Под самой Москвой

ПОД САМОЙ МОСКВОЙ

Повесть

1

— Веревка чья? Моя веревка. Сымай, — сказала Мымра спокойно.

— Общая веревка, — сказала я спокойно.

— Отвязываю, — сказала Мымра спокойно.

— Жадюга, — сказала я спокойно.

А там и всего-то висело что мамино платьице в красную копеечку. Я схватила его и побежала к себе. Платье было совсем мокрое. Мне вдруг стало жалко — на платья, а маму. Почему к ней все придираются?

Вчера в школе Клавка Свинелупова сказала:

— Мне тетя не велела с тобой водиться.

— Ну и пошла к свиньям! — сказала я.

А Клавка так поняла, что я намекаю на ее фамилию: она же хочет, чтоб ее называли «Синелупова»… И закричала:

— Ты грубиянка! И мама твоя грубиянка! В цеху, ровно мужик, командует, тетя сказала!

Тут я очень захотела Клавку двинуть, но удержалась: это уже было. И маму вызывали в школу. И она расстроилась. «Шурик, говорит, зачем же и ты против меня поступаешь? Мотька-табельщик нервы рвет, и ты — туда же». — «Так я же не против, я за тебя заступаюсь». — «Вот заступа нашлась. За тобой, как за каменной стеной!» — сказала мама, но повеселела.

А в обед я отнесла маме кушать. Она выскочила во двор пулей, а за ней Марфуша Зотова. Мама выхватила у меня узелок: «Ешь, Марфуша, вот бери котлету… Вот то, вот се…» А сама, по-моему, даже не видит меня, а видит только Федьку, наладчика станков. И все время про него, про него. Марфуша поддакивает: уж такой он бессовестный, срывает нам план. Бесстыжие его глаза!

Я хотела тоже сказать свое мнение про Федьку: он шел через двор выпивши и ну камнями в Барбоску пулять! Но мама с Марфушей меня не слышали. Шум от станков ужасный: их на обед не выключают. И даже во дворе разговора не слышно.

Марфуша кричит:

— Федьку на собрании пропесочить!

А мама кричит:

— Пускай уберут его от нас! А? Что? Не слышу.

Марфуша:

— На людей через него смотреть совестно. Скажут: хвалилась синица море зажечь. А? Что? Не слышу.

Вот так весь обед и прошел. Я и не спросила маму, правда ли, она в цеху, ровно мужик, командует.

А Мымра чего на маму шипит? За попа. Прошлый год первого мая как раз была пасха. Мы прибирались к Первомаю, а Мымра — к пасхе. И Мымра во дворе хвалилась, что у нее «батюшка» в гостях будет.

Второго мая мы с мамой сидим на крылечке. Мама говорит:

— Давай, Шурик, споем мою любимую.

Это значит, про осенние листья.

Осенние листья шумят и шумят в саду,

Знакомой тропою я рядом с тобой иду.

И счастлив лишь тот,

В ком сердце поет,

С кем рядом любимый идет…[1]

Как раз на этом месте калитка — хлоп! Заходит молодой мужчина с усами и бородкой. Волосы длинные, черная шляпа, плащ-болонья выше колен. Походка молодцеватая.

— Здрасьте! — говорит он и снимает шляпу.

— И вам здрасьте, — отвечает мама.

— Не узнаете, Варвара Ивановна?

— Что-то, извиняюсь, не признаю.

— А я Димитрий Стукалов.

В это время из своей двери выплывает Мымра. В шелковой кофточке — цвет бордо, на голове — перманент маслом из лампадки примазан: у нее в комнате красная лампадка горит, как на светофоре. И к гостю:

— Христос воскресе, батюшка. Пожалте, батюшка, заждались, батюшка! — И чмок его в руку.

Он сразу другим голосом:

— Во имя отца и сына. — И еще кого-то… А сам на маму — зырк! Глаза у него зеленые, веселые.

А мама моя как вскочит на ноги да как закричит:

— Этто вы, значит, и есть батюшка? Я ж думала, что вы какой, извиняюсь, битла: волосы длинные, болонья — выше колен. Ха-ха-ха!

И так она смеялась, полчаса отойти не могла. Вот за это Мымра и вызверилась…

И географичка Юлия Викентьевна тоже вредная. Как-то я прохожу, а она говорит немке Лизавете Петровне:

— Красивая девочка Макарова.

— В мать, — отвечает Лизавета.

— Что ж, дитя любви! — говорит Юлия.

И обе как засмеются!

Я спросила маму: почему это я — «дитя любви»? Мама на меня посмотрела как на дурочку. Ну, думаю, все равно: была не была, выскажусь!

— И еще, говорю, соседки рассказывали, что ты с папой и в загс не ходила.

— Ох, Шурка! Не до загсов нам было. Мы про ник и не думали. Уж очень любили мы друг дружку. Вот и получается, что ты — дитя любви.

— И про меня, мама, не думали?

— И нисколько даже, — мама покрутила головой и глаз скосила. — Это уже когда папки нашего не стало, тут я подумала: будет дите — мальчик ли, девочка, — назову Шуркой, в честь отца.

Мама спохватилась: мол, не то что-то говорит — и давай строгость показывать:

— А ты не мельтеши по двору, поменьше соседок слушай. Ну что они, темные, понимают?

— А ты не темная, мама?

— Нет, дочка. Я неученая, да не темная. Я, Шурка, жизнью высветленная. Вот так. Заруби себе на своем носишке воробьином. — И рукой по столу пристукнула, словно печать поставила.

Я еще спросила:

— Мама, почему это говорят, что тебе «больше всех надо»? А что тебе надо?

Мама стала злая и спрашивает:

— А им ничего не надо?

— Им — нет.

— Ну их в болото, Шурка!

— Кого в болото?

— А вот тех, кому ничего не надо! А сами только свою выгоду блюдут!

И опять же спохватилась:

— Ступай уроки учи. А то снова меня в школу позовут. — И добавила: — Эх, некогда мне тебя воспитывать. Растешь, как трава.

— А как надо меня воспитывать?

— Сама не знаю, — призналась мама.

Главного бухгалтера Осипыча вся фабрика боится.

Говорят, он на счетах даст щелчок, и все пугаются. А мама — нет. Я сама видела, как она сердитого Осипыча взяла под ручку и говорит ему:

— Товарищ главный бухгалтер. Давайте поговорим с вами, как мужчина с мужчиной!

А он ей:

— Как же, Варвара Ивановна, я могу с вами говорить, как с мужчиной, если вы — женщина.

— Хоть я женщина, но разговор у нас будет чисто мужской: про начисления за переработку, — отвечает моя мама и косит глазом. А Федька-наладчик посмотрел и говорит: «Сейчас его Варвара научит, как на свете жить!..»

Я повесила мамино платье в кухне, она его, видно, перед сменой постирала. Я еще спала. Не могла мне сказать, я бы сама ей постирала! Сидя на подоконнике, я все думала и думала… Вдруг вижу: Вася Жуглов с механического. Идет, хромает. Ногу повредил. В аварию попал. Бытовая травма на мотоцикле… В руках аккордеон… Ох, я обрадовалась! Долго Васи не было видно. И за что только мама его гонит? Гонит и гонит. Так прямо и говорит: не ходи к нам! А чего?

Если меня спросить, так Вася всем хорош. Очень красивый. Брюнет. На артиста похож. Из фильма «Вернись в Сорренто» — дети до шестнадцати лет не впускаются. Играет на аккордеоне. И потом — у него мотоцикл. А мама его гонит. «Мама, — говорю, — он же добрый». — «Даже слишком, — говорит мама, — а мужчина должен быть мужчиной». — «Вот как? А женщина? Кем должна быть женщина?»

— Женщина тоже должна быть мужчиной! — говорит мама.

— А мотоцикл? — расстраиваюсь я. — Он приглашал сколько раз кататься.

— Вот еще! — возмущается мама. — Интерес сзади на седле трястись, как собака на заборе.

— А у него коляска есть!

Маме крыть нечем, она промолчала…

— Шурочка, выходи на крыльцо, дочка! — кричит Вася.

Он меня зовет дочкой. А мама ему: «Что она тебе за дочка? У самого молоко на губах не обсохло!»

Вася устроился на крыльце и заиграл: «Синенький скромный платочек». Он всегда этот «Платочек» играет.

Вася играет, а я стою возле него. Крыльцо у нас деревянное, высокое. И дом на пригорке. Да-алеко видно! И город наш отсюда кажется совсем маленьким. И розоватым. Будто раковинка, выброшенная на песчаный берег Голубицы.

Вася играет. А я ему на ухо говорю про раковинку, что лежит на берегу Голубицы.

Вася играет. Теперь какую-то песню старинную. Будто золотую нитку наматывает на белый-белый челночок. Такая музыка легкая и красивая.

И говорит Вася под эту музыку, словно стихи читает:

— А раковинка-то, Шурочка-дочка, не простая. В ней, в середке самой, жемчужина. А жемчужина та — Варвара Ивановна Макарова.

— Мама? — Я очень удивилась.

Вася встряхнул волосами, и аккордеон у него в руках вроде подпрыгнул: такую завел, что на месте не устоять!

Проступают конопушки

Сквозь румянец щечек,

Это, милый, не веснушки —

Золотой песочек…

Выбежала я на середину двора — и давай плясать! Пляшу, и кругом все пляшет — и забор, и березки, а мокрое белье на веревке взвивается… Ух ты! Ух ты-ы! Пошел дождик и тоже вроде пляшет, вбок заходит! Ух ты! Ух ты! Запыхалась я, промокла, прыгнула на крыльцо. И Вася музыку с разбегу оборвал.

— Хорошо пляшешь, Шурочка. Однако до матери тебе далеко. Как до звезды в небе.

И тут из-за угла вылетает пулей она сама! Все она бегом!

Мама увидела Васю, насупилась и помедлила:

— Другого времени зайти не нашли, Василий Игнатьевич? Неприбранная я. Извините. С работы.

— А вы, Варвара Ивановна, и в рабочей своей робе все равно всех красивше!

«Ну, Вася дает! Хочешь стой, хочешь падай. Лихо, Вася! Пять очков в твою пользу!» — сказал бы Юрка Мельников.

Но мама прошла в комнату и так поспешила, что уронила платочек и не заметила.

Вася его поднял. Это рабочий мамин платочек. И я к нему так привыкла, что только сейчас вдруг заметила: а он-то синий-синий!

Я вырвала его из Васиных рук и вбежала в комнату.

Мама стояла перед маленьким зеркальцем, что у нас на тумбочке, и смотрела на себя, словно на кого-то чужого. И действительно, что-то чужое было в ней, даже мне стало страшно.

ОТ АВТОРА

Вот женщина. У нее черные глаза. При светлых волосах это необычно. Это ли придает ей привлекательность? Вряд ли. Тогда что же? Нос у нее крупноват, рот широк, руки грубые. Но вся фигура — маленькая, стремительная. Это ли привлекает к ней? Может быть.

Но вернее всего — нечто общее. Выражение лица, весь облик. Что в них? Доброжелательность? Да, но при этом и некоторая настороженность. И готовность замкнуться. Доброта? Да, и это.

Но и злость. О, да! Она может быть злой, очень злой. Задумчивость? Да! да! И — беспечность? Отчасти. Жизнерадостность? О, да! У этой женщины, над которой заботы вьются густым осиным роем? У которой так мало радостей? Нет мужа, нет покоя. А есть — тяжелая работа. И дочка на ней…

Враки все это. Прислушайтесь: шумят станки. Ровный их шум — как прибой. А что это? Кричат ткачихи, собравшись в пролете цеха. Они всегда так кричат, когда обсуждают «в перекур» свои дела. А это что? Поет Шурка-дочка. И не на ней она вовсе: с ней. Голосочек у Шурки так себе. Далеко ей до матери. Кто это сказал? Вася-механик. Слышите? Пошла наматываться золотая ниточка мелодии на белый челнок…

И все эти звуки заглушили осиное жужжание забот? Нет, сплелись с ним.

Вот женщина. Ей тридцать один. Женщина, живущая одна, не за мужней спиной. Дочь растет без отца. «И сама ее подыму!» — эти слова она говорила часто. Реже — другим: она не из тех, кто ищет утешения. Чаще — себе: она так нуждалась в утешении.

Живет женщина в городке. Золотая нить Голубицы прошивает его посредине и одним концом уходит в зеленый пушок рощицы, а другим обвивается вокруг стен монастыря. А они — серо-белые, зубчатые и дымчатые. Может, от испарений земли под солнцем, а может, от древности.

Если подойти к реке поближе, то она уже не золотая. Она сизо-жемчужная с белыми перышками отраженных облаков. Она на самом деле — Голубица!

А в тумане над городом, словно герб его, синий купол бывшего монастыря и красная труба текстилькомбината.

Живет в городке женщина. Привлекательная, способная, деятельная…

Как сложилась ее судьба? Какой ветер подхватил маленькое, храброе суденышко?

История простая, обычная, человеческая.

* * *

Я люблю ходить на фабрику. Еще когда я была совсем маленькой, бабка Аграфена посылала меня к маме «на смену». Давала мне узелок: в нем печеная картошка — мама очень любит, и кусочек сала. В проходной меня все инвалиды знали — у нас инвалиды на вахте стоят. «Проходи, говорят, Варварина дочка! Вся в мать. Шустра больно».

И так я в проходную ту нырять привыкла!

Я люблю смотреть, как работают ткачихи из маминой бригады. И моя мама. Вот ее рабочее место. Мне нравятся эти слова. Я сижу за партой в школе. Но никто не скажет, что это мое рабочее место. Парта, она и есть парта.

Я когда-то спросила маму, почему мое место за партой не рабочее. Она засмеялась и сказала: «Наверное, потому, что ваша работа — это ученье. Что вы наработаете, то при вас и остается. В головках ваших».

Она потрепала мне волосы и раскосматила меня совсем.

— Ну, мама… — Я хотела с ней серьезно поговорить и все допытывалась: — А ваша работа не остается при вас?

— Вот уж нет. Что мы сработаем, от нас уходит. Сначала недалеко. Во-он… на склад. К кладовщику Прошке Усову. А потом — в магазины, на фабрики одежды. И еще мы сами не знаем куда. И никогда не найдем того, что сделали, разве что случайно.

Рабочее место мамы — десять ткацких станков. Сначала были полуавтоматы. Когда их привезли и установили в цехе, ткачихи говорили, что они — «умные». Я была маленькая еще и подумала, что навезли каких-то роботов. Я не знала, чему тут радоваться, право. Но видя, как они все, мама и ее подруги, чуть не прыгают вокруг этих полуавтоматов, я подумала, что, верно, тут есть причина. И правда, в получку мама пришла довольная и говорит:

— Вот, Шурик, что значит машина. Двадцать семь рублей лишних заработала.

