить с тем, к чему оно привело, то окажется, что многих оно ввергло в несчастие. Не был ли Жан фон Лейден главой анабаптистов[17], который подвергся пытке калеными щипцами, был сожжен и в железной клетке повешен в городе Мюнстере? Был ли Кромвель счастлив, не был ли сын его низвержен с престола, и не велел ли он выкопать тело отца своего и повесить?[18]Не казнили ли четырех евреев, которые после разорения Иерусалима объявили было себя мессиями? И не окончил ли последний из них своего предприятия тем, что, приняв ислам, служил поваром у султана?[19] Некогда Пипин низверг своего короля, с папского соизволения, с престола[20]; но не умерщвлен ли был тайным образом и Гуго, который также своего короля, с папского же позволения, хотел лишить престола? Не наберется ли более тридцати религиозных предводителей и более тысячи других честолюбцев, которые столь же бесславно окончили свой жизненный путь?

Мне кажется, что Макиавелли приводит в пример Моисея с Ромулом, Киром и Тесеем без предварительного рассуждения. Если Моисей не имел вдохновения от Бога, чему никак нельзя верить, то его надлежит почитать не иначе как обманщиком, который имя Бога, подобно поэтам, использовал для объяснения тех вещей, которых сам понять не мог. Итак, если рассуждать о Моисее как о простом человеке, то он имел малые способности. Сей человек вел еврейский народ в течение сорока лет по такому пути, который можно было бы пройти за шесть недель[21]. Он не имел премудрости египтян и поэтому не мог сравниться с Ромулом, Тесеем и другими героями. Если Моисей имел от Бога вдохновение, чего никак нельзя оспорить, то его можно считать слепым орудием Божьего всемогущества. Следовательно, предводитель евреев был гораздо менее заслуженным человеком, нежели основатель Римского царства, персидский монарх и герои, совершившие своим собственным могуществом и храбростью великие дела. И эти деяния почитаются в большей степени, чем те, которые Моисей совершил благодаря непосредственному Божьему присутствию. Он только предводительствовал народом в пустыне, но не созидал никаких городов, не основывал никакого царства, не учреждал торгов, не пекся о распространении наук и не приводил их в цветущее состояние. Поэтому следует в его лице молиться Божьему промыслу, а у других героев, наоборот, следует оценивать их рассудительность.

Я признаюсь без всякой позы, что требуется немало разума, отваги и дарований, чтобы сравниться с Тесеем, Киром, Ромулом и Магометом; но я не знаю, можно ли назвать их «добродетельными». Храбрость и удаль найти можно и в разбойниках, и в героях; различие между ними состоит только в том, что победитель считается знаменитым разбойником, а побежденный является безвестным и ничего не значащим человеком. Один из них за свою наглость носит лавровую ветвь и слышит похвалу, другой же, напротив, на шее своей носит петлю. В самом деле, насколько кто-нибудь желает вводить новое, настолько часто встречаются ему разнообразные препятствия, и поэтому пророк, сопровождаемый армией, в состоянии обратить в свою веру гораздо большее число людей, нежели тот, кто действовал одними только доводами. Поистине, справедливо, что если бы христианская вера ограничивалась одними только словопрениями, то она долго пребывала бы слабой и притесняемой. Распространилась же она в Европе лишь после того, как за нее было пролито много человеческой крови. Равным образом справедливо также и то, что некоторые общеизвестные ныне мнения и реформы были приняты сравнительно легко, однако много ли наберется таких вероисповеданий, которые возникли беспрепятственно? Поэтому нововведения такого рода осуществляются за счет фанатичных поступков…

Если бы Роланд и Жан фон Лейден жили в то время, когда люди еще были дикими, то их можно было бы поставить вровень с Осирисом[22]. В наши же времена Осирис уже был бы не в почете.

Кроме того, мне хотелось бы сделать замечание о Гиероне и Сиракузах, которых Макиавелли представляет в качестве примера тем, кто взошел на престол с помощью своих друзей и их воинской силы. Гиерон отказался от услуг своих соратников и солдат, много сделавших ради успеха его предприятия, и принял на их места новых друзей и других солдат. Я считаю вопреки Макиавелли и прочим, что Гиеронова политическая наука была негодной и что было бы гораздо разумнее доверить себя тому народу, храбрость которого испытана, и тем соратникам, верность которых проверена, нежели неизвестным, в которых еще нет уверенности.

Впрочем, хочу я заметить еще и то, что с разными именами, которые использует Макиавелли, необходимо поступать бережно. Никто не должен быть введен ими в заблуждение, ибо от этого может пострадать добродетель. Злодеяние – вот единственный ключ, который помогает нам разобраться в неясных местах сочинения Макиавелли. Так, например, итальянцы называют музыку и землемерие la virtù[23], у Макиавелли же это слово употребляется неверно.

Вообще же, как мне кажется, в конце этой главы стоит сделать вывод о том, что лишь в тех случаях частная особа может возвыситься до королевского достоинства, если она рождена в выборном королевстве либо же если она свое отечество освободит от опасности.

Собесский в Польше, Густав Ваза в Швеции и Антонин в Риме являют именно такие примеры[24]. Цезарь же Борджиа является примером только для Макиавелли. К числу же моих героев следует отнести Марка Аврелия.

Глава VII

Как должно управлять завоеванным государством

Если сравнить Фенелонова принца[25] с Макиавеллиевым государем, то в первом можно найти благодушие, справедливость и все остальные добродетели, и кажется, что он один из самых чистых духов, мудрости которых, как считается, поручена забота об управлении всем светом. В противоположность этому, в Макиавеллиевом государе мы находим злодеяния, неверность ивсе неистовства. Одним словом, он является чудовищем, которого и сама Геенна с трудом могла бы произвести.

Когда читаем Фенелонова «Телемака», то кажется, будто мы приближаемся к чему-то ангельскому, но если читать о государе Макиавелли, то кажется, что мы тем самым приближаемся к дьявольскому.

Цезарь Борджиа, или герцог Валентино, считается примером, в соответствии с которым Макиавелли изображает своего государя. При этом флорентиец столь бесстыден, что представляет Цезаря как пример для тех, кто прославился с помощью своих друзей или их оружия.

Поэтому я почел необходимым познакомиться с Цезарем Борджиа подробнее, чтобы иметь точное представление и об этом герое, и о восхваляющем его ораторе. Нет ни одного злодеяния, которого бы Борджиа не совершил. Борджиа велел убить своего брата в присутствии своей сестры, он приказал казнить папских швейцарцев[26] для того, чтобы отомстить тем из них, которые разозлили его мать; он, утоляя свою корысть, отобрал у кардиналов все их владения, он лишил законного имения герцога Урбинского, он повелел казнить бесчеловечного своего слугу д’Орко, он сжил со света с помощью гнуснейшей измены нескольких принцев в Сенегалии, которые, как он считал, стояли на пути его корыстолюбия; он повелел утопить одну знатную венецианку, которой овладел по своей прихоти, и сколь многие еще злодеяния были исполнены по его повелению[27]! Но кто может перечислить все его злодеяния? Вот тот самый человек, которого Макиавелли ставит в пример всем великим мужам и героям, считая его жизнь достойной быть образцом всем тем, кто с помощью удачи прославился в свете!

Однако я намерен опровергнуть Макиавелли еще более верным способом, чтобы те, кто придерживается одних с ним мыслей, не могли себе отыскать никакого убежища и не могли защитить свою злонамеренность. Цезарь Борджиа создавал основания для своего величия, нападая на итальянских князей. Если я, говорил он, желаю воспользоваться имуществом своих соседей, то необходимо их ослабить, но чтобы их обессилить, необходимо посеять между ними вражду. Вот какова логика злобного духа!

Борджиа, желая приобрести себе опору, старался склонить Александра VI к разрушению брачного союза Людовика XII, чтоб воспользоваться затем его помощью. Таким образом те, кто примером своим должен был исправить весь мир, часто употребляли небесную выгоду для прикрытия своего корыстолюбия. Таким образом многие политики, помышляя о собственной пользе, притворялись, будто они действуют по велению небес. Если бракосочетание Людовика XII было такого рода, что его следовало запретить, то Папе, при его положении, следовало это сделать, но если стем бракосочетанием все было в порядке, тогда главе Римской церкви не следовало беспокоиться…[28]

Однако мы не желаем больше говорить о пороках Борджиа и перечислять его подлости, ибо они могут быть выданы за подлинные благодеяния. Борджиа хотел уничтожить некоторых князей: Урбино, Вителлоцо, Оливеротто да Фермо и других дворов; при этом Макиавелли утверждает, что он совершил это весьма проворно, что Цезарю удалось подговорить тех прибыть в город Сенегалию, где он самым изменническим образом и велел их казнить. Верность людей употреблять во зло им же, совершать коварные поступки и быть клятвопреступником – вот что называет учитель бездельников рассудительностью. Но я спрашиваю, считается ли рассудительностью способность показать, каким образом можно стать клятвопреступником? Если ты сам нарушаешь клятву и присягу, то как можно тебе иметь верных граждан? Если ты подаешь пример к измене, то и сам страшись предательства; если ты служишь примером тайного убийства, то и сам остерегайся кровожадных рук своих учеников. Борджиа поставил бесчеловечного д’Орко градоначальником Романьи, чтобы тот искоренил беспорядки. Таким образом Борджиа наказывал других за меньшие проступки, чем он совершал сам. Этот самый лютый из грабителей, коварнейший из клятвопреступников, свирепейший из тайных убийц и позорнейший из отравителей осуждал некоторых бездельников к страшнейшим наказаниям за то, что они только в некоторых случаях, и то в небольшой степени, следовали характеру нового своего государя. Польский король[29], кончина которого причинила много беспокойства в Европе, поступал намного благороднее его даже против своих саксонских подданных.

По саксонским законам, каждого прелюбодея надлежало предавать смерти. Я не намерен здесь исследовать причины принятия этого варварского закона, который можно связывать больше с итальянскою ревностью, нежели с немецким терпением. Август же имел обязанность подписывать все смертные приговоры. Однако он, чувствуя побуждения любви и человечности, даровал однажды преступнику жизнь, отменив этот строгой закон, который негласно приговаривал к смерти и его самого[30]. Поступок этого короля показывал его человечность, но Цезарь Борджиа никого не наказывал иначе чем как лютый тиран. Именно он повелел бесчеловечного д’Орко, столь ревностно проводившего его политику, изрубить в куски, чтобы благодаря этому понравиться народу. В нем он наказал орудие своих собственных злодеяний. Тягость бесчеловечности наиболее несносна тогда, когда тиран желает облечь ее в невинность и когда угнетение осуществляется под видом закона. Но поскольку предосторожность Борджиа предусматривала и возможность смерти папы римского, его отца, тоон начал истреблять всех тех, у кого тот отнял имущество, чтобы новый папа не мог использовать против него обиженных людей.

Видите, как от одного порока он стремится к другому; для удовлетворения потребностей нужны деньги, но чтобы их получить, необходимо грабить, а чтобы безопаснее воспользоваться награбленным, следует истреблять владельцев этого имущества. Вот умозаключения разбойников! Борджиа, для того чтобы отравить ядом некоторых кардиналов, велел их всех пригласить к своему отцу на угощение. Папа и он сам из незнания схватились за ядовитый напиток, отчего Александр VI тогда же скончался, Борджиа же остался в живых – для того, чтобы окончить свою злосчастную жизнь, как обыкновенно ее завершают отравители и тайные убийцы[31].

Видите, какие остроумие, проворство и добродетель восхваляет Макиавелли! Боссюэ, Флетчер и Плиний не могли выше возвысить своих героев[32], чем Макиавелли восхвалил Цезаря Борджиа. Если бы это была только похвала или риторическая фигура, то его можно было бы похвалить за остроумие, но следовало бы гнушаться его выбора. Однако он имел в виду нечто совсем иное, ибо книга его является книгой политической, которая сохранилась идля потомства. Она представляет собой труд, в котором Макиавелли столь бесстыден, что даже самому гнуснейшему извергу, из всех порожденных Геенною, он воздает хвалы, – а ведь это означает не что иное, как подвержение себя ненависти всего рода человеческого.

Глава VIII

О тех, которые стали государями посредством злодеяний

Я употребляю здесь собственные слова Макиавелли, чтобы скорее его изобличить, ибо что можно еще о нем сказать худшего, кроме того, что он предписывает правила тем, кто с помощью своих пороков стал государем? Об этом говорит само название данной главы. Если бы Макиавелли был назначен учить в школе бездельников порокам или в университете учить изменников толковать о неверности, тогда не следовало бы удивляться тому, что он нам предлагает такое учение; но он обращается к человеческому роду, имея при всем том дело с людьми, которые по положению своему должны были бы стать самыми добродетельными, с теми, кто должен управлять другими. Что может быть порочнее и бесстыднее, чем давать им наставление о неверности и убийстве? По большой части для пользы этого мира надлежало бы желать, чтобы примеры такого рода, являемые Агафоклом и Оливеротто да Фермо, о которых Макиавелли вспоминает с удовольствием, не были известны свету. Жизнь Агафокла или Оливеротто да Фермо находит отклик в том человеке, который внутреннее готов к злодеяниям еще до того, как он откроет в себе это опасное начало. Как много таких молодых людей, которые через чтение романов так развратили свой разум, что ни о чем другом не хотят помыслить, как о Гандалине или Медоре[33]. Равным образом и размышление часто приводит к тому, что один разум заражается от другого.

Подобный герой является королем, у которого непомерные добродетели превратились в злодения. Взять хотя бы Карла XII, который с младых ногтей ставил себе в пример жизнь Александра Великого. Те, кто хорошо знал этого северного Александра, удостоверяют, что причиною опустошения Польши был Квинт Курций и что сражение под Арбелою явилось причиной поражения под Полтавой[34].

К этому примеру я хотел бы добавить и еще кое-что. Если речь идет о человеческом разуме, то здесь исчезает различие в чинах. Короли – те же самые люди, авсе между собою равны. Причины, которые оказывают влияние на наш разум, весьма разнообразны. Несколько лет тому назад в Лондоне произошла следующая история. Здесь была сыграна одна вздорная комедия под заглавием «Воры и мошенники», в которой показаны были некоторые приемы воров. В результате вскоре многие на собственном опыте убедились в проворстве преступников, лишившись перстней, табакерок и карманных часов. Сочинитель этой пьесы вскоре нашел себе учеников, которые использовали свое искусство даже в партере. Вот сколь вредно приводить злые примеры.

Первое рассуждение Макиавелли основано на примерах Агафокла и Оливеротто, которые, будучи вероломны, сохранили себя как властителей своих малых держав. Он приписывает их благополучие именно вероломству. Желательно было, чтобы Макиавелли приводил в пример только Александра, ноон говорит о разумном и удачливом поведении Агафокла и Фермо. Варварские и бесчеловечные деяния следует осуществлять, считает Макиавелли, последовательно. Злодеяния, которые должны принести пользу, следует осуществлять сразу. Вели тех, говорит он, кто тебе подозрителен и кто объявил себя твоими врагами, умертвить всех до одного. Причем не следует со своим мщением мешкать. Макиавелли восхваляет такие дела, как сицилианская вечерня и парижская кровопролитная свадьба[35], где совершены такие злодеяния, от которых все человечество ужасается. Такие преступления он не считает большим грехом при условии, если их осуществить разом. Ужас от преступлений остается до тех пор, пока они еще свежи в памяти. От злодеяний, осуществленных сразу, ужас проходит быстрее, нежели от тех, которые происходят постепенно. Как будто не одно ито же казнить за один день тысячу человек или умерщвлять их по одному! Разве недостаточно этого, чтобы нравоучение Макиавелли стало позором для человечества?

Следует также уличить его в обмане. Поступает он не как честный человек, ибо, во-первых, не может быть, чтобы Агафокл в спокойствии и тишине пользовался плодами своих злодеяний. Находясь постоянно в состоянии войны с карфагенянами, он, наконец, вынужден был оставить в Африке свое войско, умертвившее по отбытии тирана его детей, да и сам он был отравлен своим племянником. Оливеротто да Фермо лишился жизни через год по восшествии на престол из-за предательства Борджиа. Достойная награда за его злодеяния! Ибо падение его последовало столь скоро, что выглядело как следствие всеобщей ненависти. Хотя бы из– за этого не следовало приводить его в пример, поскольку сего помощью сочинитель ничего не смог доказать. Макиавелли желал того, чтобы злодеяние сделало Оливеротто счастливым, и для того тешил себя надеждой, что он отыскал сильный и правдоподобный довод, однако, к сожалению, Оливеротто был несчастен. Таким образом, один изверг убил другого и личной своей ненавистью предупредил то, что общенародная злоба приуготовляла Оливеротто. Причем даже если само злодеяние можно было осуществлять безнаказанно, то разве не ужасается тиран печальному концу своей жизни? Он никак не может упразднить внутреннего свидетельства своей совести и чувствует беспрестанно в душе истинное и несносное мучение. Он не избежит печальной скорби, питающей его воображение, которая будет для него настоящим палачом на земле. Поистине нет в нашей природе такого, чтобы злобные существа могли быть счастливы, ибо если прочесть жизнеописания Дионисия, Тиберия, Нерона и Людовика XI[36], то увидишь, что все эти злобные души имели самый несчастнейший конец своей жизни. Жестокий человек имеет враждебное и желчное состояние духа, если он с самого младенчества не противоборствовал этому несчастному свойству. Потому нельзя удивляться, что он обделен человеческими чувствами. Таким образом, если бы даже не было на земле правосудия и на небесах Бога, то людям тем более надлежало быть добродетельными, поскольку только лишь одна добродетель в состоянии их умиротворить, и она необходима для собственного их сохранения. В противоположность этому, злодеяния, делая людей несчастными, ускоряют их собственное падение.

Глава IX

О гражданских державах

Стремление к свободе неотделимо от нашего существа. У благонравнейших и у дурнейших людей существует это стремление в равной степени. Ибо поскольку мы рождены без цепей, то и желаем жить на этом свете без принуждения. Этот дух независимости и великодушия произвел много великих мужей и явился причиной учреждения республиканского правления, которое ввело равенство между людьми и тем самым приблизило тех к природной их сущности.

Макиавелли предлагает в этой главе из ряда вон выходящие рекомендации для тех, кто достиг власти на основе согласия, существующего в республике. Это почти единственный случай, когда Макиавелли честен в своих рассуждениях, но, к несчастью, это для него исключение. Каждый гражданин республики, когда дело касается его свободы, чрезвычайно ревнив, и все, что только может угрожать вольности, тревожит его; он бунтует даже в том случае, если стремление кого-либо к самодержавной власти является не чем иным, как плодом его собственного воображения. В Европе много таких народов, которые, чтобы освободиться, низвергли своих тиранов, но нет ни одного, который, будучи вольным, отдал себя добровольно в рабство.

Многие республики с течением времени все же попали под неограниченную власть, и очевидно, что это для них неизбежно, ибо как можно республике вечно противоборствовать тем, кто постоянно угрожает их свободе? Как можно республике постоянно сопротивляться честолюбию знатных, которое столь свойственно их сердцу? Как долго может следить она за обманом, за тайными кознями соседей и продажным поведением своих граждан, если в конечном счете человеческое корыстолюбие преодолевает все? Как можно ей льстить себя надеждою, что битвы, которые она ведет, завершатся победой? И как можно отвратить те опасные обстоятельства, от которых свобода должна себя оберегать, но которые возникают внезапно и благоприятствуют дерзким и честолюбивым?

Если войска республики будут возглавлять робкие и боязливые полководцы, то они достанутся в добычу своим неприятелям, но если это будут храбрые и отважные мужи, то и в мирное время они будут опасны настолько, насколько во время войны были полезны. Почти все республики из глубины неволи возвысили себя до состояния свободы и почти все затем оказались низвергнуты в рабство. Жители Афин, грозящие своей непокорностью Филиппу Македонскому во времена Демосфена, ползали на коленях перед его сыном Александром, римляне, изгнавшие царей, через несколько сот лет терпеливо сносили бесчеловечие своих императоров. Точно так же и англичане, отрубившие Карлу I голову за то, что он присвоил себе некоторые права, смирили упорство свое под гордой и коварной тиранией своих хранителей[37]. Не эти ли республики добровольно выбрали себе государей? Нет, таковыми оказались отважные мужи, которые с помощью выгодных обстоятельств против воли граждан сделали их подвластными себе. Подобно тому, как люди рождаются, живут некоторое время и наконец умирают либо по причине болезни, либо от старости, республики какое-то время процветают, а затем приходят в упадок – или из-за дерзости одного гражданина, или от оружия неприятеля. Все имеет свой срок; даже и величайшие державы существуют только до некоторого времени. Граждане республики чувствуют, что это время однажды придет, и взирают на каждую могущественную фамилию как на корень той болезни, которая для них смертоносна. Граждан республики, которые пользуются многими свободами, нельзя уговорить, чтобы они приняли государя, хотя это было бы и лучшим выходом для них. Ибо у них всегда готов ответ: «Лучше нам быть подвластными закону, чем своенравию одного человека, ибо законы по сути своей являются правосудием, человек же от природы своей склонен к неправоте и заблуждению. Законы являются вспомогательным средством против болезней наших, которые возникают оттого, что некто желает возвысить над всеми свою волю. Под такой властью и законы могут превратиться в смертоносный яд. Вольность – это благо, которое мы получаем от природы. Но ради чего, спросят республиканцы, должны мы его лишиться? Поскольку достойно наказания восстание против государя, законами утвержденного, достойно наказания также и покушение на свободу республики».

Глава X

О силе государств

С того времени, как Макиавелли написал книгу о науке управления для государей, мир очень изменился. Если бы в наши дни к нам явился тот или иной искусный генерал Людовика XII, то он бы никак не смог понять, каким образом можно вести войну с таким огромным числом солдат, причем это войско как в мирное, так и в военное время всегда находится в готовности[38]. В противоположность этому, в его времена для самых важнейших битв и величайших предприятий достаточно было небольшого количества солдат, которые по окончании битвы возвращались к своим домашним делам. Он нашел бы у нас – вместо тогдашних железных одеяний, копий и других древних орудий – амуницию, ружья со штыками, новый способ расположения лагеря, управления битвой, но в особенности ту науку, которая связана с содержанием войска, которая в основном и нужна для победы над неприятелем. Но не сказал ли бы сам Макиавелли, если бы все это увидел, что Европейские державы имеют совершенно иной вид, что много великих государей прославили ныне своими делами те государства, которые в его времена мало что значили, что власть королей утверждена на основе правил, которые определяют, как государям торговать друг с другом, и что союзом некоторых сильных держав в Европе восстановлено равновесие, и честолюбие других обуздано и сохранено спокойствие мира?

Все вещи способствовали столь повсеместной и общенародной перемене, что многие правила Макиавелли при нынешнем образе правления не могут быть применены. Вникните только в эту главу, особенно в то рассуждение, где я намерен привести некоторые примеры. Макиавелли думает, что государь, обладающий огромными областями, изобилующими деньгами и народом, может собственной своей силой, без всякой помощи союзников, защитить себя от неприятельских нападений.

Но я с ним не согласен и утверждаю, что, как бы ни был силен государь, при этом он не может противостоять многим сильным неприятелям и для него необходимо иметь помощь союзников. Когда даже богатейший и могущественнейший в Европе государь, Людовик XIV, оказался замешанным в наследственную испанскую войну[39] и когда он из-за отсутствия союзников и угроз со стороны многих королей и принцев, готовых притеснить его самого, не мог больше вести эту войну, то разве возможно государю, который слабее его, отважиться на то, чтобы одному устоять без сильных союзников?

Многие говорят, повторяя это без дальнейшего рассуждения, что союзы бесполезны, поскольку обязательства, взятые сторонами, почти никогда не исполняются, и что в наши времена, так же как и в прежние, в этом случае поступают столь же бессовестно. Я отвечаю тем, кто так думает, что нисколько не сомневаюсь в том, что они и в древности, и в новые времена не сыскали бы государей, во всем исполнявших свои обязательства; однако, при всем при том, считаю полезным заключать союзы. Ибо чем больше будет союзников, тем меньше будет неприятелей. Хотя эти союзники ничем тебе и не помогают, однако ты, по крайней мере, можешь их убедить, чтобы они в течение некоторого времени не примыкали ни к какой стороне.

Макиавелли говорит дальше о малых принцах как о малых владетелях, которые по причине обладания небольшими землями никакой армии выставить не в состоянии. Макиавелли утверждает, что им необходимо укреплять свои столичные города, чтобы в случае войны в них можно было скрыться со всем войском. Государи, о которых упоминает автор, при делении людей на владетелей и частных лиц почитаются собственно за двуликих. Они играют роль великих государей только по отношению к своим слугам. По моему мнению, нельзя посоветовать ничего лучшего, чем предложить им ограничить чрезвычайно высокое мнение о своем величии, непомерное почтение к своей древней знатной породе и к своему гербу. С точки зрения разума, они поступили гораздо лучше, если бы, подобно вельможам, имели при себе только один штат слуг, раз и навсегда отбросив те ходули, на которых их предки основывали свою гордыню. Было бы лучше, если бы они, по меньшей мере, содержали при себе только одну стражу, не позволяющую войти в их замок ворам и мошенникам, жаждущим найти там себе пропитание, или если бы они уничтожили все то, что придает их столице вид укрепленного места. Многие из числа малых государей из-за издержек, превышающих их доходы, и из– за жажды, побуждающей их к суетному величию, пришли в упадок. Они, вместо достижения чести своего двора, приуготовили свое собственное падение, иих суетность вела их к оскудению[40]. Меньший сын младшего сына все еще воображал, что представляет своей особой Людовика XIV[41]. Он строил Версали, имел своих наложниц и содержал собственную армию. Один известный принц, отделенный от великого двора, содержит на жалованье небольшой величины войско всех родов, составляющее домашнее воинство великого государя, которое при этом столь малолюдно, что для того, чтобы его рассмотреть, необходимо увеличительное стекло, – дабы каждый род войска можно было отделить от другого. Может быть, его армии и было бы достаточно для представления сражений в театре Вероны[42].

Выше я уже говорил, что малые государи плохо поступят, если станут укреплять свою столицу. Естественная тому причина та, что они играют роль царствующего государя в весьма малом театре. Если они окружены такими же бессильными государями, то имеют повод укреплять свои поселения. Поэтому два фольверка и двести человек солдат для них и их соседей могут сделать то, что мощные крепости исто тысяч войска способны совершить для великих государей.

Но если эти владетели находятся в том же положении, что и французские или английские бароны, либо вельможи другого государства, то я думаю, что их войско и крепости способны скорее уничтожить их, нежели возвысить. Великолепие княжеств во всякое время бывает опасно, если это княжество не имеет достаточной военной силы. Нередко обращается в ничто тот двор, который стремится чрезмерно распространить свое величие. И не один принц был искушен этим печальным опытом.

Если кто содержит нечто вроде армии, вместо того чтобы иметь только небольшую стражу, состоящую из слуг, то это называется не честолюбием, но суетной затеей, которая очень скоро может ввергнуть его в совершенную нищету. Зачем нужны им укрепления? Они не могут подвергнуться осаде со стороны равных себе, поскольку их более сильные соседи тотчас войдут в разбирательство их споров и станут посредниками, в чем первые никак отказать не могут. Следовательно, эти небольшие ссоры можно решить не кровопролитием, но чернилами и перьями.

Но какова польза от таких крепостей? Даже если бы они были в состоянии выдержать против своих неприятелей осаду, которая продолжалась бы столько же, сколько осада Трои, то против армии сильного монарха так долго они устоять не смогли бы. Кроме того, если бы далее последовали великие сражения, тогда уже помимо своей воли они вынуждены были бы присоединиться к той или иной стороне, дабы не быть вконец разоренными. Если же они присоединятся к одной из воюющих сторон, тогда их столичный город будет не чем иным, как местом хранения оружия и продовольствия для того государя, к которому они примкнули.

Что касается описания у Макиавелли немецких имперских городов, то сегодня их положение совсем отлично от того, что было ранее. Ибо одна петарда, а в случае ее отсутствия одно только императорское повеление в состоянии сделать последнего владетелем этих городов. Они все плохо укреплены, многие из них имеют старые каменные стены, на которых изредка видны большие башни, арвы почти все засыпаны землей. Они имеют мало солдат, но и те, которых они содержат, худо обучены; их офицеры по большей части – старые люди, которые более не в состоянии продолжать службу. Некоторые же из числа имперских городов хотя и имеют довольно изрядное количество огнестрельных орудий, однако не могут противиться такому императору, который довольно часто привык заставлять их чувствовать свою слабость. Одним словом, предводительствовать армией, воевать, осаждать и защищать крепости надлежит только великим государям, и те, кто им желает следовать, не имея для этого достаточных сил, подобны тому, кто, подражая грому, создает треск и шум, воображая, что он Юпитер.

Глава XI

О духовных державах

Я не нахожу в древности примеров того, чтобы священники были владетельными принцами. Между всеми народами, о которых мы имеем некоторое представление, только у евреев можно найти владычествующих первосвященников. Нет ничего удивительного в том, что в этом народе, превосходящем все варварские нации суеверием и невежеством, находились и такие, которые, упражняясь в благочестии, присвоили себе заботы, относящиеся к управлению. В противоположность этому, у других народов мы находим, что люди, известные своим благочестием, ни во что другое не вмешивались, кроме того, что должны были делать в соответствии со своим долгом. Они приносили жертвы, получали за то награду и имели особенные преимущества. Они редко давали наставления и никогда не царствовали. В древние времена не было войн на религиозной почве потому, что священники не имели учения, которое бы разделяло народ, а также таких привилегий, которые они могли бы употребить во зло.

Когда Европа после падения римского государства оказалась без верховного главы и разделена была на малые владения, многие епископы сделали себя принцами, а епископ Римский подал им в этом пример. Кажется, что народу под властью этих духовных правителей надлежало бы жить довольно счастливо. Да и избранные принцы, владения которых были столь же малы, как и у духовных правителей, должны были поступать со своими поддаными если не благочестиво, то хотя бы в соответствии с наукой об управлении, то есть милостиво.

Однако известно, что ни одно государство так не изобиловало нищими, как духовные державы. Здесь человеческие бедствия можно было увидеть не только у бродяг, кормящихся милостью правителя и, подобно насекомым, осаждающих всякое государство, но прежде всего у жителей этих стран, отощавших от голода. Поскольку сами духовные принцы были лишены стремления к тем вещам, которые необходимы для человеческой жизни, то тем самым они способствовали злоупотреблениям среди своих подданных.

Нет сомнения, что правила многих духовных форм правления заимствованы из спартанских законов, запрещающих хождение серебра, с той, однако, разницей, что только прелаты удерживали за собой право владения теми деревнями, которые отбирали у собственных подданных. Блаженны нищие, утверждали они, их есть Царство Небесное, и поскольку они очень хотели того, чтобы всякий был блажен, то поэтому и старались сделать каждого нищим.

Ничто не может быть, кажется, поучительнее истории церковных владетелей и наместников Иисуса. В ней мы надеялись найти примеры непорочного и святого нрава, однако вместо этого здесь обнаружилось нечто совсем противоположное, а точнее, всякие постыдные деяния. Нельзя читать жизнеописания пап без того, чтобы их бесчеловечность и вероломство не вызывали омерзения. Вообще, замечено, что чем более их честолюбие стремилось умножить светскую и духовную власть и силу, тем более развивалось их сребролюбие, стремление заполучить достояние подданных для обогащения своих внуков, наложниц и побочных детей. Ежели кто будет далее рассуждать об этом, то ему покажется особенно примечательным, что народ терпеливо сносил угнетение этих принцев, что он мог спокойно взирать на пороки духовных лиц и что от бритой головы терпел все, чего он от главы, увенчанной лаврами, никак терпеть не согласился бы. Однако для того, кто знает, как сильно может воздействовать суеверие и религиозное воодушевление на невежественных людей, в этом нет ничего удивительного. Следует вспомнить, что благочестие еще издавна использовалось для укрепления народной преданности и обуздания упрямого человеческого разума. Известно также и то, что заблуждение может ослепить даже самых разумных людей и ничто не бывает убедительнее той науки, которая для достижения своих целей небо и геенну, Бога и Им проклятых призывает на помощь. Впрочем, справедливо и то, что даже сама вера, наичистейший источник нашего блага, из-за злоупотреблений, достойных всяческого сожаления, бывает началом и основанием нашего зла.

Главная причина этого заключается в том, что духовные государи поздно получали правление и что из-за этого они управляли очень короткий срок, в течение которого обогащали своих наследников. У них редко было желание и время на то, чтобы осуществлять полезные обществу предприятия, и все, что требовало многих трудов, оставалось вне пределов их деятельности. Они считали себя странниками, принимаемыми в чуждом доме. Они сидели на чужом престоле, который не получали от своих предков и не могли передавать его своим наследникам. Они не имели ни склонностей государя, который является отцом своей державы и который трудится для своих потомков, ни образа мыслей республиканца, жертвующего всем своему отечеству, и если кто из них и мыслил так, как следовало отцу народа думать об этом, то умирал раньше, чем мог очистить то поле, которое его предшественники оставили в сорняках и терниях…

История князей церкви по справедливости должна была содержать хоть какое-нибудь упоминание и о добродетели. Тогда было бы ясно, чего в ней искать, а также видно, насколько были испорчены все, кому надлежало жить непорочной жизнью.

Главную причину покорности народа этим принцам Макиавелли видит в проворстве подобных владетелей, которые были и разумны, и злобны одновременно. Что же касается меня, то я считаю, что благочестие весьма способствовало удержанию народа под таким игом. Хотя люди и ненавидели злого папу, однако что касалось его звания, то оно было ими почитаемо, и относящееся к сану почтение переносилось на него самого. Хотя современному римлянину сто раз приходила в голову мысль искать себе другого государя, однако князь церкви имел в своих руках священное оружие, сдерживающее все предприятия подданных. И хотя они несколько раз вызывали против папы возмущения, но в подвластном папской тиаре Риме не было и сотой доли тех мятежей, которые происходили в идолопоклонническом Риме. Вот как меняются человеческие нравы.

Сочинитель делает остроумное замечание относительно могущества римского престола. Он приписывает причину этого решительным поступкам Александра VI, папы, который был наиболее бесчеловечен и честолюбив и который не знал никакого правосудия, кроме своего корыстолюбия.

Если справедливо, что из тех, кто носил папскую тиару, самый злобный наиболее упрочил папское могущество, то какие выводы из этого следует сделать?

Макиавелли заканчивает эту главу похвалой Льву X, честолюбивое и богопротивное поведение которого общеизвестно. Правда, он имел некоторые дарования, но я не знаю, имел ли он добродетели. Макиавелли хвалит в нем эти же свойства. Об этом можно только сказать, что такие князья заслуживают именно таких жизнеописателей, если хвалит он его как изрядного князя, а не за то, что он восстановил науки. Достойно сожаления и то, что Макиавелли хвалит его как мудрого министра.

Макиавелли хвалит Льва X, но не хочет хвалить Людовика XII[43] – отца отечества.

Глава XII

О разнообразном воинстве

Каждая вещь в этом мире отлична от другой, люди также очень сильно отличаются друг от друга. Под характеристиками государства я понимаю его положение, величину, число и образ жизни его жителей, торговлю, обычаи, законы и величину доходов. Эти различия в государственных устройствах бесконечно разнообразны. Подобно тому, как врачи не знают средства, которое бы подходило для всех болезней и всех людей, то равным образом и министры не могут предписать точных правил, которые были бы применимы при любом образе правления. Этим рассуждением я хочу предварить исследование Макиавеллиевого мнения относительно иностранцев и тех, кто находится на жалованье у государства. Сочинитель полностью отвергает их пользу, думая доказать, что этот народ является более опасным для тех держав, которым он служит, нежели полезным. Общеизвестно и опытом подтверждено, что то войско является лучшим, которое состоит из жителей государства. Это можно подтвердить примером храброго сопротивления Леонида под Фермопилами, а также примером чрезвычайного расширения римского и арабского государств.

Это положение Макиавелли приемлемо для всех государств, которые настолько многолюдны, что могут поставить достаточное количество солдат для боя. Я, как и автор «Князя», уверен в том, что чужой народ, принятый на содержание государства, мало способствует его славе и что верность и храбрость природных сынов отечества бывает гораздо сильнее.

Особенно опасно оставлять своих подданных в праздности и делать их бессильными, подобно женщинам, в то время, когда идет война с соседними государствами.

Неоднократно уже подмечено, что государства, воюющие с помощью своих граждан, намного сильнее своих неприятелей, ибо во время такой войны каждый гражданин является воином. В нем просыпается способность сражаться, даже если к этому его не побуждает никакая награда. В этом случае проявляются все человеческие способности, и каждый показывает чудеса проворства и храбрости. Однако при всей правоте сказанного бывают случаи, которые требуют отступления от правила. Если государство не имеет достаточного числа людей, которое необходимо для армии, тогда этот недостаток следует исправить принятием на службу наемников, и каждый, кто имеет желание и склонность, может поступить на военную службу[44]. Преимущество здесь состоит в том, что в этом случае воспитываются люди, способные к военному делу. Хотя состояние государства, вынужденного нанимать солдат, плачевно, однако такой способ создания войска способствует укреплению воинского духа. Мудрый же государь по-другому поддерживает боеспособность своего народа, а именно отправляет войска для помощи своим союзникам, а также часто устраивает марши и смотры.

Но в тех государствах, которым угрожает война и которые не имеют достаточного количества жителей, государям приходится нанимать иностранцев. Однако и здесь можно найти средство избежать тех неприятностей, о которых писал Макиавелли. Для этого следует навести порядок, чтобы исключить у иностранных солдат пороки, которые могут угрожать безопасности государства. Для этого следует смешивать иностранных солдат со своими. С тем, чтобы избежать их неповиновения, приучить их к той же воинской дисциплине, воспитывать в них ежечасно ту же верность и всеми силами стремиться к тому, чтобы иностранные войска не были сильнее своих. Доказательство тому являет один Северный Король, армия которого хотя и состоит из смешанного народа, однако же, при всем том, довольно сильна и страшна[45].

Большая часть европейских армий состоит из своих граждан и находящихся на жалованье иностранцев. Крестьяне и граждане дают определенное количество средств для содержания солдат, которые обязаны их защищать, сами же они не принимают участия в сражениях. Поэтому нанимается в солдаты небольшое количество жителей страны, а именно – ленивцы, склонные больше к праздности, чем к труду, расточители, ожидающие от солдатской службы большой вольности, но малого наказания, своевольные юнцы, не повинующиеся своим родителям, которые из легкомыслия добровольно идут в солдаты. Все они едва ли больше, чем иностранцы, преданы своему государю.

Какое различие между этими солдатами и римлянами, которые овладели всем светом! Люди, которых в наши времена во всех армиях бывает столь много, для римлян были вовсе неизвестны. Эти мужи, воевавшие за свое семейство, за своих домашних богов, за римские гражданские права и за все то, что в их жизни более всего было им любезнее, никак не помышляли о том, чтобы лишиться многих выгод через позорные поступки; ибо что, как не это, может обеспечить безопасность великих европейских государей? В некоторых случаях их народы очень похожи на римлян, и ни один из них перед другим ни в чем не имеет преимущества, исключая только швейцарский народ, который одновременно является гражданином, крестьянином и солдатом. (Но если швейцарцы выходят на сражение, тони один из них не остается в деревне для обработки земли, следовательно, они тем самым причиняют больше вреда себе, чем неприятелю.)

На этом закончим рассуждение об иностранных солдатах, состоящих на жалованье. Что же касается того, каким образом великому государю вести войну, то здесь я с Макиавелли одного мнения.

Каждому сильному государю надлежит командовать своим войском. Его армия должна быть его столицей; к этому обязывают его собственная выгода, долг и честь. Подобно тому, как он поставлен совершать правосудие, равным образом правитель является и защитником своих подданных. Это наиважнейшая часть его деятельности, и поэтому он этого не должен доверять никому, кроме самого себя. Его собственная польза требует, чтобы он находился при своей армии. Ибо если все повеления исходят лично от него, то и их исполнение последует тогда наискорейшим образом.

Его присутствие кладет конец разномыслию между его генералами, которое так же вредно для армии, как и для дела государя. Оно же состоит в том, чтобы обеспечить наилучший порядок снабжения армии всем необходимым, ибо без этого даже сам Цезарь не справился бы со стотысячным войском. Также если государь, будучи при войске, повелевает вступить в бой, то он командует и расположением армии, и ведением боя, внушая своим присутствием бодрость и веру в победу, ибо он, находясь перед строем, подает войску пример.

Однако многие скажут, что не всякий государь родился солдатом ичто многие из них не имеют необходимых для ведения сражения разума, опыта и отваги. Я сам признаю это. Ноне находятся ли при армии искусные генералы? От государя требуется только следование их советам, и война при всем том всегда будет вестись лучше, чем если бы генерал подчинялся указаниям отсутствующего на поле боя военного совета, не имеющего возможности рассуждать о ходе сражения, – а ведь это и самого искусного стратега делает неспособным доказать свое умение.

Глава XIII

О вспомогательном войске

Макиавелли весьма много говорит, утверждая, что разумному государю лучше быть побежденным со своим народом, нежели победить с помощью чужого.

Мне кажется, что человек, подвергающийся опасности утонуть, мало станет обращать внимания на то, если бы кто ему сказал, что непристойно поручать спасение своей жизни кому-то другому; следовательно, лучше ему утонуть, нежели схватиться за канат, которой подают для спасения. Если рассмотреть это правило Макиавелли, то оно способно внушить государям довольно сильный страх. Однако обеспокоенность государей по поводу генералов или вспомогательного войска всегда была очень вредна. Из-за этого множество побед было упущено, да и само усердие здесь вредило государям больше, чем неприятели. Действительно, Макиавелли всеми силами старался внушить государям подобные опасения. Он хочет, чтобы они не доверяли своему народу, а следовательно, и своим генералам и вспомогательному войску. Эта недоверчивость очень часто была причиной многих несчастий, и не один государь потерпел поражение, поскольку не пожелал делиться со своими союзниками.

Правда, государь не должен воевать только с одним вспомогательным войском, но по большей части ему надлежит быть в состоянии оказывать такую же помощь, которую он получает от других государей. Это правило звучит следующим образом: «Ты должен находиться в таком состоянии, чтоб ни союзника, ни врага своего не имел причины бояться». Но если кто единожды вошел уже с кем в союз, то его следует хранить с верностью. Сколько времени Англия и Голландия были в союзе против Людовика XIV, столько же времени они были победителями, и ни Евгений[46], ни Мальборо[47] не смели восстать против них. Но как только Англия отступилась от союзников, сразу укрепился Людовик[48]. Государи, не имеющие нужды в смешанном и вспомогательном войске, очень хорошо поступят, если исключат их из своей армии, но поскольку в Европе очень мало таких государей, то я думаю, что они вынуждены будут мириться с вспомогательным войском до тех пор, пока населения их страны не будет достаточно для создания собственной армии.

Макиавелли говорит только о малых государях, но и в их отношении его сведения незначительны. Он не в состоянии сказать ничего важного и справедливого, поскольку он нечестный человек.

Кто воюет с помощью чуждого народа, тот слабый государь, но если он воюет вместе со своим и иностранными народами, тогда он бывает очень силен.

Когда же три Северных государя[49] отобрали у Карла XII его немецкие земли, это предприятие было осуществлено с помощью разных народов и их союзников, да и во время войны, предпринятой Францией по поводу польского наследства в 1734 году, она опиралась, со своей стороны, на испанцев и савойцев.

Но что остается сказать Макиавелли при столь многих примерах? Он не захотел растолковать приведенную им аллегорию, связанную с библейской историей о Сауловом оружии и о Давиде[50].

Сравнение не может быть доказательством. Я согласен с тем, что вспомогательное войско иногда бывает для государя обременительно, ноя спрашиваю, не стоит ли с охотой принять эту тяжесть, если можно выиграть при этом города и области?

Говоря о вспомогательном войске, Макиавелли также упоминает и о швейцарцах, состоящих на французской службе. Бесспорно, что французы с их помощью выиграли многие битвы, и если бы Франция отказала швейцарцам и немцам, состоящим унее на службе, то войска ее из-за этого могли бы оказаться приведенными в негодность.

Однако достаточно говорить об этих заблуждениях Макиавелли. Теперь я намерен исследовать заблуждения, связанные с его учением о нравах. Примеры, о которых говорит Макиавелли государям, таковы, что не только здравый рассудок, но и здравую науку об управлении они вводят в заблуждение. Он вспоминает Гиерона, который решил, что равным образом опасно и иметь вспомогательное войско, и отказывать ему от службы, и поэтому повелел изрубить наемников в куски. Ведь такого рода дела бывают противны всякому, читающему о них в различных историях. И всякий почувствует великое негодование и омерзение, если увидит эти примеры в книге, предназначенной в наставление государям.

Однако, что касается государей, которым Провидение определило управлять человеческими судьбами, то это омерзение свойственно им в меньшей степени – по мере того, как они перестают его бояться. Поэтому тем, кому предначертано управлять человеческими судьбами, надлежит искоренять злоупотребление неограниченной властью. В Европе мало таких государей, которых бы не возмущало злодеяние Гиерона Сиракузского, поскольку им вспомогательное войско не опасно, так как собственных солдат уних больше.

Я не считаю, что описание этих древних времен является подлинным, но если справедливо то, что они повествуют о Гиероне II Сиракузском, тоя бы никому не советовал следовать этому примеру. Говорят о нем, что он во время сражения против мамертинцев разделил армию свою на две части, из которых одна состояла из вспомогательного войска, а другая – из жителей государства. Первых он позволил уничтожить всех до одного, чтобы одержать победу с помощью других. Если бы император Леопольд в войну 1701 года таким же образом принес в жертву англичан, то было ли бы это безопасным средством победить Францию? Мне кажется, что это было бы бесчеловечно или было бы чрезвычайно опасной глупостью, как если бы отрубить себе левую руку, чтобы удобнее было сразиться правой.

Глава XIV

Следует ли государю помышлять только о войне. Отвлечение, связанное с рассуждением об охоте

Всем людям, состоящим на военной службе, свойственна педантичность, имеющая основание в избыточном рвении. Каждый солдат становится педантом, если он почти все внимание уделяет мелочам. Если же он превозносит это свое рвение, то он уподобляется Дон Кихоту. Макиавелли своим энтузиазмом подвергает своего государя опасности стать посмешищем в глазах света. Уделяя чересчур большое внимание военному делу, он требует, чтобы государь был только солдатом. Таким образом он превращает того в Дон Кихота, воображение которого наполнено одними только ратными подвигами, крепостями, укреплениями, атаками, линиями и нападениями. Государь исполняет свой долг лишь наполовину, если он помышляет только об одной войне. Несправедливо суждение, что государю никем другим не надлежит быть, кроме как солдатом. В первой главе я упомянул, что государи являются судьями, что генералами они становятся под воздействием обстоятельств. Что же касается государя Макиавелли, то он напоминает мне богов Гомера, которые никогда не изображаются справедливыми. О них всегда повествуют как о сильных и могущественных. Макиавелли, ничего не зная о началах правосудия, являет нам только насилие и корыстолюбие, забавляя нас одними лишь низкими идеями, и его ограниченный разум способен понять только те вещи, которые связаны с наукой управления, приемлемой малыми государями. Лодовико Сфорца, например, имел причину думать об одной только войне потому, что он у других все отнимал беззаконно.

Макиавелли, который в иных местах своего произведения демонстрирует силу своего пера, здесь выглядит очень слабым автором. Каких доводов он только не использует для восхваления охоты! Он думает, что государи таким образом могут узнать многое об управлении своим государством. Итак, если бы французский король или другой какой государь захотел узнать свои земли, то ему надлежало бы все время заниматься охотой.

Я прошу позволения у читателя сделать некоторое отступление, чтобы обстоятельнее поговорить об этом предмете, потому что это увеселение повсеместно в почете у дворян и королей, а особенно в Германии. В связи с этим мне кажется, что данная тема заслуживает того, чтобы ее обсудить более подробно.

Охота относится к тому типу увеселений, которые, приводя тело в движение, не исправляют человеческого разума. Она воспламеняет жадность при преследовании зверя и доставляет бесчеловечное удовольствие при его умерщвлении, оставляя при этом дух диким и непросвещенным. На это охотники мне возразят, что я, мол, слишком строго взираю на их увеселения и сужу о них подобно ораторам, которые, проповедуя на кафедрах, стремятся к тому, чтобы избежать противоречий, и все выводы, к которым они таким образом приходят, почитают за истину. Однако я не намерен им уподобляться и постараюсь использовать только те доводы, которые сами охотники приводят в пользу этого занятия.

Во-первых, они говорят, что охота самое благородное и самое древнее из развлечений смертных, что и патриархи, и величайшие мужи были охотниками и что во время охоты люди совершают над зверем то, чего удостоился от Бога по праву еще наш прародитель Адам.

Однако не все то считается благом, что берет свое начало в древности, ат ем более то, что способствует возвышению человека сверх меры. Но что великие мужи всегда и везде занимались охотой, с тем я согласен. Они имели свои пороки и слабости. Мы намерены следовать им только в том, что они оставили после себя важного, но никак не в том, в чем отразились их слабости. Впрочем, то, что патриархи упражнялись в охоте, также истинно. Однако истинно и то, что они женились на своих сестрах и что в их времена было весьма распространено многоженство. Следует сделать особое примечание о тех, кто целенаправленно упражняется в охотничьем искусстве. Времена, в которые жили патриархи, были нелепы и безрассудны, и люди, пребывающие в праздности, не зная, чем заняться, проводили все свое время на охоте. Против этого опять мне возразят, что охота является благороднейшим занятием, поскольку легендарные герои также были охотниками. Против этого возразить нечего, однако я говорю не об охоте в целом, но о неумеренном увлечении ею, ибо то, что нас сегодня только увеселяет, в древности было жизненной необходимостью.

Наши предки, не зная, чем им заняться, проводили все время на охоте, они тратили многие часы, гоняясь в лесах за дикими зверьми, поскольку не имели ни разума, ни способности проводить это время в разумной дружеской беседе. Но я спрашиваю, если приведено сто примеров, то какому из них следовать? Следует ли при современном образе жизни брать пример с более суровых времен и обычаев, не будет ли лучше сделать просвещенные времена примером для последующих поколений? Я не намерен исследовать вопрос, получил ли Адам владычество над зверьми или нет; но только знаю, что мы гораздо бесчеловечнее и хищнее самих зверей и что мы это мнимое над ними владычество осуществляем весьма жестоко. Если мы чем и превосходим животных, на которых охотимся, то это наш разум. Но люди, которые полностью предались охоте, часто забивают себе голову историями о лошадях, собаках и разного рода зверях. Они иногда бывают такими грубиянами, что следует опасаться, как бы они подобным образом и по отношению к людям не проявили бесчеловечность, раз они проявляют ее по отношению к зверям. Ведь от этого они могут приобрести привычку безжалостно мучить зверей и не иметь никакого сострадания к человеческим мукам.

Прилично ли такое удовольствие благородному сердцу? И достойно ли оно мыслящего существа, каковым является человек?

Против этого охотники, опять же, могут возразить, что охота полезна для здоровья. Мы видим из опыта, что те, кто увлекается охотой, доживают до глубокой старости, что такое невинное увлечение, как охота, приличествует господам, поскольку охота прогоняет печаль и являет собой некое подобие битвы. Я далек от того, чтобы отвергать это занятие как способ закалить свое тело, однако следует заметить, что при избыточных занятиях такого рода говорят о невоздержанности. Ни один князь не жил больше кардинала де Флери[51] и нынешнего папы[52], однако оба не были охотниками. Прилично ли нам это времяпрепровождение, если оно ничего не обещает, кроме долгой жизни? Дольше всего живут монахи. Но стоит ли только из-за этого идти в монастырь?

Какой смысл от бесполезно прожитой жизни, даже если по продолжительности она сравнима с жизнью пророка Мафусаила? Мне кажется, что чем больше человек мыслит, чем больше он совершает полезных дел, тем дольше живет он на свете.

Я согласен с тем, что охота представляет собой великолепное зрелище, а всему великолепному самое место при дворах государей, но государь может и иными способами доказывать свое великолепие. Более того, охота – это занятие, которое менее всего приличествует государям, поскольку их величие составляют дела, которые совершаются на благо подданных.

Если количество зверей умножилось и они портят поля земледельцев, то легко можно было бы поручить егерям, чтобы они истребили их за деньги. Что же касается монархов, то им ни в чем более не следует упражняться, кроме управления государством, которое заключается в том, чтобы иметь сведения о своей стране и применять знания на благо своего народа. Их обязанность состоит в том, чтобы учиться правильно мыслить и разумно вести свои дела.

Кроме того, следует отметить, что охота не способствует и воспитанию великих полководцев: Густав Адольф, Тюренн[53], Мальборо и принц Евгений, которые были славными мужами и военачальниками, не являлись охотниками. То же самое можно сказать и о Цезаре, Александре и Сципионе.

Гораздо основательнее и разумнее упражнять свой разум в военной науке, рассуждая о расположении дорог, местностей, нежели думать о тетеревах, гончих собаках, оленях и прочих зверях.

Один великий князь, предпринявший свой второй поход в Венгрию, заблудившись на охоте, едва избежал опасности попасть в плен к туркам. Поэтому следует запретить заниматься охотой в военное время, поскольку это занятие способствует многим беспорядкам, когда армия находится на марше.

Таким образом, я заключаю, что государям простительно упражняться в охоте тогда, когда они делают это для отвлечения от злых и печальных мыслей. Я, говоря об этом, ни в коем случае не запрещаю находить в охоте некое развлечение, однако попечение государством, приведение его в цветущее состояние, его защита, а также возможность видеть плоды своей деятельности, вне всякого сомнения, являются величайшим удовольствием. Следовательно, несчастен тот, кто находит удовлетворение в ином.

Глава XV

Причина, по которой людей, особенно же государей, либо хвалят, либо ругают

Живописцы и историки в описании натуры сходны между собою: первые изображают черты лица и внешний вид людей, а другие – их свойства и действия.

Некоторые из живописцев ничего другого не писали, кроме чудовищ и бесов. Макиавелли – живописец такого же рода. Он представляет мир Геенною, а всех людей – бесами. Можно сказать, что сей министр вознамерился оклеветать весь род человеческий из ненависти к нему и замыслил упразднить добродетель, дабы и все жители земного шара могли быть ему подобны.

Макиавелли представляет, что вовсе невозможно быть добрым человеком в столь злом и испорченном мире, если не желаешь быть умерщвленным; но я подтверждаю, что если не желаешь пропасть, то должно быть разумным и добродетельным, тогда тебя даже самые злые души бояться и почитать станут.

Люди вообще, а особенно государи, обыкновенно не бывают совсем благими или совсем злыми; добрые и посредственные одинаково согласятся поддерживать сильного, справедливого и способного государя. Я желал бы охотнее побеждать тирана, нежели милостивого государя, то есть более Людовика XI, чем Людовика XII, более Домициана, нежели Траяна. Ибо доброму государю все служат с усердием; напротив, подданные тирана перейдут на мою сторону. Дозволь только мне с десятью тысячами человек войска пойти на Италию против Александра VI – половина Италии перейдет на мою сторону; но вели мне с сорока тысячами человек войска идти войною против Иннокентия XI, как вся Италия к моему восстанет падению.

Никогда не было того, чтобы разумный английский король был низвержен с престола многочисленною армией. Все злые государи, хотя и имели своих наперсников, обязанных поддерживать их корону, однако при всем том не более как с пятью тысячами пеших солдат войну с ним начинали.

Поэтому не будь зол со злыми, но будь, вопреки им, добродетелен и неустрашим; тогда ты свой народ, равно как и самого себя, сделаешь добродетельным; соседи твои во всем будут тебе последователями, злые же к тебе почувствуют страх.

Глава XVI

О щедрости и экономии государя

Пифидий и Алкаменид, два славнейших ваятеля, высекли из камня каждый свою статую Минервы, одну из которых афиняне решили поставить на воздвигнутом постаменте. Эти статуи были выставлены публично, и Алкаменидова снискала похвалы, о другой же было сказано, что она нехороша. Пифидий, не опровергая народного заблуждения, просил, чтобы афиняне поставили их вместе. Те сделали это, и статуя Пифидия стала выглядеть лучше изваяния соперника. Скульптор приписал это счастливое обстоятельство своему умению определять размеры предметов на расстоянии. Ту же пропорциональность необходимо соблюдать и в науке управления. Различие мест создает различие в правилах; если бы кто-нибудь желал употреблять только одни правила, он сам был бы причиной того, что они в некоторых случаях оказались бы ложными. Ибо, что подходит для великого королевства, в малом государстве может принести вред.

Равно и щедроты, проистекающие от изобилия и распространяющиеся по всем частям государства, приводят великую страну в цветущее состояние, поддерживают ее и умножают нужды богатых людей, чтобы тем самым обеспечить убогим работу и пропитание.

Если бы неосторожный министр пришел к мысли прекратить такое расходование средств в великом государстве, то из-за этого оно стало бы слабым и бессильным. В противоположность этому, подобный расход средств угрожал бы падением малому государству; деньги, выходящие в большом количестве из казны и не возвращающиеся в нее, принесли бы нежному государственному телу недуг и затем уничтожили его. Поэтому каждый министр должен взять за правило не смешивать малые государства с большими. Однако Макиавелли, рассуждая об этом, допустил грубые ошибки.

Первая его ошибка состоит в том, что слово «щедрость» он употребляет в неопределенном смысле. Он не отличает щедрости от расточительства. Государь, говорит он, должен быть скуп, если намерен совершить нечто важное, но я, напротив, утверждаю, что ему в этом случае стоит проявлять больше щедрости, и это соответствует действительности.

Я не знаю ни одного героя, который, в самом деле, не был бы таковым. Скупость означает, что ты говоришь своим подданным: «Не ожидай от меня ничего, я твои заслуги всегда буду вознаграждать плохо». Это означает не что иное, как упразднить побуждение, которое каждому подданному свойственно от природы, а именно – верно служить своему государю.

Без сомнения, никому, кроме экономного хозяина, нельзя быть щедрым. Только тот, кто разумно управляет своим имуществом, может творить добро другим.

Известно, что большие издержки французского короля Франциска I[54] стали причиной его несчастья. Этот король был не щедр, но расточителен; когда же его состояние стало незначительным, он стал настолько скуп, что деньги, предназначенные на расходы двора, прятал. Однако не следует иметь сокровищ, которые лежат без всякого обращения.

Если кто ничего больше не умеет, кроме накопления денег и закапывания их в землю, то, кто бы он ни был – частное лицо или король, – он ведет себя глупо. Двор Медичи только потому стал господствовать над Флоренцией, что великий Козимо[55], отец отечества, хотя и был купцом, был при этом весьма способен и щедр. Что касается скупого, то дух его ничтожен; и я думаю, что кардинал фон Нец прав, когда говорит, что в великих предприятиях не следует жалеть денег. Государь должен управлять так, чтобы, когда нужно, иметь много денег. С их помощью он развивает торговлю и поддерживает труды своих подданных, если в состоянии им помочь, что возбуждает к нему любовь и почтение.

Макиавелли говорит, что щедрость делает государя достойным презрения. Так надлежит говорить только грабителю, но пристало ли это говорить тому, кто собирается давать монархам наставления?

Государь подобен небу, которое каждый день проливает и дождь, и росу и делает неисчерпаемым своим запасом землю плодоносной.

Глава XVII

О жестокости и милосердии, и лучше ли быть жестоким, чем любимым государем?

Самое драгоценное сокровище, которое доверено государю, – это жизнь его подданных. Его долг дает ему власть либо приговорить преступника к смерти, либо помиловать его.

Благой государь сам признает эту власть над жизнью своих подданных тяжелой ношей. Он знает, что те, кого он осуждает на смерть, такие же люди, как и он сам. Он, подобно человеку, который позволяет отнять у себя неизлечимо больную часть тела, знает, что это необходимо сделать, дабы сохранить все остальное здоровым, невзирая на то что все части тела ему одинаково дороги.

Макиавелли почитает эти столь важные для государя вещи за ничто, жизнь человеческая у него ничего не значит; корыстолюбие, которому он поклоняется как богу, подавляет у него все остальные чувства. Он предпочитает бесчеловечность милосердию. Тем, кто восходит на престол, он больше, чем остальным людям, советует быть бесчеловечными.

Многие палачи, которые возвели героев Макиавелли на престол, ревностнее всего их поддерживают. Такие слуги для Цезаря Борджиа являлись защитой от возмездия за те злодеяния, которые он совершил. Макиавелли вовсе не к месту приводит стихи Вергилия, которые он влагает в уста Дидоне. Вергилий заставляет говорить Дидону[56] то, что иной поэт в сходных обстоятельствах заставляет говорить Иокасту в «Эдипе»[57]. Изречения этих героев вполне соответствуют их характеру, однако ни Дидону, ни Иокасту не стоит приводить в пример в той книге, которая повествует об управлении, но следует говорить о людях искусных и добродетельных.

Этот министр больше всего хвалит строгость по отношению к солдатам. Противопоставляя кротость Сципиона суровости Ганнибала, он предпочитает карфагенянина римлянину, заключая из этого, что жестокость является основанием порядка и воинской дисциплины.

Я согласен с тем, что в армии без строгости никакого порядка соблюсти нельзя, ибо как еще можно распутных, диких, злобных, боязливых и безрассудных людей содержать в послушании и порядке, если их не удерживать страхом наказания? Единственно, чего я хочу потребовать от Макиавелли в этих делах, так это умеренности. Если кротость располагает добронравного мужа к благости, то не меньше этого побуждает премудрость к кротости, и он в этом случае подобен искусному кормчему, который приводит в порядок корабль не ранее того, как это ему понадобится. В некоторых случаях требуется быть строгим, однако не стоит никогда быть жестоким, и я предпочитаю, чтобы солдаты во время сражения больше любили государя, чем боялись его.

Макиавелли неистощим в своих фантазиях, и я приступаю теперь к наивреднейшему из его положений. Государь, говорит он, при страхе подданных своих более удачлив в войне, нежели при их любви, поскольку многие из людей склонны к неблагодарности, измене, притворству, к подлым делам и скупости. Любовь бессильна перед злостью. Под страхом наказания подданные гораздо лучше будут соблюдать свой долг.

Я не опровергаю того, что люди неблагодарны, и не оспариваю также и того, что строгость в определенных случаях бывает полезна. С помощью страха порой можно многое сделать, ноя все же утверждаю, что государь, имеющий целью возбудить страх по отношению к себе, будет властвовать над несчастными рабами. От таких подданных никаких великих дел ожидать нельзя. Все, что делается из страха и неуверенности, всегда несет на себе след своего происхождения. Государь, способный возбудить к себе любовь, будет управлять сердцами своих подданных, ибо они сами находят свою собственную пользу в том, что он их господин. Да и в древности можно найти примеры превосходных дел, которые осуществлены были из любви и верности; ноя скажу еще, что склонность к возмущениям в наши времена развита гораздо меньше, чем в прежние.

Нет ни одной такой державы, где бы государь, хотя бы в малом, не опасался своего народа – кроме разве Англии, однако же и здесь король может ничего не бояться, если он сам не будет причиной этих возмущений. Поэтому я заключаю, что жестокий государь скорее, чем милостивый, подвергает себя опасности быть преданным, поскольку бесчеловечность переносить тяжело и подданные скоро от этого устают, благость же всегда является достойной любви.

Поэтому желательно, чтобы ради блага мира все государи были милостивы, однако не следует им также быть сверх меры кроткими, дабы их благость всегда оставалась добродетелью и никогда не была слабостью.

Глава XVIII

Как следует государю хранить данное им слово?

Учитель тиранов отваживается защищать притворство, с помощью которого государи якобы могут обманывать свет. Это то, что я в первую очередь собираюсь оспорить.

Известно, как далеко простирается людское любопытство – это зверь, который все видит, все слышит и склонен преувеличивать все, что ему известно. Если автор рассуждает здесь о поведении частных лиц, то это он делает для своего увеселения, и, напротив, если он рассматривает характер государей, то это он делает для своей собственной пользы. Государи гораздо больше частных лиц поддаются влиянию различных идей. Они в некотором отношении подобны звездам. Как звезды исследуются астрономами с помощью различных приборов, так и государи изучаются своими придворными. Поэтому им не удается скрыть свои пороки – ведь и солнце не может скрыть своих пятен!

Пусть маска притворства скрывает истинную природу государя – он не может носить ее постоянно. И коли он, хотя бы на минуту, снимет ее с себя, то уже и этого достаточно, чтобы удовлетворить человеческое любопытство.

Таким образом, для государя нет смысла скрывать свои поступки и намерения под маской притворства. Ибо никогда о человеке не судят по его словам, но всегда сравнивают его речи и действия, и после такого сравнения обман и притворство, как правило, становятся явными. Следовательно, для государя лучше всего оставаться самим собой.

Сикст V, Филипп II[58] и Кромвель во всем свете признаны смелыми людьми, которые, однако, никогда не были добродетельными. Но как бы ни был государь дерзновенен и как бы ни соблюдал правила Макиавелли, однако он своим злодеяниям никогда не сможет придать характера добродетели.

Макиавелли не лучше рассуждает о тех побудительных причинах, которые подвигают государя на обман и коварство. Остроумная, но ложная ссылка на кентавра не может ничего доказать, ибо если кентавр наполовину человек, наполовину конь, то разве из этого следует, что государи должны быть коварны и неукротимы? Поистине, чтобы обучать злодеяниям, скорее следует иметь сильное желание делать это, нежели руководствоваться разумными доводами.

Теперь я хочу рассмотреть заключение, которое, на мой взгляд, является абсолютно неверным. Макиавелли говорит среди прочего, что государю следует иметь свойства льва и лисицы: свойства льва для обуздания волков, а лисицы для того, чтоб быть коварным. Из этого делается вывод, что государю не обязательно выполнять свои обещания, поскольку среди людей встречаются и львы, и лисицы.

Впрочем, если бы кто посмотрел на заблуждения Макиавелли с точки зрения здравого смысла, то тезис флорентийца приобрел бы следующий вид: жизнь подобна игре, причем бывают честные игроки, но есть и обманщики. Итак, если государь, играющий с последними, не желает быть обманутым, то он должен знать, каким образом осуществляется обман: не для того чтобы самому обманывать, но чтобы его не могли обмануть другие.

Теперь приступим к другому несправедливому заключению нашего политического наставника. Поелику все люди, говорит он, злобны и все время нарушают свои обещания, то и государь не обязан держать своего слова. Здесь, во– первых, кроется противоречие; ибо автор вскоре после этого говорит: если человек может притвориться, то он в любое время может обмануть простаков, которые позволяют себя обманывать. Как можно это согласовать? Если все люди злобные, то как среди них отыскать такие простые души, которые можно обмануть?

Кроме этого, вовсе несправедливо и то, что свет состоит только из злобных людей. Надо быть действительно непорядочным человеком, чтобы не увидеть того, что во всех странах можно найти много добропорядочных лиц и что, сильнейший среди остальных, двор не является ни добрым, ни злым. Таким образом, на чем основывается отвратительное учение, которое создал Макиавелли?

Но даже если мы согласимся с ним, что люди злобны по природе, из этого не следует, что мы последуем этому примеру. Картуш похищает, разбойничает и убивает, и я из этого делаю заключение, что Картуш злой человек, однако это не значит, что в своем поведении я должен следовать такому примеру. Если бы, говаривал Карл Мудрый[59], не было в мире ни чести, ни добродетели, то государям их следовало бы ввести.

Итак, когда автор продемонстрировал необходимость в злодеяниях, он желает склонить к ним своих учеников, убеждая их в том, что знающий науку притворства способен обманывать простодушных. Это означает, что если твой сосед прост, а ты имеешь разум, то ты должен его обманывать только потому, что он простодушен. Вот заключения, которые учеников Макиавелли привели на виселицы и колеса!

Наставнику в науке управления мало того, что он в ходе своего рассуждения доказал, что злодеяния осуществлять удобнее, чем добрые дела, он старается еще показать и то, сколь многих людей сделала счастливыми недоверчивость. Жаль только, что Цезарь Борджиа, как герой Макиавелли, был очень несчастлив, поэтому, видимо, автор о нем и не упоминает. Для доказательства этой мысли ему нужен пример, но где ему взять его, как не из истории злых пап, Нерона и тому подобных деятелей.

Он удостоверяет нас, что Александр VI, один из коварнейших и зловреднейших людей, был в свое время счастлив потому, что знал в совершенстве слабости легковерных людей.

Однако я попытаюсь доказать, что не легковерие людей было причиной того, что предприятия этого папы оказывались удачными. Ссора французского и испанского честолюбия, несогласие и ненависть итальянских дворов и слабость Людовика XII более всего были тому причиной.

Поэтому коварство и в политике может принести зло, – если слишком на него рассчитывать. В качестве примера возьмем одного великого министра, а именно дона Людовика фон Гаро. Он говорил о кардинале Мазарини, что тот подвержен великому политическому пороку потому, что всегда был обманщиком. Мазарини хотел посвятить Фабера в недостойный заговор, на что маршал Фабер ответствовал ему: «Ваша Светлость! Позвольте мне не участвовать в обмане герцога Савойского, тем более что выгода от этого невелика. Все знают, что я честный человек, приберегите же мою честность до того времени, когда она сослужит отечеству достойную службу».

Я не говорю здесь о честности или добродетели, поскольку размышляю только о пользе государей, но подтверждаю, что когда они обманывают, то следуют негодной политической науке. Они обманут только один раз, но навсегда лишатся доверия у других монархов.

Иногда случается, что государи причину своих поступков обосновывают манифестом, после чего поступают вопреки этому документу. Такого рода дела значительно заметнее для нас, ибо чем скорее последует противоречие, то тем оно приметнее. Римская церковь, во избежание такого рода противоречий, при обсуждении кандидатур тех, кого она причисляет к лику святых, поступает весьма разумно, когда делает это лишь по прошествии ста лет после их кончины, то есть к тому времени, когда исчезает память об их слабостях. Свидетелей их жизни, которые могли бы возразить против этого, уже не существует, и, следовательно, ничто уже не может препятствовать их причислению к лику святых.

Впрочем, я сам признаю, что хотя и бывает иногда необходимость нарушить заключенные государем союзы и договоры, однако ему следует отказываться от этого честным образом, уведомляя о своем решении союзников. Следовательно, поступать так надлежит только в крайнем случае, когда этого требуют благоденствие народа и чрезвычайная необходимость.

Я намерен эту главу заключить еще одним рассуждением. Следует отметить то, что усугубляет это восхваление злодеяний у Макиавелли. Он желает, чтобы неверный государь свою неверность увенчал лицемерием, думая, что подданные будут более тронуты лицемерной добродетелью, нежели огорчены злыми поступками. Много есть таких, которые согласятся с Макиавелли, но я, со своей стороны, утверждаю, что к заблуждениям человеческого разума следует относиться терпимо, если они не влекут за собой порчу души, и народ скорее возлюбит сомневающегося государя, который является честным человеком, нежели благочестивого, но злобного, который всегда во зло им поступает, ибо не мысли государевы, но действия его делают людей счастливыми.

Глава XIX

Что следует делать, чтобы не быть презренным и ненавидимым

Неистовство, заставляющее философов выдумывать разные учебные системы, свойственно также и наставникам в политической науке. Макиавелли больше, чем другие, заражен этой язвой. Он стремится доказать, что государь должен быть злым обманщиком, вот правила его благочестия! Макиавелли сочетает в себе всю злость тех чудовищ, которых победил Геркулес, но он не имеет их силы, и поэтому нет нужды в Геркулесовой булаве, чтобы его умертвить, ибо что может быть для государя естественнее и пристойнее правосудия и благочестия? Я не думаю, чтобы это нужно было доказывать различными доводами. Этот учитель сам будет посрамлен, если решится доказывать противоположное. Ибо если он полагает, что государь, уже утвердивший себя на престоле, должен быть свирепым, обманщиком и изменником, то он сам стремится сделать его злонравным, и если государю, желающему вступить на престол, он хочет приписать все эти злодеяния, чтобы с их помощью утвердить свои беззаконные завоевания, то сочинитель дает ему такие советы, которые могут настроить против него всех государей и всех республиканцев. Ибо как можно частному лицу иным способом достигнуть престола или захватить власть в какой– либо республике, как не лишением земель царствующего государя? Однако об этом европейские правители даже и слышать не желают. Если бы Макиавелли написал сочинение для воров, то и сей труд не был бы позорнее его «Князя».

Впрочем, я еще должен обратить внимание на некоторые ложные заключения, которые встречаются в данной главе. Макиавелли подтверждает, что государя ненавистным делает то, что он несправедливо завладевает имуществом подданных либо нарушает целомудрие их жен. Правда, хотя корыстолюбивый, несправедливый, наглый и свирепый государь и бывает ненавистен, однако в любовных делах обстоятельства совсем иные. Ибо пусть Юлий Цезарь, названный в Риме мужем всех жен и женою всех мужей, а также Людовик XIV и польский король Август весьма любили женский пол, однако из-за этого они не были ненавистны своему народу. Цезарь был умерщвлен сторонниками римской свободы, вонзившими в его грудь кинжалы не потому, что он был страстный любовник, но потому, что он насильно присвоил себе господство.

Может быть, кто-нибудь, подтверждая мнение Макиавелли, возразит мне, что царей изгнали из Рима после того, как было нарушено целомудрие Лукреции. Но я отвечу на это, что не любовь молодого Тарквиния к Лукреции, но насильное принуждение к любви было причиной возмущения римлян[60]. Этот поступок возбудил в сердцах народа возмущение, напомнившее о прежних злодеяниях Тарквиния, и они решили отомстить за все, а не только за Лукрецию.

Я не оправдываю поведения некоторых государей в любовных делах, но хочу сказать, что эти поступки не делают государей ненавистными народу. При добронравных государях любовь считается простительной слабостью, если она не сопровождается неправедными действиями. Можно упражняться в любовных делах так, как Людовик XIV, английский король Карл II и польский король Август, но не так, чтоб изнасиловать Лукрецию, убить Поппею и свести со света Урия (как Тарквиний, Нерон и Давид).

В этом заключается настоящее противоречие. Наставник политиков желает, чтобы государь для защиты от тайных заговоров возбуждал к себе любовь своих подданных, в семнадцатой же главе он говорит, что государю больше надлежит возбуждать в подданных страх, ибо тогда он полагался бы на то, что находится в его власти, с народной же любовью дело обстоит иначе. Итак, какое из этих мнений более справедливо? Он говорит подобно оракулу, словеса которого можно толковать произвольно, однако настоящее изречение оракула, если сказать правду, является речью обманщика.

Вообще, я должен заметить еще и то, что заговоры и тайные убийства ныне почти прекратились. С этой стороны, государи находятся в безопасности, поскольку это злодеяние очень древнее и ныне в нем нет необходимости. По крайней мере, подобное гнусное преступление может быть совершено только безродными бродягами.

Из числа необычных вещей, связанных с заговорами, Макиавелли высказывает одну заслуживающую внимания мысль, которая, однако, в его устах звучит зловеще. Заговорщик, говорит он, опасается страха наказания, короли же защищены или величием государства, или достоинством своего величия.

Мне кажется, что автору политической науки не пристало говорить о законах, если он больше привык вести речь о корыстолюбии, свирепости, неограниченной власти и беззаконных завоеваниях. Он уподобляется протестантам, которые используют те же доводы для опровержения папизма, что и паписты для его защиты.

Таким образом, Макиавелли дает совет государям, чтобы они стремились приобрести народную любовь и для этого искали расположения и у знати, и у народа. Он справедливо говорит о том, что поступки, могущие возбудить ненависть обоих сословий, необходимо поручать другим и для этого учредить судей, решающих споры между знатью и народом, примером чему является французское правление. Этот ревностный друг неограниченного господства и законно присвоенной власти восхваляет те привилегии, которыми в его время пользовались члены французского парламента[61]. Но я подтверждаю, где можно найти такой образ правления, мудрость которого в наши времена должно поставить в пример. Не порицая других, это следует сказать и об английском государственном строе. Там парламент является судьей между народом и королем, и король имеет власть учреждать благое, противное же ему делать воспрещается.

Макиавелли далее пускается в пространные рассуждения, связанные с жизнью римских императоров – от Марка Аврелия до обоих Гордианов[62]. Он приписывает эти частые перемены той причине, что государство было продажным и что оно покупалось за деньги. Однако это не было единственной причиной, ибо хотя Калигула, Клавдий, Нерон, Гальба, Оттон и Вителлий[63] плохо кончили, однако они так, как Дидий и Юлиан, не покупали Рима. Наконец, хотя эта продажа государства была по большей части причиной убийства римских императоров, подлинная причина возмущений крылась в самом образе правления. Лейб-стража тогдашних императоров (преторианцы) была подобна мамелюкам в Египте, янычарам в Турции и стрельцам в Москве. Хотя Константину[64] и удалось отказать им от службы, однако, при всем том, последовавшие за этим несчастья государства не спасли его правителей от тайных убийств и отравлений. Теперь я вижу, что только одни злые императоры умирали лютой смертью, Феодосий[65] же преставился на своем ложе, и Юстиниан благополучно дожил до восьмидесяти четырех лет. Из этого я заключаю, что ни один злой государь не был счастлив, да и Август не пребывал в покое до тех пор, пока не стал добродетельным. Тиран Коммод, наследник божественного Марка Аврелия, невзирая на то почтение, кое имели люди к его родителю, был умерщвлен; Каракалла из-за своей свирепости не удержался у власти. Александр Север Максимин из Фракии был убит[66]; но и этот также, когда он всех обидел варварскими поступками, был тайно лишен жизни. Макиавелли говорит о том, что причиной была его низкая порода, однако это неверно. Муж, ставший государем из-за своей храбрости, не имеет к своим родителям никакого отношения, и говорить надо о его храбрости, а не о его происхождении. Пипин хотя и был сыном деревенского кузнеца, Диоклетиан – раба и Валентиниан[67] – канатчика, однако, при всем том, все оказывали им почтение. Сфорца, овладевший Миланом, был мужик; Кромвель, подчинивший Англию и потрясший всю Европу, был сыном купца; великий Магомет, основатель могущественнейшего во всем мире государства, был слугой купца; Само[68], первый славянский король, был французским купцом; славный Пяст[69], имя которого почитается в Польше, избран был королем тогда, когда ходил еще в лаптях, и даже через сто лет был почитаем.

Как много генералов, министров и канцлеров, которые вышли из низов! Вся Европа наполнена такими людьми, она, однако, при них пребывает в благополучии, ибо все имеют такие должности, которых заслуживают. Я никак не говорю этого для того, чтобы уменьшить почитание крови Карла Великого и Оттоманской порты, но, наоборот, имею основания на то, чтобы чтить и кровь заслуженных героев.

При всем этом не следует упускать из виду и того, что Макиавелли весьма погрешает против истины, думая, что во время Севера[70] его опорой было большое количество солдат, ведь история утверждает обратное. Чем более многочисленна стража, тем больше силы она имеет, и равным образом опасно ласкать ее или ограничивать ее влияние. Нынешних солдат опасаться нет причины, поскольку они разделены на малые отряды, каждый из которых следит за каждым. Турецкие султаны только потому и пребывают в опасности быть удушенными, что они не выполняют этого политического правила. Турки являются рабами султана, султан же является рабом своих янычар. В христианской Европе государь равно почитает все подвластные ему сословия, не делая между ними никакого различия, которое могло бы повредить его безопасности.

Пример Севера, представленный Макиавелли для тех, кто желает взойти на престол, настолько же для них вреден, насколько пример Марка Аврелия мог быть для них полезен. Но как можно Севера, Цезаря Борджиа и Марка Аврелия ставить в пример по одному и тому же поводу? Это значит мудрость и чистейшую добродетель смешивать с гнуснейшими злодеяниями. Я в заключение еще раз хочу напомнить о том, что Цезарь Борджиа со всеми своими коварными замыслами имел несчастный конец, а Марк Аврелий, как увенчанный философ, пребыл даже до самой своей кончины благим и добродетельным государем и никаких перемен в своем счастье не испытал.

Глава XX

О различных вопросах, связанных с политической наукой

В древние времена изображали Януса двуликим, чтобы таким образом представить отношение между прошлым и будущим. Если изображение этого бога взять как аналогию, то его можно сравнить с государями. Они должны так же, как Янус, оглядываться назад в историю, которая может им дать наставления в поведении. Они должны так же, как Янус, смотреть перед собой и с помощью разума согласовывать свои обязанности с положением дела, а будущее с настоящим.

Макиавелли предлагает государям пять вопросов, которые предназначены как тем, которые овладели новыми землями, так и тем, которым надо утвердиться в своем владении. Рассмотрим эти вопросы в перспективе возможных последствий от принятого решения.

Первый его вопрос следующий: должен ли государь обезоружить народ, который он себе подчинил?

При ответе на него следует учесть, что способ формирования армии со времен Макиавелли существенно изменился. Государство всегда хорошо защищено такой армией, которая, содержась в порядке и страхе, бывает иногда слабой, а иногда сильной, от толпы же вооруженных поселян ничего хорошего ожидать нельзя. Хотя во время осады и берутся граждане за оружие, но для того, кто осаждает город, это ничего не значит, поскольку он может устрашить ополчение бомбами и огненными ядрами. Кажется, что наиболее последовательно было бы разоружить жителей покоренной страны. Римляне, опасаясь завоеванной ими Британии и не имея покоя от завоеванного ими народа, решили сделать их добросердечными и нежными, чтобы этим смягчить их воинственность, что им и удалось. Хотя корсиканцы очень немногочисленны, однако они отважны и предприимчивы, как и англичане, и я не думаю, чтобы их каким другим способом, кроме разума и милости, можно было бы укротить. Таким образом, если кто желает господствовать над этими островами, то, думаю, ему необходимо смягчить нравы жителей, чтобы обезопасить себя. Но поскольку я рассуждаю сейчас о корсиканцах, то должен напомнить также и о том, что на их примере мы можем видеть, каким образом на храбрость и добродетель может влиять любовь к вольности и как опасно и несправедливо будет ее притеснять.

Второй вопрос связан с тем, на кого из своих завоеванных подданных должен опираться государь при освоении им новой державы.

Если кто завладеет каким-нибудь государством с помощью заговора отдельных граждан или посредством измены, то в этом случае весьма безрассудно было бы полагаться на изменников, которые и нового государя могут предать. Напротив, те, которые были верны прежнему своему правителю, более способны остаться верными и новому, ибо среди них есть люди, которые, обладая некоторым имуществом, любят порядок и которым каждая перемена приносит вред, хотя, конечно, государю никому не следует доверяться без предварительного рассуждения.

Но положим, что угнетенный народ, низложивший своего тирана, пригласил на царство другого государя. В этом случае, я думаю, что последний во всех случаях должен поступать в соответствии с тем доверием, которое ему оказали подданные. И если он обманет их надежды, то это будет не чем иным, как неблагодарностью. Это, несомненно, сослужило бы ему плохую службу. Принц Вильгельм Оранский[71] оказывал людям, поручившим ему кормило английского государства как дружбу, так и доверие до конца своей жизни. Те же, кто противился ему, вынуждены были покинуть страну вслед за королем Яковом[72].

В государствах с выборным управлением, в которых избрание зависит от партий, многое значит продажность людей, возглавляющих последние. Они думают, что новый государь по восшествии на престол должен притеснять противников его избрания и облагодетельствовать избравших его.

Польша служит нам в этом случае примером. Там престол продавался столь часто, что эту продажу можно было устраивать на публичных торжищах. Своей щедростью польский король может уничтожить все препятствия, стоящие на его пути к власти. Он может знатные фамилии склонить на свою сторону обещаниями различных должностей. Но поскольку люди плохо помнят оказанные им благодеяния, то их память надо чаще освежать новыми дарами. Одним словом, Польская республика подобна бездонной бочке Данаид[73]. Поэтому щедрый король здесь никогда не в состоянии насытить подданных. И так как он должен оказывать многие милости, ему необходимо располагать средствами и на будущее, чтобы иметь поддержку.