— Так это, — говорю, — машина заработала, а не ты.

— У… чего мелешь! Машина без меня — круглая дура. Мои руки, мое уменье да мое хотенье.

Это любимая мамина присказка.

А потом появились автоматы вместо полуавтоматов.

Ловко работают ткачихи, а особенно мама и Марфуша Зотова. Легкие нити похожи на завесу дождя, светлого, легкого — такой идет летом, при солнце. «Слепой дождь», — называют его. Солнце светит, а он, как слепой, этого не видит. Идет себе да идет.

Завеса из нитей тянется, тянется… И вдруг — обрыв, где-то нитка оборвалась. И ткачиха поскорее скрепляет ее. Только так уж проворно, так быстро, и не уследишь, что же она сделала.

А машины работают дальше, опять идет завеса из нитей, похожих на дождевые струйки. И шум стоит мерный, сильный, словно дождь в лесу. Но если долго остаешься в цехе, то уж не слышишь шума.

Между станков ходит мама в своем рабочем платье, в черном переднике, с синим платочком на волосах.

Ходит она вроде свободно, ни о чем не думает. И словно бы на станки не глядит. Но видит что-то, чего я не вижу. И опять — легкое движение, какое-то особенное, словно птичье. Только очень легкая птичка: клюнула и взвилась! Мама быстрая, но не суетливая. И какая-то важная.

Когда-то я еще маленькая была, я как-то маме сказала:

— Ты в цехе важная. Будто директор в кабинете.

— Я, если хочешь знать, важнее всех директоров. Я продукцию даю. Вот что.

— А что это — продукция?

— Это… это без чего людям нельзя жить.

— А чтобы давать продукцию, чего надо?

— Уменье да хотенье.

Хоть это давно было, но мне запомнилось одно воскресенье. Мама меня разбудила: «Собирайся, пойдем в музей!» Я хотела в лес идти, но догадалась, что мама взялась меня воспитывать. В музей так в музей. Пошли. Я, мама, бабка Аграфена Фетисовна и ее внук Василек. Приходим в музей. Сначала смотрим про прошлое. Там в витрине выставлены лапти. Большие и маленькие — детские. Василек уставился на них:

— А что это?

Я отвечаю:

— Лапти. Знаю, в книжках про них читала. И на картинках видела. Их носили, кто ботинок не имел.

Василек очень удивился:

— А почему ботинок не имел?

— Не на что было купить. В нашей деревне только лавочник сапоги носил. А народ — в лаптях, — объясняет бабка Аграфена.

Василек помолчал, но вижу, не поверил. Он же книжек не читал.

— Как смешно, — говорит мама, — которые дети начитанные, те про лапти знают. А другие — понятия не имеют.

Бабка Аграфена поджала губы:

— А что толку с чтения-то? Чего ему про лапти читать? Не для того бабка мается, чтобы ему про бедность из книжек вычитывать.

Я вижу: мама рассердилась, сейчас как сказанет! Я поскорее говорю:

— Смотрите, смотрите, зуб мамонта!

Мама на зуб не смотрит.

— И ничего ты, Аграфена, не смыслишь. Детям — про все надо.

— И незачем, и незачем, — твердит свое Аграфена. — Им не лаптем щи хлебать. Деточки наши пусть шевровыми ботиночками траву мнут.

Мама начинает косить глазом. Говорит нарочно:

— Смотрите, дети, это лучина. При такой лучине бабка Аграфена у хозяйки в горнице полотно ткала.

Бабушка Аграфена:

— Мне сто лет, што ли? Не при лучине вовсе, а при керосине.

— Невелика разница, — хохочет мама.

— А кто старое помянет, тому глаз вон, — сердится бабка, — что было, того нет. Нечего детям голову забивать. Идите, детки, смотрите вой «Пятилетку в действии».

Василек побежал к «Пятилетке», а мама взяла меня за руку и подвела к витрине. За стеклом сидит восковая женщина, перед ней станок ручной. Она держит не то иглу, не то челнок. А на столе лучина. За спиной той женщины люлька к крюку в потолке привязана. А в горнице ничего нет. Только лавка черная. И оконце тряпкой заткнуто.

— Шурка, ведь это ткачиха, — говорит мама. — Здравствуй, подруга!

Про лучину я слышала очень давно и даже песню знаю: «Догорай, моя лучинушка». Бабушка Аграфена поет. Но никогда я не думала, что это просто щепочка. И вдруг я увидела такую железную штучку, вроде подсвечника, только она не стоит, а острым концом втыкается в доску стола. Значит, стол ничем не покрытый, дощатый…

Бабушка объяснила, что это светец. В светец и вставляется лучина — ну, просто тоненькая щепочка. И я вспомнила, что в той песне дальше идут такие слова: «Догорю с тобой и я…» И мне подумалось: вот почему у бабки Аграфены глаза всегда красные и слезятся. Словно она все время плачет. Хоть она и при керосине… И я вдруг увидела свою маму не в красивом платье, которое она надевает по воскресеньям, — материя джерси, а в холщовой рубахе, как восковая ткачиха. Сидит мама за черным столом, поет тихонько и догорает вместе с лучиной. Так мне жалко ее стало!

Я смотрю на светец, на восковую ткачиху и слышу, как мама, опять вроде развеселившись, говорит:

— Подумай, детям все едино: что зуб мамонта, что лучина, что керосин. Выходит, Груня, мы с тобой такие древние, с мамонтом наравне!

А это вовсе и не зуб был, а бивень!

Аграфена посмотрела кругом: Василька нет. Кричать неудобно; всюду надпись: «Граждане! Соблюдайте тишину!»

Она побежала искать Василька. Смотрим, выходят оба.

— Я, — объявляет Василек, — до конца пятилетки дошел, что теперь?

На обратном пути они опять заспорили.

Мама:

— Ленка-то в коммунистической бригаде. Ей от людей совестно в церковь тащиться…

Аграфена:

— Ох, Варька! Ну какой же коммунизм от Ленки Дроздовой! Смех один!

Я уже знаю: речь пошла про Ленку Дроздову, так скоро не кончится. Аграфена:

— Ленка венчаться согласилась просто с дури. А вот жених, Гришка, тот свой расчет имеет.

Мама:

— Да нет, он Ленку любит.

Аграфена:

— А я что говорю? Только что за любовь без жилплощади? Если они не повенчаются в церкви, им Гришкин отец дом не отпишет.

Мама:

— Что ж, по-твоему, Ленка из-за дома?

Аграфена:

— У… Варька, за дом люди друг дружке голову поотрывают. У нас в слободке еще в ту войну одного купца даже на куски разрезали.

Хотя мама с бабкой Аграфеной поспорили и я все время думала: «Чего они психуют из-за ерунды!» — мне почему-то запомнилось то воскресенье в музее. И мальчик на картине запомнился, худой и в лаптях. В лаптях в школу пришел. Картина называется «Устный счет».

Я хотела поделиться насчет всего с Юркой Мельниковым, но вспомнила, как он мне однажды сказал: «Ты очень много разного воображаешь. Это называется — впечатлительная». Я спросила: «Это плохо?» Юрка сказал: «Мои папа говорит, что тебе будет трудно жить». — «Ну и пусть трудно, — ответила я, — тебе зато будет легко, ты не впечатлительный!» Сама не знаю, чего я на него рассердилась.

Мама очень трудно жила. И сейчас ей трудно. Я знаю. Хотя она сама по себе очень веселая. Отчего, мама, ты приходишь такая сердитая, такая… выжатая? Хриплым голосом с порога кричишь: «Шурка! Давай чаю!» А сама форточку — хлоп! — открываешь и закуриваешь сигарету. Я уже знаю: она и есть ничегошеньки не станет, только заварку ей хорошую положи в заварной чайничек. Выпьет чая крепкого стакана три. Немножко отойдет и начнет рассказывать.

Больше всего про обрывы. Про Ленку Дроздову: «Опять мне свинство устроила: прогуляла!» И еще про кладовщика Прошку. Он делает безобразие. Чего-то там сжигает. Чтобы показатели не портить и чтобы премии давали.

— Мама, а почему ты не пойдешь к директору, не скажешь ему, пусть прикажет прекратить безобразие и свинство?

— Ох, Шурик! Разве приказом все сделаешь? — вздыхает мама. — А Прошка… Он, я тебе скажу, свои дела так проворачивает, не то что директор, двадцать две комиссии, Шурик, ничего не раскопали. Ниче-го-шеньки!

— А откуда же ты, мама, узнала насчет Прошки, про его безобразия?

— Откуда? Да из кафетерия.

— Из кафетерия?

— Ну да, — продолжает мама с досадой, — в кафетерии-то в кофейниках водку подают. Заказывают по культурному: «Дайте нам, будьте столь любезны, кофейничек кофе покрепче». Сейчас — раз! — тащат на подносике кофейник водки и чашечки — в них как раз по сто грамм, А в молочнике пиво. Ну вот Прошка однажды выпил и стал похваляться… А мне передали. Я — к мужчинам, «Чего же молчите, мужики? Давайте вопрос утрясем с начальством». А они отвечают: «Ты коммунистический бригадир, ты и утрясай».

Тогда мастер Максим Леонтьевич усы погладил и говорит: «Я хоть и не из коммунистического труда, но сам лично — коммунист, пойду с тобой утрясать».

И пошли мы к директору. Заходим. Фимка-секретарша сидит в перманенте, в венгерской кофте, в ушах клипсы голубые. Увидела меня: «Варька, говорит, скукота здесь». А я говорю: «Чего тебе не хватает? Работенка у тебя не пыльная: трубку подыми, трубку положи…» Проходим мы к директору. Он ничего мужик. Только очень уж вежливый. Чересчур. «Пожалуйста, войдите. Пожалуйста, сидите. Пожалуйста, курите». А насчет Прошки не верит. «Друзья хорошие, говорит, вы меня знаете: я не какой очковтиратель. И не потатчик ворам. Но только сами подумайте: двадцать две комиссии ревизию наводили, акты составляли».

«Что вы, Пал Иванович, — Максим Леонтьевич спрашивает, — бумаге больше верите, чем дому, который над рекой стоит?»

«Какому дому, какому дому?» — спрашивает директор и начинает ногой трясти: разволновался. «А тому дому, что Прошка себе в два этажа у плотины отгрохал. И спрашивается вопрос: откуда гроши?»

Директор совсем растревожился и сник: «Идите, говорит, друзья, я разберусь. Мы же ему недавно комнату дали. Он же, говорит, холостой, зачем ему дом?»

«Эх, товарищ директор, — говорит Максим Леонтьевич и гладит усы, — затем ему нужен дом, что в нем хорошие жильцы живут и хорошие деньги платят».

«А как же справки-то, документы? Он-то, Прохор Зюкин, как ему комнату получать, документы представлял, что в подвале живет, комнатенку снимает».

«Он и правда в подвале жил. А дом на имя его мамаши записан».

Директор вроде засомневался. Однако говорит:

«Не такой уж город наш огромный и многолюдный. Не Париж. Все друг друга знают. И никогда ни про каких жильцов с плотины слыхом не слыхал».

«И не услышите, — объявляет Леонтьевич, — не услышите, потому что весь дом, как есть, оба этажа занимает товарищ Аникеев. Ваш заведующий отделом снабжения. Со своими родичами».

На этом разговор сразу кончился, потому что директор весь красный стал. Молчал долго, а потом говорит:

«Спасибо вам. Если так… то не пощажу. Верьте мне».

«Мы верим, — говорит Максим Леонтьевич, — только вы нам «спасибо» не говорите. Знали мы про то давно. А пришли только сейчас. Так что и мы… Вот про Варвару не скажу, а мы, старые пентюхи, знали. Только совесть партийная, она все же свое берет». И махнул рукой. И мы вышли из кабинета директора.

А на улице такой дождь, такой дождь! Смотрю: Прошка навстречу нам по лужам шлепает и кричит: «Варвара Ивановна, садитесь вон в пятитонку, в кабину. Я аккурат лоскут на склад отправляю!..»

«Провались ты, говорю, со своим лоскутом. Где запасные рамы? Наряд получил — давай рамы!» И пошла себе. Вымокла насквозь. А пока шла, солнышко пригрело! И высохла… — Мама уже смеется.

— Мама, ведь ты уже в будущем году работаешь, да? — мне хочется поговорить, я и вижу-то ее не каждый день. Ну, с кем мне поговорить?

— Получается так, — отвечает мама.

— Это потому, что ты — быстрая. Я знаю. На восстановление обрыва основной нити полагается двадцать восемь секунд, а ты в одиннадцать делаешь!

— Господи, — удивляется мама, — откуда у тебя слова такие?

— Из вашей газеты-многотиражки, мама.

— Ты уж и туда свой воробьиный нос сунула?

Мама подобрела, раскраснелась, расстегнула кофточку: от чая ее в пот ударило. И чтоб ей удовольствие сделать, я знай шпарю по статье из той газеты:

«Много лет уже Варвара Ивановна Макарова не выпускает ни одного метра ткани с браком. И только ткань первых сортов выходит из-под ее рук… Варвара Ивановна Макарова — передовая работница нашего предприятия, показавшая лучшие образцы труда, давшая ткани…»

Мама, вроде ей все равно, говорит:

— Ну, понесла! Стели постель, Шурик! Прения закончены.

Но мне не хочется спать, и я опять спрашиваю:

— Это все оттого, что ты такая быстрая, да, мама? Оттого ты стала «давшая» и «показавшая».

— Я вижу, Шурка, ты мои секреты выпытываешь, — говорит она, — а секрет один: надо рабочую совесть иметь. Очень просто.

И я вспомнила, что отец Юрки Мельникова сказал про мою маму: «Такие, как Варвара Ивановна, — наши столпы. Столпы общества».

Юрка мне объяснил: такое выражение есть. Мол, на них держится все наше общество.

— Ну, — сказала я. — Весьма возможно, потому что без продукции обществу, конечно, не на чем держаться.

Мама уже совсем отошла и начала разбирать постель. Кладет мой матрасик на тахту, взбивает подушки. Лицо у нее стало спокойное. И вдруг она заявляет:

— Товарищ Шурик! Хочу внести предложение: не поесть ли нам? Правда, вроде на ночь не годится…

Так она всегда: придет, накричит, наговорится, чаю выпьет целый чайник. А успокоится — давай есть! И всегда добавляет, что «на ночь вредно»… Ох, эта мама!

Хоть оно и вредно, мы поужинали: у нас даже окрошка с обеда была. И легли. И тут я ее спросила то, что давно хотела спросить:

— Почему мама Юрки Мельникова называет его «мой ангел», а ты меня никогда так не называешь?