Третий вопрос Макиавелли связан с безопасностью выборного короля. Состоит он в следующем: что лучше – поддерживать среди подданных согласие или возбудить между ними вражду?

Этот вопрос, может, был актуален во Флоренции во времена предков Макиавелли, в наши же дни, не думаю даже, что он вообще будет поставлен. В качестве причины я приведу лишь в пример Менения Агриппу[74], который примирил римский народ с Сенатом. Впрочем, для республики до некоторой степени необходимо сохранять недоверие между партиями, ибо если одна партия не будет следить за другой, то республика легко превратится в монархию.

Некоторые государи думают, что разногласие их министров необходимо для их собственной пользы. Они надеются быть менее ненавистными, чем противники, желающие истребить друг друга. Но если эта ненависть так действует, тогда одна может вызвать другую, которая может оказаться более опасной. Ибо вместо того, чтобы министрам блюсти общественную пользу, часто происходит то, что они, стремясь вредить друг другу, постоянно пребывают во взаимной борьбе. В этом случае они будут дела и пользу государя смешивать со своими личными стремлениями.

Таким образом, ничто так не способствует крепости монархии, как тесное и нераздельное согласие всех ее членов, но чтобы его утвердить, разумному государю следует непрестанно заботиться об этом.

Мой ответ на третий вопрос Макиавелли годится и в качестве ответа на его четвертый вопрос. Суть его в следующем: должен ли государь возбуждать против себя партии или он должен приобретать дружбу своих подданных?

Кто создает себе неприятелей с тем, чтобы их побеждать, тот творит для себя чудовищ, которых ему же и следует уничтожить. Куда естественнее и разумнее, да и человечнее приобретать друзей. Счастливы те государи, кои знают сладость дружелюбия; но еще счастливее те, которые заслуживают любовь и почтение своего народа.

Теперь приступим к пятому и последнему вопросу Макиавелли: должен ли государь иметь крепости и цитадели или он должен их истреблять?

В рассуждении о малых принцах я уже говорил об этом. Здесь же я намерен дать совет, как надо поступать великим государям.

Во времена Макиавелли мир пребывал во всеобщем смятении. Дух мятежей и возмущения владычествовал повсюду, тогда в государствах ничего не было, кроме партий и тиранов. Ежечасные и долговременные возмущения побуждали монархов строить в городах цитадели, чтобы с их помощью удерживать в подчинении беспокойных городских жителей.

После этих варварских времен не слышно о бунтах и возмущениях – или потому, что люди устали нападать друг на друга, или из-за того, что государи имеют в своих владениях неограниченную власть. Беспокойный дух, обуревавший наших предков, теперь склоняется к спокойствию. И для того, чтобы быть уверенным в верности подданных, уже не нужны цитадели. О крепостях же, которые должны сдерживать неприятеля, следует рассуждать несколько иначе.

И войска, и крепости для государей одинаково полезны. Ибо если они выступили против неприятеля с армией и потерпели поражение, то в этом случае необходимы крепости, дабы можно было отвести армию под защиту орудий, и если неприятель осадит крепость, то армия благодаря этому выиграет время и сумеет отдохнуть от ратных трудов. Государь же между тем, собрав войско, может освободить крепость от осады.

В последнюю Фландрскую войну между императором и Францией[75] из-за крепостей обе стороны не могли тронуться с места, и во всех этих сражениях, в которых участвовало до ста тысяч человек, не было никакого результата ни для одной из сторон, кроме того, что один или два города оказались взяты. В следующих же походах они снова вели борьбу за эти ничтожные преимущества. Таким образом, если государство обладает сильными крепостями, то и длительная война ему не страшна, ибо ее результатом может быть лишь потеря десяти миль земли.

На открытом же поле одно поражение или два похода в состоянии дать кому-либо преимущество и поработить целое государство. Александр, Цезарь и Карл XII должны были свою славу приписывать тому обстоятельству, что они в завоеванных землях мало встречали укрепленных мест. Покоритель Индии в славных своих походах имел не более двух осад, равным образом и победитель Польши столько же имел осад. Принц Евгений, Виллар, Мальборо и Люксембург[76] хотя и были великими генералами, однако крепости неким образом омрачали их славу победителей. Французы очень хорошо знают пользу крепостей, ибо от Брабанта даже до Дюфена создана цепь укрепленных мест, отчего владения Франции, примыкающие к Германии, кажутся пастью льва, усеянной двумя рядами грозных зубов. На этом я считаю, что доказательств в пользу крепостей высказано достаточно.

Глава XXI

Каким образом поступать государю, если он желает, чтобы его почитали

Эта глава Макиавелли содержит и благие мысли, и им противоречащие. Я намерен показать прежде его пороки, а потом подтвердить то, что он говорит похвального, после этого выскажу свое суждение относительно этого.

Автор приводит в пример поступок Фердинанда Арагонского тем, кто желает прославиться с помощью великих предприятий, отважных и чрезвычайных дел. Макиавелли ищет чудесного в дерзости попыток и в проворстве, с которым они осуществляются. Я и сам признаю, что это представляет собой нечто величественное, которое только в том случае бывает похвальным, если предприятие справедливо. Ты славишься, говорили скифские посланники Александру Великому, как истребитель разбойников, но ты сам величайший на земле грабитель, поскольку все завоеванные области ты разграбил и расхитил. Если ты бог, то должен смертным делать благое и не отнимать у них того, что они имеют; но если ты человек, то помни беспрестанно о том, кто ты таков!

Фердинанд Арагонский не был доволен тем, что начал войну; но также верно и то, что он использовал благочестие для того, чтобы скрывать свои намерения. Он, издеваясь над верностью присяге, ни о чем не говорил, кроме правосудия, и ничего не делал, кроме несправедливостей, что достойно всякого порицания[77].

Во-вторых, Макиавелли учит государя, чтобы его награждения и наказания были очевидны и чтобы все его действия носили знак его величия. Великодушные государи не будут иметь недостатка в славе, а особенно тогда, когда их щедрость будет стремлением их великой души, но не плодом их корыстолюбия.

Благость возвеличит их более остальных добродетелей. Цицерон говаривал Цезарю: в твоем счастье нет ничего более достойного, кроме того, что ты многих граждан можешь спасти. И нет пристойнее для твоей добродетели, нежели милость твоя к ним. Таким образом, назначаемые государем наказания должны быть меньшими, нежели преступления, а награды его всегда должны превосходить заслуги.

Теперь обратим внимание на кроющееся здесь противоречие. Доктор этой политической науки желает в данной главе подтвердить то, что государи должны соблюдать свои союзы, в восемнадцатой же главе он торжественно освобождает их от данного ими слова. Он поступает в этом случае как оракулы, которые об одной вещи говорят и то, и другое.

Но хотя Макиавелли обо всем, о чем мы здесь говорим, рассуждал несправедливо, он, однако, правильно отмечает, что государи должны следовать разуму, не вступая в союзы с более сильными, чем они, которые, вместо того чтобы оказывать помощь, могут покорить их государство.

В этом был довольно сведущ один великий германский монарх, который равно почитался и неприятелями, и друзьями. В то время, когда он со всем своим войском выдвинулся для помощи императору в войне против Франции, шведы ворвались в его земли. Министры его, получив известие об этом внезапном нападении, советовали ему призвать на помощь российского государя, однако владыка этот, смотря дальше, чем они, отвечал им: россияне подобны медведям, которых нельзя спускать с цепи, ибо затем посадить их на нее будет трудно. Таким образом, он сам защищал свою землю и никогда об этом не жалел[78].

Если бы я мог жить в будущие времена, то эту главу приумножил бы некоторыми рассуждениями, однако не имею такой возможности и не могу судить о поступках царствующих ныне государей. О некоторых вещах говорить необходимо, о других же следует молчать.

Макиавелли подробно описал то, что связано с нейтралитетом государя, равно как и то, что связано с его обязанностями. С давних времен убеждает нас ежедневный опыт в том, что государь, ни к той и ни к другой стороне не пристающий, подвергает свое государство произволу воюющих партий, его земли становятся театром военных действий и что он при своем нейтралитете всегда теряет и ничего не выигрывает.

Для государя существуют два способа возвыситься, один – это завоевание земель, если воюющий увеличивает пределы своего владения силой оружия, другой же – хорошее управление, если трудящийся в своей державе поддерживает искусства и науки, которые делают ее могущественной и благонравной.

Вся книга Макиавелли наполнена рассуждениями, относящимися лишь к первому способу. Но поразмыслим и о другом способе, который невиннее и справедливее первого, однако так же действенен.

Самые необходимые и нужнейшие для жизни людей науки – это земледелие, торговля и мануфактура. Науки же, делающие честь человеческому разуму, – геометрия, философия, астрономия, риторика, поэзия, живопись, музыка и ваяние, то есть все, что относится к свободным искусствам.

Но поскольку все государства очень различаются между собой, то в одном развито земледелие, в другом – разведение винограда, в одном – мануфактура, а в другом – торговля, в некоторых же государствах все они находятся в цветущем состоянии.

Государь, желающий предпринять для своего возвеличивания этот спокойный и приятный способ, должен всенепременно знать в тонкостях свое государство, чтобы ему понимать, какие из этих искусств лучше в нем могут развиваться и, следовательно, что ему надо делать для их поощрения. Французы и испанцы, видя недостаточное развитие своей торговли, старались изыскать средства ослабить торговлю англичан. Если им это удастся, то могущество Франции увеличится больше, чем если бы она завоевала двадцать городов и тысячу деревень[79]. В этом случае Англия и Голландия, как два преуспевающих и богатейших государства, непременно падут, подобно больному, снедаемому болезнью.

Государство, изобилие которого заключается в хлебе и разведении винограда, должно соблюдать следующие правила: во-первых, ему следует свою землю сделать плодородной, чтобы даже самая малая часть ее приносила пользу. После этого следует помышлять ему о том, чтобы свои товары в большом количестве вывозить из государства, с небольшими издержками их транспортировать и продавать дешевле, чем другие.

Что же касается до разнообразных мануфактур, то они могут быть полезны и выгодны для государства. Посредством их государь снабжает своих жителей всем тем, что необходимо для их потребностей и изобилия, и соседи вынуждены будут покупать за деньги плоды этого трудолюбия. С одной стороны, мануфактуры полезны тем, что деньги не выходят за пределы государства, а с другой – споспешествуют тому, что государство постоянно имеет возможность получать новые товары.

Я всегда придерживался мнения, что недостаток в мануфактурах был причиной дальних странствий северных народов, готов и венедов, которые столь часто завоевывали полуденные страны[80]. В древние времена в Швеции, Дании и во многих германских землях не знали ни о каком другом искусстве, кроме хлебопашества и охоты. Плодоносная земля в известном количестве разделена была между владельцами, которые ее обрабатывали и получали от этого пропитание.

Но поскольку в холодных странах человеческий род всегда был плодовитее, это послужило причиной того, что в одной земле жителей было вдвое больше, чем земля могла прокормить. Таким образом, не имеющие пропитания, собравшись все в одном месте, стали по необходимости разбойниками. Они грабили другие земли и сгоняли с них владельцев. Поэтому данные варвары в восточных и западных государствах ничего больше для себя не требовали, кроме одной только земли, которая могла им обеспечить пропитание. Ныне же северные земли не меньше населены, но их потребности удовлетворены гораздо в большей степени благодаря устройству мануфактур и других искусств, от коих целые народы имеют свое пропитание, которое они раньше другим способом вынуждены были добывать.

Эти средства способны сделать государство счастливым и считаются той вещью, которая должна быть вверена государю и которую он обязан распространять. Самый верный знак, что государство находится под мудрым и счастливым управлением – это развитие в нем искусств и наук. Это цветы, которые в тучной земле и благоприятном климате распускаются, в холоде и сухости же – исчезают.

Но чем еще государство может прославиться, как не науками, под его защитой процветающими? Времена Перикла более известны рассуждениями великих мужей, живших в Афинах, нежели битвами, в которых афиняне участвовали. Времена Августа более известны по Цицерону, Овидию, Горацию, Вергилию и известны еще изгнанием этого бесчеловечного императора, который большую часть своей славы должен приписывать Горациевой лире. Времена Людовика XIV более прославились из-за Корнеля, Расина, Мольера, Бойля, Декарта, нежели переходом через Рейн и теми осадами, при которых Людовик лично присутствовал, и победой под Турином, которую герцог Орлеанский одержал по приказу Мазарини.

Государи, награждая тех, от кого их государство получает славу, и поощряя славных мужей, посвятивших себя самоусовершенствованию и распространению, таким образом, владычества истины, тем самым воздают почести всему человечеству.

Блаженны те государи, которые сами упражняются в этих науках! Те, кои с Цицероном, римским консулом, отцом красноречия, провозглашают такие изречения, как: науки юношей питают и услаждают старость, они – украшение в счастье, прибежище и утешение в несчастье, они не препятствуют нам в странствовании, они с нами в домах и в пути и являются всегда и везде усладой нашей жизни.

Лоренцо Медичи, величайший муж своей нации, был миротворцем Италии и восстановителем наук. Его честность снискала ему доверие всех государей. Равным образом и Марк Аврелий, один из величайших римских императоров, был не менее счастлив и как герой, и как философ, который соединил истины строжайшего нравоучения с теми правилами, которые он сам предписал народу. Эту главу я заключаю следующими словами: государь, сопровождаемый правосудием, представляет мир храмом, в котором все честные люди исполняют должности священников.

Глава XXII

О министрах государей

Существуют два типа государей: одни из них управляют сами своими землями, другие же, наоборот, полагаясь на верность своих министров, позволяют им управлять собою. И эти министры оказывают на государей большое влияние.

Государи первого рода являются душой своих земель.

Они многое делают как внутри государства, так и вне его. При этом они одновременно являются главными вершителями правосудия, военачальниками и казначеями. Они, по примеру Бога, который для исполнения своих повелений прибегает к помощи совершенных духовных созданий, окружают себя проницательными и трудолюбивыми мужами, осуществляющими все намерения государя и претворяющими постепенно все то, что им запланировано. Министры таких государей являются орудиями в руках мудрого и способного владыки.

Государи второго рода из-за нехватки разума и понимания погружаются в глубочайший сон равнодушия. Если держава, находящаяся в плачевном состоянии, с помощью мудрости министра будет восстановлена, тогда государь является только тенью, которая тем не менее нужна для того, чтобы олицетворять собою единство страны. При этом ничего лучшего, кроме хорошего министра, ему пожелать нельзя. Однако не так легко, как кажется, иметь хорошего министра. Для этого государю нужно очень хорошо знать того, кому он доверяет государственные дела. Насколько легко частному лицу скрыться от очей государя, настолько трудно государю избежать проницательности своих подданных. Государи второго рода, которые от природы сами не одарены способностью управлять, с помощью выбора хорошего министра могут восполнить этот свой недостаток.

Государь, который имеет способности к тому, чтобы управлять самостоятельно, не выполняет своего предназначения, если позволяет вместо себя управлять первому министру. Но и, наоборот, государь, не имеющий от природы таких дарований, озлобляет себя и свой народ, если ему не хватает ума отыскать такого разумного мужа, который мог бы вместо него нести бремя управления государством. Хотя природа и не одарила всех людей способностью совершать великие дела, однако каждый человек, если он только этого пожелает, может заметить эти способности в других людях и использовать для выгоды общества. Всем людям дана возможность судить о способностях друг друга. Солдаты рассуждают о добродетелях и недостатках своих офицеров, и при этом даже самые великие министры оцениваются своими подданными. Таким образом, государь, не способный оценить своих подданных, оказывается хуже обычных людей. Незнающий не может скрыть своего неразумия, напротив, коварный слуга может длительное время льстить своему государю, которого он обманывает для достижения своих собственных целей.

Разве мог Сикст V обмануть семьдесят кардиналов, которые его очень хорошо знали? С другой стороны, частному лицу очень легко ввести в заблуждение государя, который не может знать его в совершенстве.

Рассудительный государь может без всякого труда рассуждать о разуме и способностях людей, служащих ему; что же касается их бескорыстия и преданности, то об этом что– либо знать досконально ему невозможно.

Часто человек кажется добродетельным только потому, что у него не было случая обнаружить свои слабости, но при случае может оказаться, что он легко откажется от своей честности. Пока еще Тиберий, Нерон и Калигула не были возведены на престол, ничего плохого о них в Риме не было известно. Их пороки не обнаруживались, поскольку не было случая, который бы приоткрыл скрывающую их завесу.

Много было таких людей, которые изрядный разум и дарования сочетали с гнуснейшими и порочными душами, и, напротив, много было таких, которые, не обладая в высшей мере этими дарованиями, имели великое сердце.

Разумные государи для управления государственными делами внутри страны выбирали людей, имеющих честное сердце, и, наоборот, тем, кто славился остротою ума, поручали вести переговоры с представителями иностранных государств. Ибо внутри государства не требуется ничего, кроме порядка и правосудия, идля управления нужен лишь честный человек, но если необходимо побудить к чему-либо соседние державы, то здесь уместны не столько честность, сколько хитрость и остроумие.

Мне кажется, что государь, как бы он ни старался, не в состоянии наградить в достаточной степени тех, кто служит ему верно и с усердием. Польза государя, да и всех знатных лиц состоит в том, что они должны показывать свое великодушие в наградах и наказаниях. Ибо если министры поймут, что добродетель открывает для них путь к благополучию, то они не свернут с дороги благочестия, но предпочтут благодеяния своего владыки подкупу чужого двора.

Некоторые государи подвержены иному опасному пороку. Они часто с легкомыслием меняют своих министров, строго наказывая их за малейшую провинность.

Министры, честно выполняющие свои обязанности, не в состоянии скрыть от государя своих пороков, ичем рассудительнее государь, тем он их быстрее в состоянии распознать. Государи, которые не могут философски относиться к слабостям своих слуг, нетерпимы ких промахам и, отказывая министрам в должности, ввергают их тем самым в нищету и презрение.

Образованные государи лучше разбираются в человеческой природе. Они знают, что все люди имеют свои достоинства и недостатки, что большие способности могут сочетаться с великими пороками и, таким образом, находятся с ними в равновесии. Разумный государь должен все это уметь употребить себе на пользу. Поэтому он оставляет при себе своих министров, удаляя от себя лишь неверных, с их хорошими и плохими свойствами, предпочитая их тем, кого еще предстоит испытать. Государь уподобляется хорошим музыкантам, которые охотнее играют на том инструменте, крепость и слабость которого им более знакома, чем на новом, свойства которого им еще неизвестны.

Глава XXIII

Как государю избегать льстецов

Нет другой такой исторической книги, в которой уделялось бы столько внимания слабости государей к льстецам. Все желают по справедливости, чтобы государи любили правду и приучали бы себя к тому, чтобы ее выслушивать, но при этом часто ждут от них того, что противоречит их первоначальному желанию. Все считают, что государи должны быть настолько честолюбивы, чтобы стремиться снискать славу и совершать великие дела, и в то же самое время хотят, чтобы они были настолько равнодушны, чтобы избегать наград за свои достижения. Та причина, которая побуждает их искать похвалы, должна склонять также и к тому, чтобы ее презирать. Это означает требовать слишком многого от человека. Поэтому от государя требуется более властвовать над собой, чем над другими.

Государи, которые не заботились о своей славе, были или равнодушны ко всему, или чересчур сладострастны, или слишком мягкосердечны. Много имелось государей, которые не были одухотворены никакой добродетелью. Хотя и свирепые тираны старались снискать себе похвалу, однако у них это было вызвано суетностью и стремлением к совершению различных злодеяний. Они желали похвалы, но вместо этого заслуживали презрение. Для злонравного государя лесть бывает смертоносным ядом, для государя же, прославившегося заслугами, лесть – это лишь небольшая ржавчина на его славе. У разумного правителя излишняя лесть вызывает лишь озлобление против льстецов, ион удаляет их от себя.

Кроме того, есть и другой род лести. Он был свойствен софистам, которые прославились своим красноречием. Эта лесть укрепляет страсти. Она жестокости придает вид правосудия, расточительности придает обличие щедрости. Попадая под обаяние этой лести, можно все пороки скрывать под покровом свободного времяпрепровождения и веселья, и, наконец, это красноречие возвеличивает пороки, чтобы тем самым увенчивать славой порочных героев. Многие из людей внимают этой лести с удовольствием, ибо, оправдывая их вкус, она помогает избежать обвинений в несправедливости. Нельзя, чтобы государи поступали сурово с тем, кто хвалит те достоинства, в наличии которых у себя государи не сомневаются. Такого рода лесть является самой тонкой. Она не описывает побед государя, как это делают историки, она не поет государю дифирамбы в витиеватых предисловиях, не ослепляет государя высокопарными напоминаниями о его успехах, но, приняв вид истины и высокого чувства, нежно отворяет вход в его сердце притворной добродетелью и справедливостью. Как может государь, будучи великим мужем и героем, не внимать той истине, которая ввиду своей отстраненности не позволяет прогневаться на льстеца, из уст которого она исходит? Как можно было Людовику XIV, который знал, что только одна его осанка внушает страх подчиненным, и находил в этом удовлетворение, прогневаться на одного своего старого офицера, который, говоря с ним, дрожал, заикался, останавливался в речах и напоследок провозгласил: «По крайней мере, Ваше Величество, я не трепещу так перед вашим неприятелем!»

Государи, перед тем как они получили власть, были такими же людьми, как и все остальные, и поэтому они могут припомнить то, какими они были ранее, и это убережет их от яда лести. Те же государи, которые всю жизнь правили державой, с самого младенчества, как боги, питались фимиамом. Поэтому лесть для них жизненно необходима.

По моему мнению, было бы справедливее соболезновать государям в этом отношении, нежели осуждать их. Льстецы, а тем более клеветники заслуживают проклятия и ненависть всего света, равно как ите, кто, утаивая от государей истину, становятся в один ряд сего неприятелями. Траян[81] с помощью похвал Плиния Младшего поощрялся к добродетели; в противоположность этому, Тиберий благодаря лести своих сенаторов только укрепился в злодеяниях.

Глава XXIV

Отчего итальянские государи лишились своих земель?

Притча о Кадме, который посеял зубы убитого змея, и из них выросли воинственные народы, истребляющие друг друга, является хорошей иллюстрацией того, что представляли собой итальянские государи во времена Макиавелли. Лживые клятвы и измены, которые были для них не в диковинку, уничтожили их полностью. Если читать итальянскую историю конца четырнадцатого или начала пятнадцатого века, то в ней нельзя найти ничего иного, кроме свирепости, наглости, пренебрежения обязательствами, беззаконных завоеваний, тайных убийств, словом – одни только гнусные злодеяния, одно упоминание о которых заставляет содрогаться сердце.

Если по примеру Макиавелли попробовать упразднить правосудие, то за этим последовало бы истребление всего человечества: ведь беззаконие могло бы в короткое время все государства обратить в пустыню. Беззаконие и варварство итальянских государей было причиной того, что они лишились своих земель. Ложные правила Макиавелли, без сомнения, могут привести к гибели тех, кто настолько глуп, что желает им следовать.

Я ничего не утаиваю. Подлая трусость этих итальянских государей вместе со злостью во многом способствовала их гибели. Бесспорно, что слабость неаполитанских королей была причиной их падения. Кто бы ни говорил, что при оценке этих событий он пользуется некими правилами политической науки, однако, при всем том, ему придется против своей воли прибегнуть к правосудию.

Я спрашиваю Макиавелли, что он имеет в виду, когда говорит: если в государе, который только взошел на престол, то есть который беззаконно получил его, обнаруживаются разум и заслуги, то народ охотнее подчиняется ему, нежели тому, кто своей властью обязан праву рождения. Ибо люди больше восхищаются настоящим, чем прошлым, и если оказывается, что это изменение улучшает их жизнь, тогда уже они больше ничего для себя не желают.

Признает ли Макиавелли тем самым, что народ из двух храбрых и разумных мужей наглого и беззаконного победителя предпочитает законному государю? Или понимает он под этим государя без добродетелей и отважного разбойника, который не имеет недостатка в способностях? Что касается первого предположения, то такое вообще невозможно, поскольку не сочетается со здравым смыслом. Любовь народа к тому человеку, который действует против закона, чтобы стать их повелителем, и который в остальном никаких заслуг не имеет, сомнительна. Ибо что заставило бы предпочесть его законному государю? Поэтому и последнее предположение Макиавелли неверно.

Ибо чего можно ждать от такого человека, который начинает свое правление со злодеяния, как не тирании? Может ли муж, узнавший в день свадьбы о неверности своей жены, иметь надежду, что она будет ему верна в дальнейшем?

Макиавелли сам себе противоречит в этой главе. Он говорит, что без любви народа, без поддержки знатных лиц и без армии, находящейся в хорошем состоянии, не возможно государю взойти на престол. Справедливость принуждает его признать это, но он уподобляется тем проклятым духам, о которых богословы говорят, что они хотя и исповедуют Бога, однако не перестают Его при этом поносить.

Если какой государь желает снискать любовь народа и знати, то ему следует быть дружелюбным и благостным, имея при этом достаточно сил для того, чтобы нести на себе бремя правления.

Должность государя подобна всем остальным. В каком бы человек ни состоял звании, если он несправедлив, то он никак не сможет обрести доверие других людей. Самые неправедные ищут всегда общества честных людей, подобно тому, как самые неспособные стремятся оказаться в компании знающих и разумных. Разве можно быть справедливым самому незначительному бургомистру, если государь имеет право на злодеяние? Кто хочет расположить к себе людей, должен обладать такими свойствами, которые я назвал, а тот, кого описал Макиавелли, только и может, что стремиться к возвышению себя самого за счет других.

Вот каков оказался наш политический наставник со сброшенной маской. Муж, который в свое время почитался славным, которого хотя и считали опасным многие министры, однако, при всем том, его правилам следовали. До сих пор никто не дал ему достойного ответа, и никто не обвинил еще его в тех злодеяниях, которые были совершены по его наущению.

Насколько счастлив был бы тот, кто истребил бы последователей Макиавелли! Я показал, как скверно составлено его учение, теперь же все государи земли должны посрамить это учение своими делами. Они обязаны избавить свет от ложных понятий, которые восходят к этой политической науке. Политическая наука должна быть учебником мудрости для государей, ноне такой, какой является наука Макиавелли, которая годится только в учебники обманщикам. Государи должны истреблять хитросплетения и неверность в отношениях между собой, стремиться к распространению силы, честности и откровенности, которые, если говорить прямо, пока можно найти в немногих монархах. Они обязаны самим делом доказать то, что так же мало стремятся к захвату областей соседних государств, как полны решимости сохранить собственные земли. Государь, желающий всем завладеть, подобен тому человеку, который обременяет свой желудок пищей так, что он всего переварить не в состоянии, и наоборот, государь, довольствующийся тем, что он хорошо своим государством управляет, уподобляется человеку, питающемуся умеренно, у которого желудок работает безотказно.

Глава XXV

О влиянии фортуны на дела этого мира и о том, как можно противостоять ему

Вопрос о человеческой свободе содержит в себе одну из тех задач, которая подвигла многих философов к размышлениям и которую пытались решить многие богословы. Защитники свободы говорят: если люди не имеют последней, тогда Бог действует в них; следовательно, с помощью человека он осуществляет убийство, воровство и все злодеяния, что никак не соответствует его святости. Более того, если всевысочайшее Существо будет отцом беззаконий и причиной всех несправедливостей, тогда преступников не следует наказывать, следовательно, нет на свете ни злодеяний, ни добродетели. Но поскольку это гнусное предположение противоречиво в себе самом, то не остается ничего иного, как допустить существование свободы.

Противники этого скажут, что в этом случае Бог уподобляется архитектору, который действует в темноте, если он при сотворении мира не знал того, что в нем будет происходить. Часовой мастер, скажут они, знает действие даже самой малейшей детали в своих часах, ибо он знает то движение, которое придал этому механизму, и для чего он сделал каждую шестеренку. И Бог поэтому, как бесконечное и премудрое Существо, не должен быть бессильным свидетелем человеческих действий. Как можно, чтобы Бог, все дела которого несут на себе печать Его порядка и который все вещи подчинил постоянным и неизменным законам, только одного человека мог сделать неподвластным. В этом случае не Божественное Провидение управляло бы миром, но человеческое своенравие. Поэтому из человека и Бога надлежит избрать того, кто является источником закономерного движения. Понятно, что скорее человека следует признать ведомым, поскольку именно он подвержен слабости и непостоянству. Таким образом, разум и слабости являются той цепью, с помощью которой десница Провидения управляет человеческим родом, чтобы вести его через препятствия, которые предопределены вечной премудростью.

Таким образом, приближаются они к одной пропасти, когда стремятся избегнуть другой. Философы взаимно ввергают себя в бездну нелепостей; богословы же борются во мраке и из любви к нему себя проклинают. Эти партии сражаются между собою так же, как некогда боролись карфагеняне с римлянами. Когда первые опасались увидеть римское войско в Африке, то переносили пламя войны в Италию, и когда в Риме от Ганнибала, которого римляне боялись, стремились избавиться, то посылали Сципиона с легионами под Карфаген. Философы, богословы и многие «герои силлогизмов» имеют те же самые качества, что и французы. Они во время приступа храбры, но могут вдруг проиграть, если не позаботятся о защите. Один из остроумнейших людей говорил по этому поводу: Бог является отцом всех сект, ибо Он дал всем равное оружие, одну добрую и одну худую сторону.

Макиавелли, заимствуя вопрос о свободе и предопределении из метафизики, включил его также и в политическую науку. Однако эта тема не дает ему никакого материала, который бы подходил для учения о государстве. Здесь бесполезно спрашивать о том, что является причиной происходящего: свобода, удача или случайность. Единственно, о чем мы должны помышлять, так это о совершенствовании разума.

Счастье и случай – это слова, которые зависят от чувства. Они, по-видимому, обязаны своим происхождением глубокому неведению: эти имена даются вещам тогда, когда причины произошедшего еще неизвестны.

То, что простой народ называет счастьем Цезаря, является не чем иным, как собранием всех тех приключений и обстоятельств, которые сопутствовали намерениям этого честолюбивого государя. Но что подразумевалось под несчастьем Катона[82], то было случившимися с ним внезапными неудачами, а за ними так быстро последовали несчастья, которые он не мог предвидеть и отвратить.

Что следует разуметь под словом «рок», нельзя объяснить иначе как на примере игры в кости. Бывает, что мне вместо двенадцати выпадает семь очков. Если с помощью естественных причин рассмотреть то, что последовало за бросанием, то надо иметь необычное зрение, чтобы увидеть, какое положение получали кости в стакане. Один раз или более они переворачивались? Достаточное ли движение они получили? Собрав все эти причины воедино, мы получим то, что называют случаем или роком.

Как долго будем мы, люди, ограниченными существами, которые понятия не имеют о том, что они называют роком? Мы обязаны исследовать естественные причины, однако жизнь наша столь скоротечна, что разум не в состоянии все это согласовать между собой.

Я намерен представить некоторые примеры и сих помощью ясно доказать, что не может человеческий разум все предвидеть. Первый пример – это внезапное нападение на город Кремону, которое с необыкновенной смелостью и остроумием задумал принц Евгений и которое он с чрезвычайной отвагой осуществил. Но что за этим последовало? Его намерение ему изменило. Принц Евгений вошел в город утром по каналу для нечистот, который был ему показан одним из священников. Он, вне всякого сомнения, захватил бы город, если бы ему не помешали два случая. Во-первых, городской полк вышел на учения раньше обычного и удерживал участок прорыва неприятеля до подхода остального гарнизона. Ошибся и тот проводник, который принца Водемонта должен был подвести к городским воротам, поэтому, когда этот принц подошел к городским воротам, было уже поздно[83].

Другой пример, который я хочу привести, касается заключения мира, то есть событий, которые произошли в конце войны за Испанское наследство между Англией и Францией. Ни министры императора Иосифа, ни самые великие философы и искуснейшие политики не могли предвидеть того, что пара перчаток может изменить судьбы всей Европы. А произошло следующее.

Герцогиня Мальборо была тогда гофмейстериной при королеве Анне, в то самое время, когда ее супруг в брабантском походе пожинал лавры и богатство. Герцогиня с помощью милости королевы поддерживала интересы мужа при дворе, а он своими победами возвышал свою супругу. Таким образом, пока она была при королеве, противостоящие герцогу Мальборо тори не могли преуспеть в стремлении заключить мир. Но герцогиня лишилась благоволения королевы из-за ничтожной вещи. Королева и герцогиня заказали одинаковые перчатки. Нетерпение заставило герцогиню принудить перчаточницу изготовить ее пару быстрее, чем королевскую. С другой стороны, и королева желала получить свою пару раньше герцогини. Между тем одна из противниц герцогини при дворе уведомила королеву о желании Мальборо получить перчатки раньше нее. Королева с этого времени хотя и продолжала смотреть на герцогиню как на наперсницу, однако уже не могла мириться с ее гордостью. И наконец, когда мастерица пожаловалась королеве на то, что герцогиня принуждает ее сделать перчатки раньше, королева окончательно разгневалась. Такое ничтожное событие имело следствием неприятности, которых стоит ожидать от королевской немилости. Тори воспользовались случаем, чтобы укрепить позиции своей партии при дворе.

Вместе с немилостью королевы к герцогине Мальборо оказались в немилости при дворе и виги, и те, кто представлял императора и его союзников при английском дворе. Таким образом Провидение смеется над всей мудростью и величием человека, показывая, что столь смехотворные причины оказываются в состоянии изменить судьбы монархий.

В результате женщины избавили Людовика XIV от таких обстоятельств, в которых ни его остроумие, ни армия, ни вся его сила не могли бы ему помочь. Именно они принудили союзников заключить мир против их воли[84].

Такого рода случаи очень редки, и они не могут принизить человеческий разум. Они подобны тем болезням, которые, хотя и причиняют нам неприятности, все же не могут помешать наслаждаться телесным здоровьем.

Поэтому необходимо, чтобы власть имущие стремились совершенствовать свой разум. Однако этого недостаточно; для того, чтобы быть удачливым в делах, нужно уметь соотносить свои действия с обстоятельствами, а это бывает очень трудно.

Вообще я говорю о двух типах людей, о тех, кто обладает энергичным и медлительным характером. Это различие в характерах имеет свои следствия. Государь не может, подобно хамелеону, изменять свое обличие. Иные времена способствуют людям дерзновенным, которые, казалось бы, рождены для битв, войн и всякого рода возмущений. Беспокойный характер и недоверчивость, свойственные многим великим государям, дают возможность неприятелю воспользоваться их несогласием. Таким образом междуусобицы американских индейцев помогли Фердинанду Кортесу покорить Мексику.

В другие времена мир не развивается так быстро. Он требует, чтобы им управляли с послаблением и кротостью. Тогда ничего от правителя не нужно, кроме разума и предосторожности, и в управлении господствует благословенная тишина, которая наступает, как правило, после великого волнения.

В такое время переговорами добиться можно гораздо большего, чем войнами, и то, что не достигается оружием, может быть получено с помощью пера и чернил. Но чтобы великий государь во всех случаях мог добиваться своего, ему следует учиться у разумного кормчего.

Если бы полководец в соответствующее время был отважным и осторожным, он мог быть почти непобедимым. Фабий[85] превосходил Ганнибала только своей медлительностью. Этот римлянин знал совершенно точно, что карфагеняне имели недостаток в деньгах и нуждались в пополнении войска и что он, не вынимая меча из ножен, может победить всю армию, которая с каждым днем таяла от голода и лишений. Политика же Ганнибала состояла в стремлении к сражению. Власть его опиралась на случай, от которого он ожидал очень скорых выгод. Он заставлял людей подчиняться, давая почувствовать им свою силу в ужасных и вспыльчивых поступках.

Если бы баварский курфюрст и маршал де Таллар в 1704 году не выступили из Баварии к Бленхейму, то они, без сомнения, овладели бы всей Швабией, поскольку союзная армия из-за недостатка в съестных припасах не могла более находиться в Баварии. Ей необходимо было немедленно отступать к Майну и затем распустить все свое войско. Это не случилось из-за того, что курфюрст решил дать сражение, и это его решение стало причиной того, что Бавария потеряла земли между Оберфальцем и Рейном[86].

Не принято говорить о том немыслимом количестве солдат, которые гибнут на войне, но только о тех, кому сопутствовало счастье. Здесь происходит то же самое, что и со сновидениями и прорицаниями, ибо из тысяч предсказаний, преданных совершенному забвению, вспоминаются лишь те, что исполнились на деле. Происхождение вещей следует рассматривать по их причинам, но не причины выводить из вещей.

Из этого следует, что народ при дерзновенном государе на все отваживается потому, что он находится в постоянной опасности, осторожный же государь, если он неспособен к великим делам, больше, кажется, склонен к делам, связанным с внутренним управлением. Поэтому один из них дерзает, а другой сохраняет.

Если же и тот, и другой желают прославиться, тоим следует родиться в соответствующее их характеру время, в противном случае их дарования будут для них больше вредны, нежели полезны.

Каждый разумный человек, а особенно те, кому выпало властвовать, должны выработать план своего поведения, где все действия были бы сопряжены друг с другом, наподобие математического доказательства. Тогда можно было бы все случаи обращать в свою пользу.

Но где такие государи, которые обладают столь редкими дарованиями? Государи всего лишь люди, и поэтому тот тип поведения, когда они соответствуют любым обстоятельствам, невозможен. Народ довольствуется делами великих государей, трудами, которые они осуществляют по мере своих сил. Наисовершеннейшие из них – те, которые далеки от науки управления, преподанной Макиавелли. Их пороки бывают терпимы, если они уравновешены многими замечательными деяниями. Надо помнить всегда о том, что в мире нет ничего совершенного и что заблуждение свойственно всем людям. Наисчастливейшим является то государство, где взаимная забота государя и подданных делают общественную жизнь приятной и легкой, без чего человеческое существование становится несносным бременем.

Глава XXVI

О разного рода переговорах и о тех причинах войны, которые можно назвать законными

Мы рассмотрели в этом сочинении несправедливость тех правил, которыми Макиавелли хотел привлечь нас на свою сторону. Вместо добродетельных людей он ставил нам в пример злобных и беззаконных правителей.

Я старался отделить пороки от добродетелей и избавить свет от тех заблуждений, которые он заимствует из этой политической науки для государей. Я заметил лишь, что истинная наука правления должна состоять в том, чтобы превзойти своих подданных в добродетели, дабы они не были вынуждены проклинать у других то, к чему они своими примерами подают повод. Я показал, что недостаточно только утверждения своей славы и действий для достижения той славы, которая видна всякому; но я сказал, что нужны такие поступки, которые относятся к благоденствию рода человеческого.

Я намерен еще присовокупить к этому два рассуждения, одно из которых касается переговоров, а другое заключает в себе побуждения к сражению, которые можно назвать законными.

Министры государей, находящиеся при иностранных дворах, являются не кем иным, как привилегированными разведчиками, которые следят за поступками тех государей, к которым они отправлены. Они должны выведывать их намерения, исследовать их предприятия и предвидеть их действия, чтобы в надлежащее время поставить об этом в известность своих владык. Главная причина, для чего они отправляются к иностранным дворам, – укрепление союза. Однако вместо того, чтобы быть опорой мира, они нередко становятся орудиями войны. Они употребляют лесть и обманы, чтобы выведать у чиновников их политические тайны. Слабых склоняют они на свою сторону интригами и угрозами, кичливых – словами, а корыстолюбивых – подарками. Словом, они создают иногда столько зла, сколько могут сделать, думая при этом, что они, совершая грех по должности, находятся в безопасности.

Государи должны оберегать себя от хитрости этих шпионов. Если дело заключается в том, чтобы заключить союз, то в этом случае государь должен быть гораздо осторожнее, чем во всех остальных. Поэтому следует с величайшим тщанием рассматривать те положения, которые составляют основу договора, чтобы впоследствии не возникло препятствий к их выполнению.

Что касается договора, все пункты которого в тонкостях описаны, то при его выполнении нередко они начинают приобретать совершенно иной вид. Ибо то, что в нем показано как выгода, на деле оборачивается многими бедами, приводящими к разорению государства. Поэтому требуется, чтобы в договоре все выражения были ясны. И всегда строгий грамматик должен в государе предшествовать искусному политику, дабы различие между словами и действительным содержанием договора не имело места.

Поэтому надлежит политической науке принести пользу в том, чтобы обучать желающих заключать союзы избегать тех погрешностей, которые возникают из-за торопливости государей. Они, зная об этих погрешностях, имели бы время для полезных размышлений.

Не все переговоры ведутся достойными министрами, часто посылаются известные персоны, не состоящие в публичной службе, они имеют свободу по-своему толковать некоторые положения, поскольку не связаны службой с государем. Подготовка к заключению мира после последней войны императором и Францией велась таким образом, что о том не знали ни государство, ни армия, ни флот. Он был заключен у одного графа (фон Нейвида), владения которого находятся на Рейне.

Виктор Амадей, бывший в свое время самым искусным и хитрым князем, умел скрывать свои предприятия гораздо лучше, чем все остальные. Его хитрости не один раз приводили Европу в недоумение, из которых памятна одна, совершенная маршалом Катина, который, одевшись в монашеское платье, в образе привидения королевской души отвлек Амадея от императора и склонил на сторону Франции. Эта сцена между королем и генералом была разыграна так искусно, что последовавший договор между Францией и Савойей стал для всей Европы неожиданным политическим шагом[87].

Я не намерен ни оправдывать поступок Виктора Амадея, ни порочить его, тем более приводить его в пример государям. Я только нашел в нем достойную похвалы сообразительность и молчаливость. Эти свойства бывают нужны великому государю, если употреблять их на благое дело.

Общим правилом является то, что министров, обладающих способностью понимания ситуации, следует использовать для важных переговоров, льстивых – для подстрекательства к войне, а обаятельных – для снискания любви. Однако все они должны быть прозорливы, чтобы уметь тайну прочитывать по лицу и чтобы от их проницательного взора ничего не могло укрыться.