— Потому что Юрка — ангел, а ты черт! — отвечает мама сонным голосом и моментально засыпает.

2

Зимой мы с мамой ходим на лыжах. Мама хорошо бегает на лыжах.

— Ловкая ты, мама! — говорю я.

— Так я же ткачиха, дочка, — смеется она, — ткачихи все ловкие да быстрые. Иначе нельзя.

А как только становится тепло, каждое воскресенье ходим в лес. Идем сначала по «Месту» — это самый наш центр. Народу много, все нас знают. Мама только и успевает: «Драсьте! Драсьте! Драсьте!» Мне это совсем неинтересно: поговорить не дадут. А иной еще и остановится за ручку подержаться да заведет волынку какую-то про плохую свою квартиру, крыша, дескать, у него худая или там еще что…

Квартиру! У нас у самих квартиры нету. Мы только строим ее. Своими руками. И мы с мамой уже наработали половину. Чего только не делали! Кран не подвезли, так мы даже кирпичи таскали. Весело там бывает. Все свои, фабричные. Как возьмутся кого просмеять — спасу нет! Фимка-секретарша тоже строит своими руками.

Только больше не своими, а жениховскими. Сначала привела одного, здоровилу такого, шофера с хлебозавода. «Вот, говорит, мы с ним распишемся и будем здесь жить. Старайся, милый, давай бери носилки глину таскать!» Тот и рад — вкалывает. Следующий раз смотрим — уже совсем другой, продавец из гастронома, но тоже силач. Он даже в команде по боксу. И опять Фима ему: «Старайся, милый, давай раствор вон в бочке!» А Максим Леонтьевич, он видит плохо, да тут еще в запале, подходит к Фимкиному жениху: «Давай, говорит, покурим, у нас с тобой это ладно получается». А тот: «Я сроду некурящий». Максим Леонтьевич погладил усы: «Как же это сроду, вон здесь мы с тобой неделю назад цигарки палили!» Ну смех, еле разобрались!

Где мы сейчас живем, так это просто рабочий барак, поделенный на комнатушки. И нашу комнатушку маме выделили, когда я только родилась. И Мымра еще тогда не жила, и Семенчуки. А те, кто тогда жил, уже все перебрались. Когда ветер задует с Голубицы, так наш дом весь ходуном ходит. Маме однажды давали квартиру, еще без «своих рук». Но тут умерла одна ткачиха, ее очередь за маминой была. А как она умерла, мама приходит домой и говорит: «Шурик, нашу квартиру детям Еремеевны отдали». Я спрашиваю: «А мы как же? Ты бы отбила нам квартиру! Ты же всегда хвалишься: тому комнату отбила, этому премию отбила… А нам что?»

Мама говорит: «Шурик! Вот как хочешь, а я в драку не полезу. Пусть детям Еремеевны дают. А то если им сейчас не дадут, то потом это дело затрется, замнется. Самой-то уж на свете нет, отбивать квартиру некому. А детей пятеро. Вот как хочешь». А я говорю: «Какая ты, мама, смешная. Мне и здесь не кисло!..»

Я тяну маму, скорее бы до лесу добраться. А какой-то дядька ей талдычит да талдычит…

— Что это ом тебе рассказывал? — спрашиваю.

— Да так, в жилетку плакался! — отвечает мама.

— Почему в жилетку? На тебе и жилетки-то нету.

— Выражение такое есть, — объясняет мама, — а квартира у него правда — тьфу! По нынешним временам телятники лучше.

Мама что-то обдумывает.

— Так ты ведь квартиру ему дать не можешь, — говорю я, — чего плакаться тебе в жилетку?

— Ах, дочка! Я же соцбытсектор, — говорит мама.

— Это что ж такое?

— Это… это и есть та жилетка, в которую плачутся, — мама смеется и опять: «Драсьте, драсьте, драсьте!»

Каждый, кто ни подходит, обязательно на меня посмотрит и говорит: «Смотри, как вымахала!» — или что-нибудь еще в этом смысле. Можно подумать, что они меня по крайности год не видели, а, между прочим, я у них на глазах каждый день.

Мы идем по городу. На маме летний костюмчик, бежевый. В мелкую клеточку. На голове газовая косынка, легкая, словно облачко. Может, это и в самом деле облачко на мамин перманент уселось. И, кажется, хочет обратно на небо взлететь. Как спутник. Но мама его двумя приколками накрепко прикрепила. Не улетит.

На ногах у мамы новые красные сандалеты, пятки нет и носочка нет. Мама их называет «шик навылет».

Идем через весь город. Он у нас удивительный. Он недаром под самой Москвой. Все тянется за ней. Если что плохо, то сейчас же у нас в газете начинают писать, что, мол, стыдно! Мы же под самой Москвой! Не медвежий угол! А с другой стороны, у нас такие леса прямо за рекой начинаются и луга заливные, и про нас пишут: «Наш край лесной, озерный, тихий…»

В Москве я была два раза. В первый раз совсем маленькой. И недавно, когда маму на совещание приглашали. Тогда я шума испугалась. А теперь… Теперь улицы заманивали. Так много людей! И тянет идти в этой толпе. На одну минуту только замечаешь, кто рядом идет или навстречу, и тут же забываешь. Как будто плывешь по реке быстро-быстро, берега уходят назад, все время меняясь: ты хочешь запомнить ветлу над водой, избу на пригорке, но все уплывает мимо. «А дальше? А дальше? — думаешь ты. — Что там, за излучиной?»

Может быть, этот высокий пожилой мужчина, вышедший из гастронома, знаменитый ученый, о котором я читала в газете? А та красивая девушка в машине — любимая моя киноактриса? А я ее не узнаю… Вечером мы с мамой остались вдвоем в номере гостиницы на десятом этаже. Москва продолжалась и тут: такой гул там внизу, шелест шин по асфальту, вспышки реклам и запах тревожный. Запах большого города. Что это? Бензин? Папиросный дым? Или миллионы людей надышали?

В городе нашем ходят автобусы, такие же, как в Москве. Кино «Мир» по новой моде выстроено, лестницы все наружу, раньше только пожарные лестницы такие были. Кафе «Юность» разноцветными да такими маленькими стульчиками заставлено, что, например, Марфуша Зотова на таком не помещается. И когда садишься, смотри в оба, а то стульчик сам по паркету отъезжает, один парень даже расшибся. Под бюллетень.

А в то же время в переулке, пожалуйста, древняя-древняя церковка и нищий даже есть. Филька безногий. Целый день он сидит на паперти и кричит на прохожих:

— Эй, пузан! Подплывай, шевели, шевели плавниками! Бросай пятак, с тебя по дешевке. Мадам! Обратите ваше внимание!

Если ему не подают, то он ругается ужас как. Иногда к Фильке подходит Бочаров, председатель артели инвалидов, и начинает уговаривать его, чтоб он был человеком, не срамил наш город, шел бы в артель сапожничать. Филька угрюмо молчит. А вечером он сидит в кафе-закусочной, плачет и рассказывает, как их с Бочаровым на войне «одной очередью прошило».

Мы проходим площадью Коммуны. Она очень большая, три улицы здесь сходятся. Посредине стоит памятник, не одному какому-нибудь человеку, а вообще, для памяти. О жертвах. О тех, кто погиб за Советскую власть. И среди них муж бабушки Аграфены. Бабка вспоминает про мужа редко. Когда выпьет вина с гостями, уже под конец, когда все разойдутся, а остаемся только мы, свои. На столе уж не разбери-поймешь что творится, стопки, как овечки, разбрелись, розочка, которую мама делает из масла, вся смялась, словно увяла, красивая горка винегрета развалилась. Мама собирает грязные тарелки, а бабка Аграфена наливает себе вино и пьет, не закусывая, и вспоминает да вспоминает… Слезы не льются, а словно бы камешками выпадают у нее из глаз. Мама своим платочком утирает ей глаза и приговаривает: «Плачь, Грунюшка, плачь! От слез душе легче!» А мне стоит только зареветь, мама сейчас же: «Не плачь! Перестань! Стыдно!»

Но вот кончается мощеная улица, и уже не видно новых домов. Кругом только деревянные халупы, правда, подновленные мало-мало, а все же видно: старички! Одна набок завалилась, другая в землю ушла, только оконцами чисто вымытыми помаргивает, на солнышке, словно греется напоследок: сносить будут слободку.

Чем дальше по длинной пыльной улице, тем тише: разве только велосипед прошуршит по обочине да за окошком дома радио запоет. Смешно: в одном окне слышно — «Когда умчат тебя составы…» И вон уже сколько мы прошли, а за другим окном тот же голос заканчивает: «Не забывай родной заставы, своих друзей, своих друзей не забывай!»

Какое это слово: «застава»! Сразу представляется лес, да не такой, как у нас — кружевной, веселый, а дремучий, мрачный. Пограничники на конях едут по опушке. У них у всех суровые лица и серые, со стальным блеском глаза. У командира глаза тоже серые, но еще и усталые…

— Мама, а наш папа был пограничником?

Мама словно проснулась, «облачко» слетело с ее головы, и она поймала его на лету.

— Нет, дочка.

— А кем?

— Просто солдатом. Обыкновенным.

Я хочу себе представить своего папу, но при этих словах — обыкновенный солдат — мне видится брат Юрки Мельникова Гоша, приезжавший из армии на побывку. Конечно же, у моего папы не могло быть такой худой индюшечьей шеи, болтающейся в широком вороте гимнастерки, и таких смешных красных ушей, как у Гоши.

А между тем мы доходим до леса. Мама давно уже сняла сандалеты и несет их в руке, связав ремешочки. И я тоже разулась. Под босыми пыльными ногами прохладная и чуть влажная трава — так хорошо!

Мне хочется лечь на нее, смотреть вниз, туда, где живут крошечные зеленые человечки. Они все время перебегают с места на место, копошатся в траве, и только изредка можно рассмотреть зеленый колпачок, и острые малюсенькие глазки блеснут не то хитро, не то злобно.

Но мама не хочет ложиться или посидеть. Она мечется, беспокойно осматривается вокруг, словно ищет чего-то, словно что-то хочет узнать и не узнает. И вдруг бросается на траву навзничь и кричит: «Ох хорошо! Хорошо как, Шурик!»

А слезы так и текут по ее лицу, так и текут. Чего же плакать, мама, если хорошо?

Но я уже знаю: сейчас мама вспоминает, как она здесь гуляла с моим папой.

Все это я хорошо знаю, но каждый раз слушаю, словно впервые. И каждый раз страшно и непонятно: как же это мой папа даже не узнал, что у него есть дочка! Не успел узнать…

Я грызу сладкую зеленую метелочку, нагретую солнцем. Глаза у меня закрыты, и кажется, что мамины слова — тоже теплые и сладкие…

Недалеко от площади, на улице Ломоносова, стоит трехэтажный каменный дом. Мне даже не верится, что еще недавно он был самым большим в городе. Выстроили его для школы. И сейчас там тоже школа, номер три. А во время войны там был госпиталь. А после войны там были казармы. Где солдаты жили. Солдаты проходили ученье, а как начальство уйдет, они и виснут на перекладинах забора, чтобы посмотреть на прохожих. Скучно им было! Мой папа, Александр Степанович Брусков, тоже высматривал прохожих. И высмотрел маму. Мама шла с работы домой. То есть к бабке Аграфене. Она ведь жила у Аграфены с детства. Как мама осиротела, так бабка Аграфена взяла ее к себе. Ну вот, поскольку мама шла с работы, то была вовсе не красиво одета. На ней было простое штапельное платье и жакетка.

Но папа все равно ее заметил и стал ждать, когда она пройдет еще. И мама его заметила. — ведь он был высокий, плечистый, это можно было увидеть и через забор. И долго они так только глазами переговаривались.

У мамы ухажеров было сколько угодно! Она хоть и молоденькая была, а самостоятельная: уже ткачихой работала. Но бабка ее в строгости держала, нипочем ей не давала гулять. А как ей стало семнадцать, бабка рукой махнула: уж гуляй давай! А с кем гулять? Ухажеров нет! Все поуехали. Сначала хоть письма писали: «Скучаю об вас, жду ответа, как соловей лета», «Ваши черные глаза вспоминаю завсегда!»… А потом замолкли. Ну вот мама проходит, значит, мимо казармы. Только теперь уж больше в обратную сторону. В затрапезном виде переулочком с работы пробежит, а приоденется — и к казармам. И чтобы все было как положено, захватывает с собой подружку, — вдвоем они идут мимо забора, пересмеиваются. И однажды не папа мой, нет, — он был стеснительный и вежливый, — а его товарищ, побойчее, говорит: «Давайте, девушки, познакомимся пока что через забор. Но недолго нам тут петухами на заборе крыльями хлопать. В воскресенье нам увольнительную дадут, так что вполне можем погулять. А мы, саперы, люди веселые».

Ну мама и ее подружки стали с солдатами и переговариваться и смеяться, пока не пришел начальник и не прогнал солдат от забора.

А в воскресенье девушки оделись получше. Выходят они, а там уже ждут их. Сейчас мой папа оказался еще выше и плечистее. А товарищ его, Паша, носил усы. Для солидности.

То се, сначала про службу разговор. Небось скукота, говорят девушки. А солдаты отвечают: как когда. И если старшина не сволочной, то жить можно. А потом пошел разговор, конечно, кто какие книжки читал. И папа мой говорит: «Вы, Варюша, мне больше всего вашу тезку напоминаете, которая из «Грозы» Островского. Бедовая такая же и смелая…» А потом еще он любил песни петь, да не во всю глотку, а тихим голосом.

Теплоход в дальний рейс уплывает,

Не уйти от протянутых рук.

У любви берегов не бывает,

У любви не бывает разлук…

А дни идут. Времени-то нету песни петь да стихи читать. Ближе к делу. Александр Степанович обращается к моей маме с такой речью: «Варвара Ивановна, хоть недолгое наше знакомство, но тянуть нету времени. Потому что солдат спит, а служба идет. И свободная вещь, могут нас в другой населенный пункт перебросить. Мы, саперы, народ всюду нужный. Под землей фугаски дремлют. Хочу я свои чувства вам открыть и согласие ваше иметь, чтобы вы были навеки моя единственная любовь и жена. Если, конечно, будем живые-здоровые. Поскольку сапер ошибается только раз».

А когда мама объявила свое согласие, уж так он обрадовался, так обрадовался…

Тут мама умолкает на минутку, улыбается, что-то вспоминая, и рассказывает, как бабка Аграфена им свадьбу спраздновала, какие гости были, что на ком была надето и какие песни пели… А потом, уже быстро-быстро, про то, как провожали папу, — отправили-таки их. В другой населенный пункт.