Однако же лесть и хитрость не следует употреблять без нужды. С этим бывает то же самое, что и с пряными кореньями: ежели употребить их в чрезмерном количестве, то они затмят вкус, и язык, к ним привыкший, не сможет почувствовать их пряности.

Честность же необходима всегда. Она подобна простой и естественной пище, которая всякому организму полезна и укрепляет тело, не распаляя его.

Государю, честность которого известна каждому, без сомнения, будет доверять вся Европа. Он без обмана будет счастлив и могуществен – лишь благодаря своей добродетели. Спокойствие и благоденствие государства являются целью, в которой все способы управления сходятся воедино. И они же являются целью всех переговоров.

Спокойствие Европы основывается на мудром равновесии, когда сила одних монархий сдерживается силой других. Итак, если это равновесие уничтожить, тогда следовало бы бояться смены образа правления в государствах и падения королей, которые обессилили себя распрями. Закончилось бы это все учреждением новой монархии.

Наука управления требует от европейских государей того, чтобы они не забывали заключать договоры и соглашения. Иначе как они справятся с честолюбием власти и уберегутся от тех, кто сеет в их душах эти семена? Вспомним об одном консуле, который, желая доказать необходимость согласия, схватил за хвост лошадь и безо всякого успеха пытался его оторвать. Но он добился того, чего хотел, выщипав хвост по одному волоску. Это наставление для некоторых государей нынешнего времени столь же необходимо, как и для римских легионов. Ничто не может сделать государства изобильными, и ничто не в состоянии сохранить в Европе мир и спокойствие, кроме согласия государей.

Сколь счастлив был бы мир, если бы в деле сохранения правосудия и восстановления между народами мира и согласия не было бы иного средства, кроме переговоров. Тогда вместо оружия и стремления уничтожить друг друга государи прибегали бы только к разумным доводам. Однако печальная необходимость нередко принуждает государей избирать для себя жестокую стезю.

Бывают случаи, что свободу народа, угнетаемого несправедливым образом, следует защищать оружием и государь благоденствие своего народа должен доверить судьбе. В этом случае справедливо то, что удачная война может привести к удачному миру.

Причина войны делает ее справедливой, либо наоборот. Страсти и честолюбие государей часто ослепляют их, приукрашивая самые неприглядные действия. Война является крайним средством, к которому прибегает государь, не имея другого выхода.

Война ведется часто ради защиты, и такая, безусловно, является самой справедливой из всех войн.

Нередко война ведется для сохранения того права государя, на которое покушаются другие. Таким образом, он свое право защищает мечом. И война должна доказать справедливость его доводов.

Война бывает также с далеко идущими планами, и государь поступает в этом случае разумно, ежели ее начинает. Правда, хотя это и является войной жестокой, однако он бывает справедлив в этом случае. Если бы ныне безмерная сила какого-либо государства угрожала всему миру, разумным стал бы поступок государя, который стремился бы удержать течение этой реки. Если гроза собирает облака в кучу и молния предвещает непогоду, и один государь этой грозе противиться не в состоянии, то он соединяется со всеми, кому грозит такая же опасность. Если бы египетские, ассирийские и македонские правители соединились в союз против римской силы, то она никак не смогла бы покорить эти государства. Разумный союз и скорая война могли бы сдержать честолюбивое намерение, исполнение которого весь мир заключало в оковы.

Разумение требует того, чтобы малое зло предпочитать большому и вместо неизвестного избирать известное, поэтому было бы гораздо лучше, чтобы государь, коли это в его воле, вступал в жестокую войну для снискания лавров, нежели дожидался опаснейших времен, когда объявление войны может лишь на несколько минут отсрочить его рабство и падение. Во всякое время справедливо то правило, что лучше упреждать других, нежели быть упрежденным ими. В таких случаях удача всегда сопутствовала великим мужам.

Государи бывают замешаны в войну своих союзников и вынуждены в соответствии со своим договором представить вспомогательное войско. И поскольку никому из европейских великих государей, чтобы самостоятельно противостоять врагу, без союзов обойтись невозможно, то обязываются они в случае нужды помогать друг другу, что, в самом деле, способствует их безопасности. События показывают, кто из них вкушает плоды этого обязательства. Счастливый случай бывает благосклонен одному, а выгодное обстоятельство является опорой для другого, поэтому честность и разумение требует от государей равного исполнения своих обязательств, тем более что союз призван защитить их народы.

Итак, отсюда следует, что справедлива будет та война, которая ведется для того, чтобы противостоять нападению, сохранять права и защищать свободу. Великий государь, ведущий войну такого рода, не может ставить себе в упрек пролитие крови. Он поступает в этом случае так, как ему следовало, поскольку в подобных обстоятельствах война – меньшее зло, чем мир.

Это заставляет меня вспомнить о тех государях древности, которые делали своим промыслом торговлю своим народом, его свободой и кровью. Их дворы походили на помещение для аукциона, где они продавали тем больше людей, чем больше им обещали денег. Эти государи думали не о союзниках, а лишь о своей выгоде. Долг солдата состоит в том, чтобы защищать свое отечество. Если же его отдавать внаем другим государям, как некоторые одалживают собак, то в этом случае он поступает во вред себе и тем самым боеспособности своего государства. Говорят, что нельзя продавать священных вещей; однако что может быть священнее человеческой крови?

Что касается религиозной войны, то она происходит внутри государства почти всегда от недостаточного разумения государей. Если он поддерживает одно вероисповедание, другое же, наоборот, стремится притеснить, особенно если он притесняет религию, пользующуюся поддержкой в народе, то это способствует еще большему разобщению верующих и разжигает пламя большой войны.

Если же великий государь печется об управлении гражданами и предоставляет каждому пользоваться свободой совести и если он всегда является только государем, не делая никогда себя священником, тогда он имеет верное средство уберечь свое государство от возмущений, которые разжигаются воинствующими богословами.

Религиозные войны, ведущиеся за пределами государства, вздорны и несправедливы в высочайшей степени. Поистине, разве можно считать справедливой войну, которую мог бы вести Карл Великий, заставляя все народы от Греции до Саксонии принимать христианство. Сумасшествия крестовых походов больше не существует, и пусть хранит нас небо от повторения этого.

Вообще, всякая война приносит столько несчастий и пагубных следствий для государства, что государи должны очень хорошо подумать, прежде чем вступать в нее. Я уверен в том, что если бы государи могли представить те беды, которые уготованы народам объявлением войны, то они были бы более ответственны в принятии решения о том, следует ли начинать ее или нет. Однако воображение их не простирается так далеко, чтобы увидеть будущие несчастья народа. Как можно государям не понимать, какие бедствия несет с собой война: народ угнетается налогами, страна лишается многих молодых людей, неприятельский меч и пули пожирают народ толпами, раненые и искалеченные, лишившиеся средств пропитания, гибнут в нищете, и, наконец, скольких полезных граждан теряет государство!

Государи, считающие подданных своих рабами, без всякого милосердия используют их в войне и лишаются их без сожаления, напротив, государи, считающие граждан равными себе и являющиеся душой народного тела, берегут жизни своих подданных.

В заключение этого моего сочинения прошу монархов не обижаться на ту свободу, с которой я все это изложил. Я ставил своей задачей говорить истину, стем чтобы пробудить добродетель, никому не делая снисхождения. О царствующих ныне государях я столь высокого мнения, что полагаю их достойными правды. Что же касается Нерона, Александра VI, Цезаря Борджиа и Людовика XI, то этого о них сказать не могу. Слава Богу, что мы уже не видим среди европейских государей людей такого типа. О них ничего нельзя сказать иного, кроме того, что в подобных тиранах следует порицать все позорящее честь правителя и попирающее справедливость.

Приложение

«Князь» Макиавелли: идеал целесообразности

Никколо Макиавелли родился во Флоренции 3 мая 1469 года. Эпоха его юности совпала со временем правления во Флоренции Лоренцо Медичи, прозванного Великолепным. В год рождения Макиавелли Лоренцо стал фактическим хозяином Тосканы. В историю этот правитель вошел как человек, поощряющий развитие философии, живописи, литературы. Его поддержкой пользовались такие деятели Высокого Возрождения, как Леонардо да Винчи, Микеланджело, Ботичелли, Марсилио Фичино. При нем во Флоренции существовала знаменитая Платоновская академия. Можно сказать, что блеск двора Медичи стал в глазах потомков ассоциироваться с расцветом итальянского искусства и философии в эпоху Возрождения.

Отношение Макиавелли к этому славному периоду в истории его родины было неоднозначным. Может быть, это произошло потому, что он не получил образования в том объеме, который мог бы ему позволить на равных войти в сообщество гуманистов. Как отмечал А. К. Дживелегов: «В семье не было избытка, и образование Макиавелли получил самое суммарное. Греческого он, по-видимому, так и не знал, а в латинском не мог угнаться за матерыми гуманистами. На юридическом факультете, перенесенном во Флоренцию из Пизанского Студио, где учился Гвиччардини, ему побывать не пришлось. Он не имел даже нотариального стажа. Его учитель и друг Адриани носил классическое имя – Марчелло Вирджилио, но совсем не был тем, чем для Данте его Вергилий, он лишь слегка учил его латыни и помог потом устроиться на службу»[88]. Факт отсутствия образования не позволил Макиавелли занять хорошую должность в правительстве Пьетро Содерини в 1498 году. Однако его связей оказалось достаточно для того, чтобы занять место секретаря Совета Десяти, место, которое позволило ему впоследствии (в 1506 г.) выступить с инициативой создания флорентийской милиции.

Больше всего удивляет в биографии Макиавелли то, что он всю жизнь находился в некоем маргинальном положении. Его род был дворянским – но лишь до тех пор, пока его предки добровольно не отказались от своего титула, что было условием получения ими статуса граждан Флоренции. Его образование не позволяло претендовать на причастность к высшей части флорентийских граждан, однако дружеские связи и неуемная энергия позволили ему войти в эту группу горожан. Его должность была связана с исполнением дипломатических функций, которые неудобно было поручать официально назначенным посланникам, однако его инициативы поддерживались непосредственно Пьетро Содерини – правителем Флоренции.

Флорентийская республика приобрела свою славу и могущество за счет деятельности «popolo», пополанов, граждан, не имевших дворянского титула. К этому сословию относились купцы, ремесленники, достаточно зажиточные для того, чтобы определять политику Флорентийской коммуны. Эта группа противостояла дворянству, выступавшему за привилегии, которые ей обеспечивал императорский порядок, то есть отношения, существовавшие в Священной Римской империи. В середине XIII века борьба между этими политическими силами закончилась победой пополанов. Победившее сословие опиралось на мощь капитала, принадлежавшего торговым семействам Флоренции. К XIII столетию не только Тоскана, но и весь север Италии оказался в благоприятной экономической ситуации. Товары с Леванта, торговля с которым оживилась после крестовых походов, устремлялись через итальянские города в другие страны Европы. Из Франции, Англии, Германии шел встречный поток товаров. По суше торговый маршрут проходил через север Италии, а затем – через Шампань с ее знаменитыми ярмарками. Постепенно флорентийские ремесленники начали специализироваться на окраске суровых сукон с Севера. Эта ремесленная монополия явилась причиной монополии торговой, и в результате, благодаря удачной конъюнктуре, флорентийские купцы наряду с венецианцами и генуэзцами стали полноправными участниками рынка, сложившегося на севере Италии.

До XV века Флоренция была одним из самых развитых городов Европы. Несчастья посыпались, лишь когда пал Константинополь и прекратился приток английской шерсти на итальянские рынки, когда Испания и Португалия стали искать новые пути в Левант, в обход Средиземного моря. Господство пополанов стало подвергаться серьезным испытаниям. Купеческие семьи стали приобретать имения, спасая тем самым свои капиталы и незаметно меняя свой статус. Семейство Медичи пришло к власти в 1434 году. Поначалу оно традиционно отстаивало интересы купечества и ремесленников, но уже при Лоренцо Великолепном начало напоминать типичную феодальную династию, могущество которой основывается на землевладении. Надежды рода Макиавелли не сбылись: поддержав пополанов, дворянская семья не стала процветающей. Но зато разбогатевшие popolo приобрели статус дворян-землевладельцев и вернули итальянскую коммуну в рамки средневекового социума.

Итак, Никколо Макиавелли добивался дружбы с теми людьми, которых смело можно было причислить к флорентийской «золотой молодежи». Дружба эта основывалась отнюдь не на изучении древнегреческого и латыни. Эпоха Высокого Возрождения снискала себе славу и уникальными творениями человеческого гения, и разнузданностью нравов. Что касается второго момента, то для Макиавелли и его друзей отступления от общепринятой морали стали своего рода нормой, соблюдая которую можно было надеяться на пребывание в этом кругу избранных.

Сущность возрожденческой проповеди свободы заключалась в идее универсальности человеческой личности. Прежде всего эта универсальность позволяла гуманистам преодолевать тот исторический барьер, который отделял их от античной классики – безусловного образца для подражания. Они изучали через классические языки образ поведения древних и тип общества давно ушедшей эпохи и следовали этому идеалу в повседневной жизни. Можно сказать, гуманисты жили в рамках коллективно созданного образа реальности. Подобная практика убеждала в том, что от воли и энергии человека могут зависеть не только условия его жизни, но и важнейшие ее нормы. Гуманисты не боялись проектировать города и создавать утопические общественные проекты. Несомненно, что эта свобода лежала в основании политических и социальных изысканий Макиавелли.

Мысль о свободе человека, вкупе с недостатками образования Макиавелли, не позволившими ему заняться эстетической игрой, свойственной гуманистам, а именно игрой, связанной с искусством перевода, определяла поступки автора «Князя» и как политика, и как писателя. Уже после отставки Макиавелли, описывая свой день в деревне, пишет о том, что, входя в библиотеку, он преображается в человека, общающегося на равных с древними. Однако в его устах это не более чем дань уже уходящей в прошлое моде на гуманистическую образованность. О том же свидетельствует и рвение, с которым Макиавелли стал вновь служить Флоренции в 1526 году, забросив все свои литературные занятия[89]. Литературное творчество и в юности, и в зрелые годы не было для него чем-то самодостаточным. Свобода и ее преимущества, воспетые гуманистами, не представляли безусловной ценности в его глазах. Свобода бесцельная, не используемая для чего-либо, по его мнению, несла в себе разрушительный заряд.

Сам Ренессанс понимался современниками двояким образом. Возрождение античного искусства и древних языков было Возрождением, но и приход к власти во Флоренции в 1494 году Джироламо Савонаролы[90] тоже был Возрождением, но Возрождением религиозным, означавшим торжество внутреннего, нравственного человека над внешним, погрязшем во страсти и грехе. Начало правления Савонаролы было ознаменовано огромным костром, в котором горели картины, плавились дорогие украшения. Ренессансная Флоренция каялась в грехе светского Возрождения, меняя тем самым его на Возрождение сакральное. Свобода была невыносимым бременем для многих. Купеческая верхушка меняла свободу купца на кодекс чести лендлорда, художники и писатели стремились заручиться поддержкой сильных мира сего и обрести стабильность своего положения. Флорентийская коммуна распадалась. Она уже не могла быть оплотом ренессансной свободы, ее государственное устройство подвергалось серьезным испытаниям. Политическое господство Лоренцо Великолепного превращалось в господство лендлордов, которые уже не были заинтересованы в коммуне, то есть в той форме политического института, с которой связывалось само существование флорентийской государственности.

Чем являлась служба во флорентийском правительстве для Макиавелли? В первую очередь тем, что оправдывало и двусмысленное положение его рода, и неопределенность его образования, а также образа жизни. Кто был наиболее преданным сторонником флорентийского независимого государства? Макиавелли, человек, который не обладал ни способностью к гуманистическим штудиям, ни ремеслом, ни капиталом, достаточным для того, чтобы обеспечить процветание и безопасность себе и своим близким. Что могло дать стабильность и безопасность Макиавелли и его семье? Только государственность Флоренции. Свобода автора «Князя» могла реализоваться лишь в том, что позволяло ей существовать, то есть в идее единой государственной власти, обеспечивавшей возможность полноправного существования в обществе людей, подобных ему. При этом для Макиавелли форма правления не всегда была принципиальна. В «Рассуждениях на первую декаду Тита Ливия» он выступает как последовательный сторонник демократического режима. В «Князе» дается описание методов единоличного правления. Главное в государстве – это сильная власть. Если она отсутствует, то уже не принципиальна форма правления, поскольку отсутствует и сама государственность. Если же государственная власть сильна, то форма правления, опять же, является делом второстепенным. Наличие большого числа свободных людей предполагает демократическую форму правления, при отсутствии таковых целесообразна тирания.

Когда в июле 1498 года Макиавелли стал секретарем Совета Десяти, правившего Флоренцией, которая была освобождена и от власти Медичи, и от религиозного фанатизма Савонаролы, он уже исповедовал эти принципы. По крайней мере, об этом можно судить по его письмам и коротким трактатам-наброскам, ставшим основой для будущих развернутых сочинений. С 1506 года он начал создавать милицию, причем в качестве образца взял римские легионы, с принципом комплектования которых был знаком прежде всего по Титу Ливию.

Однако граждане Флоренции не смогли отстоять коммуну. В 1512 году милиция, созданная Макиавелли, практически без борьбы уступила наемникам папы римского Юлия II, результатом чего стала реставрация правления Медичи. Это был болезненный удар – ведь, по расчетам самого Макиавелли, именно свободные граждане способны к рациональному ведению войны, способны отбросить все то, что мешает завершить боевые действия в пользу государства. У граждан нет кодекса личной чести, который препятствует рыцарям пользоваться плодами победы, они не превращают войну в частный промысел, как это делают наемники.

Однако все эти рассуждения, заставившие Макиавелли создать милицию из граждан Флоренции, были верны для свободных швейцарских кантонов, но не для Флоренции. Граждане уступили власть Медичи не только из-за своей неспособности воевать, но и по причине неспособности властвовать. Угроза потери имущества и стабильного существования оказалась сильнее угрозы потери свободы. К началу XVI века свобода стала для многих итальянских коммун абстрактным понятием или же с легкостью превращалась в звонкую монету. Так, свободные швейцарцы реализовывали свою свободу, продавая свое воинское искусство, служа «пушечным мясом» – то для французского короля, то для германского императора, то для италийских князей. В отличие от них, гражданам Флоренции – после изменений в международной конъюнктуре – уже нечего было продавать. И они пытались приобрести стабильность, вкладывая деньги в землю и возрождая принцип монархической легитимности.

Понимал ли скромный секретарь Совета Десяти эту историческую логику? Он видел падение республиканских нравов и понимал неизбежность этого процесса. Свобода сузилась до минимума. Может, ее хватило бы на то, чтобы один свободный человек, князь, обеспечил стабильность и целостность государства? В результате работа над «Рассуждениями на первую декаду Тита Ливия», за которую Никколо взялся сразу после отставки, была прервана. Макиавелли сел за «Князя», свое самое знаменитое произведение, завершенное уже в следующем, 1513 году. Оно стало трактатом, посвященным рациональным основаниям власти, плавно перетекающим в проект устройства единоличного правления Лоренцо Медичи, восстановившего господство своего рода над Флоренцией (Макиавелли отчаянно хотел вернуться в стихию политической жизни, поэтому без особых усилий отказался от своих республиканских пристрастий).

По его мнению, монарх должен быть свободен в первую очередь от принципа сословной чести, ибо государство – это не власть одного сословия, но власть, осуществляемая в интересах всех сословий. Поэтому государь не должен воплощать добродетели конкретных сословий: честь дворянства, бережливость и честность третьего сословия и т. п. Он свободен от нравственности потому, что она не является всеобщей. Нрав государя – прагматизм, опирающийся на возможность и приемлемость любого действия, которое будет оправданно, если послужит всеобщей пользе. Макиавелли создает тип идеального монарха при помощи серии отрицаний, ибо нрав государя – это отрицание всякой конкретной сословной нравственности.

Этот принцип, простой и понятный, и стал своего рода визитной карточкой Макиавелли. Если нравственность, связывающая государя с его сословием, является препятствием для осуществления управления в рамках всего общества, то от нее необходимо отказаться. Политик должен быть безнравственен. Положение ясное, но небесспорное по отношению к модели Макиавелли уже потому, что оно слишком абстрактно. В крайнем случае отсюда следуют выводы, превращающие Макиавелли в поистине демоническую фигуру, что и было сделано последующими поколениями. Однако если понятие безнравственности совместить с идеей всесословности, то здесь мы видим возможность несколько иной трактовки образа государя. Монарх несет личную ответственность за все, что происходит в обществе. Нравственный же сословный кодекс принципиально выделяет то, за что человек несет ответственность, а за что нет. Рыцарь способен отступить от осажденной крепости, посчитав, что его сословная гордость удовлетворена тем, что соперник от него спрятался. Когда же этот противник вновь становится опасен для государства, рыцарь не поставит себе в вину то, что он когда-то не добил неприятеля окончательно.

Прототип государя Макиавелли, герцог Валентино (Цезарь Борджиа), сын папы римского Александра VI, управлявший папскими землями в Романье, никогда не упускал возможности избавиться от противника раз и навсегда. Его последовательность и рационализм при достижении конкретной цели очаровывают Макиавелли, который находится при его дворе с дипломатической миссией в 1502 году. Если такой правитель, как Борджиа, добивается власти, причем власти абсолютной, то она является чем-то большим, чем его личное приобретение. Наоборот, она подчиняет личность себе и использует ее в своих интересах. Чем меньше чисто человеческого, сословного остается в государе, тем на большее может подвигнуть его власть, им обретенная. В принципе, речь здесь о том, почему в разное время от правителя требуется проявление совершенно различных качеств, почему бывают времена мягкого правления и почему они вдруг сменяются жесточайшим политическим режимом. Макиавелли считал, что история находится в особом «ведомстве», в «ведомстве судьбы» – силы, скрытой от человека и не поддающейся рациональному изучению. Изменяя принципы существования социума, судьба испытывает человека – но не абстрактное лицо, а политика, стоящего во главе государства. Внезапно меняя правила игры, она обнаруживает недостаточную готовность человека соответствовать всеобщим законам. Безнадежность положения политика перед лицом неотвратимой судьбы могла быть смягчена верой в правильность своих поступков, опирающуюся на религиозную традицию провиденциализма. Однако вера служит для государя и источником заблуждений, поскольку заставляет его остановиться на каком-то одном типе поведения и способе принятия решений. Она не гарантирует его от неудачи и выполняет функцию компенсации только по отношению к нему самому, но обществу, ввергнутому в хаос по причине невежества и непредусмотрительности политика, от этого не легче.

Модель государя Макиавелли принципиально иная. Для того чтобы соответствовать судьбе, политик не должен питать иллюзий относительно правильности своего поведения. Всякий тип политической практики относителен. Именно поэтому наиболее разумной и рациональной формулой политического действия может быть формула всеобщего поступка, то есть готовность стать тем, кого судьба сейчас предпочитает в качестве правителя: в добрые времена нравственного и справедливого, в злые – жестокого и неумолимого. Для роли политика не подходит ни праведник, ни злодей. Макиавелли изображает своего Князя как существо универсальное, ноне лишает его всяких конкретных человеческих качеств. Наоборот, его универсальность представляет собой конкретное единство разнородных поведенческих типов. Поэтому можно сказать, что государь Макиавелли – это не идеализированный образ хрестоматийного ренессансного злодея, каковым, например, был тот же Цезарь Борджиа, а определенная утопическая модель, способы воплощения в реальность которой еще не могли быть обнаружены в эпоху, когда отошедший от дел секретарь Совета Десяти Флорентийской республики занимал свой досуг написанием политических трактатов[91].

И. Гончаров

Никколо Макиавелли

Князь

Никколо Макиавелли – Лоренцо Медичи Великолепному, сыну Пьетро Медичи

Люди, желающие снискать благосклонность Князя[92], обычно приносят ему вещи наиболее для них дорогие или приходят к нему с дарами, которые, очевидно, всего больше его радуют; поэтому часто можно видеть, что князьям дарят коней, оружие, парчу, драгоценные камни и другие подобные украшения, достойные княжеского величия. Желая точно так же представить вашей светлости некоторое свидетельство моей преданности, я не нашел во всем своем имуществе вещи, которая была бы для меня дороже или ценилась так высоко, как знание дел великих людей, приобретенное мной долгим опытом дел нашего времени и постоянным чтением древних. Я с большой тщательностью продумал свои знания, долго проверял их и теперь подвел им итог в маленькой книжке, которую преподношу вашей светлости. И хотя я считаю этот труд недостойным предстать перед вами, но все же я твердо верю, что вы по доброте своей удостоите принять его, так как знаете, что с моей стороны нельзя сделать вам больший дар, чем предоставить возможность в самое короткое время узнать то, что я постиг за столько лет, с такими лишениями и опасностями.

Я не приукрасил этот труд и не наполнил его ни пространными рассуждениями, ни широковещательными и пышными словами, ни другими приманками и украшениями, которыми многие обычно расцвечивают и украшают свои сочинения, так как я хотел, чтобы вся работа или прошла незаметно, или привлекла внимание единственно многообразием содержимого и важностью предмета. Я просил бы не считать за самомнение, что человек такого низкого и незаметного состояния позволяет себе рассуждать о правлении князей и устанавливать для них правила, ибо, как люди, рисующие какой-нибудь вид, спускаются в долину, чтобы видеть очертания гор и возвышенностей, и высоко поднимаются на горы, чтобы видеть долины, так и для того, чтобы хорошо познать сущность народа, надо быть Князем, а чтобы правильно постичь природу Князя, нужно быть из народа. Пусть же ваша светлость примет этот малый дар с теми же мыслями, с какими я его ей посвящаю; если вы внимательно его прочтете и обдумаете, то увидите в нем выражение самого большого моего желания: чтобы ваша светлость достигли того величия, которое обещают вам судьба и другие ваши качества. И если ваша светлость с вершин своей высоты обратит когда-нибудь взор на эти низины, она поймет, как незаслуженно переношу я тяжкую и непрестанную враждебность судьбы.

Глава I

Сколько существует видов княжеств и каким образом они приобретаются

Все государства, все власти, которые господствовали и господствуют над людьми, были и суть или республики, или княжества. Княжества бывают или наследственные, где много лет правил род их государя, или новые. Новые княжества или создаются совсем заново, как Милан под властью Франческо Сфорца[93], или они, как отдельные части, присоединяются к наследственному государству Князя, который их приобретает, как королевство Неаполитанское под властью короля Испании[94]. Эти покоренные таким образом земли привыкли или жить под властью Князя, или издавна быть свободными; приобретаются они чужим или своим оружием, милостью судьбы или собственной силой.

Глава II

О княжествах наследственных

Я не буду здесь рассматривать республики, так как много говорил о них в другом месте. Я обращаюсь только к княжествам и, придерживаясь описанного выше порядка, буду обсуждать, как можно этими княжествами управлять и как их удерживать. Итак, я скажу, что значительно менее трудно сохранить за собой государства наследственные и привыкшие к роду своего Князя, чем новые; достаточно Князю не нарушать строй, установленный его предками, и затем править, сообразуясь с обстоятельствами; такой Князь, даже при среднем искусстве, всегда удержится в своем государстве, если только какая-нибудь необычайная и особенная сила не лишит его владений; однако, даже лишенный государства, Князь при первой неудаче захватчика вернет его вновь.

Мы видим в Италии пример герцога Феррарского, который выдержал все нападения венецианцев в 1484 году и папы Юлия в 1510-м[95] единственно потому, что издавна управлял этим владением; дело в том, что у исконного государя меньше оснований, и он реже бывает поставлен в необходимость угнетать; поэтому его должны больше любить, и если особенные пороки не сделают его ненавистным, то вполне в порядке вещей, что подданные естественно будут желать ему добра.

За давностью и непрерывностью господства исчезает даже воспоминание о бывших когда-то переворотах и об их причинах; всякая же перемена, раз происшедшая, всегда и неизбежно влечет за собой другую.

Глава III

О княжествах смешанных

Трудности начинаются именно в новом княжестве. Прежде всего, если оно не создано заново, а является частью наследственного, так что княжество в целом может быть названо как бы смешанным, то перевороты в нем вызываются прежде всего одной естественной трудностью, встречающейся во всех новых княжествах: люди охотно меняют господина, веря, что им будет лучше, и эта уверенность заставляет их браться за оружие против правителя; они обманывают себя, так как потом видят на опыте, что им стало хуже. Ухудшение же связано с другой неизбежностью, столь же естественной и повседневной, – именно: Князю приходится беспрестанно угнетать новых своих подвластных военными постоями и бесконечными другими насилиями, неотделимыми от новых приобретений. Таким образом, твоими врагами становятся все, кого ты обидел при овладении этим княжеством, но ты также не можешь сохранить дружбу тех, кто тебя призвал, потому что удовлетворить их в меру их ожиданий нельзя, а пользоваться против них сильно действующими средствами невозможно, так как ты им обязан; поэтому если кто-нибудь располагает даже самыми могучими войсками, то все же для вступления в какую-нибудь страну ему всегда необходимо сочувствие ее жителей.

По этим причинам Людовик XII, король Франции, быстро занял Милан и быстро потерял его. Чтобы в первый раз отнять у него город, оказалось достаточно собственных сил Лодовико Сфорца[96], так как тот же народ, который открыл королю ворота, убедившись, что он обманулся в своих ожиданиях и надеждах на хорошее будущее, не мог выдержать гнета нового Князя.

Несомненно, что если вторично завоевать взбунтовавшуюся страну, то потерять ее уже труднее, так как господин под предлогом восстания меньше стесняется в средствах укрепления своей власти, карая виновных, выслеживая подозрительных и укрепляя более слабые местности. Таким образом, чтобы отобрать у Франции Милан в первый раз, достаточно было герцогу Лодовико поднять шум на границах своего герцогства; чтобы вырвать его у Франции второй раз, пришлось двинуть против нее всех, уничтожить ее войска и выгнать их из Италии. Случилось это по причинам, указанным выше. Тем не менее Милан был отнят у Франции и в первый, и во второй раз. Об общих причинах первого поражения уже говорилось, остается теперь объяснить вторую неудачу и рассмотреть, какие средства были у короля и что при таких же обстоятельствах мог бы сделать всякий, дабы оказаться в состоянии лучше удержать свое завоевание, чем это сделал король Франции.

Итак, я скажу следующее: государства, которые при завоевании присоединяются к исконному государству покорителя, либо принадлежат к одной с ним стране и языку, либо нет. Если принадлежат, то удерживать их очень легко, особенно если они не привыкли жить свободными; чтобы уверенно владеть ими, достаточно истребить род правившего Князя; если во всем прочем оставить им старые порядки, то при отсутствии различий в нравах люди спокойны, как это видно на примере Бретани, Бургундии, Гаскони и Нормандии, которые так давно объединены с Францией; несмотря на известную разницу в языке, обычаи все же схожи и легко могут уживаться друг с другом; завоеватель таких государств, если хочет их удержать, должен позаботиться о двух вещах: первая – это истребить род прежнего правителя, вторая – не трогать ни их законов, ни налогов их; этим путем завоеванное княжество в самое короткое время сливается в одно целое со старым.

Наоборот, при завоевании государств в земле, чужой по языку, обычаям и порядкам, возникают трудности, и для сохранения приобретений надо иметь большое счастье и показать большое умение. Одним из самых действенных и верных средств было бы водворение там на жительство самого завоевателя. Это сделало бы его господство крепче и прочнее. Так поступил турецкий султан с Грецией, и никакими другими мерами не удалось бы ему удержать это государство, если бы он сам там не поселился. Живя на месте, видишь, как зарождаются волнения, и можно действовать быстро. Если же не быть на месте, то о них узнаешь только, когда они разрослись, и помочь больше нельзя. Кроме того, страна не будет разграблена твоими чиновниками, а подданные будут довольны возможностью обращаться прямо к Князю. Поэтому они имеют больше причин любить его, если хотят быть ему верными, и бояться его, если замышляют иное. Тому, кто извне захотел бы напасть на это государство, придется быть осторожнее, так что если жить в стране, то лишиться ее необычайно трудно.

Другое очень хорошее средство – это основать в одном или двух местах военные колонии, которые являются как бы ключом той страны; необходимо или поступить так, или держать там много конных людей и пехоты. Колонии обходятся Князю недорого; он основывает и содержит их без всяких расходов или с очень небольшими и угнетает этим только тех, у кого отнимает поля и дома, чтобы отдать их новым поселенцам, то есть ничтожную часть жителей этого государства; к тому же пострадавшие разрознены и бедны, вредить Князю они никак не могут. Все остальные, с одной стороны, не тронуты и поэтому легко успокоятся, а с другой – они боятся провиниться, опасаясь, как бы с ними не случилось того же, что и с ограбленными. Итак, повторяю, что эти колонии денег не стоят, они надежнее, обид от них меньше, а потерпевшие не могут вредить, потому что, как сказано, они бедны и разбросаны.

Вообще надо усвоить, что людей следует или ласкать, или истреблять, так как они мстят за легкие обиды, аза тяжелые мстить не могут; поэтому оскорбление, которое наносится человеку, должно быть таково, чтобы уже не бояться его мести.

Если же вместо военных колоний держать в стране войска, то это обходится гораздо дороже, так как охрана поглощает все доходы этого государства; таким образом, приобретенное идет Князю в ущерб и угнетает гораздо больше, потому что все государство страдает от передвижений и постоев княжеского войска; эту тяготу каждый чувствует на себе, и каждый становится врагом Князя, а это враги, которые могут вредить, потому что они хоть и повержены, но остаются у себя дома.

Итак, эта охрана во всяком случае настолько же бесполезна, насколько полезно основание колоний.

Тот, кто властвует в чуждой стране, должен, как уже говорилось, стать главой и защитником маленьких соседних князей, всячески постараться ослабить в ней сильных людей и остерегаться, чтобы под каким-нибудь предлогом в страну не вступил иноземный государь, столь же сильный, как он сам; такого чужеземца всегда призовут недовольные из-за непомерного честолюбия или из страха. Так, известно, что этолийцы призвали римлян в Грецию. Вообще какую бы страну римляне ни занимали, они делали это по призыву туземцев.

Обычный ход вещей таков, что не успеет могущественный иноземец вступить в страну, как все наименее в ней сильные присоединяются к нему из зависти к тем, кто раньше был сильнее их.

Что касается этих слабейших, то привлечь их на свою сторону не стоит никакого труда, так как все они вместе сейчас же спешат слиться с государством завоевателя. Ему надо только следить, чтобы они не захватили слишком много силы и значения. С их помощью он собственными средствами легко может унизить сильных и остаться полным хозяином страны. Кто не устроит это дело как следует, быстро лишится приобретенных владений, а пока они еще в его руках, ему предстоят бесконечные внутренние трудности и заботы.

Римляне в захваченных ими странах хорошо соблюдали эти правила, основывали военные колонии, покровительствовали менее сильным, не расширяя их власти, унижали сильных и не допускали влияния иноземных государей. Я хочу ограничиться только примером одной страны – Греции. Римляне поддерживали ахейцев и этолийцев, унизили македонское царство, выгнали Антиоха[97]. Никогда, однако, заслуги ахейцев или этолийцев не побудили римлян допустить какое бы то ни было расширение этих государств, точно так же никакие уговоры Филиппа не склонили их войти с ним в дружбу, не умаляя его значения, а могущество Антиоха не могло заставить римлян согласиться на то, чтобы он получил в этой стране какое-нибудь владение. Римляне в этих случаях действовали, как должны действовать все умные правители, – которые обязаны считаться не только с волнениями, уже происходящими, но и с возможными в будущем, предупреждая их самым тщательным образом: ведь легко помочь, когда видишь издалека, но если выжидать, пока события подойдут близко, то давать лекарства будет уже поздно, так как недуг стал неизлечим. Здесь происходит то же, что, по словам врачей, бывает при чахотке, которую вначале легко излечить, но трудно распознать; с течением же времени, если ее сразу не раскрыли и не лечили, болезнь становится легко распознаваемой, но трудно исцелимой. Тоже бывает и в делах государства: различая издали наступающие беды, что дано, конечно, только мудрому, можно быстро помочь, но если, не поняв их вовремя, позволить злу разрастись до того, что его узнает всякий, тогда средств больше нет. Поэтому римляне, умевшие предвидеть осложнения заранее, всегда с ними справлялись и никогда не давали им накопляться, лишь бы избежать войны. Они знали, что война не устраняется, а только откладывается к выгоде противника; по той же причине они хотели вести с Филиппом и Антиохом войну в Греции, чтобы не пришлось воевать с ними в Италии; они могли тогда уклониться от той и от другой войны, ноне пожелали. Им никогда не нравились слова, которые не сходят суст мудрецов наших дней, – «пользоваться благом выигранного времени»; наоборот, они ожидали этого блага только от своей доблести и предусмотрительности: время гонит все перед собой и может принести добро, как и зло, зло, как и добро.

Однако вернемся к Франции и посмотрим, приняла ли она хоть одну какую-нибудь меру из всех указанных выше. Я буду говорить о Людовике, а не о Карле[98], потому что он дольше удерживал свои владения в Италии и ход его действий поэтому яснее: вы увидите, как он делал обратное тому, что надо было делать, для удержания чуждого ему государства.

Король Людовик был призван в Италию честолюбием венецианцев, которые хотели благодаря его вторжению захватить половину Ломбардии. Я не собираюсь осуждать это решение короля; раз он стремился утвердиться в Италии, а друзей в этой стране у него не было, и, наоборот, все двери были для него закрыты из-за поведения короля Карла, – Людовик был вынужден брать себе союзников где только мог, и, наверно, задуманное предприятие удалось бы, не наделай король ошибок в других своих мероприятиях. Заняв Ломбардию, король сразу вернул себе значение, потерянное Францией из-за Карла. Генуя сдалась; флорентинцы стали его союзниками, маркиз Мантуанский, герцог Феррарский, дом Бонтиволио, графиня Форли, правители Фаэнцы, Пезаро, Римини, Камерино, Пьомбино[99], города Лукка, Пиза, Сиена – все наперерыв предлагали ему свою дружбу. Теперь венецианцы могли наконец увидеть безрассудство принятого ими решения: желая захватить две местности в Ломбардии, сделали короля властелином двух третей Италии. Посмотрите же, как легко было королю сохранить свое значение в Италии, если бы он соблюдал установленные выше правила, именно: обеспечил бы защиту и безопасность всем своим союзникам, многочисленным, но слабым; они трепетали – кто перед папой, кто перед венецианцами – и поэтому вынуждены были всегда идти с ним; с такой помощью король легко мог обезопасить себя ото всех, кто еще оставался в силе. Но не успел король вступить в Милан, как он сделал прямо обратное и помог папе Александру занять Романью[100]. Решаясь на это, он не сообразил, что таким путем ослаблял себя, отталкивая друзей и тех, кто искал у него убежища, и еще больше укреплял церковь, присоединяя к власти духовной, дающей ей столько влияния, еще и такую большую светскую власть. Сделав первую ошибку, король был уже вынужден идти в том же направлении дальше, и в конце концов ему пришлось лично явиться в Италию, чтобы положить предел властолюбию Александра и помешать ему сделаться повелителем Тосканы. Мало того что король возвысил церковь и сам лишил себя друзей, но, желая приобрести королевство Неаполитанское, он поделил его с королем Испании[101]. До того он был вершителем судеб Италии, а теперь ввел туда соперника, к которому могли обратиться все честолюбцы и недовольные в этой стране; наконец, он мог оставить в Неаполе короля, как своего данника[102], но он его удалил, чтобы посадить такого, который был в силах прогнать самого Людовика.

Стремление к завоеваниям – вещь, конечно, очень естественная и обыкновенная; когда люди делают для этого все, что могут, их всегда будут хвалить, а не осуждать; но когда у них нет на это сил, а они хотят завоевывать во что бы то ни стало, то это уже ошибка, которую надо осудить. Поэтому, если Франция с имевшимися у нее силами могла напасть на Неаполь, она должна была это сделать; если она этого не могла, не надо было его делить. И если дележ Ломбардии с венецианцами еще можно извинить, потому что Франция благодаря этому утвердилась в Италии, то раздел Неаполя заслуживает осуждения, так как он не оправдывался такой же необходимостью. Итак, Людовик сделал следующие пять ошибок: он уничтожил малых правителей, увеличил в Италии мощь того, кто был могуч, ввел в нее сильнейшего иностранного государя, не поселился в ней, не основал там военных колоний.

Пока он был жив, даже эти ошибки, быть может, не повредили бы ему, если бы он не сделал шестой – не начал отнимать государство у венецианцев[103]. Дело в том, что было вполне разумно и необходимо их ослабить, если бы он не создал могущества церкви и не призвал в Италию испанцев, но раз он уже сделал то и другое, ему ни в каком случае не следовало допускать развала Венеции. Ведь пока венецианцы были сильны, они всегда удержали бы других от захвата Ломбардии, потому что согласиться на это они могли бы, только сделавшись господами захвативших; никто другой со своей стороны не захотел бы отнимать Ломбардию у Франции, чтобы отдать ее венецианцам, а идти на столкновение с ними двумя ни у кого бы не хватило смелости. И если бы кто-нибудь сказал: король Людовик уступил Романью Александру и Неаполь Испании, чтобы избежать войны, тоя, опираясь на уже сказанное выше, отвечу: никогда не следует допускать развиться беспорядку из желания избегнуть войны – она не устраняется и только во вред тебе же откладывается. И если кто-нибудь еще стал бы ссылаться на обещание, данное папе, устроить ему это дело в благодарность за расторжение брака короля и за кардинальскую шапку, пожалованную архиепископу Руанскому, ответом моим будет сказанное дальше о том, что такое слово Князя и как его надо держать. Итак, король Людовик лишился Ломбардии, потому что не считался ни с одним правилом, которым следовали другие люди, покорявшие страны и хотевшие их удержать. В этом нет ничего удивительного, – напротив, все совершенно понятно и обыкновенно.