— А письма он тебе писал, мама?

— Конечно, писал. Каждый день. В стихах даже.

— И ты ему писала?

— И я ему… — мама вздыхает, — сначала на один адрес, потом на другой… А потом похоронка пришла. Подорвался наш папка на мине. Мины в подвале разряжали, вот… — Мама долго молчит.

— Мама, а где же эти письма в стихах? Ты их потеряла?

Мама почему-то сердито отвечает:

— Пропали письма. Как пожар был у бабки Аграфены, так и сгорели.

Этот пожар, я гляжу, сколько бед наделал! Только начнет мама рассказывать: и то у нее было, и это… А спросишь, куда же подевалось? Пожар!

ОТ АВТОРА

И вовсе не так это было, как рассказывает Варвара Ивановна. А скорее так, как обо всем рассказывает бабка Аграфена:

— Варька в девках ничего из себя была. На ночь волосы на бумажки накрутит, они у нее, как у овцы, кольцами… Ухажеров, однако, никаких у нее не было. Слишком много об себе понимала. И с парнями гордо так: то не по ней, это… А им ни к чему. На текстильной фабрике, известно, девок много, парни — наперечет. Ну они и выламываются. А солдат тот чернявый, невидный такой из себя, Варьку как приворожил. То из дому не выгонишь, а тут ночи напролет гуляет. Может, родная была бы дочь, так на ключ заперла бы. А может, и с дочкой не сладила б, если б такая характерная уродилась. «Люблю его, кричит, обожаю, и ничего слышать не хочу…» А солдату что? Месяц-другой так они погуляли — и все! Солдат был таков. И хоть бы словечко ей отписал. Нет, ничего. Сгинул. Побежала она куда-то, узнала адрес, куда солдат угнали. Придет со смены усталая, злая, сейчас карандаш помусолит — и пишет, пишет… А ответа нет. И чего б ей убиваться так, дивлюсь, не война, чай другой найдется. Но недолго дивилась. Родилось дите. Вот и вся недолга. Без отца. Да по нынешним временам это вроде не так уж и зазорно. Название даже есть — мать-одиночка.

Родила, ну и что? А ничего! В старое время девушка через это в реку кидалась или шею в петлю совала, а теперь ничего. Ребенка — в ясли, сама — на смену! Только вдруг приходит письмо. Варька в аккурат дома была, белье в корыте полоскала. Схватила письмо, вся побелела. Вертит в руках, а читать не читает. «Чего-то смутно мне, мать, говорит, — редко она меня так называла, — прочти ты». Я туда-сюда, где очки? Ищу очки, сама думаю: слава богу, может, в том письме отец дитю прибыл. Варька стоит, губы кусает, в лице ни кровинки. И словно уже знает, не читамши, что там, в письме. Ну, одним словом, пишет командир: хоть война давно кончилась, пал Александр Степанович, как солдат на поле брани, спасая мирных людей, чтоб на мине не подорвались. Родных у него не имелось, а нашли при его документах письма гражданки Варвары Макаровой с обратным адресом. Почему, значит, и посылают ей похоронку… Прочла я, и что здесь поднялось! Как она закричит, как грохнется наземь, как запричитает! И в первый раз я от нее услышала тогда такие слова: «Муженек ты мой разъединственный, ка кого же ты меня бросил!» С этой поры ее как подменили. То и не вспомнит про дочку, сунула в ясли — и ладно! А тут вся прямо как струнка тянется к той крохе. И только разговоров: «Шурка моя вот вырастет… Вот ходить начнет, вот в школу пойдет…»

Время бежит. Варька выходилась, гладкая стала, В работе — огонь! Ну, начальство и давай ее толкать на разные такие места повиднее, комиссии там да подкомиссии. А ей на людях легче. Отделилась она от меня. Я вам, говорит, обязанная на всю жизнь. До гроба вас буду, как мать, почитать. Только жить хочу с дочкой вдвоем. Нам так будет лучше. И мне, как вдове с ребенком, комнату дадут. Вдове! Вон оно как. Два месяца погуляла, и пожалуйста — вдова! И правда, хоть осталась она озорная да дерзкая, а все же другая у нее выходка объявилась: вдовья. И замуж не шла. Я думала: отплачет свое — и все. А она мне: «Нет, мать, я — вдова, вдовой и останусь, дочке своей отчима не желаю». И поворот от ворот дала видному самостоятельному мужчине, что по ней, можно сказать, на глазах сох. Я думаю, не будь у нее дочки, так того Александра нескладного она бы и в мыслях не держала…

Что же, не было ни стихов, ни нежных писем? Ни свадьбы? Не было. Только ведь тогда была Варька совсем другая женщина, чем нынешняя Варвара Ивановна. И эта, нынешняя, уже не могла не украсить того, что так просто и бездумно принимала прежняя Варька. Так часто и упорно прибавляла Варвара Ивановна все новые детали к простенькой и короткой своей любовной истории, что и сама уверилась в том, что именно так все и было, как она описывала своей дочке. И, отдаляясь, прошлое все больше украшалось в меру тех новых требований, которые предъявляла Варвара Ивановна к жизни, к себе, к людям.

Теперь, когда столько лет легло между теми прогулками в лесу и сегодняшним днем, казалось, что и стихи были, и нежные слова, что был Шура нежен и стеснителен, и даже ростом и статью хорош…

А может быть, все было бы: и стихи, и нежные письма, и свадьба? Если бы не война. Не ее громкое эхо в неведомом подвале, где дремали мины.

3

Я очень люблю засыпать. В нашей комнате горит только одна настольная лампа. Чтобы свет мне в глаза не падал, мама ставит перед ней толстую книгу «Модернизация оборудования текстильных фабрик».

Я как гляну на «Модернизацию», так сразу начинаю зевать. И глаза слипаются. Поворачиваюсь лицом к стенке, отворачиваю угол подушки, а он прохладный и тянет в сон… Теперь надо думать о чем-нибудь круглом и мягком. О шапочке с начесом — мне бабка Аграфена вяжет. Или о белке в клетке у Юрки Мельникова.

Потом все начинает путаться: шапочка прыгает в клетке, а белка — в руках Аграфены.

Но это еще не сон, а только дрема, его вестница, — она впереди сна колобочком катится и шепчет, присвистывает: «Сон идет», «Сам царь С-сон идет!» Так мне мама говорила, когда я маленькой была.

В этот вечер мама долго сидела за столом и писала в тетрадке. Готовила свои уроки. У них в вечерней школе тоже задают будь здоров!

В квартире тихо: кто в ночную смену — еще спит, кто в дневную — уже спит. Только вверху у Семенчуков поют в телевизоре тихо и неразборчиво. Да в кухне вода из крана капает. Его нарочно не завертывают, чтобы кот Касьян мог напиться. Он всегда ночью воду пьет. С чего бы? Верно оттого, что рыбу ест. Около Саньки-рыболова отирается, тот его рыбой кормит. Мне чудится сквозь сон, что кот Касьян, большой и белый, стоит на задних лапах в раковине и лижет розовым язычком медный краник. Мне хочется засмеяться, да сон не пускает. У него тоже белые и мягкие лапы, он закрывает ими мой рот. И глаза. Я уже сплю.

Стучат в дверь. По это где-то далеко. На том берегу, за белым сугробом сна. Меня это не касается. Меня ничего не касается. Я сплю.

И, еще не проснувшись, слышу голоса: один — мамин, другой — незнакомой женщины. Говорит больше та, торопливо и жалобно. Мама только повторяет время от времени: «Тише, Шурку не разбуди!»

Я не могу понять, о чем говорит эта женщина. Все слышу, а слова разобрать невозможно. Вот как небольшой дождь идет: бормочет, бормочет, что — неизвестно. А видеть никого не вижу: все еще лежу к стенке лицом, и поворачиваться мне не хочется.

И вдруг по-настоящему просыпаюсь, просыпаюсь от выкрика. Женщина кричит: «Бессовестная!» На маму? Не может быть, чтоб на маму. Никто никогда не называл ее бессовестной, никто никогда на нее не кричал.

Я вся похолодела. И боюсь повернуться. Что же мама? Мне показалось: долго-долго она — ни звука. А когда заговорила, я даже не узнала ее голос, будто кто-то ей горло сжал, и она с силой такой выдохнула: «Уйди, Татьяна, и чтоб я тебя не видела больше!»

«Татьяна?» Кто это? И я перевернулась на другой бок.

В комнате полутемно: «Модернизация» все еще загораживает лампу. У самой двери стоит мама и руку держит на ручке, словно хочет поскорее открыть и выпроводить гостью. А та стоит прочно и даже не собирается. И я вспоминаю, что это жена снабженца Аникеева, большая такая тетка, у них еще двое пацанов в нашей школе учатся. Моя мама против нее как мышка.

Аникеева начинает снова, только не жалобно-торопливо, как мне раньше слышалось, а с угрозой:

— Что ж мне делать теперь? В Голубицу кидаться? С детьми вместе? Этого хочешь? — Голос у нее резкий, противный, как у Клавкиной тетки, продавщицы в керосиновой лавке.

Мама отвечает сквозь зубы:

— Иди работать, ты же ткачиха.

Аникеева как завизжит! Словно ее за волосы рванули.

— У меня муж живой. Я при нем живу! На что мне работа? Это тебе, бесстыжей, безмужней…

Тут мама вытолкала ее за дверь, захлопнула и крючок набросила.

Прислонилась спиной к двери, молчит.

— Мама, что ты? Что с тобой? — Я соскочила с тахты, подбежала к ней. — Чего это ока, мама? Что ты ей сделала?

— Спи, дочка, спи. Ничего я ей не сделала. Глупая баба, вот и все. Не стой босиком, пол холодный.

— Мама, я с тобой лягу, ладно? — попросилась я, так мне стало чего-то страшно.

— Залезай, трусишка! — Мама подняла свое одеяло, и я нырнула в теплую темную норку. И тотчас уснула.

А когда проснулась, никого в комнате не было. На столе, как всегда, стоял мой завтрак: каша, масло и молоко. Занавеска в окне надулась парусом, и на столе клеенка была теплая от солнца. И мне показалось, что страшная ночная гостья мне приснилась.

О том, что Аникеева посадили в тюрьму, я узнала в школе. От Клавки Свинелуповой. Клавка всегда все первая узнает: у нее тетка — сплетница. Еще посадили Прошку Усова, но им никто не интересовался. А разговору было только об Аникееве, потому что его жена, как Клавка сказала, «все пороги пообивала». «И очень даже высокие!» — со значением добавила Клавка.

Она подлетела ко мне на перемене и нарочно громко спросила:

— А тебе, Шурка, Петра Петровича нисколько не жалко? Всем жалко, а тебе — нет.

Я и забыла, кто это такой Петр Петрович, и смотрю на нее, как баран на новые ворота.

Вижу, что здесь подвох какой-то, а какой — не пойму. И хочу пройти мимо. Клавка передо мной прыгает, пройти не дает и вдруг выпаливает:

— Как же тебе его жалеть, если твоя мама его за решетку засадила. Обе вы с ней бессовестные!

Повернулась на каблуке и отбежала к своим подружкам, те тут же стоят и на меня вылупились.

Потом они зашептались, зашипели и пошли со двора в класс.

«Так… Сон имеет продолжение», — подумала я. Мне стало как-то смутно и тяжело. Но я еще не знала, что из этого всего выйдет.

На немецком Лизавета меня вызывает. И ведь учила я урок. Сама не знаю, что на меня нашло: стою, путаюсь, все слова из головы повыскакивали. Только это было сначала, и я сразу вспомнила и хочу отвечать. Ну, думаю, Лизавета, она же вредная, почуяла слабину и пойдет теперь меня гонять. Давай-давай, думаю, я уже «в хорошей форме», как Юрка говорит.

И вдруг — нет… Она, вроде что-то вспомнив, говорит:

— Ты, Макарова, сегодня не в настроении, я понимаю. Отметку тебе не выставляю, иди на место.

Иду на свое место и дивлюсь: что это Лизавета такая добрая сегодня — на нее не похоже! И опять чувствую подвох. Спиной просто чувствую. Иду на свое место, а в спину мне Лизавета смотрит и вроде меня колет своими черными глазками. На перемене я подошла к Инке Лазаревой, еще рта не раскрыла, она сразу: «Ой, меня Левка Веткин у забора ждет!» — и отошла. Позвала Соню Дегтеву, всегда мы с ней в перемену гуляем. Соня вроде не слышит. И тут передо мной Юрка Мельников…

Как я обрадовалась! С Юркой у меня договор такой: всю правду друг другу говорить. Прямо в глаза.

— Пойдем домой вместе, — говорит Юрка, — а сейчас я с ребятами обещал мяч погонять.

Не знаю, правда ли он обещал. Но ведь он поклялся говорить все прямо в глаза. Значит, правда. Идем мы с ним домой. Идем, молчим. И мне вдруг становится как-то неудобно с Юркой. Как будто я иду с незнакомым совсем, чужим мальчиком. Нет, не то… Даже с незнакомым мальчиком у нас нашлось бы о чем поговорить. Но ведь, бывало, и раньше мы шли с Юркой молча по этому переулку. Но сейчас мне почему-то стало неприятно смотреть на знакомый Юркин чуть горбатый нос и выдающийся вперед подбородок.

Чтоб положить конец этому, я громко сказала:

— Как, долго в молчанку играть будем?

— Ну, какая ты… — поморщился Юрка.

Но меня уже занесло.

— Какая есть. Не нравится, можешь со мной не водиться.

Юрка остановился и посмотрел мне прямо в лицо своими большими голубыми глазами. И они у него были такие грустные… Я не хотела расплакаться, нет, ни за что! И потому опять закричала:

— Ну, какая? Какая? Говори!

Глаза у Юрки потемнели, губы сжались, и подбородок еще больше выдался вперед.

— Грубая ты — вот что!

Я совсем растерялась. Я? Я — грубая? Кто же тебе, Юрка, такой друг, как я? Хотя я и не умею, как Клавка Свинелупова, заглядывать в лицо и говорить жиденьким, керосиновым голосом: «Юрочка, ты так хорошо выступал на сборе, я просто заслушалась». И приглашать тебя «на чай с пирожным», как Инка Лазарева, я тоже не приглашала. А если ты приходил ко мне, я была очень рада. И мы сидели в кухне и пили чай с чем придется. И твою тайну, Юрка, я никогда никому, ни словом…

Но все это я не высказала, а только подумала в одну минуту, пока какие-то тетки с кошелками, громко переговариваясь, проходили мимо нас. Вот они прошли, а мы все стоим в знакомом переулке и смотрим друг на друга незнакомыми глазами.

Весь этот день как-то сразу пробежал передо мной: Клавкины дурацкие выходки, подначка Лизки-немки… Все должно было объясниться сейчас. На кого же мне надеяться, как не на Юрку. И вот… грубая!

Ну и пусть! Пусть он думает обо мне как хочет. Я не нуждаюсь в нем. Знать ничего не хочу!

Ничего не говорю. Ни слова. Просто ухожу прочь от Юрки, как будто он — дерево, оставшееся стоять на дороге. А я ухожу. И даже не жду, что он меня окликнет. Разве ждут оклика от дерева, стоящего на дороге?

Иду, а сама все вспоминаю про Юрку. Когда мы с ним поссорились? Зимой это было. Ходили на лыжах и с трамплина прыгали. Я прыгнула шесть раз и только два раза упала. А Юрка все шесть раз падал. И так он на меня расшипелся, словно я виновата, что лучше его прыгаю. Я говорю:

— Как же ты, Юрка, хочешь по правде жить с такой черной завистью? Давай тренируйся лучше!

Он на меня зло посмотрел и говорит:

— Нисколечко я не завидую. А только тебе эти тренировки нужны как рыбке зонтик, а для меня они, может, все… все!

И чуть не заплакал.

— Почему же это? — спрашиваю.

Действительно, Юрка из кожи лезет, чтобы первым быть и по прыжкам, и по бегу.

— Это тебя не касается! — Он прыгает в седьмой раз. Удачно. — Ну вот видишь, — смеется, — это я со злости. Злость иногда тоже помогает. Только я сам на себя злился, а вовсе не на тебя. Мне это непростительно: плохо прыгать.

— Почему именно тебе? А мне можно, значит, плохо прыгать?

— Тебе? Тебе можно и вовсе не прыгать.

— Почему это?

— Потому что тебе это — так, а мне — для дела.

И вдруг я догадалась. В одну минуту!

— Юрка! Ты полетишь в космос?

— Да, — говорит он, — только ты — никому. Это тайна. А как ты узнала?

— Я увидела по твоему лицу. Но все-таки я лучше тебя прыгаю.

Тут мы и поссорились. Я никому не могла сказать, почему мы поссорились, даже маме. Только спросила ее вечером, перед сном:

— Как ты думаешь, я могла бы полететь в космос?

— Ты что, собираешься? — спросила мама довольно спокойно.

— Собираюсь.

Мама молчала.

— Мама, а ты меня пустишь?

— Куда? — спрашивает она сонным голосом.

— Да в космос.

— А ты меня не спросишь, вот в чем дело-то. Но поскольку это еще не завтра будет, то давай спать.

А потом мы с Юркой помирились.

Все это я вспоминаю и медленно-медленно иду домой.

Но день еще не кончился.

Да, он еще не кончился, хотя и подходил к концу.

Тени от куста сирени у наших ворот стали длиннее и прохладнее. От Голубицы чуть-чуть потянуло сыростью, так бывает, когда в жаркий день открывают дверцу погреба. Вдруг стало слышно, как пахнет трава, такой запах, чуть горьковатый. И хотя сирень давно отцвела, запах ее тоже остался в воздухе. А может быть, он пришел издалека, где сирень еще цветет.

От всего этого стало мне очень хорошо.

И вдруг на меня упала черная тень. На скамейке у нашего крыльца сидел поп. Поп Митька. Только уж это имя сейчас ему бы не пристало. Вид у него был не только торжественный, но даже угрожающий. Черная ряса лоснилась, как крыло ворона. Широкие рукава черными крыльями вздымались, когда поп подымал руки. Как будто бы хотел взлететь на небеса. Длинные волосы теперь не были забраны назад, а свободно текли по плечам. И поэтому сейчас он уже не напоминал битла, а даже немного был похож на Демона. «Печальный демон, дух изгнанья…» Только печальным он не был. Скорее злым и что-то затаившим. Рядом с попом — глазам не верю! — сидит моя мама. Тоже, видно, злая, косит глазом на гостя.

Я поздоровалась.

Митька улыбнулся кисло и ответил ржавым голосом: «Здравствуй, дитя!» «Дитя» — слыхали? А мама… Мама обняла меня за плечи и прижала к себе, как будто мне грозила какая-то опасность. Поп посмотрел на меня скучным глазом, так смотрит вдаль селедка, лежа на блюде, промямлил:

— Вот т-так.

— Чего же? Вы давайте дальше. Пусть и она послушает, — с вызовом сказала мама.

Голос у попа был ровный и красивый, но холодный, тускловатый, словно лампочка, горящая вполнакала.

Мне просто невтерпеж было узнать, чего попу от нас надо. Только, честное слово, я чувствовала, что здесь, на крыльце, вьется кончик той ниточки, что тянется с ночи и через весь сегодняшний день. Не знаю почему, но я в этом была уверена.

Уже наступили сумерки. С нашего высокого крыльца видно было, как туман заклубился на луговине у самой Голубицы. А над ним широкой полосой стоял багровый закат, тревожный, как пожар. И виделось — в этом зареве кто-то мечется, люди и кони, как бывает на пожарах.

— Вы, Варвара Ивановна, людей не любите. И не жалеете. Это ведь одни слова, что человек человеку друг. А на деле слопать готовы ближнего своего. Истинно, истинно говорю вам.

Слово «слопать» как-то не подходило к этому «истинно говорю вам». Мне казалось, что маму это должно рассмешить, но она осталась серьезной, и рука ее на моем плече была тяжелой.

— Кого же это я слопала? Может, понятнее скажете, Дмитрий…

— Отец Димитрий, — тихо подсказал поп.

— Дмитрий Фомич, — упрямо выговорила мама.

— И скажу. Через вас остались сиротами дети Аникеева и супруга — в слезах…

Мама перебила:

— Что же, прикажете смотреть на ворюг да помалкивать? Так вы учите у себя в церкви?

— Церковь против воровства и всякой скверны, но даже преступивший закон милосердия достоин, — ответил поп.

— Ах, вы с законом в согласии! В чем же меня упрекаете, Дмитрий Фомич?

— В бездушии, Варвара Ивановна, — резко ответил поп.

— Ну, хватит разговоров! Мне дочь кормить надо. — Мама стукнула кулаком по скамейке, словно печать поставила. — Если желаете, говорите, зачем пожаловали. Нет — прощайте!

Увидя такой поворот, поп заговорил без дураков:

— Не от себя пришел, от людей, Варвара Ивановна. Если вы слово скажете, вас послушают. Аникеева на поруки взять фабричным всем коллективом — об этом прихожане мои просят. Аникеев — человек верующий. Немыслимо, чтобы он погряз в преступлениях.

Мама усмехнулась:

— Вон оно что! Ну, за всех не берусь говорить, а я так думаю: ни к чему! В чем мы ручаться-то должны? Что он больше взяток не возьмет? Да дьявол его знает!.. А что же вы за Прошку Усова не заступаетесь? Это почему же?

Поп молчал. Мама наступала:

— Прошка Усов-то, что ж, милосердия не достоин? Или как?

Дмитрий сухо ответил:

— Не об виновном, об детях его пекусь.

— Кроме вас, есть кому побеспокоиться.

Тут я вспомнила, что мама — соцбытсектор.

— И не о чем нам больше говорить! — мама поднялась со скамейки.

Поп тоже встал. Весь он как-то изменился. В глазах зажглось что-то шалое и злое. Он выкрикнул прямо по-мальчишески:

— Пожалеете, Варвара Ивановна! Вам с людьми ведь жить. Не на необитаемом острове!

Тут на маму накатило:

— Что? Меня пугать? Брысь отсюда, черная душа!

Поп молча пошел со двора молодой спортивной походкой. Но у ворот он опять переменился, чуть согнул спину, опустил плечи и пошел дальше медленно и степенно.

Мама зло рассмеялась и вошла в дом. А я за ней, в голове у меня тысячи мыслей свивались и развевались, как флаги на площади. Все были против нас с мамой. Все, даже Юрка. Все жалели Аникеева, его жену и детей и ненавидели мою маму. Мама размотала это дело, она и виновата в несчастье Аникеевых. А что же было делать? Ждать, пока кто-то другой поймает за руку ворюгу Аникеева? Да, для нас это было бы лучше. Если бы кто-нибудь другой. Маме никто не грозил бы. И ко мне не поворачивались бы спиной девочки. Но я не могла показать маме даже кончик своей мысли…

Мама собрала на стол, но мне есть не хотелось. От всех этих дум. И еще тяжелее было оттого, что я ни слова маме не сказала про сегодняшнее, просто не могла — она и так расстроилась.

В тот вечер я легла в постель очень рано и сразу уснула, как в колодец провалилась. Проснулась я, как мне показалось, среди ночи, но в это время как-раз диктор говорил: «Московское время — двадцать один час тридцать минут. Передаем музыку народов СССР».

Однако меня разбудил не голос диктора. Что-то другое меня подняло из очень глубокого сна. Я словно из колодца вылезла на свет. И вылезла с мыслью о Юрке. Почему именно о нем? И сейчас же поняла почему. В окно бросали мелкие камешки: раз-раз и еще раз. И мне стало ясно, что это уже давно он так стоит под окном и бросает камешки.

Мамы в комнате не было.

Я высунулась в окно. Оно выходит на улицу. И довольно высоко, не так как во дворе; наш дом на косогоре выстроен. На пустынной улице стоял Юрка, задрав голову, в руках у него был довольно-таки крупный камешек — пожалуй, если б он в раму попал, весь дом бы переполошился. А в стекло — и говорить нечего — вдрызг! И я поскорее отозвалась:

— Чего тебе, Юрка?

— Выходи! — сказал он.

И я поняла, что случилось что-то важное. И хотя мне хотелось спать, я быстренько оделась, сунула ключ от комнаты под коврик в коридоре и вышла.

Оказалось, что светит луна. Полная луна неподвижно стояла над городом, и очень ясно были видны все ее моря, которые так красиво назвали.

Юрка вел себя таинственно: ничего не сказал, повернулся и сделал мне знак, чтобы я шла за ним. Мы вышли к спуску на реку. Спуск вел мимо лесопилки, и от штабелей досок сразу пахнуло дневным теплом, словно оно спало здесь и, разбуженное нашими шагами, обволокло нас.

Но на берегу было прохладно. Лягушки ясно выговаривали свое: «Мавра, Мавра, и ты такова». От луны Голубица была как будто одета в серебряную кольчугу, мелкие кольца ее переливались и, кажется, даже звенели.

Мы сели на сырой, черный от теней песок, и Юрка сказал:

— Против твоей мамы все, даже мой папа. Но я — нет. Я с вами. — Он огляделся по сторонам и зашептал: — Завтра после работы к папе приедет Павел Нилыч с комбината. Наверняка они будут говорить про эти дела насчет Аникеева. И про твою маму. Приходи, мы отодвинем немножко шкаф и все услышим.

— Ой, Юрка, нехорошо подслушивать, — сказала я неуверенно, потому что мне ужасно хотелось все услышать, и действительно в Юркиной комнате стоит шкаф у стенки, и действительно чуточку только отодвинуть…

— При чем тут «подслушивать»? Это все равно что мы в разведке, — сказал Юрка. — И нам надо во что бы то ни стало разведать планы противника.

— Тогда действительно, — согласилась я.

В общем, назавтра мы так и сделали. Было все хорошо слышно, даже как Юркин папа разливал водку и как Нилыч, который любит подрубать и потому такой толстый, хрустел огурчиками.

Юркин папа:

— Что же все-таки выясняется с этим делом?

Нилыч:

— Неприглядная картина. Аникеев брал деньги с поставщиков. А посредником — Усов.

Юркин папа:

— Усов, конечно, пешка, а Аникеев — нет! Это туз.

Нилыч:

— Директор у нас шляпа, мы же давно давали сигналы, а он на них чихал. Дальше что получается? Усова народ терпеть не может. Другое — Аникеев. Он человек тихий, с людьми ладил, и вот теперь чувствуется: где-то пружинит. И слушок пошел: мол, Усов оговаривает Аникеева, тот ни при чем. А на деле — вся сила как раз в Аникееве, он-то и Усова втянул.

Юрин папа:

— В этом и сомнения нет.

Нилыч:

— Теперь, значит, так: вскрылось все дело благодаря Макаровой. Бабы в слободке подняли хай: на поруки бы Аникеева. И на Макарову всех собак вешают…

Юрин папа:

— Еще бы.

Нилыч:

— Да… Женщина она правильная, спуску никому не дает, за словом в карман не лезет. Мы в парткоме ее поддерживаем, но сам знаешь как бывает… Слушок, что Аникеев, дескать, невиновен, пущен и гуляет себе. Словно дым. Войдет в один дом, войдет в другой. Не поймаешь.

Юрин папа:

— Надо процесс сделать в клубе. Показательный. А про Макарову я тебе скажу: она самоуверенна слишком. С бонапартистскими замашками.

Тут я забыла, что надо сидеть тихо, и прыснула: представила себе маму Бонапартом: «На  н е й  треугольная шляпа и серый походный сюртук…»

Слышу, Нилыч защищает маму: «У нее требовательность к людям имеется и к себе, бескомпромиссная она». — «Это — да», — соглашается Юркин папа.

Тут они заспорили насчет других дел, нас это не интересовало. И мы потихоньку придвинули шкаф.

— Я лично, — Юрка приосанился, — тебя буду поддерживать против наших девчонок. Они же дурехи, им что мамы в голову всунут, то у них и есть. Никакого самостоятельного мышления. И вот они тебе делают бойкот.

— Спасибо тебе, Юрка, за твое самостоятельное мышление и за шкаф, — сказала я. — А теперь пойду, мама уже, наверное, меня хватилась.

Когда я пришла домой, мама на меня накинулась:

— Не смей одна по ночам бегать! Что за новости еще!

Я смолчала. Новостью как раз было то, что в девять часов вечера мне уже нельзя со двора пойти. Но я видела, что мама не в себе: пусть отойдет!

Она, видно, только что пришла, еще переодеться не успела. Достает домашнее платье, надевает — все рывком, сердито так. И выходит на кухню. Слышу: чайником громыхает. Могла бы и я поставить, всегда же ставлю. Я даже пуговицы пришиваю. И себе и маме… Потому что она совсем шить не умеет. «Мелкая работа, говорит, размаху нет! Шурка, пришей!» А не то что чайник…

Ну и не надо. Я развернула «Физику» и вроде читаю. А сама слушаю: что там на кухне.

Сначала слышно только шипение чайника и сердитое звяканье чашек. Затем еле слышный мамин голос. Без слов, просто так, для себя, что-то напевает. Значит, отходит понемножку. Подождем.