Об этом предмете я говорил в Нанте с архиепископом Руанским, когда Валентино, как называли в просторечии Цезаря Борджиа, сына папы Александра, занимал Романью. Когда кардинал сказал мне, что итальянцы ничего не понимают в военном искусстве, я ответил, что французы ничего не смыслят в государственном деле, потому что если бы они в этом разбирались, то никогда бы не допустили такого усиления церкви. Опыт показал, что могущество папы и испанцев в Италии было создано Францией, а сокрушение в Италии французов устроено ими. Отсюда вытекает общее правило, которое никогда или редко оказывается ошибочным: кто помогает могуществу другого, тот погибает, ибо могущество это создано или искусством, или силой, ато и другое вызывает подозрительность того, кто могущество приобрел.

Глава IV

Почему царство Дария, завоеванное Александром, не восстало против наследников Александра после его смерти

Если обдумать, как трудно удержать вновь приобретенное государство, можно было бы удивиться тому, что случилось после смерти Александра Великого, ставшего в несколько лет властелином Азии и скончавшегося почти сейчас же после ее завоевания; казалось естественным, что все это государство восстанет; тем не менее преемники Александра удержались там, не встретив при этом иных трудностей, кроме тех, которые из-за собственного их властолюбия создались в их же среде. Я отвечу, что все княжества, память о которых сохранилась, управлялись двояко: или одним Князем, и тогда все остальные только рабы, которые помогают ему управлять государством, как слуги, единственно по его милости и порученью, или Князем и баронами, получающими это достоинство не по милости господина, а по древности рода. У таких баронов есть собственные владения и подданные, которые признают их своими господами и питают к ним естественную привязанность. В государствах, управляемых Князем и слугами, власть князя больше, так как люди во всей стране никого, кроме него, над собой не признают, и если повинуются кому-нибудь еще, то только как слуге Князя, или чиновнику, не чувствуя к нему никакого особого расположения. В наше время примерами этих двух образов правления являются турецкий султан и король Франции. Вся монархия турецкого султана управляется одним владыкой, остальные его рабы; разделив свое царство на санджаки, он посылает туда различных правителей, меняет и смещает их, как ему угодно. Наоборот, король Франции окружен многочисленной родовой знатью, признанной и любимой своими подданными, у нее есть особые права, и король без опасности для себя отнять их не может. Поэтому кто изучит то и другое государство, найдет, что очень трудно покорить царство турецкого султана, но раз оно побеждено, то удерживать его совсем легко. Причины трудности завоевания турецкого царства состоят в том, что нападающий не может быть ни призван высокопоставленными в этом царстве людьми, ни рассчитывать облегчить себе дело бунтом приближенных султана. Выше уже было сказано, почему это так. Раз все рабы и обязаны ему, то подкупить их труднее, а если бы это даже и удалось, толку можно ожидать мало, потому что по указанным причинам такие люди не могут увлечь за собой народ. Значит, нападающему на султана надо приготовиться встретить единую силу, и ему следует больше надеяться на собственные средства, чем на смуты у противника. Но когда тот уже побежден, разбит в бою и не может вновь собрать войска, то опасаться можно разве только рода прежнего властителя; когда он будет уничтожен, некого больше бояться, так как народ другим не доверяет. Если до своего торжества победитель не мог надеяться на подданных султана, то после победы ему совершенно не приходится их страшиться. Обратное происходит в государствах, управляемых как Франция, потому что ты легко можешь туда вступить, заручившись помощью кого-нибудь из баронов королевства; ведь среди них всегда найдутся люди недовольные и охотники до перемен. Они по причинам, уже указанным, могут открыть тебе дорогу в эту страну и облегчить победу; но если ты потом захочешь ее закрепить, то пойдут нескончаемые затруднения как с теми, кто тебе помогал, так и с теми, кого ты обидел. Недостаточно будет тебе истребить род Князя: ведь уцелеет та родовая знать, которая будет во главе новых переворотов, и, не имея возможности ни удовлетворить ее, ни уничтожить, ты потеряешь это государство, как только представится случай. Теперь, если вы посмотрите, какова была природа правления в государстве Дария[104], то найдете, что оно похоже на царство турецкого султана; поэтому Александру необходимо было прежде всего ударить по всем его силам, окончательно вывести их из строя; но после победы и гибели Дария это государство по причинам, уже рассмотренным выше, спокойно осталось под властью Александра. И преемники его, будь они только в согласии, могли бы наслаждаться властью совершенно беззаботно. В царстве этом не бывало никаких волнений, кроме тех, которые они возбуждали сами. Но государствами, устроенными как Франция, невозможно владеть с такой же беспечностью. Потому и поднимались частые восстания против римлян в Испании, Галлии и Греции, что в этих странах много княжеств, и пока память о них сохранялась, римляне никогда не были уверены в крепости своего господства; лишь когда воспоминание оних исчезло и установились могущество и прочность римского владычества, только тогда римляне стали безусловными властителями этих земель. А позднее, когда римляне воевали друг с другом, каждая сторона могла уже опираться на эти провинции, смотря по тому, где она приобрела влияние; в провинциях же, вследствие исчезновения рода исконного господина, не признавали никого, кроме римлян. Вдумайтесь теперь в эти обстоятельства, и никто не станет удивляться ни той легкости, с которой Александр удерживал власть в Азии, ни тому, как трудно было иным, например Пирру и многим другим, сохранять приобретенное[105]. Произошло это не от большей или меньшей мощи победителя, аот разницы условий в подвластных государствах.

Глава V

Как надо управлять городами и княжествами, которые до завоевания жили по своим законам

Когда города, приобретенные описанным выше путем, привыкли жить по своим законам и в свободе, то есть три способа их удержать. Первый – это их разрушить, второй – переехать туда и лично в них поселиться, третий – предоставить им по-прежнему жить по собственным законам, собирая с них дань и установив правление немногих, которые сохранили бы их за тобой. Дело в том, что, раз правительство создано завоевателем, оно знает, что не может существовать без его дружбы и мощи, и должно сделать все, чтобы он удержался. Если хотеть оставить в целости город, привыкший жить свободно, то удержать его легче при помощи его собственных граждан, чем каким-нибудь другим путем. Примером являются спартанцы и римляне. Спартанцы властвовали в Афинах и Фивах, учредив там правление немногих, и тем не менее снова потеряли оба города. Римляне, чтобы удержать Капую, Карфаген и Нуманцию, разрушили их и не потеряли[106]. Они хотели владеть Грецией более или менее по примеру спартанцев, предоставляя ей свободу и собственные законы. Это им не удалось, так что для удержания страны они были вынуждены разрушить в ней много городов, потому что действительно не было другого верного средства владеть этими городами, кроме разрушения. Вообще, кто становится властителем города, привыкшего жить свободно, и не уничтожает его, должен ждать, что его самого уничтожат, потому что восстание всегда будет оправданно во имя свободы и старых учреждений, которые никогда не забываются ни от течения времени, ни от благодеяний Князя. Поэтому, что бы ни делать и ни предусматривать, если только не разъединить и не рассеять жителей, они не забудут ни имени свободы, ни своих учреждений, но внезапно, при первом удобном случае, вернут их, как сделала Пиза после ста лет рабства у флорентинцев[107]. Напротив, когда города или страны привыкли жить под властью Князя и род его прекратится, то, с одной стороны, все привыкли к повиновению, с другой, не имея исконного государя, не могут сойтись на выборе нового из своей среды, а жить свободными не умеют; поэтому они не торопятся браться за оружие, и какому-нибудь Князю легче склонить их и заручиться их поддержкой. Но в республиках больше жизни, больше ненависти, острее жажда мщения; память о древней свободе не позволяет и не может позволить им успокоиться; так что самое верное средство – это уничтожить их вовсе или самому там поселиться.

Глава VI

О новых княжествах, приобретаемых своим оружием и собственной доблестью

Пусть не удивляются, если я, собираясь говорить о княжествах совсем новых, о Князе и государстве, буду приводить самые великие примеры; дело в том, что люди почти всегда ходят по путям, уже проложенным другими, и совершают свои поступки из подражания. Однако, не имея возможности ни идти во всем по следам другого, ни сравняться в доблести со своими образцами, человек мудрый должен всегда выбирать дороги, испытанные великими людьми, и подражать самым замечательным, так что если он и не достигнет их величия, то воспримет хоть некоторый его отблеск; надо поступать как опытные стрелки: если цель, в которую они хотят попасть, кажется слишком отдаленной, то, зная предельную силу своего лука, они берут прицел еще гораздо выше намеченной точки – не для того, чтобы пустить свою стрелу на такую высоту, но чтобы именно благодаря высокому прицелу попасть верно. Итак, я скажу, что в совершенно новых княжествах, где является новый Князь, трудность удержаться бывает больше или меньше, смотря по тому, насколько мужествен сам завоеватель. Ведь такое событие, как возвышение простого человека в князья, предполагает или доблесть, или счастье; и то, и другое: как будто во многом облегчает борьбу с трудностями. Однако крепче держался тот, кто меньше полагался на счастье. Дело еще облегчается, если Князь, не имея других владений, вынужден сам поселиться в новом государстве. Обращаясь теперь к людям, ставшим властителями силою своей доблести, а не игрой счастья, я скажу, что самые замечательные – это Моисей, Кир, Ромул, Тесей и им подобные. Хоть и не подобает рассуждать о Моисее, который был только исполнителем дел, порученных ему Богом, все же должно поклоняться хотя бы ради той благодати, которая делала его достойным говорить с Господом. Но, глядя на Кира и других, кто завоевывал или основывал царства, вы найдете, что всем им надо удивляться; и если рассмотреть их дела и учреждения, то окажется, что они не отличаются от дел Моисея, имевшего столь великого наставника. Изучая их жизнь и деяния, видишь, что они не обязаны судьбе ничем другим, кроме представившегося случая. Он дал материал, которому они могли сообщить форму, какую нашли годной. Без этого случая их духовная мощь пропала бы даром, а не будь этой мощи, случай представился бы напрасно. Необходимо было Моисею найти народ израильский в Египте рабом и угнетенным египтянами, чтобы ради избавления от неволи люди решились за ним следовать. Надо было Ромулу не найти себе места в Альбе и быть брошенным при рождении, чтобы стать царем Рима и основателем этого государства. Неизбежно было Киру застать персов озлобленными властью мидян, а самих мидян ослабевшими и изнеженными от долгого мира. Не мог бы Тесей проявить свою доблесть, если бы афиняне не были рассеяны. Итак, случай привел этих людей к успеху, а высокая доблесть позволила им постигнуть все значение этого случая. Так прославилось и достигло величайшего процветания их отечество. Люди, подобные названным, которые становятся князьями собственной силой, добиваются власти с трудом, но удерживают ее легко. Самые трудности, с какими они добиваются власти, происходят отчасти из-за новых учреждений и порядков, которые они вынуждены вводить, чтобы основать свое государство и обеспечить себе безопасность. При этом надо иметь в виду, что нет дела более трудного по замыслу, более сомнительного по успеху, более опасного при осуществлении, чем вводить новые учреждения.

Ведь при этом врагами преобразователя будут все, кому выгоден прежний порядок, и он найдет лишь прохладных защитников во всех, кому могло бы стать хорошо при новом строе. Вялость эта происходит частью от страха перед врагами, имеющими на своей стороне закон, частью же – от свойственного людям неверия, так как они не верят в новое дело, пока не увидят, что образовался уже прочный опыт. Отсюда получается, что каждый раз, когда противникам нового строя представляется случай выступить, они делают это со всей страстностью вражеской партии, а другие защищаются слабо, так что Князю с ними становится опасно. Все же, если хотите правильно рассуждать об этом предмете, необходимо различать, могут ли такие преобразователи держаться собственной силой или они зависят от других, то есть надо ли им для исполнения своей задачи просить или же они могут принуждать. В первом случае им всегда приходится плохо, и ничего из их дела не выходит, но если они зависят только от себя и могут заставлять других, то редко попадают в очень опасное положение. Вот почему вооруженные пророки победили, а безоружные погибли. Ко всему сказанному надо прибавить, что народ по природе своей непостоянен, легко убедить его в чем-нибудь, но трудно утвердить в этом убеждении. Поэтому нужно поставить дело так, что, когда люди больше не верят, можно было бы заставить их верить силой. Моисей, Кир, Тесей и Ромул не были бы в состоянии надолго обеспечить повиновение установленному ими строю, будь они безоружны, как это случилось в наше время с братом Джироламо Савонарола[108], который погиб со своими новыми учреждениями, как только толпа начала терять веру в него, а у него не было средств ни удержать веривших в него раньше, ни заставить уверовать неверующих. Итак, людям этого рода вообще приходится бороться с огромными трудностями, на пути им грозят всевозможные опасности, и надо пробиться силой своей воли, но раз они уже победили и начинают делаться предметом поклонения, то, избавившись от высокопоставленных людей, которые им завидовали, они остаются в обладании власти, уверенные, почитаемые и счастливые. К этим высоким примерам я хочу прибавить пример менее значительный, но все же до известной степени им соответствующий, которым я и полагаю ограничиться для всех подобных случаев. Это пример Гиерона Сиракузского[109]. Он из частного человека стал властителем Сиракуз, причем и ему счастье только указало подходящий случай. Дело в том, что теснимые сиракузцы избрали его своим полководцем, а по заслугам своим он был затем возведен ими в правители. Еще в частной жизни он выделился такой доблестью, что, по словам писавшего о нем, только царства недоставало ему, чтобы стать царем. Он истребил старое войско и образовал новое, уничтожил прежние союзы и заключил новые, а затем, располагая собственными союзниками и войсками, он мог на этой основе строить любое здание; таким образом, приобретение власти стоило ему очень больших усилий, а удержал он ее легко.

Глава VII

О новых княжествах, приобретаемых чужим оружием и милостью судьбы

Люди, которые из частной жизни, единственно по милости судьбы, становятся князьями, возвышаются легко, но держатся у власти лишь с большими усилиями. В пути для них нет трудностей, они точно летят, но все препятствия появляются, когда они уже дошли до цели. Таковы те, кому государство досталось за деньги или по воле уступивших. Это случилось со многими в Греции, в городах Ионии и на берегах Геллеспонта, где Дарий насажал князей с тем, чтобы они правили для его безопасности и славы; так же было с теми императорами, которые из простых граждан попали на престол и добились власти подкупом солдат. Такие люди существуют единственно произволом и счастьем других, давших им власть, а это две самые колеблющиеся и непрочные опоры; сами они удержать свое положение не умеют и не могут. Не умеют потому, что, если не быть великим человеком по уму ипо воле, непостижимо, как они могут повелевать, когда всегда жили частной жизнью; не могут потому, что у них нет войск, которые были бы им преданны и верны. Кроме того, государства, образующиеся внезапно, как и все другие создания природы, которые сразу появляются и развиваются, не могут иметь таких корней и опор, чтобы их не унесла первая буря, разве только, как уже сказано, люди, неожиданно ставшие властителями, настолько искусны, что умеют сейчас же приготовиться сохранить дарованное им судьбой и позже заложить те основы, которые другие заложили, еще не сделавшись князьями. Я хочу по поводу того и другого способа стать властителем, то есть собственной силой или милостью судьбы, привести два примера, живые в нашей памяти: это Франческо Сфорца и Цезарь Борджиа. Франческо достойными средствами и благодаря высокому мужеству стал из простого гражданина герцогом Миланским, и то, что он приобрел ценою бесконечных трудов, он сохранил без особых усилий. С другой стороны, Цезарь Борджиа, обычно называемый герцогом Валентино, получил государство благодаря счастью своего отца и потерял его, как только этому счастью пришел конец, несмотря на то что он пользовался всеми средствами и сделал все, что должен был сделать разумный и сильный человек, чтобы пустить корни в государствах, доставшихся ему благодаря чужому оружию и счастью других. Ведь, как я уже говорил выше, кто не закладывает основы власти с самого начала, тот, при большом искусстве, мог бы сделать это потом, хотя для зодчего это уже затруднительно, а для здания опасно. Итак, если рассматривать все действия герцога, то окажется, что он заложил глубокие основы своего будущего могущества, и я считаю нелишним говорить об этом, так как не мог бы предложить новому Князю лучшее поучение, чем пример его дел. Если мероприятия герцога не помогли ему, это не его вина, а последствие необычайной и крайней враждебности судьбы.

Александр VI хотел возвысить герцога, своего сына, но встретил в этом отношении большое препятствие как сразу, так и в дальнейшем. Во-первых, он не видел способа поставить его во главе какого бы то ни было государства, не принадлежащего церкви; желая взять такое государство в церковных владениях, он знал, что герцог Миланский и венецианцы на это не согласятся, так как Фаэнца и Римини уже находились под покровительством венецианцев. Кроме того, он видел, что вооруженные силы Италии, и особенно те, какими он мог бы воспользоваться, находятся в руках людей, которые должны были опасаться возвышения папы; следовательно, он не мог на них положиться, раз все они были во власти Орсини, Колонна[110] и их сторонников. Поэтому необходимо было расшатать весь этот порядок и вызвать смуты в итальянских государствах, чтобы получить возможность безопасно захватить часть их. Это удалось ему легко, так как оказалось, что венецианцы по другим причинам уже решили снова вызвать французов в Италию. Папа не только не противоречил, но еще облегчил им это расторжением первого брака короля Людовика. Таким образом, король вступил в Италию с помощью венецианцев и с согласия Александра; не успел он войти в Милан, как папа получил от него людей для похода в Романью, которая и была уступлена папе из-за высокого имени короля. Овладев Романьей и разгромив сторонников Колонна, герцог хотел утвердить ее за собой и продвинуться дальше, но встретил два препятствия. Одно заключалось в его собственных войсках, казавшихся ненадежными, другим была воля Франции; герцог боялся, что войска Орсини, которыми он воспользовался, могут изменить ине только помешать дальнейшим завоеваниям, но отнять уже взятое, и боялся, что король со своей стороны поступит сним так же. С Орсини у герцога уже был опыт, когда после взятия Фаэнцы он двинулся на Болонью и убедился, что они идут в бой довольно холодно. Намерения короля он узнал, когда после захвата герцогства Урбино напал на Тоскану, а король заставил его от этого предприятия отказаться. Поэтому герцог решил больше не ставить себя в зависимость от чужого оружия и счастья. Прежде всего он ослабил партию Орсини и Колонна в Риме, переманив к себе всех их сторонников-дворян, принимая их в свою свиту, жалуя им большие денежные подарки, раздавая, смотря по способностям, места в войске и управлении, так что в несколько месяцев у них исчезла привязанность к прежней партии и все повернулось к герцогу. Затем герцог стал выжидать случая истребить главных представителей рода Орсини, как он уже рассеял главарей рода Колонна; подходящий случай представился, а воспользовался он им еще удачнее. Дело в том, что, когда Орсини несколько поздно догадались, что возвышение герцога и церкви означает их гибель, они собрали съезд в Маджоне, в Перудже. Отсюда произошли восстание в Урбино, волнения в Романье и бесконечный ряд опасностей для герцога, преодоленных им с помощью французов. Восстановив свое значение, не доверяя ни Франции, ни другой внешней силе и не желая подвергаться новым испытаниям, он пошел на обман и сумел настолько скрыть свои намерения, что Орсини примирились с ним через посредство синьора Паоло, которого герцог не преминул привлечь к себе всяческими любезностями, даря ему одежды, деньги и лошадей. Так они, по своей простоте, и попались в Сенегалии в руки герцога[111]. Истребив вождей и превратив их сторонников в своих друзей, герцог подготовил для своего могущества очень крепкие основы, владея всей Романьей вместе с герцогством Урбино; казалось, что к нему особенно привязана Романья и что он приобрел расположение всех ее жителей, которые впервые почувствовали некоторое благополучие. Так как эта сторона дела достойна упоминания и подражания со стороны других, тоя не хочу ее обойти. Когда герцог занял Романью, он нашел страну в руках ничтожных правителей, которые больше грабили своих подданных, чем заботились о них, и скорее давали им поводы к раздорам, чем к единению, так что весь этот край изнемогал от грабежей, разбоев и всяких других насилий. Герцог признал, что, если хотеть умиротворить страну и сделать ее послушной герцогской власти, необходимо дать ей хорошее управление. Поэтому он поставил во главе области мессера Рамиро д’Орко[112], человека жестокого и решительного, дав ему полнейшую власть. Тот в короткое время водворил мир и согласие, что дало ему широкую известность. Тогда герцог решил, что эта чрезвычайная власть больше не нужна, так как боялся, что она может стать ненавистной. Он учредил в центре провинции гражданский суд, с превосходным председателем, и каждый город имел в этом суде своего защитника. Далее, так как герцог сознавал, что прежнее крутое управление вызвало известную ненависть, то он, чтобы успокоить чувства народа и вполне привлечь его к себе, захотел показать, что если и были какие-нибудь жестокости, то они исходили не от него, а от беспощадности наместника. Воспользовавшись для этого подходящим случаем, герцог велел однажды утром выставить на площади Чезены тело Рамиро, разрубленное пополам, около плахи с окровавленным ножом. Это зрелище одновременно и удовлетворило народ, и привело его в оцепенение. Вернемся, однако, к тому, с чего мы начали. Я говорю, что, когда герцог стал очень могущественным, он отчасти оградил себя с помощью собственного войска от ближайших опасностей и в значительной мере уничтожил войска соседей, которые могли ему навредить. В дальнейших завоеваниях ему приходилось считаться только еще с королем Франции. Ибо он знал, что король, поздно заметивший свою ошибку, не станет его терпеть. Поэтому герцог стал искать новых союзников и осторожно отдаляться от Франции во время похода французов на королевство Неаполитанское против испанцев, осаждавших Гаэту. Он намеревался обеспечить себе помощь последних, и это очень скоро бы ему удалось, если бы Александр был жив. Так поступал он в условиях настоящего хода дел. Что касается будущего, он прежде всего мог предвидеть, что новый глава церкви окажется ему враждебен и постарается отнять у него все полученное от Александра. Герцог думал действовать четырьмя способами. Во-первых, истребить весь род свергнутых им властителей, чтобы отнять у папы этот повод к вмешательству. Во-вторых, привлечь на свою сторону, как уже говорилось, всех дворян в Риме, чтобы с их помощью держать папу в узде. В-третьих, насколько возможно, расположить к себе коллегию кардиналов. В-четвертых, приобрести еще до смерти папы такую власть, чтобы быть в состоянии собственными силами устоять против первого натиска. Из этих четырех целей он ко времени смерти Александра достиг трех и почти дошел до четвертой. В самом деле, из свергнутых им князей он уничтожил всех, до кого только мог добраться; спаслась лишь ничтожная их часть. Дворян в Риме он переманил. В коллегии кардиналов очень многие были за него. Что же касается новых приобретений, то герцог намеревался стать хозяином Тосканы, уже владел Перуджей и Пьомбино, принял под свое покровительство Пизу. И так как ему совсем уже не надо было считаться с Францией (он и не имел больше нужды в этом, потому что французы были изгнаны из Неаполитанского королевства испанцами, и каждой стороне приходилось искать его дружбы), то он и собирался броситься на Пизу. При успехе Лукка и Сиена немедленно сдавались, отчасти из ненависти к флорентинцам, отчасти из страха, а флорентинцы становились беспомощными. Если бы ему все это удалось (а оно уже удавалось в самый год смерти Александра), то герцог приобретал такую силу и такой вес, что мог бы держаться собственными средствами, не зависел больше от судьбы и сил кого-нибудь другого, а единственно от собственного могущества и мужества. Но когда Александр умер, прошло только пять лет, как герцог впервые обнажил шпагу. Папа оставил герцога с одним только прочно устроенным государством – Романьей, с колеблющейся властью во всех других, между двух сильнейших вражеских войск и смертельно больного. Однако в герцоге было столько отваги и воли, он так хорошо понимал, как надо привлекать или губить людей; основы его власти, заложенные в столь краткий срок, были так крепки, что, не сиди у него на шее эти войска или будь он здоров, он одолел бы все трудности. Что основы его власти были тверды, видно из того, что Романья ждала его больше месяца; в Риме он, полуживой, был все же в безопасности, и хотя туда приехали Бальони, Вителли и Орсини, никто за ними против герцога не пошел. Он мог если не провести в папы кого хотел, то, по крайней мере, помешать сделаться папой тому, кого он не хотел. Если бы смерть Александра застала герцога здоровым, все было бы ему легко. Еще в дни избрания Юлия II[113] герцог говорил мне, что он обдумал все, что могло произойти при кончине отца, ото всего нашел средство, не подумал лишь об одном: что, когда отец будет умирать, он окажется при смерти сам. Подводя итог всем делам герцога, я не мог бы упрекнуть его ни в чем; наоборот, мне кажется, что его можно – как я это сделал – поставить в пример всем, кто достиг власти милостью судьбы с помощью чужого оружия. Сего гордой душой и высокими замыслами, он не мог управлять иначе, и осуществлению его намерений помешала только краткость жизни Александра и его собственная болезнь. Поэтому, кто в своем новом княжестве считает необходимым оградить себя от врагов, заручиться друзьями, побеждать силой и обманом, внушить народу любовь и страх, солдатам – преданность и почтение, истребить тех, кто может или должен тебе вредить, перестраивать по-новому старые учреждения, быть суровым и милостивым, великодушным и щедрым, уничтожить ненадежное войско, создать новое, поддерживать дружбу к себе королей и князей, так чтобы им приходилось с удовольствием делать тебе добро и бояться тебя задеть, – тот не сможет найти более живой образец, чем дела этого человека. Единственное, в чем можно его упрекнуть, – это в избрании папой Юлия II, когда он сделал плохой выбор; ведь если герцог, как сказано, и не мог провести в папы кого-нибудь своего, то он мог всякому помешать стать папой, и он ни за что не должен был соглашаться на избрание кардинала, которого он оскорбил, или того, кто, сделавшись папой, имел бы основания его бояться. Люди ведь оскорбляют из страха или из ненависти. Среди оскорбленных герцогом кардиналов были между прочими Сан-Пьетро ин Винкула, Колонна, Сан-Джорджо, Асканио. Все другие, взойдя на папский престол, должны были его бояться, кроме кардинала Руанского и испанских кардиналов. Последним помогали родственные связи и взаимные обязательства, а первому – могущество, так как за ним стояло Французское королевство. Следовательно, герцог скорее всего должен был сделать папой испанца, а если это было возможно, то согласиться на архиепископа Руанского, но не на Сан– Пьетро ин Винкула. Тот заблуждается, кто думает, что сильные мира ради недавних услуг забудут старые обиды. Итак, герцог сделал на этом выборе ошибку, которая в конце концов привела его к гибели.

Глава VIII

О тех, кто добывает княжества злодеянием

Однако есть еще два средства, при помощи которых простой гражданин может сделаться Князем; их нельзя целиком приписать ни счастью, ни собственной силе, и мне кажется, что не надо о них умалчивать, хотя одно из этих средств лучше обсуждать подробнее, когда говорится о республиках. Они состоят или в том, что княжество приобретается или путями преступными и беззаконными, или в том, что простой человек, благодаря расположению к нему других его сограждан, становится Князем своего государства. Говоря о первом средстве, я приведу два примера: один древний, другой современный, не вдаваясь в обсуждение, насколько достойно так поступать, ибо достаточно, как мне кажется, подражать им, если это будет для кого-нибудь необходимо. Сицилианец Агафокл сделался царем Сиракуз, выйдя не только из людей, но из самого низкого и презренного состояния. Он был сын горшечника[114] и на всех ступенях своего жизненного пути вел себя злодеем. Тем не менее он соединял со своими преступлениями такую силу души и тела, что, поступив в войско и пройдя все служебные степени, он сделался претором Сиракуз. Получив эту должность, он задумал стать Князем и, не обязываясь перед другими, удерживать одним насилием власть, уже данную ему с общего согласия. Сговорившись для этого с Гамилькаром карфагенским[115], который воевал со своим войском в Сицилии, Агафокл однажды утром собрал народ и сенат Сиракуз, как будто имея в виду обсудить некоторые касающиеся республики дела, и по данному знаку велел своим солдатам перебить всех сенаторов и самых богатых людей из народа; когда их, таким образом, не стало, он захватил и удержал господство над этим городом без всякого сопротивления граждан. Хотя он был два раза разбит карфагенянами и в конце концов осажден, однако смог не только защитить свой город, но, оставив часть своих людей для обороны, бросился с другой частью на Африку, в короткое время освободил Сиракузы от осады и довел карфагенян до последней крайности, так что они были вынуждены пойти с ним на договор, удовлетвориться обладанием Африкой и оставить Агафоклу Сицилию. Кто станет разбирать жизнь и заслуги Агафокла, не найдет ничего или очень мало, что можно приписать счастью, ибо, как сказано, не чьей-либо милостью, а повышениями на военной службе, добытыми с бесконечными трудностями и опасностями, достиг Агафокл власти и затем удержал ее, принимая такие смелые и отчаянные решения. Нельзя также объявлять заслугой убийство своих сограждан, измену друзьям, отсутствие верности, жалости, религии; таким путем можно добиться власти, ане славы. Но если посмотреть, с какой отвагой Агафокл встречал и побеждал опасности, с какой силою духа он выносил и преодолевал неудачи, то непонятно, почему его надо считать ниже любого самого блестящего полководца. Однако его ужасающая жестокость и бесчеловечность не позволяют славить его как одного из замечательных людей. Итак, нельзя приписать счастью или добродетели то, что Агафокл достиг, не имея ни того, ни другого.

В наше время, в правление Александра VI, Оливеротто да Фермо, оставшийся много лет тому назад малолетним сиротой, был воспитан дядей со стороны матери, Джованни Фолиани, и в ранней юности отдан в военную службу под начальство Паоло Вителли, чтобы, в совершенстве изучив это искусство, он мог дойти до каких-нибудь больших военных степеней. Затем, после смерти Паоло, он служил под начальством его брата Вителлоццо и в самое короткое время, благодаря своей одаренности, телесной силе и храбрости, стал у себя в отряде первым человеком. Но служить другим казалось ему унизительным, и он задумал овладеть Фермо при поддержке Вителлоццо и с помощью некоторых граждан города, которым рабство отечества было милее его свободы. Тогда он написал Джованни Фолиани, что после многих лет, прожитых вне дома, он хочет приехать повидаться, посмотреть свой родной город и поглядеть на отцовское наследие. Так как он трудился только ради чести, то, желая показать своим согражданам, что время у него зря не пропало, он сказал, что хочет явиться торжественно, в сопровождении ста всадников – своих друзей и слуг; поэтому он просит дядю сделать ему удовольствие и устроить, чтобы жители Фермо приняли его с почетом, что будет честью не только для него, но и для самого Джованни, его воспитателя. Джованни не упустил ни одной услуги, чтобы отдать племяннику должное, устроил ему торжественный прием населением Фермо и поселил его в своем доме; Оливеротто через несколько дней, когда все необходимое для предстоящего злодейства было готово, задал роскошный пир, на который пригласил Джованни и всех первых людей в Фермо. По окончании пира и обычных в таких случаях увеселений Оливеротто нарочно начал серьезную беседу, говоря о папе Александре и сыне его Цезаре, об их величии и предприятиях. Когда Джованни и другие стали отвечать на его рассуждения, Оливеротто вдруг встал, говоря, что о таких вещах надо беседовать в более укрытом месте; он вышел в другую комнату, куда за ним последовали Джованни и остальные гости. Но едва они собрались сесть, как из засады выскочили спрятанные солдаты и тут же уложили Джованни и всех остальных. После этой бойни Оливеротто сел на лошадь, проехал весь город и осадил высшие власти во дворце; они от страха были принуждены ему подчиниться и образовать правительство, главою которого он стал. Все, кто был недоволен и мог вредить ему, были убиты, и он поэтому настолько укрепился, вводя новые военные и гражданские учреждения, что в течение одного года своего правления не только был в безопасности в городе Фермо, но стал угрозой для всех своих соседей; взять его было бы так же трудно, как и Агафокла, если бы он не дал Цезарю Борджиа обмануть себя, когда тот в Сенегалии, как уже сказано, схватил Орсини и Вителли; тогда же – через год после совершенного им отцеубийства – был взят и Оливеротто и удавлен вместе с Вителлоццо, своим учителем в военном искусстве и злодеяниях. Можно спросить себя, как случилось, что Агафокл или другой подобный ему после своих бесчисленных предательств и жестокостей мог долго и спокойно жить у себя на родине, защищаться от внешних врагов, и никогда против него согражданами не устраивалось заговоров; в то же время многие другие, при всей их свирепости, никогда не могли удержать власти даже в мирное время, не говоря уже о смутной поре войны. Думаю, что это зависит от того, как применена жестокость – дурно или хорошо. Хорошо примененными жестокостями (если только позволено сказать о дурном, что оно хорошо) можно назвать такие, которые совершаются только один раз из-за необходимости себя обезопасить, после чего в них не упорствуют, но извлекают из них всю возможную пользу для подданных. Они применены дурно, если вначале редки, а с течением времени все разрастаются, вместо того чтобы кончиться. Кто идет первым путем, тот с помощью Бога и людей может еще найти средство спасти свое положение, как это было с Агафоклом. Другим же удержаться немыслимо. Поэтому надо хорошо помнить, что, овладевая государством, захватчик должен обдумать все неизбежные жестокости и совершить их сразу, чтобы не пришлось каждый день повторять их и можно было, не прибегая к ним вновь, успокоить людей и привлечь к себе благодеяниями. Кто поступает иначе по робости или под влиянием дурного совета, тот вынужден постоянно держать в руке нож; никогда не может он положиться на своих подданных, они же из-за постоянных и все новых притеснений никогда не могут чувствовать себя в безопасности. Дело в том, что обиды следует наносить разом, потому что тогда меньше чувствуешь их в отдельности и поэтому они меньше озлобляют; напротив, благодеяния надо делать понемногу, чтобы они лучше запечатлелись. Но властитель – и это самое важное – должен уметь жить со своими подданными так, чтобы никакие случайные обстоятельства – несчастные или счастливые – не заставляли его меняться. Ведь если такая необходимость настанет в дни неудач, то зло уже будет не ко времени, а добро твое окажется бесполезным, потому что его сочтут сделанным поневоле, и не будет тебе за него никакой благодарности.

Глава IX

О княжестве гражданском

Перейду теперь ко второму случаю, когда видный гражданин становится Князем своего государства не злодейством или иным нестерпимым насилием, а благодаря расположению к нему других его сограждан; это можно назвать гражданским княжеством. Приобретается оно не одной только собственной силой и не одной милостью судьбы, но для этого скорее нужна удавшаяся хитрость; я нахожу, что эту власть приобретают благодаря расположению народа или знати. Народ и знать есть в каждом городе, и чувства их всегда различны, а происходит это оттого, что народ не хочет, чтобы знатные им распоряжались и угнетали его, а знатные хотят распоряжаться и угнетать народ; эти два разных стремления приводят в городе к одному из трех последствий: к единовластью, свободе или произволу одной какой-нибудь партии.

Единовластие учреждается народом или знатью, смотря по тому, какая сторона найдет для этого случай; если знатные видят, что не могут противиться народу, они начинают окружать всевозможным почетом кого-нибудь из своих и делают его Князем, чтобы под сенью его власти можно было дать волю своим вожделениям. Так же и народ, убедившись, что не в силах бороться со знатью, возвышает кого-нибудь одного и делает его Князем, чтобы найти в нем себе защиту. Князю, получившему власть с помощью знати, труднее держаться, чем тому, кто добился ее с помощью народа, так как он является властителем, окруженным многими, считающими себя равными ему, и поэтому не может ни приказывать, ни действовать по-своему. Тот же, кто приходит к власти благодаря расположению народа, оказывается один, и около него нет никого или лишь очень мало людей, не желающих повиноваться. Кроме того, нельзя добросовестно удовлетворить знатных, не обижая других, а народ можно, – потому что цели у народа более правые, чем у знати. Она хочет угнетать, а народ – не быть угнетенным. Далее, Князь никогда не может обезопасить себя от враждебного народа: его слишком много, но оградить себя от знати он может, так как ее мало. Худшее, чего Князь может ждать от враждебного ему народа – это быть им покинутым; имея врагами знатных, ему надо опасаться не только, что они его бросят, но что они выступят против него;

так как они дальновиднее и хитрее, то всегда находят возможность вовремя спастись и стараются заручиться благосклонностью ожидаемого победителя. Наконец, Князю приходится жить всегда с тем же народом, но он может прекрасно обойтись без одних и тех же знатных, потому что волен каждый день жаловать и лишать знатности, возвышать или низводить их, как ему угодно. Чтобы лучше это объяснить, я скажу, что знатных надо судить главным образом по двум признакам: или они показывают на деле, что всецело связывают себя с твоей судьбой, или нет. Тех, кто вверяется тебе безусловно, если только они не грабители, следует почитать и любить; что касается тех, кто к тебе не примыкает, то здесь надо различать два случая: или они поступают так по трусости и природному малодушию, – тогда пользуйся ими, особенно теми, кто годится в советники, потому что в счастии они принесут тебе честь, а в несчастии тебе нечего их бояться. Но если тебя сторонятся намеренно, из честолюбия, – это знак, что люди думают больше о себе, чем о тебе; таких людей Князь должен беречься и бояться их не меньше, чем открытых врагов, потому что при неудаче они всегда помогут его сгубить. Таким образом, Князь, возвысившийся благодаря расположению народа, должен сохранить его приязнь; это будет ему легко, так как народ просит только об одном – чтобы его не угнетали. Но если кто стал Князем вопреки народу и по милости знати, он должен прежде всего постараться привлечь народ на свою сторону, что легко удастся, если он возьмет народ под свою защиту. Ведь когда люди видят добро от человека, от которого ждали только зла, они тем более признательны своему благодетелю; поэтому и народ сейчас же привязывается к такому Князю больше, чем если бы он был вознесен к власти народным распоряжением. Князь может привлечь народ разными путями, но так как они меняются в зависимости от обстоятельств, то здесь нельзя дать твердых правил, и поэтому я говорить о них не буду. В заключение скажу только, что Князю необходимо жить с народом в дружбе, иначе у него в несчастии нет спасения. Набид[116], спартанский царь, выдержал натиск всей Греции и победоносного римского войска, защитил против них свою родину и государство: когда опасность подошла близко, ему пришлось схватить только очень немногих. Будь народ ему врагом, этого оказалось бы мало. Пусть никто не опровергает это мое мнение заезженной поговоркой: «Кто народу верит, на болоте строит». Это верно о частном человеке, который понадеется на такую поддержку и вообразит себе, что народ освободит его от преследования врагов или властей. В этом случае ему пришлось бы разочароваться, как Гракхам в Риме и мессеру Джорджо Скали во Флоренции[117]. Но если на эту силу опирается Князь, который может повелевать, если он человек мужественный, не пугающийся неудач, если он не упустит других мер защиты, а воодушевит всех своей храбростью и распоряжениями, то народ его никогда не обманет, и ему станет ясно, что основа власти заложена им крепко. Те правительства обыкновенно попадают в опасное положение, которые хотят сразу перейти от гражданского строя к неограниченной власти; эти князья ведь распоряжаются либо сами, либо через городские власти. В последнем случае их положение слабее и опаснее, так как они во всем зависят от воли граждан, поставленных на высшие должности; те же, особенно в трудные времена, могут легко отнять у Князя власть, действуя против него или просто не повинуясь ему. Самому же Князю в минуту опасности не время захватывать неограниченное господство, потому что граждане и подданные, привыкшие получать распоряжения от высших городских властей, станут в такую тяжкую пору слушаться его приказания, и во времена смутные он всегда будет чувствовать недостаток в людях, на которых может положиться. Дело в том, что такому Князю нельзя основываться на том, что он видит во времена мирные, когда граждане нуждаются в государстве; тогда каждый суетится, обещает и хочет за него умереть, пока смерть далека; но в минуту неудачи, когда государство нуждается в гражданах, на помощь ему приходят только немногие.

Этот опыт тем опаснее, что его можно проделать только один раз. Поэтому умный Князь должен измыслить такой порядок, при котором его сограждане во все времена при всех обстоятельствах будут нуждаться в государстве и в нем самом: тогда они всегда будут ему верны.

Глава X

Как измерять силы каждого княжества

Изучая свойства всех этих княжеств, надо иметь в виду еще одно соображение, а именно: владеет ли Князь таким государством, что может, если понадобится, держаться собственными силами, или ему всегда необходима чужая защита. Чтобы лучше выяснить эту сторону дела, я скажу, что, по-моему, могут держаться сами те, кто благодаря обилию людей или денег способен выставить достаточное войско и дать бой всякому, кто на них нападет. В чужой защите, по-моему, всегда нуждаются те, кто не может сразиться в открытом поле с неприятелем, а вынужден искать убежища за стенами и там защищаться. О первом случае уже говорилось, и дальше мы еще скажем, что нужно. Все, что можно сказать о втором случае, – это убеждать таких князей для спасения своего укреплять и снабжать всем главный город, а на остальную страну не обращать никакого внимания. Если сильно укрепить свой город, а в других отношениях поступать с подданными, как я сказал и еще скажу дальше, то нападать на такого Князя будут только с большой оглядкой: ведь люди – всегда враги предприятий, связанных с трудностями, а нельзя считать легким делом нападение на Князя, когда город его хорошо укреплен и народ его не ненавидит. Города Германии самые свободные, округа их невелики, они повинуются императору, насколько сами этого хотят, и не боятся ни его, ни других могущественных соседей: ведь они так укреплены, что каждый считает взятие их делом хлопотливым и трудным. Все они окружены рвами, обнесены крепкими стенами, в изобилии снабжены пушками, а в общественных складах всегда есть на год пищи, напитков и топлива. Кроме того, чтобы иметь возможность кормить простой народ без ущерба для городской казны, у них всегда имеется общественный запас сырья для обеспечения на целый год работы народу в промыслах, занятие которыми является жизненной основой данного города и источником существования простого народа. Наконец, у них в почете военные упражнения и издано много законов о военном деле. Таким образом, Князь, владеющий сильно укрепленным городом и не внушивший ненависти к себе, не может подвергнуться нападению; если бы это случилось, нападающему придется со срамом убраться, ибо дела этого мира так изменчивы, что невозможно никому целый год праздно стоять с войском, осаждая город. Скажут, что если имущество народа находится за стенами и он увидит его в окне, то у него не хватит терпенья, что долгая осада и забота о своих делах заставит его забыть о Князе. На это я отвечу, что сильный и мужественный Князь всегда преодолеет эти трудности, обнадеживая подданных, что беда эта ненадолго, или пугая их жестокостью врага, или осторожно захватив тех, кто покажется ему слишком беспокойным. Кроме того, неприятель, понятно, будет жечь и грабить страну при самом вступлении в нее, то есть когда умы населения еще горячи и готовы к защите; Князь тем менее должен тревожиться, что через несколько дней, когда люди остынут, вред уже будет нанесен, зло причинено и помочь больше нельзя. Тогда жители еще теснее сплотятся вокруг своего Князя, считая, что он им обязан, так как дома их сожжены, а владения разорены ради его защиты. В природе человека чувствовать себя обязанным и за добро, которое делает он сам, и за то, какое делается ему. Таким образом, если обдумать все как следует, то умному Князю будет не трудно поддержать дух своих сограждан и в начале и во все время осады, если будет у них чем жить и защищаться.

Глава XI

О княжествах церковных

Остается теперь рассмотреть еще только княжества церковные, где все трудности наступают до овладения ими; дело в том, что приобретаются они доблестью или милостью судьбы, а чтобы удержать их, не нужно ни того, ни другого; ведь они опираются на старинные, созданные верою учреждения, настолько мощные и наделенные такими свойствами, что поддерживают власть князей, как бы те ни жили и ни поступали. Только эти князья владеют государствами, не защищая их, и подданными, не управляя ими; государства, хоть и остаются без защиты, у них не отнимаются, а подданные, хоть ими не управляют, об этом не тревожатся, не помышляют да и не могут от них отпасть. Таким образом, только этим княжествам обеспечены безопасность и счастье. Но так как ими управляет высшая сила, непостижимая человеческому уму, то я отказываюсь о них говорить; они возвеличены и хранимы Богом, и было бы поступком человека самонадеянного и дерзкого о них рассуждать. Но все же кто-нибудь может меня спросить, как случилось, что церковь достигла такой степени мирского величия, тогда как до папы Александра итальянские властители, притом не только те, которые хвалились своим могуществом, но любой самый маленький барон и правитель, мало считались с ней в светских делах; теперь же перед ней дрожит король Франции, и церковь смогла вытеснить его из Италии и сокрушить венецианцев; если события эти были бы даже хорошо известны, мне кажется нелишним напомнить главнейшие из них. До появления в Италии Карла, короля французского, страна находилась под властью папы, венецианцев, короля неаполитанского, герцога миланского и флорентийцев. Этим державам приходилось больше всего заботиться о двух вещах: во-первых, чтобы какой-нибудь чужеземец не вступил в Италию с войском; во-вторых, чтобы никто из них самих не захватывал новых государств. Больше всего тревоги внушали папы и венецианцы. Чтобы сдерживать венецианцев, требовался союз всех остальных, как это и произошло при защите Феррары[118], а для воздействия на папу пользовались римскими баронами; ввиду того, что они делились на две партии – Орсини и Колонна, – между ними шли постоянные раздоры; противостоя друг другу с оружием в руках на глазах первосвященника, они самую папскую власть держали в состоянии чахлом и больном. Хоть иногда и появлялся мужественный папа, каким был Сикст[119], однако ни счастие, ни умение никогда не могло освободить его от этой заботы. Причина заключалась в краткости правления пап. За десять лет – средний срок жизни папы – с трудом удавалось свалить одну из этих партий; например, если какой-нибудь папа успевал почти уничтожить Колонна, после него правил другой, который давал им возможность оправиться, потому что был врагом Орсини, а истребить Орсини уже не было времени. Все это приводило к тому, что светскую власть папы в Италии мало уважали. Но вот взошел на престол Александр VI, который один из всех бывших когда-либо первосвященников показал, какого преобладания мог достигнуть папа с помощью денег или военной силы; пользуясь герцогом Валентино как орудием и вторжением французов как подходящим случаем, он совершил все, о чем я говорил выше, рассказывая о делах герцога. И хотя целью его было возвысить не церковь, а герцога, тем не менее все, что он творил, послужило величию церкви, которая пожинала плоды его трудов после его смерти и падения герцога. Затем явился папа Юлий и застал церковь могучей, владеющей всей Романьей; римские бароны были уничтожены, и самые партии под ударами Александра распались; кроме того, придумали способ накоплять богатства, которым никогда до Александра не пользовались. Дела эти Юлий не только продолжал, но пошел дальше, замыслил получить Болонью, уничтожить венецианцев и выгнать французов из Италии; все эти предприятия удались, и хвала ему была тем больше, что он сделал все для возвеличения церкви, а не какого– либо частного человека. Кроме того, папа удержал партии Орсини и Колонна в тех границах, в каких он застал, и хотя между ними были некоторые головы, готовые вызвать смуту, однако их остановили две причины: одна – величие церкви, которое их пугало, другая – отсутствие среди них кардиналов, которые являются настоящими виновниками взаимных распрей; ведь эти партии никогда не останутся спокойными, лишь только в их рядах будут кардиналы; они поддерживают партии в Риме и вне его, а бароны вынуждены их защищать; вот как возникают из-за честолюбия князей церкви раздор и волнения среди знати.

Итак, его святейшество папа Лев[120] застал папский престол на вершине могущества, и если другие сделали его великим силой оружия, то можно надеяться, что этот папа благостью и прочими беспредельными своими добродетелями сделает его величайшим и окруженным поклонением.

Глава XII

О том, сколько бывает видов войск, и о наемных солдатах

Я обсудил в отдельности все свойства тех княжеств, о которых собирался говорить вначале, рассмотрел отчасти причины их процветания или упадка и показал, какими средствами многие старались приобрести и сохранить их; мне остается теперь сказать вообще о средствах нападения и защиты, возможных в каждом из названных государств. Мы уже говорили выше, как необходимы Князю крепкие основы, иначе он неизбежно погибнет. Главные основы всех государств, как новых, так и старых или смешанных, – это хорошие законы и сильное войско. И так как не может быть хороших законов там, где нет сильного войска, а где есть сильное войско, конечно, будут хорошие законы, то я не стану рассуждать о законах, а скажу о войсках. Итак, я считаю, что военные силы, с помощью которых Князь защищает свое государство, являются или его собственными, или наемными, или вспомогательными, или смешанными. Наемные и вспомогательные бесполезны и опасны; и если кто-нибудь правит государством своим, опираясь на наемные отряды, он никогда не будет держаться крепко и прочно, потому что войска эти в разладе между собою, тщеславны и распущенны, неверны, отважны против друзей, жалки против врагов, без страха 6ожия, без чести перед людьми, и гибель с ними отсрочена настолько, насколько отложено нападение; во время мира тебя будут грабить они, а во время войны – враги. Причина этого та, что в них нет ни преданности, ни другого побуждения, удерживающего их в строю, кроме ничтожного жалованья, которого недостаточно, чтобы они были готовы за тебя умереть. Они охотно согласны быть твоими солдатами, пока ты не воюешь, но едва наступает война, они бегут или уходят. Убедиться в этом было бы не трудно потому, что нет иной причины нынешнего разгрома Италии, кроме той, что она в течение многих лет полагалась на наемные войска. Они служили кое-кому с известным успехом и при борьбе друг с другом казались храбрыми, но когда пришел чужеземец, проявили себя, как они есть. Потому-то Карлу, королю Франции, и можно было захватить Италию только с куском мела в руках[121], и тот, кто сказал, что причиной этого были грехи наши, говорил правду, но грехи были не те, о которых он думал, а те, о которых я рассказал. И так как то были грехи князей, они же за это и расплатились. Я хочу яснее показать, каким бедствием являются эти войска. Предводители наемников – это либо выдающиеся вожди, либо нет; если они таковы, ты не можешь на них положиться: они всегда будут стремиться к собственному возвышению, причем или раздавят тебя, своего же хозяина, или будут вопреки твоим намерениям угнетать других; если же начальник не выдающийся полководец, тоон обычно тебя губит. Можно возразить, что так же поступит каждый, у кого в руках будет оружие, все равно, наемник он или нет; на это я ответил бы, что войсками пользуются или Князь, или республика. Князь должен явиться к войску лично и сам быть вождем; республике надо послать своих граждан, и если она пошлет такого, который окажется человеком нестоящим и не добьется успеха, она должна его сменить; если же он годится, то сдерживать его силой закона, чтобы он не вышел из границ. Из опыта видно, что только князья и республики, имеющие собственные войска, добиваются великих успехов, а наемные отряды никогда ничего не приносят, кроме вреда; республике, имеющей собственные боевые силы, трудней попасть в подчинение своему гражданину, чем той, которая сильна оружием иноземцев. Рим и Спарта, вооруженные и свободные, простояли ряд столетий. Швейцарцы – это самые свободные и лучше всего вооруженные люди. Пример наемных войск древности дают карфагеняне; по окончании первой войны с римлянами они едва не оказались во власти своих наемных солдат, хотя начальниками их были собственные граждане Карфагена. Филипп Македонский был поставлен фиванцами по смерти Эпаминонда[122] во главе их войска и после победы отнял уних свободу. Миланцы после смерти герцога Филиппо наняли Франческо Сфорца воевать против венецианцев, а он, разбив врагов при Каразаджо, соединился с ними, чтобы подчинить своих же хозяев, миланцев. Отец его, Сфорца, служивший у Джованны[123], королевы неаполитанской, вдруг оставил ее без помощи, и, чтобы не лишиться престола, ей пришлось отдаться в руки короля Арагона. Если венецианцы и флорентинцы расширили когда-то свои владения с помощью таких войск, а полководцы все же не сделались князьями, но защищали их, тоя отвечу, что флорентинцам в этом случае благоприятствовала судьба, потому что из крупных военачальников, которых они могли опасаться, одни не победили, другие встретили отпор, третьи направили свое честолюбие в другую сторону. Не победил Джованни Акуто[124], верность которого нельзя было испытать именно потому, что за ним не было побед; однако всякий признает, что, будь он победитель, флорентинцы оказались бы вполне в его власти. Сфорца имел вечных противников в лице войск Браччо[125], так что оба стерегли друг друга. Франческо направил свои замыслы на Ломбардию, а Браччо – против церкви и королевства Неаполитанского. Однако обратимся к тому, что случилось недавно. Флорентинцы назначили полководцем Паоло Вителли, очень умного человека, который еще как простой гражданин получил широчайшую известность. Если бы он завоевал Пизу, никто не станет отрицать, что флорентинцам не удалось бы от него отделаться; поступи он на службу к врагам, они бы пропали, а раз они удерживали его у себя, приходилось ему подчиняться. Рассматривая успехи венецианцев, видишь, что они действовали наверняка и со славой, пока вели войну собственными силами; это было раньше, чем они занялись походами на материк, и тогда все они, вместе с дворянами и вооруженным народом, сражались с необычайным мужеством; но едва венецианцы начали вести сухопутные войны, они изменили этой доблести и последовали обычаю своей Италии. В начале своего утверждения на материке, благодаря незначительности владений и высокому имени, венецианцы могли не очень бояться собственных полководцев. Когда же они стали расширять свои границы под предводительством Карманьолы[126], то получили наглядное доказательство своей ошибки. Венецианцы знали его как храбрейшего полководца, так как разбили под его начальством герцога Миланского, но вместе с тем им было известно, насколько охладел его воинский пыл, и они решили, что больше не могут побеждать с ним, потому что он этого не хотел, но не могут и отпустить его, боясь снова потерять завоеванное; поэтому им пришлось ради собственной безопасности его убить. Впоследствии у них были военачальниками Бартоломео из Бергамо[127], Роберто да Сан-Северино[128], граф ди Питильяно[129] и подобные им. С такими людьми приходилось бояться поражения, а не победы. Так и случилось потом при Вайла[130], когда венецианцы в один день потеряли все приобретенное с такими трудами за восемьсот лет; все дело в том, что с помощью наемных войск достигаются только медленные, запоздалые и слабые успехи, а потери бывают внезапные и потрясающие. Раз я уже подошел с этими примерами к Италии, которая столько лет была под игом наемных войск, я хочу говорить о них еще, начав с более далекого времени, чтобы обнаружилось, как эти войска создаются, распространяются и как можно вернее исправить зло. Вы должны знать, что, как скоро империя за последнее время стала вытесняться из Италии, а светская власть папы начала укрепляться, Италия распалась на ряд государств. Многие большие города подняли при этом оружие против своей знати, которая угнетала их раньше, пользуясь покровительством императора. Церковь же поддерживала их, чтобы приобрести влияние на светские дела. Во многих других городах простые граждане сделались князьями. Таким образом, Италия очутилась почти целиком в руках Церкви и некоторых республик, а так как эти духовные лица и граждане обычно не знали военного дела, то они стали нанимать в солдаты иноземцев. Первый, кто создал себе таким образом известность, был Альбериго да Конио из Романьи[131]. Учениками его были, между прочим, Браччо и Сфорца, вершившие в свое время судьбы Италии. За ними пришли все остальные, которые до наших дней предводительствовали этими войсками, а последствием их воинской доблести было то, что Италия открыта вторжению Карла, разграблена Людовиком, захвачена Фердинандом и посрамлена швейцарцами. Их образ действия состоял прежде всего в том, что ради собственного превознесения они всячески унижали пехоту. Поступали они так потому, что, не имея владений и живя только своим ремеслом, они не могли добиться известности с отрядом из нескольких пехотинцев, а прокормить много народу были не в состоянии. Поэтому они ограничились конницей, с которой, при достаточной численности, были сыты и в почете; в конце концов дело дошло до того, что в отрядах из 20 000 солдат не было и 2000 пехотинцев. Кроме того, они приложили все старания, чтобы избавить себя и людей от напряжения и страха, не убивали друг друга в схватках, а забирали в плен и отпускали без выкупа. Ночью они не шли на приступ городов, а осажденные не стреляли ночью по их палаткам; лагерь не окружали ни оградой, ни рвом, не выступали в поход зимой. Все это допускалось их военным устройством и было придумано, чтобы, как уже сказано, избегнуть трудов и опасностей. Зато они и довели Италию до рабства и позора.

Глава ХIII

О войсках вспомогательных, смешанных и собственных

Вспомогательные войска – этот другой вид негодных военных сил – появляются, если ты призываешь какого-нибудь могущественного государя прийти со своим войском тебе на помощь и защиту. Так поступил в последнее время папа Юлий, который, приобретя во время похода на Феррару печальный опыт со своими наемниками, обратился к вспомогательным отрядам; он уговорился с Фердинандом, королем Испании, что тот должен ему помочь своими людьми и войсками. Сами по себе эти силы могут быть полезны и хороши, но для того, кто их призывает, они почти всегда вредны, потому что, если они разбиты, ты уничтожен, а при победе ты остаешься у них в плену. Хотя такими примерами полна древняя история, но я не хочу обойти этот близкий к нам случай с папой Юлием II. Решение его броситься в объятия чужеземца только потому, что ему хотелось получить Феррару, было более чем легкомысленным. Но счастье помогло ему, и случилось еще одно событие, словно для того, чтобы ему не пришлось пожинать плоды своего дурного выбора: вспомогательные войска папы были разбиты при Равенне[132], но выступившие затем швейцарцы, вопреки всякому ожиданию его самого и других, прогнали победителей, и вышло, что он не попал в плен ни к врагам, обращенным в бегство, ни к своим союзникам, так как победил не их оружием. Флорентинцы, сами не имея никаких войск, двинули десять тысяч французов на взятие Пизы[133] и навлекли на себя этим решением больше опасностей, чем в какую-либо самую тяжкую для них пору. Император константинопольский, обороняясь от соседей, послал в Грецию десять тысяч турок, которые по окончании войны не пожелали уйти, и это было началом рабства Греции у неверных[134].

Следовательно, тот, кто хочет отнять у себя возможность побеждать, пусть выбирает эти войска, еще гораздо более опасные, чем наемные. Гибель с ними обеспечена, они все едины и приучены повиноваться другому, а не тебе; между тем наемным отрядам, чтобы напасть на тебя после победы, нужно и больше времени, и более удобный повод, так как они не являются единым целым, а взяты на службу и оплачены тобой; кто– нибудь третий, которого ты же сделал их начальником, не может сразу получить такой вес, чтобы тебе вредить. В общем, наемные войска опасны своей трусостью, а вспомогательные – своей доблестью.

Поэтому любой мудрый Князь всегда избегал этих войск, он обращался к собственным силам и предпочитал проигрывать со своими, чем побеждать с чужими, считая победу, добытую посторонним оружием, не настоящей. Я никогда не побоюсь сослаться на Цезаря Борджиа и его образ действий. Этот герцог вступил в Романью со вспомогательными войсками, ведя за собой только французских солдат, и взял с ними Имолу и Форли. Но так как ему показалось, что эти отряды недостаточно надежны, то он обратился к наемным войскам, считая их менее опасными, и нанял Орсини и Вителли. Когда потом на деле они оказались сомнительными, неверными и опасными, он их распустил и прибег к собственным силам. Можно сразу заметить разницу между теми и другими войсками, если сравнить значение герцога, когда у него были сперва одни французы, затем Вителли и Орсини и когда он остался со своими солдатами, сам себе хозяином. Молва о нем все росла. Он не был по-настоящему в почете, пока всякому не стало ясно, что он – полный господин своих войск.

Я не хотел обойти недавние итальянские примеры, но не хочу пропустить и Гиерона Сиракузского[135], так как он – один из названных мною выше: поставленный сиракузцами, как я сказал, во главе их войск, он быстро понял, что эти наемные отряды бесполезны, так как начальники их были вроде наших итальянских. Считая, что он не может ни оставить их у себя, ни отпустить, он велел их всех изрубить, а затем уже вел войну собственными, ане чужими силами. Наконец, я хочу восстановить в памяти один подходящий для этой цели образ из Ветхого Завета. Когда Давид предложил Саулу выйти на бой с Голиафом, филистимлянином, вызывавшим евреев, то Саул, чтобы придать ему мужества, вооружил его своими собственными доспехами, но когда Давид померил их, то отказался, говоря, что он с ними не может быть вполне уверен в себе, а потому хочет идти на врага со своей пращой и ножом. Действительно, чужое вооружение или сползает с тебя, или давит. Карл VII, отец короля Людовика XI, освободивший с помощью судьбы и собственной силы Францию от англичан, понял необходимость иметь свои войска и повелел указом образовать в своем королевстве постоянные конные и пешие роты[136]. Впоследствии сын его, король Людовик, распустил пехоту и стал нанимать швейцарцев. Эта ошибка, за которой последовали другие, была, как наглядно видно теперь, причиной бедствий этого королевства. Прославив швейцарцев, он принизил этим все свои войска, пехоту распустил совсем, а конницу поставил в зависимость от чужого оружия. Она привыкла сражаться вместе со швейцарцами и была уверена, что без них побеждать не может. Отсюда получилось, что французы не годятся против швейцарцев, а без швейцарцев не выдерживают боя с другими. Таким образом, войска Франции уже стали смешанными – частью наемными, частью собственными; такие силы в общем гораздо лучше, чем просто вспомогательные или просто наемные, но много хуже собственных. Приведенного примера достаточно, ибо королевство Французское было бы непобедимо, если бы установления Карла развились или сохранились. Но слабый ум людей затевает дела, которые, обещая выгоду в данную минуту, не обнаруживают скрытого в них яда, как я уже говорил выше о чахоточной лихорадке.

Однако властитель, умеющий распознать зло в зародыше, не обладает настоящей мудростью, а она дана только немногим. Если подумать о начале крушения Римской империи, окажется, что оно произошло только потому, что начали нанимать на военную службу готов. Так подрывались понемногу силы Римской империи, и вся ее доблесть передавалась варварам. Итак, я заключаю, что без собственных войск ни одно княжество не находится в безопасности; наоборот, оно всецело отдано на волю судьбы, не имея той силы, которая защищала бы его в несчастии. Мудрые люди всегда думали и говорили, что «нет ничего столь слабого и непрочного, как молва о могуществе, не утвержденном на собственных силах». Собственные же войска – это те, которые составлены или из подданных, или из сограждан, или из людей, обязанных одному тебе; все остальные – наемные или вспомогательные. Средства образовать свои войска найдутся легко, если вдуматься в учреждения четырех государей, названных мной выше, и посмотреть, как Филипп, отец Александра Великого, и многие республики и князья создавали и устраивали свои вооруженные силы. Я всецело ссылаюсь на их установления.

Глава XIV

Как надлежит князю поставить военное дело

Итак, Князь не должен иметь другой цели, другой мысли, никакого дела, которое стало бы его ремеслом, кроме войны, ее учреждений и правил, ибо это – единственное ремесло, подобающее повелителю. В нем такая сила, которая не только держит у власти тех, кто родились князьями, но нередко возводит в это достоинство частных людей. И наоборот, можно видеть, что, когда князья думали больше об утонченной жизни, чем об оружии, они лишались своих владений. Главная причина потери тобой государства – пренебрежение к военному ремеслу, а условие приобретения власти – быть мастером этого дела. Франческо Сфорца мощью оружия сделался из частного человека герцогом Миланским, а сыновья его, избегавшие тягот военной жизни, сделались из герцогов частными людьми. Ведь одна из причин бедствий, постигающих тебя, если ты безоружен, – та, что тебя презирают. Это срам, которого Князь должен беречься, как будет сказано ниже. Действительно, между вооруженным и безоружным нет никакого соответствия; бессмысленно, чтобы вооруженный подчинялся добровольно безоружному или чтобы безоружный был в безопасности среди вооруженных слуг. Конечно, раз один презирает, а другой подозревает, то невозможно им вместе хорошо делать одно дело. Поэтому если Князь ничего не понимает в военном деле, то, помимо прочих бед, о чем уже сказано, он не может ни внушить своим солдатам уважение к себе, ни положиться на них.

Итак, Князь никогда не должен отвлекать свой ум от занятий делами военными (а во время мира ему надо больше упражняться, чем на войне); этого он может достигнуть двумя способами: упражняться на деле или в мыслях. Что касается дел, то Князь, помимо заботы о том, чтобы люди его были в порядке и хорошо обучены, должен постоянно бывать на охоте, приучить таким образом тело к неудобствам и притом усвоить природу местности, узнать, где возвышаются горы, сходятся долины, лежат равнины, знать свойства рек и болот и относиться ко всему этому с величайшим вниманием. Такое знание полезно вдвойне. Во-первых, Князь научается знать свою страну и может лучше понять, как ее защищать; во-вторых, благодаря знакомству с этими местами и привычке к ним он легко разбирается в любой другой местности, которую ему случится увидеть впервые; ведь, например, холмы, долины, равнины, реки, болота Тосканы и других земель имеют некоторое сходство, так что знание местности в одной стране много помогает знанию ее в остальных.

Князь, у которого не хватает этой опытности, не имеет первого свойства полководца – того, которое учит настигать врага, располагаться лагерем, вести войска, распоряжаться боем и с пользой для себя осаждать города. Превознося Филопемена[137], вождя ахеян, писатели, между прочим, особенно хвалили его за то, что в мирное время он думал только о средствах вести войну; гуляя с друзьями, он часто останавливался и так с ними беседовал: если бы враги были на том холме, а мы с нашим войском находились здесь, у кого из нас было бы преимущество? Как можно было бы двигаться против них, сохраняя боевой порядок? Что следовало бы делать, если бы мы захотели отступить? Как нужно было бы их преследовать, если бы отступали они? Так он во время прогулки разбирал с ними все случаи, которые могут произойти с войском, выслушивал их мнение, высказывал свое, подкрепляя его доводами. И благодаря этим непрестанным размышлениям никогда под его началом не могло произойти с войсками такой случайности, при которой он оказался бы беспомощным.

Что касается упражнений мысли, то Князь должен читать историю и сосредоточиваться в ней на делах замечательных людей, вглядываться в их действия на войне, изучать причины их побед и поражений, чтобы быть в состоянии избежать одних и подражать другим; всего важнее ему поступать, как уже поступал в прежние времена какой-нибудь замечательный человек, взявший за образец кого-либо, до него восхваленного и прославленного, жизнь и дела которого были всегда у него перед глазами. Так, говорят, что Александр Великий подражал Ахиллесу, Цезарь – Александру, Сципион – Киру. Кто читает жизнь Кира, написанную Ксенофонтом[138], тот видит затем в жизни Сципиона, насколько это подражание способствовало его славе и как он в целомудрии, приветливости, человеколюбии и щедрости руководился делами Кира, описанными Ксенофонтом.

Подобных же путей должен держаться правитель мудрый и никогда не оставаться праздным в мирное время, но усердно накоплять силы, чтобы оказаться крепким в дни неудач, так что, если судьба от него отвернется, она нашла бы его готовым отразить ее удары.

Глава XV

О свойствах, за которые хвалят или порицают людей и больше всего князей

Остается теперь рассмотреть, как надлежит Князю поступать и обращаться с подданными и друзьями.

Так как я знаю, что об этом писали многие, то боюсь прослыть самонадеянным, если буду писать о том же, потому что при обсуждении этого предмета я больше всего отойду от взглядов других. Однако намерение мое – написать нечто полезное для того, кто это поймет, почему мне и казалось более верным искать настоящей, а не воображаемой правды вещей. Многие измыслили республики и княжества, никогда не виданные и о которых на деле ничего не было известно. Но так велико расстояние от того, как протекает жизнь в действительности, до того, как до лжно жить, что человек, забывающий, что делается ради того, что должно делать, скорее готовит свою гибель, чем спасенье. Ведь тот, кто хотел бы всегда исповедовать веру в добро, неминуемо погибает среди столь многих людей, чуждых добра. Поэтому Князю, желающему удержаться, необходимо научиться умению быть недобродетельным и пользоваться или не пользоваться этим, смотря по необходимости.

Итак, оставляя в стороне все вымыслы о Князе и рассуждая о вещах, бывающих на деле, я скажу, что всем людям, о которых принято говорить, особенно князьям, как поставленным выше других, приписываются какие-нибудь из качеств, приносящих им осуждение или похвалу; так, один считается щедрым, другой скаредным (я пользуюсь тосканским выражением (misero), потому что жадный (avaro) означает на нашем языке и того, кто стремится приобретать хотя бы грабежом; скаредным мы называем человека, который слишком боится пользоваться своим); один слывет благотворителем, другой хищником; один жестоким, другой милостивым; один предателем, другой верным; один изнеженным и робким, другой грозным и смелым; один приветливым, другой надменным; один развратным, другой целомудренным; один искренним, другой лукавым; один крутым, другой уступчивым; один серьезным, другой легкомысленным; один религиозным, другой неверующим, и тому подобное. Всякий, я знаю, согласится, что было бы делом, достойным величайшей хвалы, если бы нашелся Князь, который из всех названных свойств имел бы только те, что считаются хорошими. Но так как нельзя ни обладать ими всеми, ни вполне проявлять их, потому что этого не допускают условия человеческой жизни, то Князь должен быть настолько мудр, чтобы уметь избегать бесславия таких пороков, которые лишали бы его государства, других же пороков, не угрожающих его господству, он должен беречься, если это возможно; если же он не в силах это сделать, то может дать себе волю без особенных колебаний. Наконец, пусть он не страшится дурной славы тех пороков, без которых ему трудно спасти государство; ведь если вникнуть как следует во все, то найдется нечто, что кажется добродетелью, но верность ей была бы гибелью Князя; найдется другое, что кажется пороком, но, следуя ему, Князь обеспечивает себе безопасность и благополучие.

Глава XVI

О щедрости и бережливости

Итак, я начну с первых названных выше качеств и скажу, как хорошо было бы прослыть щедрым. Однако щедрость, проявленная так, что она за тобою признается, тебе вредит, ибо если она осуществляется с настоящей добродетелью и как должно, то о ней не узнают и тебя не покинет худая слава скупца. Поэтому, если хочешь сохранить среди людей имя щедрого, нельзя поступиться ни одной чертой роскоши – настолько, что такой Князь всегда истратит на подобные дела все свои средства и в конце концов, если захочет сохранить славу щедрости, будет вынужден невероятно обременить народ, выжимать налоги и идти на все что можно, лишь бы добыть денег. Это понемногу сделает его ненавистным для подданных, и так как он обеднеет, то никто не будет его уважать; с подобной щедростью, обидев многих, наградив всего нескольких, он больно почувствует первое же затруднение и дрогнет от малейшей опасности; если же он это поймет и захочет остановиться, то сейчас же встретится с обвинением в скаредности. Поэтому раз Князь не может, не вредя себе, так проявлять эту добродетель щедрости, чтобы о ней знали, то, если он благоразумен, не надо ему бояться прозвища скупца – ведь со временем его всегда сочтут более щедрым, когда увидят, что благодаря его бережливости ему хватает имеющихся доходов, что он может защищаться от воюющих с ним и предпринимать походы, не отягощая народ. Таким образом, он будет щедрым для всех, у кого ничего не берет, а таких бесконечное множество, скупым же – для всех, кому не дает, то есть для немногих. В наши времена мы видели, что великие дела творили только те, кого считали скупцами, прочие погибли. Папа Юлий II, который воспользовался славой щедрости, чтобы добиться папства, потом и не думал держаться за нее, потому что ему нужно было вести войны.

Нынешний король Франции вел столько войн, не облагая своих подданных чрезвычайным налогом, потому, что благодаря его долгой бережливости были покрыты все огромные расходы. Царствующий сейчас король Испании не мог бы ни предпринять, ни успешно завершить стольких предприятий, если бы его считали щедрым[139].

Итак, Князю, чтобы не разорять своих подданных, чтобы иметь возможность себя защищать, не стать бедным и презираемым, не оказаться вынужденным сделаться хищным, следует очень мало считаться с прозвищем скупца, потому что это один из тех пороков, благодаря которым он царствует. И если кто– нибудь скажет: Цезарь достиг высшей власти щедростью, и многие другие дошли до высочайших степеней, потому что были и слыли щедрыми, то я на это отвечу: или ты уже Князь, или еще только на пути к власти. В первом случае щедрость вредна, во втором безусловно необходимо считаться щедрым. Цезарь же был одним из тех, кто хотел добиться господства над Римом. Но если бы он, получив власть, прожил еще долго и не умерил эти траты, то разорил бы государство. Но кто-нибудь мог бы возразить: многие, слывшие особенно щедрыми, стали князьями и совершили с войсками великие дела. Я тебе отвечу: Князь тратит средства или свои и своих подданных, или чужие. В первом случае он должен быть бережлив, во втором – нельзя упустить ни одного повода к щедрости. Князю, идущему в поход с войсками, живущему добычей, грабежом, поборами, чужим добром, эта щедрость необходима, иначе за ним не пошли бы его солдаты. За счет того, что не принадлежит ни тебе, ни твоим подданным, можно быть много более тороватым, как были Кир, Цезарь и Александр: ведь расхищение чужого имущества не уменьшает твоей известности, даже кое-что прибавляет к ней; вредит только расточение своего. Ничто так не истощает себя, как щедрость. Проявляя ее, ты теряешь способность проявлять ее дальше и становишься бедным и презираемым или, стараясь избежать нужды, делаешься хищным и ненавистным. К вещам, которых Князь должен больше всего беречься, относится возбуждение к себе презрения и ненависти, а щедрость ведет тебя к тому и другому. Поэтому больше мудрости в том, чтобы остаться с именем скупца, которое приносит тебе бесчестье без ненависти, чем из желания быть названным щедрым неизбежно получить имя хищника, от которого будут и бесчестье, и ненависть.

Глава XVII

О жестокости и милосердии и о том, лучше ли быть любимым или внушать страх

Переходя к другим качествам, упомянутым раньше, я скажу, что каждый властитель должен стремиться к тому, чтобы его считали милостивым, а не жестоким. Однако надо предостеречь от проявления этого милосердия некстати. Цезарь Борджиа слыл беспощадным, тем не менее его жестокость восстановила Романью, объединила ее, вернула ее к миру и верности. Если вдуматься как следует, то окажется, что он был гораздо милостивее флорентийского народа, который, чтобы избегнуть нареканий в жестокости, допустил разрушение Пистойи. Итак, Князь не должен бояться, что его ославят безжалостным, если ему надо удержать своих подданных в единстве и верности. Ведь, показав, в крайности, несколько устрашающих примеров, он будет милосерднее тех, кто по своей чрезмерной снисходительности допускает развиться беспорядкам, вызывающим убийства или грабежи: это обычно потрясает целую общину, а кары, налагаемые Князем, падают на отдельного человека. Из всех властителей новому Князю меньше других можно избегнуть молвы о жестокости, так как новые государства окружены опасностями. Поэтому Вергилий устами Дидоны оправдывает бесчеловечность ее правления тем, что оно ново, и говорит:

Res dura et regni novitas me talia cogunt Moliri, et late fines custode tueri[140].

Однако Князь должен быть осмотрителен в своей доверчивости и поступках, не пугаться себя самого и действовать не торопясь, с мудростью и человеколюбием, чтобы излишняя доверчивость не привела к неосторожности, а слишком большая подозрительность не сделала его невыносимым.

Отсюда пошел спор, лучше ли, чтобы его любили, а не боялись, или наоборот. Отвечают, что желательно было бы и то, и другое. Но так как совместить это трудно, то гораздо вернее внушить страх, чем быть любимым, если уж без чего-нибудь одного пришлось бы обойтись. Ведь о людях можно вообще сказать, что они неблагодарны, изменчивы, лицемерны, трусливы перед опасностью, жадны до наживы. Пока ты им делаешь добро, они все твои, предлагают тебе свою кровь, имущество, жизнь, детей, все до тех пор, пока нужда далека, как я уже сказал, но как только она приближается, люди начинают бунтовать. Князь, который всецело положится на их слова, находя ненужными другие меры, погибнет. Дело в том, что дружба, приобретаемая деньгами, а не величием и благородством души, хоть и покупается, но в действительности ее нет, и когда настанет время, на нее невозможно рассчитывать; при этом люди меньше боятся обидеть человека, который внушал любовь, чем того, кто действовал страхом. Ведь любовь держится узами благодарности, но так как люди дурны, то эти узы рвутся при всяком выгодном для них случае. Страх же основан на боязни, которая не покидает тебя никогда.

Однако Князь должен внушать страх таким образом, чтобы если не заслужить любовь, то избежать ненависти, потому что вполне возможно устрашать и в то же время не стать ненавистным. Он всегда этого добьется, если не тронет ни имущества граждан и подданных, ни жен их. Когда придется все же пролить чью-нибудь кровь, это надо сделать, имея для того достаточное оправдание и явную причину, но больше всего надо воздерживаться от чужого имущества, потому что люди забудут скорее смерть отца, чем потерю наследства. Кроме того, повод отнять имущество всегда окажется, и тот, кто начинает жить грабежом, всегда найдет повод захватить чужое; наоборот, случаи пролить кровь гораздо реже и представляются не так скоро.

Когда же Князь выступает с войсками и под его началом находится множество солдат, тогда, безусловно, необходимо не смущаться именем жестокого, потому что без этого в войске никогда не будет ни единства, ни готовности к действию. Среди замечательных дел Ганнибала отмечается, что в огромном войске, где смешалось бесчисленное количество людей разных племен, войске, уведенном на войну в чужую страну, никогда, вдни ли удач или несчастий, не поднялось ни взаимных раздоров, ни ропота против вождя. Так могло быть только благодаря его нечеловеческой суровости, которая наряду с безграничной доблестью делала его в глазах солдат кумиром и грозой; без этого прочих качеств Ганнибала было бы недостаточно, чтобы производить такое впечатление. Писатели недостаточно вдумчивые, с одной стороны, восхищаются этими его подвигами, а с другой – осуждают их главную причину. Что других его качеств действительно было бы мало, можно видеть на примере Сципиона[141] – редчайшего человека не только своего времени, но и всех времен, о которых сохранилась память, - войска которого в Испании взбунтовались. Это случилось не иначе как от чрезмерной его мягкости, по милости которой солдатам дано было больше воли, чем это совместимо с военной службою. За это же он должен был выслушать в Сенате упреки Фабия Максима[142] и был назван им развратителем римского войска. Локрийцы, разоренные одним из легатов Сципиона, не получили у него защиты, дерзость легата осталась безнаказанной, и произошло все это от беспечной природы Сципиона[143]. Дошло до того, что, желая заступиться за него, кто-то сказал в Сенате, что есть много людей, которые скорее не ошибутся сами, чем сумеют исправить ошибки других. Такой характер со временем омрачил бы знаменитость и славу Сципиона, если бы он при этом дольше стоял у власти, но так как он жил под правлением Сената, то вредная черта его не только осталась скрытой, но даже послужила ему во славу.

Возвращаясь к тому, нужно ли Князю, чтобы его любили или боялись, я заключаю, что так как люди любят как им вздумается, а боятся по воле властителя, то мудрый Князь должен опираться на то, что зависит от него, а не на то, что зависит от других; надо только суметь избежать ненависти, как сказано выше.

Глава XVIII

Как князья должны держать свое слово

Как похвально было бы для Князя соблюдать данное слово и быть в жизни прямым, а не лукавить – это понимает всякий. Однако опыт нашего времени показывает, что великие дела творили как раз князья, которые мало считались с обещаниями, хитростью умели кружить людям головы и в конце концов одолели тех, кто полагался на честность. Вы должны поэтому знать, что бороться можно двояко: один род борьбы – это законы, другой – сила; первый свойствен человеку, второй – зверю. Так как, однако, первого очень часто недостаточно, приходится обращаться ко второму. Следовательно, Князю необходимо уметь хорошо владеть природой как зверя, так и человека. Этому скрытым образом учили князей старинные писатели, сообщавшие, как Ахилл и много других древних князей были отданы на воспитание кентавру Хирону, чтобы он за ними наблюдал и охранял их. Иметь наставником полузверя-получеловека означает не что иное, как то, что Князю нужно уметь владеть природой того и другого; одно без другого непрочно.

Итак, раз Князь вынужден хорошо владеть природой зверя, он должен взять примером лисицу и льва, так как лев беззащитен против сетей, а лисица беззащитна против волков. Следовательно, надо быть лисицей, чтобы распознавать западню, и львом, чтобы устрашать волков. Люди, бесхитростно полагающиеся на одну только львиную силу, этого не понимают. Итак, разумный правитель не может и не должен быть верным данному слову, когда такая честность обращается против него и не существует больше причин, побудивших его дать обещание. Если бы люди были все хороши, такое правило было бы дурно, но так как они злы ине станут держать слово, данное тебе, то и тебе нечего блюсти слово, данное им. Никогда не будет у Князя недостатка в законных причинах, чтобы скрасить нарушение обещания. Этому можно было бы привести бесконечное число недавних примеров и показать, сколько мирных договоров, сколько обещаний союза обратились в ничто, в пустой звук из-за вероломства князей. Кто искуснее других умел действовать по-лисьему, тому и приходилось лучше. Однако необходимо уметь хорошо скрыть в себе это лисье существо и быть великим притворщиком и лицемером: ведь люди так просты и так подчиняются необходимости данной минуты, что, кто обманывает, всегда найдет такого, который даст себя обойти.

Об одном недавнем примере я не хочу умолчать. Александр VI никогда ничего другого не делал, как только обманывал людей, никогда ни о чем другом не думал и всегда находил кого-нибудь, скем можно было это проделать. Никогда не было человека, который убеждал бы с большей силой, утверждал бы что-нибудь с большими клятвами и меньше соблюдал; однако ему всегда удавались любые обманы, потому что он хорошо знал мир с этой стороны.

Итак, нет необходимости Князю обладать всеми описанными выше добродетелями, но непременно должно казаться, что он ими наделен. Больше того, я осмелюсь сказать, что если он их имеет и всегда согласно с ними поступает, то они вредны, а при видимости обладания ими они полезны; так, должно казаться милосердным, верным, человечным, искренним, набожным; должно и быть таким, но надо так утвердить свой дух, чтобы при необходимости стать иным ты бы мог и умел превратиться в противоположное. Тебе надо понять, что Князь, и особенно Князь новый, не может соблюдать все, что дает людям добрую славу, так как он часто вынужден ради сохранения государства поступать против верности, против любви к ближнему, против человечности, против религии. Наконец, он должен быть всегда готов обернуться в любую сторону, смотря по тому, как велят ветры и колебания счастья, и, как я говорил выше, не отклоняться от добра, если это возможно, но уметь вступить на путь зла, если это необходимо.

Итак, Князь должен особенно заботиться, чтобы с уст его никогда не сошло ни одного слова, не преисполненного перечисленными выше пятью добродетелями, чтобы, слушая его и глядя на него, казалось, что Князь весь благочестие, верность, человечность, искренность, религия. Всего же важнее видимость этой последней добродетели. Люди в общем судят больше на глаз, чем на ощупь; глядеть ведь может всякий, а пощупать только немногие. Каждый видит, каким ты кажешься, немногие чувствуют, какой ты есть, и эти немногие не смеют выступить против мнения толпы, на стороне которой величие государства; а ведь о делах всех людей и больше всего князей, над которыми нельзя потребовать суда, судят по успеху. Пусть Князь заботится поэтому о победе и сохранении государства – средства всегда будут считаться достойными и каждым будут одобрены, потому что толпа идет за видимостью и успехом дела. В мире нет ничего, кроме толпы, а немногие только тогда находят себе место, когда толпе не на кого опереться. Есть в наше время один Князь – не надо его называть, – который никогда ничего, кроме мира и верности, не проповедует, на деле же он и тому, и другому великий враг, а храни он верность и мир, не раз лишился бы и славы, и государства.