Вдруг — ф-р-р! Чайник закипел! И мама появляется в дверях, словно ее подменили: глаз не косит, нос кверху и с порога кричит:

— Шурик, доставай все, что есть! Будем ужинать! Хотя на ночь вредно…

— Вредно! Вредно! — Я достаю не тронутый еще сегодняшний обед, и тут должно начаться самое интересное: обсуждение, чего за день случилось. И я решаюсь: выложу все. Не могу я при себе держать свои мысли: насчет Аникеева, правда ли, что мама его «засадила», и как же теперь его дети? И что это за бойкот такой? Одним словом, прояснить все темные места, как говорит Юрка.

Но опять-таки день еще не кончился. Не успела я кусок хлеба ко рту поднести, как дверь с шумом распахнулась — и на пороге кто же? — Ленка Дроздова. Ленка Дроздова собственной персоной! Иначе про нее и не скажешь. Если уж кто-нибудь «персона» — так это Ленка. Росту, как бабка Аграфена говорит, «гренадер»! Вширь — тоже хватает! Глаза — фары. Волосы — короной на голове. Царь-девица! А шуму от нее, а треску!

Но мама ее любит. И даже переживала, что Ленка последнее время на нее в обиде. А в обиде она — за мамину критику. Ленка не любит критики. Мама сказала: «А кто ее любит? Никто. Но только по справедливости, если за дело, послушать критику можно. А потом… Потом, не сейчас, может и спасибо сказать».

Но вряд ли Ленка ворвалась к нам ночью — вот сейчас уже действительно ночь! — чтобы сказать спасибо за критику.

У нее был такой боевой вид, прямо только что из драки! Или в драку! Гипюровая кофточка на ней чуть не лопается, лакированная сумка в руках ходуном ходит, а бусы на шее прыгают сами по себе. Пестрая шелковая косынка вьется сзади, словно флаг корабля.

— Варька, Шурка, здорово! Как жизнь молодая? Чего это у вас дверь расперта? — кричит Ленка, но не слушает ответа, бросается на тахту, требует чаю, хвалится новыми туфлями: — Сорок рублей, собаки, стоят! Английские! Ох! Все ноги отдавили — тигры сущие! — целует нас взасос — все сразу!

Я давай наливать Ленке борща — она ест, ставлю котлеты с гречкой — ест. Наливаю чай — пьет. И одновременно говорит, говорит, да все какую-то мелочишку высыпает: что купила, что в кино видела и все такое, из-за чего ночью нечего было бежать сломя голову.

Но мама, зная Ленкину повадку, посмеивается, молчит и ждет. А меня одна мысль сверлит, как бы мне мама не скомандовала спать ложиться.

И вот все съедено и попито. Ленка разваливается на тахте, вытягивает ноги — «тигры» она сразу же сбросила — и вытаскивает из сумки сигарету.

— Еще есть? — спрашивает мама и берет у Ленки сигарету.

— Мамка, не смей! — Она ведь уже почти бросила.

— Так я же одну, глупышка, — говорит мама и с удовольствием затягивается.

— Теперь слушайте, девки! — говорит Ленка. — Пф-пф… — Она и курить-то как человек не умеет, только все «пф-пф»… — Новость первая: я Гришке отскоч дала!

— Да, это новость номер один, ничего не скажешь, — соглашается мама.

— Спросишь почему? Из-под папашиной руки на свет смотрит — что это за мужчина?.. Пф-пф… Я же за Гришку выходить собиралась, а не за старого кулачину Егора. А он, кулачина, — бородища у него, как у боярина в театре, — давай свой характер показывать. Жить, мол, нам в его доме. Ну, это ясно, не в общежитие же я Гришку возьму! Но условие: чтоб весь дом на мне, чтоб я содержала его как подобает. Фабрику к черту: по огороду да по дому, мол, работы хватит!.. А у них корова, свиньи, еще там птицы полно, индюк на меня набросился, капроновый чулок разорвал, вот скотина! — Ленка показывает кое-как зашитый чулок. — Кругом вонища, навоз, мухи. А если я, мол, не желаю, так, значит, не уважаю Гришку. Нет, папаша, Гришку я уважаю, я свиней не уважаю. Я и говорю Гришке: да что ты его слушаешь? Пф-пф, — Ленка ожесточенно выплевывает окурок. — Давай квартиры добиваться. Вот строят наши своими руками, и мы давай! Так, верите, Гришка ну на меня хвост подымать! «Чего это мне «своими руками», когда у папаши дом уже готовый!» — «Так он, говорю, в нем хозяин, а не мы». — «Нет, говорит, он на меня дом перепишет, когда мы повенчаемся». — «Дурак ты, говорю, дурак, переписать все можно, да жить нам — по его указке! А на что нам, молодым, под него подлаживаться? Уйдем, говорю». — «А дом? Кому он достанется?» — «Да плюнь ты на него! — говорю. — Пусть достанется хоть кобелю Трезору, что там на цепи мотается!» Ну, вижу, Трезор его не устраивает. «Ладно, говорю, давай по-другому: пусть старик своим хозяйством тешится, а нам выделит комнатенку, вроде как квартирантам. И мы своей жизнью будем жить, а он — своей. Давай?» Гришка сопит, молчит. И так мне тошно стало. Ну, думаю, если сейчас сопит, то что ж потом? Когда мужем станет? Как вопрос такой себе задала, так словно ножом отрезала. Сегодня сразу пошла, вот туфли купила…

Я побоялась, что Ленка опять возьмется за мелочишки, и с маху спросила:

— А как же-свадьба в церкви? Ты ж в церкви венчаться хотела?

— И хотела, — живо подхватила Ленка. — Я чего петь хожу в церковь? Красиво там поют. И мотивы тянут певучие такие, дымчатые. А не то что у нас в клубе: «Частушки на фабричные темы — сочинение Васьки Жуглова». И все со стульев валятся! От скуки!

— Чего врать-то? — сердится мама: она же член правления клуба. — Ты ж в клуб не ходишь! Ничего не знаешь!

Но Ленку уже несет:

— Там у вас за всех одна — Марфуша Зотова. Ах, сопрано! Ах, самородок! И давай ее толкать на смотры, и давай! Будто других нет!

Мама не хочет углубляться:

— Ну ты что ж, сказала Гришке?

— Нет. Написала. Письмо ему послала.

Ленка обводит нас торжествующим взглядом:

— Вот так прямо и написала: «Не ждите, Григорий Егорович, что я буду вашей женой, а вашей скотине — хозяйкой. А за любовь, что между нас была, — спасибо». Написала и от сердца оторвала…

Ленка отчаянно взмахивает рукой и заливается слезами. Плачет она так же, как и смеется, громко, закатисто. И так же внезапно перестает. Достает из сумки зеркальце, пудрит нос и спокойно говорит:

— Налила бы еще чаю, Шурка.

Мама напоминает:

— Ты все пугала: первая, мол, новость. А как же вторая, будет?

— Выдам. Чаю дай напиться.

Ленка шумно пьет чай, шумно отодвигает чашку и тарелку с оладьями.

— Через вторую мою новость многое вам, темным, разъяснится. Я вам сейчас все разобъясню.

Ленка закуривает — «пф-пф»… Делает значительную паузу. Коса в ее короне расплелась, и конец ее падает на Ленкино плечо, словно султан. Вид у нее прямо гусарский, или кто там султаны эти носил? Мне не терпится: что же такое узнала Ленка? И все еще боюсь, как бы мама не стала спать укладывать. Но мама молчит. Да, правда, чего уж? Я ведь не ребенок.

Ленка нагибается к нам через стол, глаза у нее совсем круглые.

— Аникеев-то — первый человек был в церкви! Из праведников праведник! Вот что. И ведь никто не знал. Деньги он Митьке-попу на церковь отвалил огромные, вот что!

Мама страшно скосила глаз:

— Наворовал и с богом поделился! Ох, подлюги, холера б их задушила! Ну когда ж они все повыздыхают? — Мама просто вне себя!

— Вот за то Митька копытами землю роет, чтоб добиться, на поруки его взять. И слушай, Варька, слух такой пущен, что ты всему зачинщица, что через тебя невинный страдает. И бабы на тебя кипят просто белым ключом…

— А я на них… — мама мельком на меня глянула и замолчала.

— Свинелупиха грозила, что и тебе и Шурке житья не даст, пока Петр Петрович Аникеев домой не вернется, — говорит Ленка.

— Плевала я на нее с высокой елки, — говорит мама и начинает перемывать чашки.

Тут в окно так сильно, по-мужски застучали, что мы все обмерли. Сидим и не отзываемся. И только сейчас слышим, что за окном дождик шуршит. Небольшой такой, летний.

Мама сорвалась с места, чиркнула выключателем, в темноте глянула в окно:

— Максим Леонтьевич! Вот так гость!

И обе они с Ленкой кинулись к двери и чуть что не втаскивают его в комнату. А он усы гладит и приговаривает:

— Тише вы, сороки! Дайте передохнуть.

Усаживается на стул, стряхивает капли с пиджака и говорит:

— Я, Варвара Ивановна, тебя предостеречь пришел. Мне сейчас какая-то сволочь все стекла в окошках повыбивала. Выскочил с дробовиком — никого! Дождь идет, следы смыл.

Долго мы еще сидели и разговаривали. То есть они разговаривали, а я уже клевала носом и даже не помню, как ушел Максим Леонтьевич, как мама постелила мне, а сама легла вместе с Ленкой, и, совсем уже засыпая, я слышала, как они все шептались, и время от времени закатистый Ленкин смех перешибался маминым: «Тсс, Шурке в школу рано!» Я заснула, так ничего и не сказав маме про бойкот.

4

Иногда у мамы «на душе скребут кошки». Тогда она отправляется к бабке Аграфене. И я с ней.

Теперь и у меня тоже «кошки» — из-за бойкота и всех этих дел. И вообще я люблю ходить к Аграфене.

Маме она никакая не бабка. Просто чужая. Но она маму в люди вывела. Я раньше так воображала: сидела мама взаперти в комнате и ничего не знала. А по улице идут, идут люди. И вот бабка Аграфена Фетисовна выводит маму на улицу, «в люди» и говорит: «Ты теперь иди себе среди людей».

Бабка уже давным-давно пенсионерка. Но живет при артели, там у нее комната. И Василек с ней.

Хоть теперь она и не работает, к ней все ходят, даже ихнее начальство. Потому что никто так не знает дело, как бабка Аграфена. А дело это очень редкое: шитье золотом. Таких мастериц раз-два и обчелся, говорит мама. Их изделия даже у нас в городском музее есть. Под стеклом. А я их в артели сто раз видела. Запросто. Не то что без стекла, а даже руками трогала.

Таких, как наша бабка, часто величают «мастерицы — золотые руки». Когда я была маленькой, я думала, что у них руки из золота, а потом мама мне сказала: «Золотые руки — это такие, которые все умеют. А у бабки нашей — дважды золотые: первое — умелые, а второе — шьет она не простыми нитками, а золотом», И я поняла, почему вышиванье у Аграфены огнем горит.

На берегу Голубицы у самой воды стоит приземистое деревянное здание. Оно очень старое, но в разное время к нему делали пристройки да пристроечки, и когда смотришь на него сверху, с холма, то кажется, что плывет по реке широкий, разлапистый, колесный пароход.

В этом доме и помещается бабкина артель. Называется она «имени Клары Цеткин», и портрет Клары висит на стене в цехе. Мама говорит, что портрет этот висел здесь еще тогда, когда Клара была жива. Работницы артели писали ей, и она им отвечала. И когда она умерла, то многие плакали по ней, как по родной.

На портрете Клара Цеткин уже старая, волосы у нее совсем белые, но глаза веселые. Интересно, какая она была молодая? А когда была такая, как я? Вообще вот какой-то человек необыкновенный: какой он был с самого начала? Такой как мы? Или другой? Этого никто не знает. А если знает, не скажет правду. Неудобно ведь сказать, если он, к примеру, хватал двойки или что-нибудь такое.

Раньше, когда бабка еще работала, она часто брала меня с собой в мастерскую. Сидит за пяльцами, вышивает, а сама рассказывает. Когда — сказку, когда — быль. От нее я услышала, какое это важное занятие, — шитье золотом. Про него даже написано в классической литературе. И я просто удивилась, что не очень грамотная бабка Аграфена это знает.

Еще наши прабабушки вышивали золотыми и серебряными нитями по сафьяну. Тогда, когда и денег вовсе не было, а вместо денег расплачивались лоскутками кожи. Я у нашей исторички спрашивала: да, правда, кожаные деньги были. В древности. И лоскутки различали по цене как раз вышивками на них. Какой-нибудь богатый купец набьет мешки лоскутками — и на ярмарку! Воротила! А потом прошло много-много лет, пока стали вышивать золотом и серебром просто для красоты. Аграфена Фетисовна говорит: «Для утешения сердца».

Моя мама сердится: «Кому же они «сердце утешали», те вышивки? Вам, что ли? Так вы же при лучине или там при керосине глаза слепили да, сами говорите, «сухую корочку водицей запивали»? Я бы эти вышивки возненавидела! Бунт бы подняла, забастовку!» — «Про забастовки мы тогда и не слыхивали, — отвечает Аграфена, — а душу нам работа веселила, вот понимай, как хошь!» — «Это рабская ваша психология», — твердит мама. «А вот и нет, красота, она и есть красота», — сердится бабка.

И рассказывает Аграфена очень складно, как приезжали когда-то в наш город богатые помещицы со всей России. В приданое дочкам заказывали кружевные и золотом шитые платья и накидки.

«А у Льва Толстого — небось читала? — «Воина и мир» книга называется, — говорит бабка, — там написано, что красавица Элен Безухова вошла к мужу в комнату в белом атласном халате, шитом серебром. А кто — смекай! — серебром-то его шил? На всю Россию наши мастерицы славились. И Пушкин Александр Сергеевич в нашем городе бывал. И купил княгине Вяземской в подарок пояс, шитый золотом. Вот что делалось».

На дворе идет дождь, все серо. Серая, течет под окнами Голубица. А здесь, в мастерских, всегда будто праздник: такие краски яркие, летние, солнечные.

Вот большая, прямо-таки огромная скатерть — ее на заграничную выставку повезут. Что на ней вышито? Не птицы и не рыбы. И не цветы. Ничего в отдельности. Начнешь каждый шов рассматривать — ничего нет. А взглянешь на все сразу — и видишь! Все видишь: и жар-птицу, и узор такой, вроде резьбы но дереву, только не в самом деле, а в сказке, и кружево царевой дочки, и тот папоротник, что цветет раз в год в ночь на Ивана Купалу. И все как в сказке или как морозные цветы на окне. Что захочешь, то и увидишь.

А как интересно называются разные швы! «Кованый» — это выпуклый, массивный, золотой шов. Он правда словно откован. Я прищуриваю глаза, и мне видится длинная улица в нашем городе, только не такая, как сейчас, а как раньше было: по всей улице тянулись кузницы, и в каждой кузнец раздувал горн, стучали молоты о наковальни, стучали копытами кони у дверей. А улица и сейчас называется Кузнечная.

Вот шов «гусевой» — стежки, словно гусенята, один за другим следком идут по бархату… Или «бабий» — это самый трудный шов. «Бабам всегда самое трудное достается», — говорит Аграфена.

Иногда она рассказывает, как они жили тут с моей мамой, какая она была озорная и учиться никак не хотела. Пожалуйста! А меня заставляет. «Ты дело другое, — говорит бабка Аграфена, — тебе пути другие дадены, а твоя мать четырнадцати лет на фабрику пошла».

А прошлый раз, когда мы с мамой приходили, бабка смешно рассказывала, как поп Митька заказал артели облачение золотом вышить. Что тут поднялось! Старухи — за то, чтоб сделать: «Как же, говорят, отказать на святое дело?» А другие кричат: «Мы же не частная лавочка: подряды на церковь брать!» А старухи: «Так и церковь не лавочка». Им: «А материал воровать прикажете?» Так что вы думаете: до чего ловкач же, до чего пройдоха Митька Стукалов! Прислал богатый приклад, свой, весь как есть, нитки золотые, как жар горят, позумент — ну все чин по чину!

— Бабушка Аграфена, откуда же он взял? — удивляюсь я. — Ты же говорила, что это редкостный материал.

— А у нас и наворовал, — отвечает бабка Аграфена спокойно.

— Как, сам? Ночью залез?

— Ну что ты ровно маленькая. Самому ему не надо. Ему другие наворуют.

В маленькой комнате Аграфены наставлено всего — повернуться негде. Где тут еще мама помещалась? Все здесь громоздкое, крупное, тяжелое, по-моему, красивое. Мне правится. Особенно сундук.

Я приготовилась послушать что-нибудь интересное, но мама меня живо выставила во двор:

— Иди, с Васильком побудь.

— А придешь — чай будем с пряниками пить, — ласково пообещала бабка, словно я была маленькая и пришла из-за пряников.

Мне ничего не оставалось, как выйти во двор.

Василек сидел на крылечке грустный.

— Ты чего тут делаешь?

— Думаю.

Я никогда раньше не замечала, чтоб Василек думал.

— О чем же?

— Думаю, как хорошо бы не учиться в школе. Кому это надо? Арифметика, например, дроби.

Так как я молчала, Василек продолжал:

— Никто не скажет в магазине: дайте мне хлеба ноль пять десятых… А чистописание? На кой оно?

— М-да… — я с уважением посмотрела на Василька.

Василек распалился и чешет дальше:

— Ты слыхала, чтобы за ученье награды давали?

— А как же? Медали…

— «Медали»! Я про ордена говорю. Их за труд дают, а не за чистописание. Почему говорят: «Доблестный труд», «Знатная ткачиха»… А «почетный чистописатель» — такого не бывает.

Я хотела вправить Васильку мозги, но остановилась: в комнате шел крупный разговор.

Сначала низкий, хрипловатый голос — это Аграфена:

— Ты вовсе голову, что ли, потеряла, Варька? Ну что городишь? Девчонку из школы брать. Не разрешаю я этого — и все!

Тихий, словно бы виноватый голос мамы:

— Тяжело, Груня, на нее смотреть. Девчонки ее шпыняют, подкалывают, водиться с ней не хотят. А она ведь ребенок, из-за чего сыр-бор загорелся — не понимает.

Аграфена:

— Пусть поймет, что за правду и пострадать приходится. Вспомни, мы в ее годы — ох, и много же мы понимали! Чересчур много даже, Варька.

— Время другое.

— Вот ведь ты какая! На словах: ах, дети пусть знают, как дорого нам все досталось! А чуть твоей дочки коснулось — заберу из школы!

— Максим Леонтьевич говорит: «Держись, Варька, скоро разбор дела!» И Петр Никитич, учитель Шуркин, меня давеча встретил. «Мы, говорит, вас поддерживаем, в ваших делах, Варвара Ивановна. И Шуру в обиду не дадим». Так ведь в школе тоже люди разные. Шурку жалко.

— Ну, отправь ее гусей пасти. Вон в колхозе пастухов нехватка.

— Зачем гусей? Съезжу в Москву, устрою там учиться.

— А сама с кем останешься? С Васькой Жугловым?

— Да на черта он мне?

Тут у них пошел разговор потише, и я вспомнила, что подслушивать плохо. Но я никак не могла прийти в себя: откуда мама узнала про бойкот? Во всяком случае я была довольна, что сама не сказала ей.

Мама ходила расстроенная и ни о чем не рассказывала, как бывало. А возвращаясь с работы, молчком стелила постель, но долго ворочалась, не спала. Я как-то спросила ее, что же дальше-то с жуликами: будет им суд или как, мама отрезала: «Не твоего ума дело». Выходит, раньше, когда я меньше была, было моего ума дело. А старше стала — так уж не моего.

Поневоле, хочешь не хочешь, начнешь слушать, о чем там кричит-надрывается Мымра. Я не подслушиваю, а просто готовлю уроки на подоконнике. Не моя вина, что Мымра орет на весь двор.

— Она, — я уж знаю, что «она» — это мама, — думала, что так просто его съисть. — Мымра так выговаривает: не «съесть», а «съисть». — Ан не дадут его съисть. Начальники большие вступились. «Не дадим, говорят, Петьку Аникеева за решетку упрятать, он нам самим, говорят, нужен».

— Вона как, — равнодушно отзывается соседка и бьет палкой по одеялу, развешанному на веревке.

— А дело такое выходит: раз Аникеев невиновный, значит, ей за клевету нагорит. Во, истинный крест, не сносить ей головы.

— Вона как, — опять говорит соседка, снимает одеяло и уходит.

Мымра оглядывает двор в поисках собеседников, но никого нет. Никого, кроме кота Касьяна, который сидит на крыше сараюшки и, аккуратно послюнив лапку, вытирает ею мордочку.

— Ах ты тварь, гостей намываешь? Не успела одних проводить…

Мымра бросает в Касьяна щепкой. Конечно, не попадает. Касьян шипит и лезет на дерево.

Представление закончено. Мымра, хлопнув дверью, уходит.

У меня завтра геометрия, я никогда ее не боялась. А теперь боюсь. Потому что не могу вникнуть. Все думаю про маму, какой она теперь стала злой да озабоченной. И скрытной.

В классе я не показываю виду, ухожу с Юркой. Клавка Свинелупова шушукается со своими подлипалками.

Васи Жуглова давно не видно. Еще бы! Мама когда и в хорошем настроении, то не больно его привечает. Сколько раз просился он с нами в лес в воскресенье, мама не берет. Да мы сейчас и сами в лес не ходим. Прошлое воскресенье опять мама послала меня во двор с Васильком, а сама что-то долго Аграфене рассказывала. А к только услышала мамин непривычно жалобный голосок: «Хочешь все по правде, так на тебя же ушаты грязи льют. Ходишь, доказываешь-раздоказываешь, ровно в чем-то виноватая. Веришь, за этими делами Шурку забросила совсем, на собрание родительское вот не пошла. Разве это жизнь?» — «Не бренчи, Варька, — отвечает бабка Аграфена, — вот это как раз и жизнь!..»

Я задумалась и не заметила, как нашла туча, стало темно, словно уже вечер. Я захлопнула окно и села за стол с геометрией. Мне пришлось зажечь свет, и, когда под зеленым абажуром вспыхнула лампочка, я увидела, что «Модернизация» стоит перед лампой. Значит, вчера мама поздно сидела, а я даже не слышала, когда она вернулась.

Пошел дождь, обложной, скучный, совсем не летний. Под его шум я листала страницы учебника и почему-то мне страшно было оторваться от них и сидеть, прислушиваясь к шуму дождя и к тишине в пустой квартире.

Потом дождь прошел, но светлее не стало, потому что уже на самом деле подошел вечер. Одно за другим стали загораться окна в доме напротив, и вверху, у Семенчуков, заговорил телевизор. Я стала ждать маму. Я стала ее ждать, хотя хорошо знала, что так рано она не может вернуться. Знала и все-таки ждала. Не могу объяснить, почему я так ждала ее в тот вечер.

Вдруг я услышала стук во входную дверь. Стук был ни на что не похож: так не стучат, когда приходят по делу или в гости, или еще за чем-нибудь. Так стучат, теперь я знаю, когда случается несчастье.

Кто-то сильно и беспорядочно молотил в дверь. Мне сразу стало холодно от этого стука. Я выскочила в коридор и отодвинула засов входной двери. На крыльце стоял Вася Жуглов и держал на руках мою маму. И то, что она лежала у него на руках, вся обмякшая и, мне показалось, очень маленькая, было так ужасно, что мне захотелось кричать. Но голоса не было, как в страшном сне.

Вася молча шагнул в коридор и внес маму в комнату:

— Спокойно, Шурочка. Сейчас приедет медицина.

И в это время во дворе зафыркала машина.

Я не успела даже подойти к маме, заглянуть ей в лицо, как ее заслонили белые халаты. Что-то с ней делали, негромко переговаривались. Потом санитарка и Вася вынесли маму на носилках во двор и вдвинули носилки в длинную черную машину. Мне показалось, что там внутри холодно и тихо, как в могиле. И, не сдержавшись, я крикнула: «Что с ней? Куда вы ее увозите?» И тут увидела, что двор полон народу, но я не разбирала лиц, освещенных фарами санитарной машины. Я смотрела, как неловко разворачивается тяжелая машина, как вспыхивают сзади у нее красные огоньки и сначала медленно, а потом все скорее удаляются, удаляются… Вот уже и нет их, словно кто-то задул в темноте спичку. Ко мне подошел Вася и сказал: «Мама в обмороке. Ты же большая девочка. Не реви за ради бога». А я и не ревела.

Он меня обнял и повел в дом. Больше никто с нами не пошел. Мы вошли в комнату, где так же, как четверть часа назад, горела лампа на столе и были разложены мои учебники. Как страшно все изменилось за эти четверть часа!

— Вася, что с мамой? — я боялась услышать страшное. Я отталкивала это страшное от себя, но оно наплывало, обволакивало, душило меня.

— Все расскажу. Принеси напиться. — Я только сейчас заметила, что Вася стал какой-то черный лицом. И голос был не его — хриплый и прерывистый.

Я принесла ковшик воды, и он долго, жадно пил и, всегда такой аккуратный, лил воду на грудь и на туфля.

Я не спрашивала Васю, как он оказался в переулке недалеко от нашего дома. Сама догадалась, что Вася хотел подождать там маму. Он знал, что она пойдет с фабрики переулком. И он увидел ее… Она лежала на тротуаре лицом вниз. Ее ударили сзади, и она упала так, лицом вниз.

Тут я громко заплакала. И уже не слышала, что говорил мне Вася. Меня как будто волной захлестнуло, как прошлым летом, когда я тонула в реке. Потом, словно издалека, дошел до меня его голос, и я схватилась за него, чтобы выплыть. Я цеплялась за его слова, и я хотела, чтоб он их повторил еще и еще.

— Все будет хорошо: мама придет в себя. Полечат ее, и вернется домой, к нам… А сейчас давай, Шурочка, вытирай слезы. Мы пойдем с тобой к Павлу Нилычу. Он в больницу следом выехал.

Мы еще немного посидели и пошли.

На улице было темно, как-то особенно темно и тихо. И от этой тишины и темноты я первый раз об этом подумала и спросила Васю:

— Кто же это маму, а?

— В милиции разбираются.

Улица, по которой я ходила дважды в день, в школу и обратно, показалась мне какой-то чужой, мрачной. Что-то таилось в ее поворотах. И в самом деле, была ли она обыкновенной улицей, раз тут могло случиться такое? И наверное, все так, все не такое, каким кажется. Всюду скрывается страшное, нехорошее. На школьном дворе, где были только игры, шалости, — бойкот. На тихой улице подымают руку на мою маму. Как же жить?

Мы подходили к дому Павла Нилыча. Это был новый дом, в него только полгода назад вселились рабочие с нашей фабрики. И строили его тоже своими руками. А Павел Нилыч на кране работал. Сейчас на третьем этаже два окна его комнаты были освещены.

Но Вася вдруг остановился.

— Знаешь, Шурочка, ты, пожалуй, одна сходи. Я тебя здесь подожду. Неловко мне идти.

— Неловко? — Я не поняла. Не могла понять, почему Васе неловко узнавать про мою маму.

— Видишь ли, кто я маме твоей? Никто. Верно?

Я вспомнила, как мама его прогоняла, и про себя согласилась. Но тут при свете, падавшем из окон, я заглянула в его лицо.

— Очень даже ловко! — сказала я, и, кажется, Вася обрадовался. Мы поднялись на третий этаж.

Я была с мамой несколько раз у Нилыча; если бы не наше несчастье, я бы и сейчас получила большое удовольствие. Нилыч — вдовец, и дети его разъехались кто куда. А живут с ним в комнате две охотничьи собаки — Фута и Нута, дрозд и три белые мыши. И вся эта компания удивительно дружна.

Когда мы вошли, Нилыч сидел за столом, собирался пить чай; я заметила, что стол был накрыт так вкусно и уютно, как не всякая женщина накроет. И для собак стояла миска с овсянкой.

Павел Нилыч вовсе не удивился приходу Васи, усадил нас за стол, сказал:

— Чай пить будем. С сушками, с вареньем.

Но мне вовсе не до чаю было. И Васе тоже.

Нилыч и говорит:

— Сейчас я вам новость одну сообщу: Варвара Ивановна в себя пришла. Сотрясение у нее, а переломов кости нет. Полежит немного и поправится. Так что? Чай будем пить? А чего глаза на мокром месте? Ну-ну! Ты ж Варварина дочка, — значит, нос держи кверху!

Я засмеялась, потому что у мамы действительно нос кверху!

За чаем мы о многом говорили. Павел Нилыч, оказывается, и про бойкот знал. Наверное, Юрка сказал своему папе, а тот — Нилычу.

А потом Вася спросил:

— Как вы считаете, кто мог на такое дело решиться?

— Трудно сказать. Разберутся.

И тут они оба согласились, что это мстят за Аникеева, потому что начало всему делу, разоблачению то есть жуликов, дала моя мама и Максим Леонтьевич.

— Только, кажется, мы верхушку сняли, а до корней не добрались, — добавил Нилыч.