Глава XIХ

Каким образом избежать презрения и ненависти

Обсуждая выше качества Князя, я уже сказал о самых для него важных, поэтому остальные хочу обсудить кратко, имея в виду общее правило, что Князь, как отчасти уже говорилось, должен стараться избегать таких дел, которые вызвали бы к нему ненависть и презрение. Всякий раз, как он этого избегнет, Князь сделает свое дело, а от прочих укоров никакой опасности для него не будет. Как я говорил, ненависть к нему вызывается прежде всего алчностью, захватом имущества подданных и жен их; от этого он должен воздержаться. Если не трогать имущество и честь людей, то они вообще довольны жизнью, и приходится бороться только с честолюбием немногих, которое можно обуздать разными способами и очень легко. Князя презирают, если считают его непостоянным, легкомысленным, изнеженным, малодушным, нерешительным; этого Князь должен остерегаться, как подводного камня, и надо ему умудриться сделать так, чтобы в поступках его признавались величие, смелость, обдуманность, твердость; по частным же делам подданных Князю надо стремиться к тому, чтобы приговор его был нерушим, и утвердить о себе такое мнение, чтобы никто не подумал обмануть Князя или перехитрить его.

Князь, который заставляет людей так думать о себе, пользуется очень большим уважением, а против правителя, которым дорожат, трудно составить заговор, и нелегко на него напасть, раз известно, что он человек выдающийся и в почете у своих. Дело в том, что Князю должны быть страшны две опасности: одна – изнутри, от подданных, другая – извне, от иноземных государей. От второй защищаются хорошим оружием и хорошими союзами; если есть хорошее оружие, всегда будут и хорошие друзья, а дела внутри страны всегда будут устойчивы, если все благополучно вовне, лишь бы не начались заговоры и не пошла бы из-за этого смута. Если бы даже внешние дела и расстроились, то Князь, который управлял и жил, как мною указано, и при том не растеряется, всегда выдержит любой натиск, подобно Набиду Спартанскому, о чем я уже сказал. Что же касается подданных, то при спокойствии вовне приходится опасаться, как бы они не злоумышляли тайно; от этого Князь вполне может себя оградить, стараясь не возбуждать ненависти и презрения и устроив дела так, чтобы народ был им доволен; последнего надо непременно достигнуть, как подробно говорилось выше. И одно из сильнейших средств, какое имеется у Князя против заговоров, состоит именно в том, чтобы народ в целом не ненавидел и не презирал его: ведь заговорщик всегда верит, что убийством Князя он удовлетворит народ; если же он боится, что этим возмутит его, то на такое дело у него не хватит духу, потому что препятствиям для заговорщиков нет числа. Из опыта видно, что заговоров было много и лишь малое число их кончилось удачно; дело в том, что заговорщик не может быть один и может искать себе товарищей только среди людей, которые, по его мнению, недовольны. Как только ты раскрыл свою душу какому-нибудь недовольному, ты дал ему средство поправить свои дела, потому что, выдав тебя, он может надеяться и всяческие блага; понимая, таким образом, что с этой стороны выигрыш обеспечен, а что с другой – дело сомнительно и полно опасностей, сообщник для сохранения верности должен быть или редкостным другом тебе, или упорнейшим врагом Князя. Чтобы коротко выразить суть дела, я скажу, что на стороне заговорщика нет ничего, кроме страха, подозрительности, боязни кары, и это его ужасает, за Князем же стоят величие власти, законы, защита друзей и государства, и это его охраняет. Таким образом, если ко всему этому прибавится народное расположение, то немыслимо, чтобы у кого-нибудь хватило бы дерзости на заговор. Ведь обыкновенно заговорщику грозит опасность еще до исполнения его злого дела, а теперь он должен страшиться и дальше, так как народ будет ему после осуществления его замысла врагом, и он не может надеяться, что найдет где бы то ни было убежище.

Этому можно было бы привести бесконечное число примеров, но я удовольствуюсь одним, взятым из времен наших отцов. Когда правитель Болоньи, мессер Аннибале Бентивольо, дед нынешнего мессера Аннибале, был убит Каннески, составившими против него заговор, и из его семьи остался только мессер Джованни, который был еще в колыбели, то сейчас же после убийства народ восстал и перебил всех Каннески. Причиной тому была народная привязанность, которой в те времена пользовался дом Бентивольо; она была настолько сильна, что когда после смерти Аннибале в Болонье не осталось никого из этой семьи, кто мог бы управлять государством, но были сведения, что во Флоренции жил один человек из рода Бентивольо, считавшийся до тех пор сыном кузнеца, то болонцы отправились к нему во Флоренцию, вручили ему власть, и он правил, пока мессер Джованни не достиг положенного для правителя возраста.

Отсюда я заключаю, что Князю нечего обращать внимания на заговоры, если народ к нему расположен; но как только он стал к нему враждебен и возненавидел его, Князь должен бояться всего, всех и каждого. И хорошо устроенные государства, и мудрые князья особенно усердно старались не озлоблять знатных и вместе стем удовлетворять народ, сделать так, чтобы он был доволен, потому что в этом одно из главнейших дел Князя.

В числе хорошо устроенных и хорошо управляемых королевств нашего времени находится Французское. Внем имеется бесконечное множество хороших учреждений, от которых зависят свобода и безопасность короля; первое из них – парламент и его влияние. Устроитель этого королевства, зная гордыню и властолюбие сильных людей и считая для них сдерживающую узду необходимой, зная, с другой стороны, основанную на страхе ненависть народа к знати и желая его успокоить, не захотел предоставить эту заботу одному только королю, чтобы избавить его от ропота, который мог подняться среди знати за покровительство простому народу, а среди народа – за благоволение к знатным; поэтому он поставил судьей третье учреждение[144], которое, не навлекая обвинений на короля, обуздывало бы знать и покровительствовало слабым. Не могло быть ничего лучше и мудрее такого порядка, более крепкой основы безопасности короля и королевства. Отсюда можно извлечь еще поучение: князья должны передавать другим дела, вызывающие недовольство, а милости оказывать сами. Я снова прихожу к заключению, что Князь должен уважать знатных, но не возбуждать ненависти в народе.

Многим, может быть, покажется, что изучение жизни и причин смерти некоторых римских императоров дает примеры, опровергающие это мое мнение, причем выяснится, что такой-то император всегда жил прекрасно, обнаружил великую силу души и все же лишился власти или даже был умерщвлен своими, составившими против него заговор. Желая ответить на такие возражения, я разберу качества некоторых императоров, показав и причины их гибели, не противоречащие указанному мной выше. Отчасти я выделю и обстоятельства, которые надо отметить читающему о делах тех времен. Я ограничусь императорами, сменявшими друг друга у власти, начиная с Марка-философа идо Максимина, то есть Марком, сыном его Коммодом, Пертинаксом, Юлианом, Севером, сыном его Антонином Каракаллой, Макрином, Гелиогабалом, Александром и Максимином[145]. Прежде всего надо отметить, что в других княжествах надо бороться только с честолюбием знатных и с дерзостью народа, а римским императорам надо было считаться еще с третьим затруднением, именно: им приходилось выносить кровожадность и алчность солдат; это было так трудно, что здесь лежит причина гибели многих; трудно было удовлетворить одновременно солдат и народ: ведь народ дорожил спокойствием, а потому любил мирных правителей, солдаты же любили Князя воинственного, который был бы надменным, жестоким и хищным. Они хотели, чтобы он те же свойства показал на народе, дабы они могли получать двойное жалованье и насытить свою алчность и кровожадность; отсюда и произошло, что императоры, не имевшие от природы или не получившие благодаря своему искусству исключительного влияния, силой которого они держали бы в узде и солдат, и народ, всегда погибали; большинство же, особенно те из них, которые пришли к власти как люди новые, поняв всю трудность примирить эти два противоположных течения, предпочли потакать солдатам, мало смущаясь обидами, чинимыми народу. Такое решение было необходимо: раз князья не могут избежать чьей-нибудь ненависти, они должны прежде всего стараться избежать ненависти всеобщей; если этого добиться нельзя, они должны всеми средствами умудриться избежать ненависти тех, кто могущественнее других. Поэтому императоры, которые по новизне своей власти должны были особенно заискивать, охотнее держались за солдат, чем за народ; однако это шло или не шло им на пользу, смотря по тому, насколько император умел заставить солдат себя уважать.

По этим, уже указанным, причинам и вышло, что Марк, Пертинакс и Александр, все люди скромной жизни, ревнители справедливости, враги жестокости, человечные и благожелательные, все, кроме Марка, кончили печально. Один Марк жил и умер в величайшем почете, потому что принял власть по нраву наследства, и ему не нужно было ни солдатского, ни народного признания. Обладая, кроме того, многими достоинствами, за которые его чтили, oн всю свою жизнь держал солдат и народ в необходимых границах и никогда не вызвал ни ненависти, ни презрения. Но Пертинакс был возведен на престол против воли солдат, которые, привыкнув к распущенности при Коммоде, не смогли вынести тот строгий образ жизни, который хотел ввести для них Пертинакс. Поэтому они его возненавидели, а к ненависти прибавилось презрение, так как император был стар, и он погиб в самом начале своего правления.

Здесь надо отметить, что ненависть возбуждается одинаково и добрыми, и дурными делами; отсюда следует, как я уже говорил, что Князь, желающий сохранить власть, часто бывает вынужден не быть добродетельным, ведь если развращена вся совокупность людей, в которых ты нуждаешься, чтобы держаться у власти – будь то народ или солдаты, или знать, – ты должен применяться к их прихотям, удовлетворять их, а в таком случае добрые дела – враги твои. Однако обратимся к Александру. Он был человек такой доброты, что, как отмечалось среди других восхвалений, за четырнадцать лет его правления никто никогда не был предан смерти без суда; однако его сочли человеком изнеженным и позволявшим своей матери руководить собой, почему стали относиться к нему пренебрежительно, в войске составили заговор, и его убили.

Если для противоположения разобрать теперь свойства Коммода, Септимия Севера, Антонина Каракаллы и Максимина, то вы найдете, что это были величайшие злодеи и хищники; ради удовлетворения солдат они не останавливались ни перед каким насилием, которое только можно было совершить против народа, и все они, кроме Севера, кончили плохо, – в Севере была такая сила, что, сохраняя привязанность солдат, он мог все время царствовать счастливо, несмотря на угнетение народа. Его военная доблесть превращала это в глазах солдат и народа в такое чудо, что народ оставался в каком-то немом изумлении, а солдаты слушались и были довольны.

Так как дела его для Князя нового были подлинно велики, тоя хочу вкратце указать, как он хорошо умел выступать под личиной лисицы и льва, природе которых, как я говорил выше, Князю необходимо подражать. Север, поняв неспособность императора Юлиана, убедил свои войска, над которыми он начальствовал в Славонии, что следует пойти на Рим и отомстить за смерть Пертинакса, убитого солдатами-преторианцами; под этим предлогом, не подавая виду, что стремится к власти, он двинул войска на Рим и был в Италии раньше, чем там узнали о его походе. Когда он явился в Рим, Сенат со страху избрал его императором, а Юлиан погиб. После такого начала Северу, чтобы подчинить себе все государство, оставалось одолеть два препятствия: одно было в Азии, где начальник войск Нигер заставил провозгласить себя императором, другое – на западе, где находился Альбин, который тоже тянулся к власти. Так как Север считал опасным объявить себя открытым врагом обоих, он решил напасть на Нигера[146] и обмануть Альбина. Последнему он написал, что, будучи избран Сенатом в императоры, он хочет разделить с Альбином[147] это достоинство, даровал ему титул Цезаря и по постановлению Сената сделал его соправителем; все это было принято Альбином за правду. Однако потом, когда, победив и умертвив Нигера, Север устроил восточные дела и вернулся в Рим, он стал жаловаться в Сенате, что Альбин, не чувствуя признательности за оказанные благодеяния, предательски пытался его убить, почему Север вынужден отправиться в поход и наказать Альбина за неблагодарность. После этого Север выступил, настиг Альбина в Галлии и лишил его государства и жизни.

Кто рассмотрит поступки Севера в отдельности, найдет внем свирепейшего льва и коварнейшую лисицу; тут же будет видно, что каждый боялся и чтил Севера, войска его не ненавидели, и никто после этого не удивится, что он, новый человек, мог удерживать такое государство; его огромная слава всегда защищала его от ненависти, которая могла подняться в народе из-за поборов. Сын его, Антонин, был со своей стороны человеком высоких достоинств, которые вызывали восхищение народа и любовь солдат; он был человек военный, необычайной закаленности, презирал изысканную пищу и всякую изнеженность, за что был любим всеми войсками. Однако его зверство и жестокость были настолько неслыханны, что, уничтожив бесконечными отдельными убийствами большую часть народа в Риме и все население в Александрии, он сделался для всех предметом величайшей ненависти; даже приближенные начали его бояться, ион был убит центурионом среди своих войск. Надо иметь в виду, что подобных покушений, которые являются последствием решения, принятого одним смелым человеком, Князь избегнуть не может. Каждый, не боящийся умереть, может убить, но Князю не надо очень этого бояться, потому что такие случаи крайне редки. Князь должен только остерегаться тяжко оскорблять кого-нибудь из людей, услугами которых он пользуется и кого приближает к себе по службе. Как раз обратно поступил Антонин, зверски убивший брата своего центуриона, ежедневно угрожавший ему самому и тем не менее оставлявший его в своей личной страже; это было безрассудство, сулившее ему гибель, как оно и случилось.

Перейдем, однако, к Коммоду, которому было очень легко удержать власть, доставшуюся ему по наследству, как сыну Марка; ему надо было только идти путем отца, чтобы удовлетворить и народ, и солдат; но природа его была жестокая и животная, и, ради возможности удовлетворить свои хищные страсти за счет народа, он решил заискивать перед войсками и предоставить им полную волю; с другой стороны, он не выдерживал своего достоинства, часто выходя на арену биться с гладиаторами, совершая другие самые низменные поступки, не достойные величия императора, так что сделался гадок даже в глазах солдат. Ненавистный одним и презираемый другими, он стал жертвой заговора и был убит.

Остается сказать о свойствах Максимина. Это был воинственнейший человек, и так как войскам надоела дряблость Александра, о чем я говорил раньше, то после смерти последнего они выбрали императором Максимина. У власти он пребыл недолго, ибо два обстоятельства возбудили ненависть и презрение к нему: одно – низменное происхождение из фракийских пастухов (то было известно всем и вызывало общее презрение), второе – это созданная им самим молва о его страшной жестокости, так как в начале своего правления, отложив свой приезд в Рим и вступление на императорский престол, он через своих ставленников совершил в Риме и в других местах империи множество злодейств. Когда все прониклись презрением к нему за ничтожество его происхождения и ненавистью из-за страха перед его зверством, против него возмутилась сначала Африка, затем Сенат со всем римским народом, и наконец поднялась на него вся Италия. К этому примкнуло его собственное войско; обложив Аквилею, встречая трудности при осаде, устав от жестокости Максимина и уже меньше боясь его, так как все видели, что он окружен врагами, солдаты его убили.

Не буду говорить ни о Макрине, ни о Гелиогабале, ни о Юлиане, которые вследствие своего полного ничтожества немедленно исчезли, но обращусь к выводу из этого рассуждения. Я утверждаю, что князья нашего времени не так сильно чувствуют в своем управлении эту трудность – как-то по-особенному ублажать солдат; если и приходится уделять им некоторое внимание, это разрешается легко, потому что ни у кого из современных князей нет постоянных войск, точно сросшихся с правительством и с управлением провинциями, как это было с военными силами Римской империи. Следовательно, если тогда было необходимо угождать больше солдатам, чем народу, то именно потому, что солдаты были сильнее народа; теперь же для всех князей, кроме турецкого и египетского, важнее удовлетворить народ, чем солдат, потому что народ сильнее солдат. Я исключаю турецкого султана, который всегда держит при себе двенадцать тысяч пехоты и пятнадцать тысяч конницы, от которых зависят безопасность и крепость его царства; этому государю необходимо сохранить их привязанность, отложив всякую другую заботу. Таково же и царство султана египетского. Так как он целиком в руках солдат, то и ему приходится заботиться о сохранении их расположения, не думая о народе. Заметьте, что это государство султана египетского отличается от всех других княжеств, оно похоже разве лишь на христианское папство, которое нельзя назвать ни наследственным, ни новым княжеством; наследниками и господами являются и остаются не сыновья старого правителя, а тот, кто будет возведен в это достоинство путем избрания имеющими на то полномочие лицами. Так как этот порядок существует издревле, то египетское государство нельзя называть новым, и в нем нет трудностей, какие бывают в новых государствах; ведь хотя правитель новый, но учреждения государства стары и приноровлены к встрече Князя, точно он наследственный государь.

Возвратимся, однако, к нашему предмету. Я считаю, что всякий, кто задумается над изложенным выше рассуждением, увидит, что ненависть или презрение были причиной гибели названных императоров, и узнает, как случилось, что при известном поведении одних и совершенно противоположном образе действия других только один человек с каждой стороны прожил счастливо, а другие кончили печально. Он убедится, что Пертинаксу и Александру как новым людям на престоле было бесполезно и вредно подражать Марку, повелителю по праву наследства; точно так же для Каракаллы, Коммода и Максимина было гибельно подражать Септимию Северу, так как в них не было достаточной силы, чтобы идти его путем. Таким образом, новый Князь в новом княжестве не может подражать деяниям Марка и не нужно ему гоняться за делами Севера, но он должен научиться у Севера, как устанавливать свою власть, а от Марка взять все необходимое, чтобы уметь со славою сохранить государство, уже давно существующее устойчиво и крепко.

Глава XX

О том, полезны или вредны крепости и многое другое, к чему часто прибегают князья

Некоторые правители, чтобы спокойно владеть государством, обезоруживали своих подданных; другие старательно поддерживали в подвластных странах раздоры партий; третьи сеяли недовольство против себя же; некоторые старались привлечь на свою сторону людей, считавшихся в начале их правления ненадежными; иные возводили крепости, другие их разрушали и срывали. И хотя обо всех этих вещах нельзя высказать точного суждения, не касаясь особенностей государства, где пришлось принимать подобные меры, однако я буду говорить вообще, насколько сущность дела сама по себе это допускает.

Никогда не бывало, чтобы новый Князь обезоруживал своих подданных; наоборот, найдя их безоружными, он всегда их вооружал; ведь полученное ими от тебя оружие становится твоим, люди подозреваемые делаются тебе верными, тот, кто был верен и прежде, в этом укрепляется и из подданного превращается в твоего сторонника. Но так как всех подданных вооружить нельзя, то, оказав милость тем, кому ты даешь оружие, можно уже свободнее поступать с прочими, и эта разница в обхождении, которую вооруженные поймут, заставляет их чувствовать, что они тебе обязаны; остальные же извинят тебя, признавая необходимость отличать тех, кто подвергается большим опасностям и несет больше обязанностей. Когда же ты обезоруживаешь подданных, то этим сейчас же оскорбляешь их, показывая, что по трусости или недоверию ты в них сомневаешься. И то, и другое предположение вызовет к тебе ненависть. Но оставаться безоружным ты не можешь, и приходится обращаться к наемным отрядам, которые отличаются свойствами, уже описанными выше. Будь они даже хороши, их не может быть достаточно для защиты тебя от сильных врагов и ненадежных подданных. Поэтому, как я уже сказал, новый Князь в новом государстве всегда создавал собственные войска. Такими примерами полна история. Когда же Князь приобретает новое государство, присоединяемое как отдельная часть к его старым владениям, то необходимо это государство разоружить, кроме тех жителей, которые были твоими сторонниками при завоевании; но даже и этих людей надо со временем, пользуясь для этого обстоятельствами, сделать существами дряблыми и изнеженными и вообще устроить так, чтобы все вооруженные силы государства состояли из твоих собственных солдат, служащих тебе в твоей исконной земле.

Наши предки и другие люди, считавшиеся мудрыми, обыкновенно говорили, что для удержания Пистойи нужны партии, а для удержания Пизы – крепости; поэтому они, чтобы легче господствовать, поддерживали в некоторых подвластных им странах гражданские смуты. В те времена, когда Италия была до известной степени в состоянии равновесия[148], это могло быть и правильно; ноя не думаю, чтобы сейчас можно было держаться такого правила, ибо не верю, чтобы распри когда-нибудь приносили пользу; наоборот, при появлении неприятеля города, в которых есть рознь, сейчас же падут; более ловкая партия всегда примкнет к чужеземным силам, а другая не сможет устоять.

Венецианцы, как мне кажется, по этим соображениям поддерживали в подвластных им городах распри гвельфов и гибеллинов; и хотя они никогда не допускали до кровопролития, но все же поощряли эти взаимные раздоры, чтобы граждане, занятые своими ссорами, не объединились против них. Как известно, пользы от этого для них не получилось; ведь после поражения при Вайле одна из этих партий осмелела и отняла у них все владения. Итак, подобный образ действия обнаруживает слабость Князя, потому что при твердом управлении такие смуты никогда не будут допущены; они выгодны только в мирное время, когда, пользуясь ими, можно легче властвовать над подданными; но как только наступает война, раскрывается ложь такого порядка.

Несомненно, князья становятся великими, когда преодолевают трудности и оказанное им сопротивление; поэтому судьба, особенно когда хочет возвеличить нового Князя, которому больше, чем наследственному, надо приобрести имя, посылает ему врагов и принуждает его сражаться, чтобы дать ему случай победить их и подняться выше по лестнице, поставленной для него врагами. На этом основании многие думают, будто умный Князь должен, когда представится случай, хитро возбудить против себя некоторых врагов, дабы, одолев их, еще больше увеличить свою славу.

Князья, и особенно князья новые, находили больше верности и пользы в людях, считавшихся в начале их правления ненадежными, чем в тех, кто сперва пользовался доверием. Князь Сиены Пандольфо Петруччи[149] правил своим государством больше через людей, которым он когда-то не доверял, чем с помощью других. Но об этом нельзя говорить вообще, потому что все меняется в зависимости от обстоятельств. Скажу только, что если люди, бывшие в начале правления врагами Князя, таковы, что им самим теперь нужна его поддержка, то Князю ничего не будет стоить привлечь их на свою сторону; они тем более вынуждены честно служить, что знают, насколько необходимо им делом загладить сложившееся у Князя дурное мнение о них; таким путем Князь всегда извлечет из них больше пользы, чем из тех, кто слишком убежден в беспорочности своей службы и потому пренебрегает его делами. Раз этого требует сущность дела, я не премину напомнить князьям, недавно овладевшим государством при помощи, оказанной изнутри, что им надо тщательно обдумать, какие причины заставили людей, помогавших им, так поступить. Если это не просто привязанность к ним, а произошло только от недовольства прежней властью, то новому Князю лишь с большими трудностями и стараниями удастся сохранить себе друзей, так как ему невозможно будет их удовлетворить. Рассуждая основательно о причинах этого и глядя на примеры древних и современных дел, Князь увидит, что ему гораздо легче приобрести друзей среди тех людей, которые были ему сначала враждебны, потому что довольствовались прежним порядком, чем среди тех, кто из-за недовольства властью сделался его союзником и помог ему захватить государство.

Для большей безопасности своего господства над государством у князей было в обычае возводить крепости, которые должны были служить сдерживающей уздой для тех, кто затеял бы выступить против них, и давать верное убежище от первого натиска. Я одобряю это средство, потому что им пользовались издавна. Однако в наши дни мы видели, что мессер Никколо Вителли[150] срыл две крепости в Читта ди Кастелло, чтобы удержать это государство. Гвидо Убальдо, герцог Урбино, возвратившись к власти, отнятой у него Цезарем Борджиа, разрушил до основания все крепости этой провинции и считал, что без них будет труднее снова лишить его власти. Так же поступили и Бентивольо, когда вернулись в Болонью. Итак, крепости бывают полезны или нет, смотря по времени; если они отчасти приносят тебе пользу, то, с другой стороны, вредны, об этом можно было бы сказать следующее: Князь, который больше боится народа, чем чужеземцев, должен строить крепости, а правитель, который больше боится чужеземцев, чем народа, должен этим пренебречь. Ради миланского замка, построенного Франческо Сфорца, дому Сфорца пришлось и еще придется больше воевать, чем из-за каких-либо других неустройств в этом государстве. Поэтому лучшая крепость, какая возможна, – это не быть ненавистным народу. Ведь если даже у тебя есть крепости, но народ тебя ненавидит, они тебя не спасут, потому что к народу, взявшемуся за оружие, всегда поспевают на помощь иноземцы. И в наше время не было случая, когда крепости принесли пользу какому-либо Князю, разве графине Форли после смерти ее мужа, графа Джироламо[151]. Замок помог графине укрыться от нападения народа, дождаться помощи из Милана и восстановить свое господство. Времена тогда были такие, что извне нельзя было помочь народу. Но впоследствии крепости мало пригодились графине, когда на нее напал Цезарь Борджиа, а враждебный ей народ соединился с чужеземцами. Поэтому и тогда, и в первый раз для нее было бы гораздо безопаснее не возбуждать ненависти народа, чем иметь замок.

Рассмотрев, таким образом, все эти обстоятельства, я буду хвалить и того, кто строит крепости, и того, кто этого не делает; вместе стем я осужу того, кто, полагаясь на крепости, не посчитается с тем, что его ненавидит народ.

Глава XXI

Как поступать князю, чтобы его почитали

Ничто не внушает такого почтения к Князю, как великие предприятия и редкие примеры, которые он показывает собою. В наше время мы видим Фердинанда Арагонского, теперешнего короля Испании. Его почти можно назвать новым Князем, потому что из слабого короля он стал благодаря молве и прославленности первым государем христианского мира. Если вы будете размышлять о его подвигах, то найдете, что все они величественны, некоторые же необыкновенны. В начале своего царствования он напал на Гренаду[152], и это предприятие стало основой его мощи. Прежде всего, он подготовил дело спокойно, но боясь, что ему помешают, увлек им кастильских дворян, которые, отдавшись всеми мыслями этой войне, не думали о нововведениях; сам же тем временем приобрел высокое имя и власть над ними, чего они даже не заметили. Он мог на средства церкви и народа содержать войска и положить благодаря этой долгой войне начало собственной военной силе, которая впоследствии его прославила. Кроме того, чтобы получить возможность отважиться на еще более крупные предприятия, он, действуя всегда во имя веры, предался благочестивой жестокости, изгоняя из своего королевства марранов и разоряя их[153]. Не может быть примера более редкого и более удивительного – прикрываясь той же религией, он захватил Африку, потом двинулся в Италию и напал наконец на Францию; так он все время совершал и готовил великие дела, чем и держал умы подданных, занятых мыслью об их исходе, в состоянии непрерывного напряжения и преклонения. Эти его предприятия были так связаны одно с другим, что в перерывах между ними у людей никогда не было ни времени, ни возможности одуматься и начать ему противодействовать.

Точно так же Князю очень важно подавать собой редкие примеры в делах внутреннего управления, как рассказывают о мессере Бернабо из Милана[154]. Это нужно в тех случаях, когда кто– нибудь сделает в гражданской жизни нечто особенное, хорошее или дурное, и надо избрать способ наградить или наказать его, о котором много бы говорили. Но что важнее всего – Князь должен суметь каждым своим поступком создавать о себе молву как о великом и выдающемся человеке.

Далее, Князя уважают, если он настоящий друг или настоящий враг, то есть когда он без всяких оговорок объявляет, что принимает чью-нибудь сторону против кого-либо другого. Это всегда лучше, чем не вмешиваться, потому что если два твоих могущественных соседа сцепятся, то или они таковы, что при победе одного тебе придется бояться победителя, или нет. В обоих случаях тебе всегда полезнее выступить прямо и вести открытую войну, прежде всего потому, что если ты не выступишь, то всегда будешь добычей победителя на радость и удовлетворение побежденному и не будет тебе никакого оправдания, защиты и убежища. Ведь победитель не хочет иметь сомнительных друзей, которые не помогают ему в несчастии, а побежденный тебя не примет, так как ты не захотел с оружием в руках разделить его судьбу. Антиох по призыву этолийцев вступил в Грецию[155], чтобы изгнать оттуда римлян. Он отправил послов к друзьям римлян, ахейцам, чтобы уговорить их не вмешиваться, а римляне, со своей стороны, убеждали их поднять оружие совместно. Дело обсуждалось в Совете ахейцев, где посол Антиоха склонял их остаться в стороне. На это римский посол возразил: «Что касается разговоров этих людей о вашем невмешательстве в войну, то нет ничего более для вас вредного, – без признательности и чести будете вы добычей победителя».

Итак, всегда окажется, что тот, кто тебе не друг, будет домогаться от тебя невмешательства, а друг потребует, чтобы ты открыто выступил с оружием. Нерешительные князья, чтобы избежать опасностей в данную минуту, большей частью идут по пути такого невмешательства и большей частью погибают. Но если Князь смело примет чью-нибудь сторону и тот, к кому ты примыкаешь, победит, то хоть он и могуч, а ты в его власти, но он тебе обязан, и дружба установлена. Люди никогда не бывают настолько бесчестны, чтобы в этом случае быть твоими угнетателями, показав такой пример неблагодарности. Наконец, торжество никогда не бывает настолько полным, чтобы победителю можно было не считаться ни с чем, и больше всего со справедливостью. Если же твой союзник проиграл, он тебя примет, поможет по мере сил, и ты становишься товарищем его по судьбе, которая может повернуться к лучшему.

Во втором случае, когда воюющие таковы, что тебе не придется бояться победителя, тем более благоразумно присоединиться к кому-нибудь, потому что ты сокрушаешь одного из врагов с помощью того, кто должен был бы его спасать, будь он только умен; победив, он останется в твоей власти, а не одолеть при твоей помощи он не может. Здесь надо отметить, что Князя следует предупредить о том, чтобы он никогда не вступал в союз с более сильными, чем он сам, ради нападения на других, если, как сказано, его не принуждает необходимость; ведь при победе сильнейшего ты остаешься его пленником, а князья должны по возможности избегать зависимости от других. Венецианцы объединились с Францией против герцога Миланского, а они могли избежать этого союза, из которого вышло их собственное крушение. Но если уклониться нельзя, как было с флорентинцами, когда папа и Испания шли с войсками походом на Ломбардию[156], тогда Князю, по указанным причинам, надо примкнуть. Пусть не думает никакая власть, что она может когда-нибудь принимать безопасные решения – наоборот, пусть считает, что все они сомнительны; таков порядок вещей, что никогда нельзя стараться избежать одного неудобства, не попадая в другое. Благоразумие состоит в умении познавать свойства этих затруднений и принимать наименее скверное как хорошее.

Далее, Князь должен проявлять себя покровителем дарований и оказывать уважение выдающимся людям во всяком искусстве, он должен, кроме того, побуждать своих сограждан спокойно заниматься своим делом: торговлей, земледелием и всяким другим человеческим промыслом, чтобы один не воздерживался от улучшения своих владений из страха, как бы их не отняли, а другой не боялся открыть торговлю, опасаясь налогов; он должен приготовить награды и тому, кто пожелает все это делать, и тому, кто думает, так или иначе, о росте его города или государства. Наконец, Князь должен в подходящее время года занимать народ празднествами и зрелищами, и так как всякий город разделен на цехи или трибы, правителю надо считаться с этими объединениями, бывать иногда на их собраниях, показывать пример приветливости и щедрости, однако всегда твердо охраняя величие своего сана, потому что ни малейшего умаления его не должно быть никогда и ни при каких обстоятельствах.

Глава XXII

О советниках при князьях

Немаловажным делом для Князя является выбор ближайших советников. Они хороши или нет, смотря по благоразумию правителя. Чтобы судить об уме Князя, надо прежде всего видеть его приближенных. Если они дельны и преданны, Князя всегда можно считать мудрым, потому что он сумел распознать годных и удержать их в верности себе. Но если они не таковы, то вполне возможно неблагоприятное суждение о Князе, потому что первую свою ошибку он делает именно в этом выборе.

Кто только знал мессера Антонио де Венафро как министра Пандольфо Петруччи, князя Сиены, не мог не считать Пандольфо умнейшим человеком, раз у него был такой советник.

Ведь умы бывают трех родов, из коих один понимает все сам, второй усваивает мысли других, третий не понимает ни сам, ни когда ему объясняют другие; первые – это крупнейшие умы, вторые крупные, третьи бесполезные, и, следовательно, Пандольфо необходимо должен был принадлежать если не к первым, то ко вторым. И если человек настолько рассудителен, чтобы распознать добро или зло чьих-нибудь дел и слов, то, хотя бы в нем не было ума острого, он понимает дурные и хорошие поступки министра, хвалит зa одни, взыскивает за другие, а советник не может надеяться его обмануть и ведет себя как следует. Чтобы Князю узнать своего министра, на то есть следующий, всегда безошибочный способ: если ты увидишь, что советник думает больше о себе, чем о тебе, и во всех делах ищет собственной пользы, то человек такого склада никогда не будет хорошим министром, ты не сможешь на него положиться; тот, вчьи руки отдана власть, обязан никогда не думать о себе, а только о Князе, и не смеет даже упоминать при нем о делах, не касающихся государства. С другой стороны, и Князь, чтобы поощрить усердие советника, должен о нем заботиться, оказывать ему почет, сделать его богатым, привязать его к себе, деля с ним и честь, и укоры, дабы советник видел, что без Князя ему не устоять, дабы большие почести не вызывали в нем желания еще больших, большие богатства не побуждали его стремиться быть еще богаче, а тяжесть ропота кругом заставляла бы его бояться перемен. Итак, когда министры и Князья таковы, они могут доверять друг другу, но если дело обстоит иначе, конец всегда бывает печален или для одного, или для другого.

Глава ХХIII

Как избегать льстецов

Не хочу умолчать об одной важной вещи и пропустить ошибку, от которой князьям трудно уберечься, если в них нет исключительной проницательности и если они не умеют хорошо выбирать людей. Я говорю о льстецах, которыми полны дворцы. Ведь люди так восторгаются собственными делами и так себя на этот счет обманывают, что им трудно предохранить себя от этого бедствия, а при желании от него избавиться возникает опасность, что их начнут презирать. Ведь нет средства оградиться от лести, кроме одного: люди должны знать, что они не оскорбляют тебя, говоря правду. Но если всякий может сказать правду в лицо, то пропадет почтение к тебе. Поэтому разумный Князь должен держаться третьего пути, выбирая в своем государстве мудрых людей, и только им он должен предоставить свободу говорить правду, притом только о делах, о которых он спрашивает, и ни о чем ином; спросить же государь должен о каждом деле, выслушать мнение советников, а затем решить самому и по своему усмотрению. Обращаться с этими советниками и с каждым отдельно надо так: пусть считают, что они понравятся Князю тем больше, чем свободнее будут говорить. Помимо них не надо слушать никого, без колебаний проводить принятое решение и твердо стоять на своем. Кто поступает иначе, тот или погибнет от льстецов, или часто меняет свои намерения вследствие разнородных советов: тогда его перестают уважать. Я хочу привести недавний пример. Отец Лука, человек, близкий к Максимилиану[157], теперешнему императору, говорил в беседе о его величестве, что он ни с кем не советовался и нельзя на его решения полагаться. И так происходило от того, что он поступал совершенно обратно сказанному выше. Так как император – человек скрытный, он не сообщает о своих намерениях никому и не слушает мнений, но так как только при выполнении решений мнения эти узнаются и обнаруживаются, приближенные начинают возражать, и он, как человек нетвердый, уступает. Выходит поэтому, что сделанное накануне отменяется на следующий день, никогда не знаешь, чего император хочет или как он собирается поступить, и нельзя на его решения полагаться. Итак, Князь постоянно должен обращаться за советом, но только когда этого хочет он, а не другие. Мало того: он должен отбить у каждого охоту советовать ему в чем бы то ни было, если он сам об этом не просит, сам же должен быть щедрым вопрошателем и терпеливым слушателем правды о спрошенном; наоборот, он должен разгневаться, если увидит, что правду почему-то скрывают. Если некоторые полагают, что какой-нибудь Князь, слывущий разумным, считается таковым не по своей природе, а благодаря хорошим советам, полученным от приближенных, то это несомненно ошибка. Дело в том, что есть следующее общее правило, никогда не допускающее ошибок: Князь, сам по себе не мудрый, не может иметь хороших советников, разве только он целиком доверится одному, который направлял бы его во всем и был бы человеком отменно умным. В таком случае это возможно; однако ненадолго, потому что такой руководитель скоро отнял бы у него власть; если же Князь, не будучи мудрым, спрашивает не одного, а нескольких, он никогда не получит согласных мнений и сам не сумеет привести их в согласие. Каждый советник будет думать о своей выгоде, а Князь не сможет ни исправить их, ни даже понять. Лучших найти не удастся, потому что люди всегда будут с тобой злы, если только необходимость не приведет их к добру. Итак, надо заключить, что хорошие советы, кто бы их ни давал, происходят от благоразумия Князя, а не благоразумие Князя от хороших советов.

Глава ХХIV

Почему князья Италии лишились своих государств

Если благоразумно соблюдать описанные выше правила, то новый Князь становится как бы исконным и власть его сразу делается крепче и обеспеченнее, чем если б он правил с древних времен.

Ведь новый Князь куда больше, чем наследственный, привлекает внимание к своим поступкам, и если в них сказывается его сила, то она действует на людей гораздо больше и привязывает их куда крепче, чем древняя кровь. Ведь события настоящего захватывают людей больше, чем дела минувшие, и когда люди в настоящем находят благо, то радуются этому и не ищут другого; напротив, они будут всячески защищать нового Князя, лишь бы он в остальном был на высоте своего дела. Он будет славен вдвойне за то, что основал новое княжество, возвеличил его, укрепил хорошими законами, сильным войском и достойными примерами. И точно так же покроет себя двойным позором тот, кто, родившись Князем, потерял власть из-за собственного неразумия. Посмотришь на князей, лишившихся в наши дни своих государств в Италии, как король Неаполитанский, герцог Миланский и другие, и откроется прежде всего, что был у них общий порок – именно устройство войска, а причины этого отмечены выше.

Затем выяснится, что некоторым из них народ был враг, а другие, пользуясь народным расположением, не сумели обезопасить себя от знати. Без этих ошибок не лишаются государств, которые жизненно настолько сильны, что могут выставить в поле войска. У Филиппа Македонского – не отца Александра, а у того, кто был побежден Титом Квинкцием[158], – владения были невелики сравнительно с могуществом напавших на него римлян и Греции, но так как это был человек войны, умевший поддержать бодрость в народе и обезопасить себя от знати, то он выдерживал борьбу целый ряд лет, и если потерял в конце концов несколько городов, то все же царство у него осталось. Итак, пусть наши правители, много лет властвовавшие в своих княжествах, обвиняют за утрату их не судьбу, а свою неумелость; в спокойные времена им никогда в голову не приходило, что обстоятельства могут измениться (это общий недостаток людей – в ясную погоду забывать о буре), когда же наступили времена тяжкие, они думали о бегстве, а не о защите, и надеялись, что народы, возмущенные наглостью победителей, призовут их обратно. Этот выход хорош, если нет других, но очень плохо упустить из-за него все прочие средства. Ведь никому не вздумалось бы упасть в надежде, что кто-нибудь тебя поднимет. Так не бывает, а если и бывает, тo в этом нет для тебя безопасности, потому что подобная защита недостойна и от тебя не зависит; хороша, надежна, крепка только та помощь, которая зависит от тебя и от твоей собственной силы.

Глава ХХV

Что значит в человеческих делах судьба и как с ней можно бороться

Мне небезызвестно, что многие держались и держатся мнения, будто дела мира так направляются судьбой и Богом, что люди, сих умом, ничего изменить в этом не могут, а наоборот, совершенно беспомощны. Итак, можно было бы сказать, что не стоит в поте лица над этими делами трудиться, а надо предоставить себя на волю судьбы. Это мнение еще больше утвердилось в наши времена благодаря великим переворотам, совершившимся и совершающимся каждый день у нас на глазах наперекор всякой человеческой предусмотрительности. Иногда, размышляя об этом, я в известной мере склонялся к мнению таких людей. Однако, дабы не была утрачена наша свободная воля, можно, думается мне, считать за правду, что судьба распоряжается половиной наших поступков, но управлять другой половиной или около того она предоставляет нам самим. Я уподобляю судьбу одной их тех разрушительных рек, которые, разъярившись, заливают долины, валят деревья и здания, отрывают глыбы земли с одного места и прибивают к другому. Каждый бежит перед ними, все уступает их натиску, не имея сил ни на какую борьбу. И хотя это так, оно все же не значит, чтобы люди в спокойные времена не могли принимать меры заранее, строя заграждения и плотины, дабы волны при новом подъеме или направлялись по отводу, или напор их не был так безудержен и губителен. То же происходит и с судьбой: она проявляет свое могущество там, где нет силы, которая была бы заранее подготовлена, чтобы ей сопротивляться, и обращает свои удары туда, где, она знает, не возведено плотин и заграждений, чтобы остановить ее. Если вы посмотрите на Италию, страну этих переворотов, давшую им толчок, то увидите, что это равнина без единой насыпи и преграды. Будь она защищена достаточной силой, как Германия, Испания или Франция, наводнение не причинило бы происшедших великих изменений или вовсе бы не случилось. Нахожу, что сказанного довольно, поскольку речь шла о сопротивлении судьбе вообще. Сосредоточиваясь, однако, ближе на частностях, скажу, что мы видим, как сегодня тот или другой Князь процветает, а завтра погибает, причем не изменилась ни природа, ни свойства его. Я уверен, что это вызвано главным образом причинами, о которых подробно говорилось раньше, именно: что Князь, полагающийся целиком на счастье, погибает, как только оно ему изменяет. Утверждаю также, что счастлив тот, кто согласует свой образ действий со свойствами времени, и столь же несчастлив тот, чьи действия с временем в разладе. Ведь мы видим, что люди при обстоятельствах, ведущих к цели, стоящей перед каждым, то есть к славе и богатству, поступают по-разному: один идет с оглядкой, другой стремится вперед, один берет силой, другой хитростью, один терпением, другой совершенно обратным, и каждый может этими разнообразными средствами достигнуть своего. Видим еще, как из двух осторожных людей один осуществляет свой замысел, другой нет, и точно так же двое преуспевают одинаково, идя разными путями, причем один осмотрителен, а другой идет напролом. Бывает это не иначе как от свойств времени, к которым люди применяются или не применяются в поведении своем. Отсюда происходит то, о чем я говорил, именно: что двое людей, поступающих различно, достигают одинакового успеха, а из двух других, действующих одинаково, один приходит к своей цели, а другой нет. От этого же зависит и колебание счастья; ведь если кто-нибудь ведет себя с осторожностью и терпением, а времена и дела складываются так, что его поведение окажется удачным, то он счастлив во всем, но стоит временам и делам измениться, и он погибает, потому что не меняет образа действия. Нет человека настолько благоразумного, чтобы уметь к этому приспособиться: нельзя отступать от склонностей собственной природы, и если человек всегда преуспевал, идя одной дорогой, нельзя ему убедить себя с нее свернуть. Вот почему человек осторожный, когда настанет время идти напролом, не умеет этого сделать и погибает; если бы вместе с временами и делами менялась его природа, то судьба была бы неизменной. Папа Юлий II во всем действовал натиском, и оказалось, что времена и дела настолько подходили к этому его свойству, что исход был всегда счастливый. Посмотрите на его первый поход на Болонью, еще при жизни мессера Джованни Бентивольо[159]. Венецианцы были против, король испанский тоже, с Францией об этом предприятии шли переговоры, и тем не менее папа с обычной своей необузданностью и решительностью сам стал во главе похода. Этот шаг заставил Испанию и венецианцев в замешательстве остановиться: Венецию – из страха, Испанию – из желания вернуть все королевство Неаполитанское; с другой стороны папа переманил на свою сторону короля французского. Видя, что дело начато, и желая заручиться дружбой папы, чтобы унизить венецианцев, король не счел возможным отказать в помощи своих войск, не нанося папе явного оскорбления. Таким образом, Юлий своим стремительным движением осуществил то, что никогда не удалось бы другому папе при всем возможном человеческом благоразумии: ведь если бы он выждал заключения договоров и устройства всех дел, чтобы уехать из Рима, как сделал бы любой другой папа, то никогда не имел бы этого успеха. У короля французского нашлась бы тысяча отговорок, а у других – тысяча угроз. Не хочу останавливаться на прочих его делах, которые все были похожи на описанное и все кончались успешно; краткость жизни папы не дала ему возможности испытать неудачи, так как если бы наступили времена, требующие осторожности, то с ними пришла бы его гибель: никогда не отступил бы он от средств, к которым влекла его природа. Итак, я заключаю, что раз судьба изменчива, а люди в поведении своем упрямы, то они счастливы, пока судьба в согласии с их поведением, и несчастны, когда между ними разлад. Полагаю, однако, что лучше быть смелым, чем осторожным, потому что судьба – женщина, и если хочешь владеть ею, надо ее бить и толкать. Известно, что таким людям она чаще дает победу над собою, чем тем, кто берется за дело холодно. И наконец, как женщина, судьба всегда благоволит к молодым, потому что они не так осмотрительны, более отважны и смелее ею повелевают.

Глава ХХVI

Воззвание об овладении Италией и освобождении ее из рук варваров

Пересматривая все сказанное выше и размышляя наедине с собой, благоприятствуют ли сейчас времена возвышению в Италии нового властителя и есть ли в ней материал, которым мог бы воспользоваться умный и сильный человек, чтобы придать ему форму во славу себе и на благо всему ее населению, я вижу столь многое, способствующее новому Князю, что не знаю, было ли когда-нибудь время, более для этого удачное.

Если, как я говорил, чтобы проявилась мощь Моисея, необходимо было народу израильскому рабство его в Египте, а для познания величия души Кира требовалось, чтобы персы оказались под игом мидян, и если положено было афинянам жить в рассеянии, чтобы раскрылась доблесть Тесея, то и сейчас, чтобы познать силу итальянского духа, должна была Италия опуститься до нынешнего предела, быть больше рабой, чем евреи, больше слугой, чем персы, больше рассеянной, чем афиняне, быть без главы, без государственного закона, разбитой, ограбленной, истерзанной, опустошенной, претерпевшей все виды унижения. Хотя и до сих пор появлялся иной раз как бы луч надежды в образе того или другого человека и можно было думать, что он послан Богом для ее спасения, но затем всегда оказывалось, что судьба отталкивала его в самый разгар подвигов. Так, словно покинутая жизнью, ждет Италия, кто же сможет исцелить ее раны, положить конец разграблению Ломбардии, поборам в Неаполе и Тоскане, излечить давно загноившиеся язвы. Посмотрите, как молит она Бога о ниспослании того, кто бы спас ее от этих жестокостей и дерзости варваров. Посмотрите далее, как она вся готова стать под чье-нибудь знамя, лишь бы нашелся человек, который его поднимет. Не видно, на кого бы Италия в настоящую минуту могла больше надеяться, чем на ваш знаменитый дом; он, счастие и доблесть которого отмечены покровительством Бога и церкви, ныне им же возглавляемой, мог бы взять на себя долю освобождения. Это будет не так трудно, если вы вспомните деяния и жизнь тех, кто был назван уже раньше. Пусть такие люди редки и подобны чудесам, они были все же людьми, и никому обстоятельства так не помогали, как сейчас нам; ведь предприятие их не было ни справедливее этого, ни легче, и Бог не был к ним милостивее, чем к вам. Здесь праведное, великое дело: ибо война справедлива для тех, кому необходима, и оружие священно, когда оно является единственной надеждой. Все готово вполне. Когда велика подготовленность, не может быть больших трудностей, только бы руководился ваш дом действиями тех, кого я поставил образцом. Более того: являются необычайные, беспримерные знамения Божьи: разверзлось море, облако указывало путь, скала источала воду, падала манна дождем – все соединилось во имя величия вашего. Остальное должны сделать вы сами. Бог не хочет совершать все, чтобы не лишать нас свободной воли и частицы славы, выпадающей на нашу долю. Неудивительно, что никто из названных выше итальянских вождей не в силах был исполнить подвиг, которого можно ожидать от вашего прославленного дома, и что после стольких переворотов и войн всегда кажется, что иссякла боевая доблесть Италии. Это происходит оттого, что ее старые учреждения не годились, не было никого, кто сумел бы даровать eй новые. Ничто ведь не приносит человеку, только еще возвышающемуся, столько чести, как созданные им новые законы и новые учреждения. Если такие дела стоят на крепкой основе и в них есть величие, они делают Князя предметом поклонения и восхищения; в Италии же нет недостатка в материале, которому можно придать любую форму. Велика мощь в членах тела, лишь бы хватило ее у вождей. Посмотрите, как на поединках и в схватках между немногими выделяются итальянцы силой, ловкостью, находчивостью в бою. Но стоит им выступить целым войском, и они не выдерживают. Все это происходит от слабости вождей. Кто что-нибудь понимает, того не слушаются, и всякому кажется, что он все может сам, раз до сих пор никто не сумел настолько выделиться собственной силой и счастьем, чтобы перед ним склонились остальные. Отсюда и получилось, что за все это время, в течение всех войн, которые велись за прошедшие двадцать лет, войско, состоявшее целиком из итальянцев, всегда терпело неудачи. Об этом свидетельствуют Таро, затем Алессандрия, Капуя, Генуя, Вайла, Болонья, Местри[160].

Поэтому, если наш знаменитый дом захочет пойти по стопам тех замечательных, освободивших свои земли людей, необходимо, прежде всего, позаботиться о создании собственной боевой силы как истинной основы всякого военного предприятия; нельзя иметь более верных, настоящих, лучших солдат, чем свои. И если каждый хорош в отдельности, то вместе все станут еще лучше, когда увидят, что распоряжается ими свой собственный Князь, что они на его попечении и он их отличает. Heобходимо подготовить эти войска, чтобы можно было со всей силой итальянской доблести защищаться от иноземцев. И хотя швейцарская и испанская пехоты считаются грозными, однако у обеих есть недостатки, так что третья сила могла бы не только им сопротивляться, но даже рассчитывать их одолеть. Ведь испанцы не выдерживают конницы, а швейцарцам надо бояться пехоты, если они встретят в ней то же упорство в бою, какое есть в них самих. Таким образом, на опыте обнаружилось и будет еще показано, что испанцы не могут устоять против французской конницы, а швейцарцы уничтожаются испанской пехотой. Хотя относительно последней не было еще сделано решающего испытания, однако кое-что видно уже из сражения при Равенне, когда испанская пехота встретилась с немецкими отрядами, у которых боевой строй тот же, что у швейцарцев: испанцы благодаря ловкости своего тела пробрались под прикрытием своих маленьких щитов под немецкие копья и безопасно для себя кололи немцев, которые ничего не могли с ними поделать: если бы на испанцев не бросилась конница, они перебили бы всех. Зная, таким образом, недостатки той и другой пехоты, ты можешь образовать новую, которая устоит перед конницей и не побоится пехотинцев. Это будет достигнуто не благодаря роду оружия, а заменой боевого строя. Такие порядки, заведенные впервые, составят славу и величие нового Князя.

Итак, нельзя упустить этот случай, дабы Италия после стольких лет ожидания увидела наконец своего спасителя. Не могу выразить, с какой любовью встретили бы его во всех областях, пострадавших от нашествий чужеземцев, с какой жаждой мести, с какой несокрушимой верой, с каким благоговением, с какими слезами! Какие ворота закрылись бы перед ним, какой народ отказал бы ему в повиновении, как могла бы зависть стать ему поперек дороги, какой итальянец не пошел бы за ним? Каждому из нас нестерпимо тошно от этого варварского господства. Пусть же ваш прославленный дом возьмет на себя этот долг стой силой души и надежды, с которой берутся за правое дело, дабы отечество прославилось под сенью его знамени и исполнились под его водительством слова Петрарки (canz. XVI, 93–96):

Virtù contro al furore

Prenderà l’arme; e fia ’l combatter corto:

Che l’antico valore

Nell’italici cor non è ancor morto[161].

Примечания

1

Кони Ф. История Фридриха Великого. М., 1997. С. 336.

2

Перевод Я. Хорошкевича в нашей редакции.

3

Названия глав в основном такие же, что и в книге Макиавелли «Князь».

4

Имеется в виду Нидерландская революция (1566–1609).

5

Речь идет о событиях начала XVIII в., когда после Войны за испанское наследство Неаполь перешел под власть австрийского императора. Однако в 1735 г. в королевстве Обеих Сицилий (столицей которого был Неаполь) воцарилась испанская ветвь Бурбонов.

6

После Войны за польское наследство (1733–1735) герцогство Лотарингское было передано Станиславу Лещинскому.

7

Александр VI Борджиа и Цезарь Борджиа – см. выше, в материалах к «Князю» Макиавелли. Сфорца – династия миланских герцогов в 1450–1535 гг. Галеаццо Мария был убит миланскими республиканцами в 1476 г., а Людовик (Лодовико) умер во Франции в заключении в начале XVI в. Ланкастеры – младшая ветвь династии Плантагенетов, узурпировавшая власть в Англии в 1399 г. В свою очередь в XV в. они были вынуждены вести длительную гражданскую войну с Йорками, также претендовавшими на английскую корону (так называемая Война Алой и Белой розы). Греческие императоры – имеются в виду византийские императоры.

8

Хлодвиг – король франков (ок. 466–511), заложивший основы франкского могущества. Ловко использовал противоречия между соседями (алеманнами, вестготами, галльско-римской державой Сиагрия), подчинив своей власти огромные территории – от Гаронны до Нижнего Рейна.

9

Речь идет о шведском короле Карле XII, который пытался посадить на польский престол вместо Августа II, курфюрста Саксонского, своего ставленника Станислава Лещинского. Северная война, одной из страниц которой была борьба за польскую корону, закончилась для шведской державы печально.

10

Имеются в виду знаменитые кардиналы Ришелье и Мазарини.

11

Вероятно, Фридрих говорит о войнах галлов с Юлием Цезарем, азатем о событиях XVI в. – религиозных войнах, когда гугеноты приводили во Францию немецкие наемные войска. Генрих IV (Генрих Наваррский) – король Франции в 1589–1610 гг., основатель династии Бурбонов.

12

Фридрих имеет в виду маньчжурский Китай.

13

В Европе в то время имели достаточно смутное представление о размерах России.

14

Имеется в виду Поволжье.

15

Фридрих говорит о городских республиках, некогда очень сильных в Италии.

16

Автор смешивает реальные исторические лица и героев языческих эпосов.

17

Анабаптисты – сторонники так называемого вторичного крещения, религиозное учение времен начала Реформации, отрицавшее церковную иерархию и призывавшее к общности имущества.

18

Ричард Кромвель, сын Оливера, занял после смерти последнего в 1658 г. пост лорда-протектора Англии, но уже в 1659 г. был вынужден уйти в отставку.

19

Возможно, речь идет о событиях, последовавших за взятием Иерусалима Салах-ад-дином в 1187 г.

20

Пипин Короткий (714–768) – франкский король; в 751 г. сверг последнего представителя династии Меровингов и основал династию Каролингов.

21

Речь идет о странствиях израильтян в пустыне.

22

Египетское божество, с которым, по мнению европейцев XVII–XVIII вв., египтяне связывали созидание всяческих благ цивилизации и представлений о нравственности.

23

Добродетель (ит.). У Макиавелли употребляется в значении «доблесть».

24

Ян Собесский (1629–1696) – знаменитый польский полководец, избранный в 1674 г. королем Речи Посполитой. Густав Ваза (1496–1560) – шведский аристократ, вождь антидатского восстания в 1521–1523 гг., после которого был избран королем Швеции. Антонин Пий (86-161) – римский император (с 138 г.); был усыновлен императором Адрианом и назначен наследником престола за свои выдающиеся способности администратора.

25

Франсуа Фенелон (1651–1715) – французский писатель, воспевший в своем произведении «Приключения Телемака» идею просвещенной монархии.

26

То есть наемников, охранявших жизнь папы.

27

Судя по всему, Фридрих черпал сведения из многочисленных произведений, посвященных истории семейства Борджиа, основывавшихся на дневниках Буркарда, церемониймейстера папы Александра VI.

28

Речь идет о бракоразводном процессе Людовика XII и Жанны Французской, дочери Людовика XI, который провел в угоду французскому королю Александр VI.

29

Речь идет об Августе II Сильном (1697–1733), курфюрсте саксонском и короле польском, имевшем достаточно сложный характер, после смерти которого возник вопрос о престолонаследии. Поскольку Польша была выборной монархией, то помимо Августа III на престол претендовал Станислав Лещинский. В результате вспыхнула всеевропейская война. На стороне Августа III выступили Австрия и Россия, на стороне Станислава – Франция. Фридрих II участвовал в этой войне, сопровождая знаменитого австрийского генералиссимуса Евгения Савойского.

30

Многочисленные романы Августа гремели по всей Европе.

31

Смерть Александра VI стала, скорее всего, результатом малярии. Цезарь Борджиа погиб в 1507 г., во время военных действий в Наваррском королевстве.

32

Жак Боссюэ (1627–1704) – французский богослов, писатель, философ истории, проповедовавший идеи провиденциализма. В некоторых своих сочинениях восхвалял идею просвещенной монархии. Джон Флетчер (1579–1625) – английский драматург. Плиний Младший – Гай Плиний Цецилий Секунд (61-114), римский консул, писатель, автор панегирика императору Траяну.

33

Герои популярных новелл.

34

Фридрих здесь пытается показать, что причиной многих действий Карла XII стали примеры, которые он почерпнул из античной истории. Так, упомянутый Квинт Курций – автор знаменитого жизнеописания Александра Македонского, живший во II в. Фридрих намекает на то, что Карл XII, забравшийся в глубь российской территории, решился на сражение под Полтавой, вообразив себя новым Александром.

35

Имеется в виду восстание на Сицилии в 1282 г. против французских баронов, приведенных Карлом Анжуйским, начавшееся по условному сигналу – колокольному звону к вечерне. Во время его были убиты тысячи французов. Фридрих говорит также о событиях Варфоломеевской ночи 24 августа 1572 г., когда католики вырезали в Париже несколько тысяч протестантов, съехавшихся на свадьбу Генриха Наваррского и Маргариты Медичи.

36

Дионисий I (430–367 до н. э.) – тиран Сиракуз с 405 г. до н. э., Тиберий (42 до н. э. – 37 н. э.) – римский император в 14–37 гг. Нерон (37–68) – римский император в 54–64 гг. Людовик XI (1423–1483) – король Франции. Фридрих называет монархов, считавшихся жестокими и бесчеловечными правителями.

37

Речь идет о протекторате Кромвелей, пришедшем на смену королевской власти после казни Карла I.

38

Фридрих говорит об эпохе постоянных армий, наступившей много позже Макиавелли и его современника Людовика XII.

39

Речь идет о Войне за испанское наследство 1701–1714 гг. После пресечения испанской ветви Габсбургов Людовику XIV, который был женат на испанской принцессе, удалось возвести на освободившийся трон своего младшего внука под именем Филипп V (1700–1746). Следствием этой акции была тяжелая Война за испанское наследство между Францией и Испанией и коалицией европейских держав, поддерживавшей претендента из австрийской ветви Габсбургов. В конечном счете, по Утрехтскому миру 1713 года, Филипп V был-таки признан испанским королем.

40

Фридрих язвит по поводу множества мелких германских государей, носивших громкие титулы, но не имевших реальной силы.

41

Речь идет о регенте Людовика XV, сыне младшего брата Людовика XIV, Филиппе Орлеанском.

42

Скорее всего, Фридрих имеет в виду здесь герцога Пармского, короля Неаполитанского с 1734 по 1759 г., будущего короля Испании Карла III.

43

Людовик XII (1462–1515), французский король, был известен не только участием в Итальянских войнах, но и судебной реформой, упорядочением налогообложения, усовершенствованием денежной системы во Франции.

44

В сущности, здесь речь идет не о наемничестве, а о вербовке солдат среди иностранцев и своих же граждан.

45

Возможно, Фридрих говорит о своем отце Фридрихе Вильгельме II, сформировавшем именно таким образом более чем 80-тысячную армию.

46

Евгений Савойский (1663–1736), принц, австрийский полководец, генералиссимус (1697).

47

Джон Черчилл, герцог Мальборо – английский полководец, командовал английской армией во время Войны за испанское наследство.

48

Англия в 1713 г. заключила с Францией Утрехтский мир, выйдя из союза с германским императором. В результате инициатива в войне вновь перешла на сторону французов.

49

То есть Петр I, Август II и Фредерик IV (король Дании).

50

Суть аллегории состояла в том, что доспехи Саула не подошли Давиду по размеру, и он предпочел драться с Голиафом без них.

51

Кардинал де Флери (1653–1743) – государственный министр, фактический глава внешней политики Франции в первые годы царствования Людовика XV.

52

Речь идет о папе Клименте XII (1730–1740).

53

Густав II Адольф (1594–1632) – король Швеции с 1611 г., из династии Ваза, великий полководец. Тюренн Анри де Ла Тур д’Овернь (1611–1675) – виконт, маршал Франции (с 1660 г.), считается образцовым полководцем XVII века.

54

Франциск I (1494–1547) – король с 1515 г. При его правлении начался кризис французского государства.

55

Козимо Медичи (1389–1464) – основатель династии флорентийских правителей.

56

Не вынеся разлуки с Энеем, карфагенская царица Дидона покончила жизнь самоубийством.

57

Иокаста – царица Фив, мать Эдипа, убившего своего отца и ставшего мужем своей матери. Этот сюжет лег в основу трагедии Софокла «Эдип-тиран».

58

Сикст V – папа римский с 1585 по 1590 г. Филипп II Август (1165–1223) – французский король из династии Капетингов, успешно проводивший политику централизации.

59

Карл V Мудрый (1337–1380) – французский король (с 1364 г.), сумевший восстановить государство после поражений от англичан во время первого периода Столетней войны.

60

История, рассказанная Титом Ливием, повествует о том, что Секст Тарквиний, сын царя римлян Тарквиния Гордого, изнасиловал Лукрецию, жену Тарквиния Коллатина, покончившую жизнь самоубийством. Это послужило причиной народного возмущения и изгнания Тарквиния Гордого из Рима.

61

Имеются в виду французские Генеральные Штаты, высший орган сословного представительства, существовавший во Франции с XIV в.

62

Марк Антоний Гордиан Семпрониан Роман Африкан (159–238) – римский император, правивший в 238 г., Марк Антоний Гордиан Семпрониан Роман Африкан (Гордиан II) – сын Гордиана I, правил вместе с отцом.

63

Калигула Гай Цезарь Германик (12–41) – римский император с 37 г., «прославившийся» своим произволом. Тиберий Клавдий Друз Германик (10 до н. э.– 54 н. э.) – император с 41 г., убит Агриппой, своей женой. Сервий Сульпиций Гальба (3 до н. э.– 69 н. э.) – римский император с 68 г., был убит легионерами на римском форуме. Марк Сальвий Оттон (32–69) – римский император в 69 г., правил в течение трех месяцев после гибели Гальбы, покончил жизнь самоубийством. Авл Вителлий (15–69) – римский император (69); одержав победу над Оттоном, был вынужден защищаться от сторонников Веспасиана, растерзан римлянами.

64

Константин Великий (280–337) – римский император с 306 г., разрешивший исповедовать христианство в Римской империи.

65

Феодосий I (346–395) – римский император с 379 г., утвердивший господство ортодоксального христианства.

66

Фридрих перечисляет императоров конца II – начала III в., когда римское государство потрясла серия переворотов.

67

Гай Аврелий Валерий Диоклетиан (239–313) – римский император с 284 по 305 г., реформировавший государство в духе бюрократической монархии (домината). Валентиниан I (321–375) – римский император, правивший с 364 г.

68

Само (ум. 658) – князь, создавший первое государство славян на территории Чехии, Словакии и Моравии.

69

Пяст – легендарный основатель династии польских королей Пястов, живший ок. 960 г.

70

Септимий Север (146–211) – римский император с 193 г.; сумел на время консолидировать римскую державу.

71

Вильгельм III Оранский (1650–1702) – штатгальтер Нидерландов, призван был на английский престол в 1689 г., после государственного переворота, свергнувшего власть династии Стюартов.

72

Яков II (1633–1701) – английский король с 1685 по 1689 г., пытавшийся восстановить в Англии католицизм и абсолютную королевскую власть. Был свергнут во время так называемой «славной революции» 1688–1689 гг.

73

Данаиды – в греческой мифологии 50 дочерей царя Даная, убивших по велению своего отца в брачную ночь своих мужей. В наказание в Аиде они должны были наполнять водой бездонную бочку.

74

Менений Агриппа – человек, примиривший Сенат с римским народом, приведя аналогию о том, что государство подобно телу и каждая часть должна без ропота выполнять свои обязанности.

75

Имеется в виду кампания 1708 г., в ходе Войны за испанское наследство. «Фландрской» она названа потому, что наиболее значительные события во время второй половины этой войны происходили именно во Фландрии.

76

Полководцы, принимавшие участие в Войне за испанское наследство.

77

Речь идет о вмешательстве Фердинанда в войну Франции с Неаполитанским королевством, приведшем к разделу последнего.

78

Имеется в виду Фридрих I (1657–1713), король прусский с 1701 г., участвовавший в Войне за испанское наследство и одновременно присоединившийся к антишведской коалиции.

79

Возможно, речь идет об активной поддержке французским правительством Ост-Индской компании, имевшей место как раз во время написания Фридрихом его трактата.

80

Особенно в эпоху Великого переселения народов и нашествий норманнов.

81

Марк Ульпий Траян (53-117) – римский император с 98 г.

82

Катон Младший (95–46 до н. э.) – противник Цезаря. Тяжело переживал фактическое падение республики. В 46 г. до н. э., после поражения помпеянцев в сражении при Тапсе (Северная Африка), покончил жизнь самоубийством.

83

Речь идет о Кремонском сражении, состоявшемся 1 февраля 1702 г.

84

На самом деле причиной сепаратного мира Франции с Англией стали противоречия между последней и австрийским императором Иосифом, стремившимся после победы над Людовиком присоединить Испанию к своей империи.

85

Имеется в виду римский диктатор Фабий Кунктатор, который во время войны с Ганнибалом умело навязывал противнику тактику постоянного уклонения от решительного сражения.

86

Имеется в виду Бленхеймская кампания 1704 г., в которой франкобаварское войско потерепело сокрушительное поражение от союзной армии имперцев и англичан.

87

Речь идет о союзе герцога Савойского и Людовика XIV в Войне за испанское наследство.

88

Дживелегов А. К. Никколо Макиавелли // Макиавелли. Сочинения. М.; Л., 1934. С. 23.

89

К этому моменту он, правда, уже написал ряд сочинений, ставших позже знаменитыми: «Рассуждения на первую декаду Тита Ливия», «Князь», «История Флоренции», «О военном искусстве».

90

Это произошло после изгнания Пьетро Медичи.

91

Умер Никколо Макиавелли в 1527 г.

92

Здесь и далее слово «Князь» пишется с большой буквы. А. К. Дживелегов считает, что это особое понятие, под которым подразумевается тип правителя, появившийся в Италии в XV–XVI вв., то есть государь, обладающий особой свободой политических решений.

93

Франческо Сфорца (1401–1465) – кондотьер (предводитель наемных отрядов); в 1441 г. женился на Бьянке Висконти, дочери герцога Миланского Филиппо Мариа Висконти. В 1450 г. стал герцогом Миланским.

94

Неаполитанское королевство окончательно завоевано для Испании знаменитым полководцем Гонсальво Кордовским в мае 1503 г.

95

Речь идет об Эрколе д’Эсте, герцоге Феррарском, и о войне Венеции против Феррары, начавшейся в 1482 г. Альфонсо д’Эсте, герцог Феррарский, сын Эрколе, в 1510 г. был объявлен врагом церкви папой Юлием II.

96

Имеется в виду герцог Миланский Лодовико Моро.

97

Антиох III Великий, правивший в державе Селевкидов (224–187 до н. э.).

98

Французский король Карл VIII (1483–1498) предпринял в 1494 г. знаменитый Итальянский поход, который, начавшись успешно, завершился тем, что французы были вынуждены отступить перед Лигой итальянских государств, поддержанных Испанией. Целью похода Людовика XII (1498–1515) в Италию было завоевание Милана, на который французский король претендовал как внук Валентины Висконти, дочери герцога Миланского Джованни Галеаццо. Оборонительный и наступательный союз Франции с Венецией был заключен 9 февраля 1499 г.

99

Имеются в виду Франческо Гонзага (1466–1519) – маркиз Мантуанский, Эрколе I д’Эсте (1471–1505) – герцог Феррарский, Катерина Сфорца, дочь герцога Миланского Галеаццо Мария, – графиня Форли. Сыном ее от последнего брака был знаменитый кондотьер Джованни Медичи, вождь Черных отрядов, полководец, с которым Макиавелли связывал немалые надежды после своего поступления на службу режиму Медичи в 1526 г. Фаэнца – город в провинции Равенна; 25 апреля 1501 г. после продолжительной осады взята Цезарем Борджиа. Пезаро – город в Анконской Марке; принадлежал Джованни Сфорца, первому мужу сестры Цезаря Борджиа – Лукреции; в 1500 г. захвачен Цезарем Борджиа с помощью Франции. Римини – город в Анконской Марке; захвачен в 1500 г. Цезарем Борджиа, изгнавшим местного тирана Пандольфо Малатеста. Камерино – город в Анконской Марке; захвачен в июне 1502 г. Цезарем Борджиа; владетель Камерино Джулио Варано с сыновьями был удавлен. Пьомбино – город в Тоскане; местный владетель Якопо IV д’Аппиано изгнан Цезарем Борджиа, захватившим город 3 сентября 1501 г.

100

Речь идет об Александре VI Борджиа (занимал престол великого понтифика в 1492-1503 гг.). Романью захватил от имени папы римского его сын Цезарь Борджиа.

101

Договор о разделе Неаполя был заключен королями Франции и Испании, Людовиком XII и Фердинандом Католиком, в Гренаде 11 ноября 1500 г.

102

Имеется в виду Федерико Арагонский, король Неаполя (1496–1501).

103

Макиавелли имеет в виду инспирированное папой Юлием II (1503–1513) создание антивенецианской Камбрейской лиги. Вошедший в нее Людовик XII разбил венецианцев в битве при Аньяделло 14 мая 1509 г., однако через пару лет Юлий II объединился с венецианцами и испанцами уже против Франции.

104

Имеется в виду Дарий III, царь Персии (336–330 до н. э.), побежденный Александром Македонским.

105

Пирр – царь Эпира (295–272 до н. э.). Призваный в Италию городом Тарент для помощи против римлян, он одержал ряд побед, затем переправился в Сицилию и объявил себя государем этого острова. Однако направленный против него военный союз Рима и Карфагена не позволил Пирру удержать завоеванное.

106

После победы в Пелопоннесской войне спартанцы установили в Афинах так называемую власть «тридцати тиранов» (404–403 до н. э.). В Фивах откровенно проспартанское правительство было у власти в 382–379 гг. до н. э. Капуя была разрушена в 211 г. до н. э. в наказание за поддержку Ганнибала во время II Пунической войны. Карфаген римляне разрушили после III Пунической войны, в 146 г. до н. э. Нуманция, город в Испании, был взят и разрушен римлянами в 133 г. до н. э.

107

Флоренция приобрела Пизу у миланского герцога Висконти в 1405 г. В 1494 г. в Пизе началось антифлорентийское восстание.

108

Джироламо Савонарола (1452–1498) – один из главных деятелей республиканской государственной реформы 1494 г. Был осужден и сожжен на костре во Флоренции 23 мая 1498 г. Ныне причислен католической церковью к лику святых.

109

Гиерон Сиракузский (306–215 до н. э.), тиран Сиракуз с265 г. дон. э.

110

Орсини и Колонна – соперничавшие друг с другом римские княжеские роды, полностью определявшие политику Рима.

111

События, связанные с этим конфликтом между Цезарем Борджиа и его противниками, Макиавелли изображает в работе «Описание того, как избавился герцог Валентино от Вителлоццо Вителли, Оливеротто да Фермо, синьора Паоло и герцога Гравина Орсини».

112

Рамиро д’Орко – наместник Цезаря Борджиа в Романье. Казнь его, о которой здесь рассказывает Макиавелли, произошла 28 декабря 1502 г.

113

Папа Юлий II был избран 28 октября 1503 г. Чтобы заручиться поддержкой Цезаря Борджиа, Юлий II обещал сохранить права герцога на Романью, однако не сдержал этого обещания.

114

Агафокл (361–289 до н. э.), тиран Сиракуз с 317 г., в юности был мальчиком из дома развлечений. Горшечник Гераклид, в чьей семье он вырос, был его дядей, а не отцом. Знаменитый африканский поход Агафокла, о котором говорит ниже Макиавелли, имел место в 310–306 гг. до н. э.

115

Гамилькар – карфагенский полководец; некоторое время исполнял функции военного губернатора во всех карфагенских владениях на Сицилии (ум. в 309 г. до н. э.).

116

Набид – тиран Спарты (205–192 до н. э.), в 195 г. до н. э. вынужденный столкнуться с коалицией враждебных Спарте держав. Героическая оборона Спарты дала Лакедемону еще несколько лет независимости.

117

Тиберий Семпроний Гракх (162–133 до н. э.) и Гай Семпроний Гракх (154–121 до н. э.) – народные трибуны, инициаторы земельной реформы, были убиты оптиматами – противниками преобразований, которые Гракхи проводили в интересах плебса. Джорджо Скали – вождь восстания пополанов во Флоренции, обезглавленный в 1382 г. И Гракхов, и Скали подозревали в стремлении к тирании.

118

Речь идет о войне Феррары с Венецией в 1482 г.

119

Папа Сикст IV (1471–1484).

120

Имеется в виду папа Лев X – Джованни Медичи, сын Лоренцо Великолепного (1475–1521); был понтификом в 1513–1515 гг.

121

Смысл этой остроты состоит в том, что для завоевания Италии французскому королю нужны были не воины, а только квартирьеры, отмечавшие мелом дома, отведенные для постоя.

122

Эпаминонд, освободитель Фив от власти спратанцев, погиб в сражении при Мантинее в 361 г. до н. э. Филипп Македонский был призван греками для участия в Священной войне против фокейцев в 356 г. до н. э.

123

Муцио Аттендоло Сфорца, знаменитый кондотьер (1369–1424), служивший Неаполитанскому престолу; предал в 1423 г. королеву Джованну II Неаполитанскую, как раз в разгар спора о престолонаследии в Неаполитанском королевстве.

124

Джованни Акуто (1361–1393) – кондотьер. Служил сначала семейству Висконти, а затем – Флоренции.

125

Браччо да Монтоне (1368–1424) – знаменитый кондотьер, создатель одной из школ кондотты. Служил папе и Альфонсу Арагонскому.

126

Карманьола, Франческа Буссоне (1380–1432) – кондотьер; боґльшую часть своей жизни провел на службе Венеции.

127

Бартоломео да Бергамо (1400–1475) – кондотьер; служил Венеции и Висконти, герцогам Миланским.

128

Роберто да Сан-Северино (1418–1487) – кондотьер; служил Франческо Сфорца и Лодовико Моро, герцогам Миланским.

129

Никколо Орсини граф ди Питильяно, командовавший веницианскими войсками в кампании 1509 г. Геройски защищал Падую против императора Максимилиана. Умер в 1511 г.

130

Имеется в виду битва при Аньяделло, 14 мая 1509 г.

131

Кондотьер, служивший у неаполитанских королей. Умер в 1409 г.

132

Папа Юлий II в 1511 г. спровоцировал войну против Франции, напав на союзника Людовика герцога Феррары. 11 апреля 1512 г. французы разбили силы папы и испанцев, однако при этом погиб командующий французской армией Гастон де Фуа.

133

В 1500 г. Людовик XII предоставил Флоренции свои войска для осады Пизы.

134

В 1352 г. вождь турок-османов Сулейман-паша, прибывший в Европу на помощь Иоанну VI Кантакузину, захватил крепость Цимпе на полуострове Галлиполи, с чего и началось турецкое завоевание Балкан.

135

В 271 г. до н. э., в сражении против мамертинцев на р. Киамосор, Гиерон II позволил противнику перебить наемников, сохранив сиракузское ополчение невредимым.

136

Ордонансовые роты были учреждены по указу Карла VII 26 мая 1445 г. и стали ядром постоянной армии во Франции.

137

Филопемен – греческий полководец (253–183 до н. э.), глава Ахейского союза.

138

Ксенофонт – греческий историк (444–353 до н. э.). Макиавелли имеет в виду «Киропедию».

139

Подразумеваются Людовик XII и Фердинанд Католик.

140

Трудные обстоятельства и новизна моего царства заставляют меня предпринимать все это и широко ограждать свои пределы сторожевыми силами (лат.).

141

Публий Корнелий Сципион Африканский Старший – знаменитый римский полководец (235–183 до н. э.), победивший Ганнибала при Заме (202 г. до н. э.).

142

Фабий Максим (275–203 до н. э.) – консул и диктатор Римской республики. Завидуя славе Сципиона Африканского, неоднократно критиковал образ действия того в Испании, в частности – излишнее «братание» с армией.

143

Видимо, речь идет о событиях 191–190 гг. до н. э., когда Сципионы возглавляли римскую армию, воюющую против Антиоха Великого.

144

Речь идет о созыве Генеральных Штатов в 1302 г. Филиппом Красивым.

145

Марк Аврелий Антонин – римский император (161–180), Коммод – Луций Элий Аврелий Коммод, римский император (180–192), Пертинакс – Публий Эльвий Пертинакс, римский император (январь – март 193), Юлиан – Марк Юлиан Север Дидий, римский император, убит преторианцами вскоре после восхождения на престол (193), Север – Луций Септимий Север, римский император (193–211), Антонин – Марк Аврелий Антонин Каракалла, римский император (211–217), Макрин – Марк Опелий Макрин, римский император (217–218), Гелиогабал – Секст Варий Авит Гелиогабал, римский император (218–222), Александр – Марк Аврелий Север Александр, римский император (222–235), Максимин – Гай Юлий Вер Максимин, римский император (235–238).

146

Гай Песциний Нигер – правитель Сирии, убит в 195 г.

147

Альбин – римский военачальник, провозгласивший себя императором, но потерпевший поражение от Септимия Севера (197).

148

Имеется в виду период 1454–1494 гг.

149

Пандольфо Петруччи – правитель Сиены, изгнанный оттуда в 1503 г. Цезарем Борджиа.

150

Никколо Вителли – отец Вителлоццо Вителли, одного из героев сочинения Макиавелли «Описание того, как избавился герцог Валентино от Вителлоццо Вителли, Оливеротто да Фермо, синьора Паоло и герцога Гравина Орсини», правитель Читта ди Кастелло.

151

Джироламо – имеется в виду Джироламо Риарио, правитель Имолы и Форли, погибший в 1488 г.

152

В 1480–1492 гг. Фердинанд Католик (Фердинанд Арагонский) завоевал Гренадский эмират, что стало завершением Реконкисты. Он совершил попытку закрепиться на северном побережье Марокко и в Магрибе, а также очень удачно вмешался в Итальянские войны.

153

Марраны – испанские мавры и евреи, принявшие христианство. При Фердинанде Католике происходили одни из самых жестоких гонений на марранов.

154

Бернабо – имеется в виду Бернабо Висконти, правитель Милана (1354–1358).

155

Речь идет о событиях 192 г. до н. э.

156

Макиавелли имеет в виду первый поход Людовика XII в Италию.

157

Максимилиан – Максимилиан I Габсбург, правитель Священной Римской империи (1493–1519).

158

Филипп V – царь Македонии, воевавший против римлян в 216–205 гг. и в 200–197 гг. до н. э. (так называемые I и II Македонские войны). В 197 г. до н. э. был разбит Титом Квинкцием при Киноскефалах.

159

Речь идет о войне папы Юлия II с Венецией, предпринятой им ради завоевания Романьи. В самом ее начале правитель Болоньи Джованни Бентивольо бежал, и папа вступил в его город 11 ноября 1506 г.

160

Сражение при Таро 6 июля 1495 г. было вызвано неудачной попыткой итальянцев отрезать путь Карлу VIII, отступавшему из Южной Италии. Капуя взята французами 24 июня 1501 г. Генуя была взята германскими ландскнехтами и испанцами 30 мая 1522 г. Болонья была взята Папой Юлием II в ноябре 1506 г. Очевидно, что в данном случае Макиавелли не причисляет папское государство к итальянским и не считает эту войну междуусобной. В 1510 г. при Местри произошло сражение венецианцев с немцами.

161

Букв.:

Доблесть ополчится на неистовство,

И краток будет бой,

Ибо не умерла еще древняя храбрость

В итальянской груди (ит.).

Content

Фридрих Великий
Анти-Макиавелли, или Опыт возражения на Макиавеллиеву науку об образе государственного правления

Юный «Старый Фриц»

Фридрих Великий Анти-Макиавелли, или Опыт возражения на Макиавеллиеву науку об образе государственного правления

Предисловие

Глава I О различных видах правления и каким образом можно стать государем

Глава II О наследственных государствах

Глава III О смешанных державах

Глава IV Каким образом сохранить престол

Глава V О завоеванных государствах

Глава VI О новых государствах, приобретенных храбростью и собственным оружием

Глава VII Как должно управлять завоеванным государством

Глава VIII О тех, которые стали государями посредством злодеяний

Глава IX О гражданских державах

Глава X О силе государств

Глава XI О духовных державах

Глава XII О разнообразном воинстве

Глава XIII О вспомогательном войске

Глава XIV Следует ли государю помышлять только о войне. Отвлечение, связанное с рассуждением об охоте

Глава XV Причина, по которой людей, особенно же государей, либо хвалят, либо ругают

Глава XVI О щедрости и экономии государя

Глава XVII О жестокости и милосердии, и лучше ли быть жестоким, чем любимым государем?

Глава XVIII Как следует государю хранить данное им слово?

Глава XIX Что следует делать, чтобы не быть презренным и ненавидимым

Глава XX О различных вопросах, связанных с политической наукой

Глава XXI Каким образом поступать государю, если он желает, чтобы его почитали

Глава XXII О министрах государей

Глава XXIII Как государю избегать льстецов

Глава XXIV Отчего итальянские государи лишились своих земель?

Глава XXV О влиянии фортуны на дела этого мира и о том, как можно противостоять ему

Глава XXVI О разного рода переговорах и о тех причинах войны, которые можно назвать законными

Приложение

«Князь» Макиавелли: идеал целесообразности

Никколо Макиавелли Князь

Глава I Сколько существует видов княжеств и каким образом они приобретаются

Глава II О княжествах наследственных

Глава III О княжествах смешанных

Глава IV Почему царство Дария, завоеванное Александром, не восстало против наследников Александра после его смерти

Глава V Как надо управлять городами и княжествами, которые до завоевания жили по своим законам

Глава VI О новых княжествах, приобретаемых своим оружием и собственной доблестью

Глава VII О новых княжествах, приобретаемых чужим оружием и милостью судьбы

Глава VIII О тех, кто добывает княжества злодеянием

Глава IX О княжестве гражданском

Глава X Как измерять силы каждого княжества

Глава XI О княжествах церковных

Глава XII О том, сколько бывает видов войск, и о наемных солдатах

Глава ХIII О войсках вспомогательных, смешанных и собственных

Глава XIV Как надлежит князю поставить военное дело

Глава XV О свойствах, за которые хвалят или порицают людей и больше всего князей

Глава XVI О щедрости и бережливости

Глава XVII О жестокости и милосердии и о том, лучше ли быть любимым или внушать страх

Глава XVIII Как князья должны держать свое слово

Глава XIХ Каким образом избежать презрения и ненависти

Глава XX О том, полезны или вредны крепости и многое другое, к чему часто прибегают князья

Глава XXI Как поступать князю, чтобы его почитали

Глава XXII О советниках при князьях

Глава ХХIII Как избегать льстецов

Глава ХХIV Почему князья Италии лишились своих государств

Глава ХХV Что значит в человеческих делах судьба и как с ней можно бороться

Глава ХХVI Воззвание об овладении Италией и освобождении ее из рук варваров

Примечания