Стали мы с Васей собираться. Вася говорит:

— Я Шуру отведу.

А Нилыч ему:

— Что ж ей одной там делать? Она и забоится, пожалуй. Пусть тут у меня переночует.

И я осталась.

— На-ка стели себе вон на диванчике!

Ночью я часто просыпалась: одеяло сползало с диванчика, и не то Фута, не то Нута облизывала мне пятки. И каждый раз, просыпаясь, я не сразу вспоминала, где нахожусь. А когда вспоминала, все случившееся вставало перед глазами. Я думала, как там мама, и начинала плакать. Но, не доплакав, засыпала опять.

Ох, как долго тянулась эта зима! Казалось, не будет конца метелям, морозам и снегам. Наш двор совсем занесло. Как-то вышли мы с лопатами снег убирать. Потом приехала машина, вывезла его. А ночью снег пошел опять и падал, падал… Утром я толкнулась в дверь — не открывается: намело под самый порог. Тогда Санька-рыболов в окно чулана вылез и откопал нас. Все равно как в медвежьем углу каком.

Когда с мамой получилось несчастье, бабка Аграфена велела мне перебираться: «Поживешь у меня, как мама твоя жила». Но мне не хотелось уходить из нашей комнаты. Мне все казалось: а вдруг маму срочно выпишут из больницы, она придет домой, а дверь на замке и меня нет. И я очень обрадовалась, когда Ленка Дроздова переехала ко мне из общежития.

Стали мы с ней жить. Мне что понравилось: у Ленки от меня ну нисколечко секретов нет. Например, про Гришку. «Убей меня, — говорит Ленка, — но я его, паразита, люблю. Знаю, что грош ему цена в базарный день, а люблю. Вот такие мы, бабы, дуры. Вырастешь — сама узнаешь».

Я, конечно, подумала: «Ну нет, я дурой не буду, зачем мне паразит?» Но промолчала.

Люблю слушать Ленку. Она влетает вихрем и сразу кричит: «Шурка, слушай сюда!» Она говорит обо всем сразу: ткачихи из маминой бригады «тянут план». Ленка «из шкуры вылезет, а темпу не сдаст». Васька Жуглов ходит под окнами больницы, вдруг мама моя выглянет. «Такой парень, такой парень, а Варька на него — тьфу!» Скоро в клубе будет суд показательный над Аникеевым и Усовым за взятки и жульничества, а с ними там еще куча каких-то «жучков». Фимка-секретарша по секрету говорила, что к Восьмому марта будут к наградам представлять. Марфуша Зотова купила костюм чешский, джерси с начесом. Но у Ленки давно такой же. На Марфуше он сидит как на корове седло, а на ней, Ленке, как влитой…

Вот так выкладывается она каждый вечер и в то же время моет посуду, разогревает еду, что-нибудь шьет и одним глазом выглядывает на улицу: не идет ли ее морячок. И все-таки вечером, когда мы с Ленкой садимся за стол, мне так скучно делается без мамы и хочется, чтоб она сидела тут и, говоря, что «на ночь вредно», за обе щеки уплетала бы обед поздно-поздно ночью.

По воскресеньям Ленка отправляется гулять с морячком. Я его в глаза не видела, он только обещается прийти. Я никак не возьму в толк, что он делает в нашем сухопутном городе и с какого моря к нам прибыл.

А мы с Аграфеной идем к маме в больницу. Сначала, когда маме не разрешали ходить, мы тихонько сидели у ее кровати, и разговор как-то не вязался. Мама все приставала ко мне: «Ну, расскажи, как там, не обижают тебя? Кто к тебе ходит? Как вы с Ленкой живете?»

Но мне неудобно было среди всех этих сильно больных женщин, что лежали в маминой палате, рассказывать про Ленку, про Юрку или про наших девчонок. И я говорила, какие отметки получила, что по дому делаю. Я видела, что маме совсем другое нужно, по язык у меня прямо суконный какой-то делался, и я рассказывала таким скучным голосом, словно у доски теорему доказываю.

Зато, когда маме разрешили вставать, все пошло по-другому. Уже в коридоре она бежит нам навстречу, такая маленькая, в сером ворсистом халатике и в шлепанцах без каблуков.

Мама бросается на шею Аграфене, сгребает меня в охапку, тащит нас в угол. Здесь мы все садимся на широкий подоконник и уж тут наговоримся всласть. И смеемся так, что даже одна тетка сердитая нам замечание сделала: «Не театр, ржать нечего». Но мама ее отбрила: «Сразу видно театралку!» А как нам уходить, мама становится грустной и всегда повторяет одно и то же: «Когда же я домой?» А я не говорю маме, что «своими руками» теперь за нее строит дом ее бригада, и, может быть, пока маму выпишут, даже под крышу подведут.

Вася Жуглов теперь к маме ходит в больницу только по будним дням. По воскресным там халатов не хватает. О том, что он к маме ходит, мне, конечно, Ленка сказала. Я спросила маму, она мне ответила скучным голосом: «Заходит иногда».

Вот какая мама! Из дому его гнала. А в больнице ей скучно, так и Вася хорош!

Несколько раз Вася приходил к нам домой. Играл разные песни, и Ленка пела. У нее очень хороший голос, и непонятно, почему ее на смотры не посылают.

«Мне, — говорит Ленка, — хоть бы один раз… А там, на смотре, на меня посмотрят — и прямо в Большой театр. Потому что, во-первых, голос, во-вторых — выразительная внешность, а в-третьих — пластичность движений». И Ленка начинает выдрючиваться так и этак под Васькину музыку.

Или вертится перед зеркалом, волосы накручивает на карандаш и пристает к Васе:

— Ну, скажи, разве мне можно дать тридцать? Нет, ты скажи: ты сколько бы дал?

— Я бы тебе дал лет пять, только в отдаленную местность, — угрюмо говорит Вася и выходит из комнаты.

ОТ АВТОРА

Вот парень. Ему двадцать пять. Он прост, как та старая, еще военных лет мелодия, которую тихонько наигрывает он на аккордеоне.

Пусто на улице слободки. Только изредка брехнет собака за забором, да и то глухо, верно со сна. Только далеко-далеко проплывет гудок паровоза — зов далеких дорог.

Где лежат твои дороги, парень? О чем думаешь ты на одинокой скамейке у ворот чужого дома? Что она тебе сказала сегодня? Да ничего. А вчера? И вчера — ничего.

Ничего про себя и тебя. И все же ты счастлив. Оттого что она живет в этом городе. В маленьком городе, похожем на перламутровую раковинку, выброшенную на берег реки Голубицы.

И может быть, сейчас, в больничной палате, она тоже не спит. А сидит на окошке в сером мохнатом халатике и смотрит в темноту.

Что ему в этой женщине? Все. Он жил как растение, как огурец на грядке. Молодой, зеленый огурец. А там, за огородом, была жизнь. Бушевали, как морские волны, чувства. Мысли рождались и крепли, росли, громоздились, как скалы. И шла жизнь с ее большими трудами и с веселыми праздниками, с вечерними тенями и светлой речкой водой на рассвете.

Что же, весь мир принесла тебе эта женщина? Нет, она только открыла его.

И сама не заметила этого.

Может быть, она пройдет мимо. Унесет ли она с собой мир? Нет, но в нем не будет светлой речной воды на рассвете.

Спит городок. Пусто вокруг.

Может, он и не прост вовсе, парень на одинокой скамейке, на тихой улице рабочей слободки?

* * *

А весна все-таки пришла. В начале марта задули весенние ветры. Над рекой легла сизая дымка, и я не вижу, но угадываю, как там, внизу, набухает подо льдом весенней силой река. Она, как медведица, проспала зиму в своей ледяной берлоге. Медленно, трудно просыпается от спячки. Скоро с ревом вздыбится, раскинет широко лапы и ну пойдет крушить, гонять синие льдины, громоздить одна на другую, выше, дальше, дальше… Ух, сила! Сколько охватит глаз, все несется с треском, грохотом, ночью весь город наполнен шумом. Словно дикая орда стоит у его стен, множество голосов звучит угрозой, и проклятья висят в воздухе. Я просыпаюсь, прислушиваюсь и воображаю себя девочкой из древней истории. Город наш осажден, ратники в стальных кольчугах сражаются на городском валу. «Положим живот свой за святую родину!..» Ну, это потому, что я впечатлительная…

Для меня это время было самым счастливым в моей жизни. Мама вернулась домой. Она еще не выходила на смену, врачи не разрешали, и всегда, возвращаясь домой, я заставала там маму. Так еще у нас никогда не бывало.

И еще один человек тоже радовался. Мама уже не говорила ему, чтоб он не ходил к нам. Правда, она и не звала его. Но когда он приходил, она только тихонько вздыхала и как будто мирилась с его присутствием.

Вообще мама очень изменилась. В больнице ей коротко подстригли волосы, они у нее потемнели и как-то больше идут к ее черным глазам. Она стала похожа на мальчишку. Особенно когда в брючках. Курить ей запретили. И Вася, пожалуйста, тоже не курит. Первое время она к нему: «Василий Игнатьевич, дайте спичку!» А он: «А я бросил курить!»

Я теперь часто смотрю на маму как бы со стороны. Наверное, это потому, что я уже взрослая.

Вот она сидит, заложив ногу за ногу, покусывает незажженную сигарету. Ей тридцать два, пожалуй, можно дать и меньше. Короткая юбка и светлый свитерок делают ее моложе.

Какая она, Варвара Ивановна Макарова? Добрая? Вероятно. Только она может быть и злой. Откровенная? Иногда. А иногда она закрыта, как книга за семью печатями. Что в ней? Даже я не знаю. Задумчивая? Часто. Но и беспечная? Да. И размашистая.

…У нас каждый вечер люди: мамины подруги и Максим Леонтьевич. В воскресенье пришла Ленка со своим морячком. Вася принес аккордеон. И меня не гнали спать. А чего же? Я уже взрослая. Сначала говорили про дела на фабрике, а потом стали песни петь. Все было хорошо, и вдруг Ленка заявляет: «А знаете, Варька после больницы — провалиться мне на этом месте! — даже красивше стала!»

Вася ничего на это не сказал, ну ровно ничего, только поднял глазу на маму. И тут ни с того ни с сего она как прикрикнет: «Да что вы на меня уставились? И вообще, друзья хорошие, вы меня извините, у меня голова болит. И Шурке спать пора. Не обижайтесь».

Ну что это в самом деле? Так хорошо было, так весело…

А когда все разошлись, она меня обняла за плечи и говорит: «Никого мне, кроме тебя, не надо. Будем с тобой вдвоем жить, как жили. Хорошо?» Я притворилась, что и не поняла, к чему эти слова.

А потом мы ходили в клуб на спектакль. Мама что-то долго собиралась. Сидела перед зеркалом, зачесывала свои короткие волосы то на прямой пробор, то на косой. Потом взмахнет гребенкой и волосы назад забросит.

— Будет уж тебе, — говорю. — Опоздаем.

— Не опоздаем, за нами Вася заедет.

Два квартала до клуба, а он — заедет!

— Значит, будешь, как собака на заборе?

Мама показала мне язык, словно девчонка, — ну как не стыдно!

— А вот и нет. Я — в коляске, а уж ты — как собака!

Стали мы смеяться, мама меня обняла, повалилась со мной на кровать. Ужасно она была веселая в этот вечер.

Прибывает Вася. В новой куртке. Поролоновой. Сели. Мотоцикл фырчит, но не заводится. Вася хлопочет, скинул куртку, взмок. Мама опять давай смеяться. Ну с чего бы! Тут плакать впору — опаздываем! Ну, в общем, в клуб пошли пешком, а мотоцикл закатили в сараюшку, Касьяна до полусмерти напугали.

На спектакль мы опоздали, но ни мама, ни Вася нисколько не расстроились. Только я одна расстроилась: очень пьеса была жалостная. А потом оказалось, что мне вовсе нельзя было ее смотреть, все даже удивлялись, как это меня пропустили.

Вернулись домой, было еще не поздно.

— Ставь чай, дочка, — говорит мама, она такая ласковая была весь вечер, — напоим Василия Игнатьевича чаем и пирожками его удивим. Может, он от этого еще добрее станет. Ха-ха! — Опять смех.

И оба сели на крыльце.

На улице было тепло, словно не март, а май. И пахло весной.

У меня было так легко на душе от этого вечера и оттого, что мама — такая веселая и такая хорошая к Васе.

Поди знай, что все может измениться, пока ты ставишь чайник!

Я сразу поняла, что все изменилось и так круто, что у меня просто сердце замерло.

Мама все еще сидела на крыльце, но ни смешинки даже не осталось у нее в лице. А была она вся какая-то растерянная, словно виноватая, и даже не подняла на меня глаза.

— А Вася где? — спросила я.

— Ушел, — ответила мама как-то тихо, несмело.

И я не увидела, потому что ночь была темная, а услышала, как Вася уходит. Его шаги по асфальту уже за калиткой были слышны, такие одинокие и печальные.

Я вдруг подумала про маму: «Да что с ней говорить!» — никогда я раньше так про нее не думала, — сорвала с вешалки курточку и бежать!

— Вася! Вася! — кричала я.

Но он не оборачивался и уходил все дальше. А я все бежала за ним, но он шел быстро, и на бегу я уже не слышала его шагов, но они все звучали у меня в ушах одиноко и печально.

Я совсем задохнулась, и тут он остановился:

— Ну что ты, Шурочка? Зачем ты? Мама будет беспокоиться.

«Мама»! А то, что я дух перевести не могу? И не могу даже слова выговорить?..

— Ступай домой, Шурочка, — сказал Вася, — я все равно вернусь.

РАССКАЗЫ

ПОЖАР

Вы спрашиваете, почему я проводил каким-то особенным взглядом пожарную машину, только что скрывшуюся за поворотом? Это не так просто объяснить. Во всяком случае, это не сделаешь за несколько минут. Да, вы правы: вид этой машины, фигуры пожарных, тревожный сигнал, сигнал беды — все это напоминает мне один случай. Хотя он произошел много лет назад, память о нем сохранилась. И кажется, на всю жизнь.

Почему так серьезно? — спрашиваете вы.

Потому, что с этими событиями связан серьезный поворот в моей жизни. Собственно, ничего не изменилось в ней, но изменился я сам. И то, что перемена эта досталась дорогой, очень, неимоверно дорогой ценой, сделало ее решительной, бесповоротной.

При чем же тут пожарники? — спрашиваете вы.

Я расскажу вам эту историю. Историю, которая всегда живет в памяти, она — как язык пламени, лишь сверху присыпанный пеплом забвения и прорывающийся из него.

* * *

Все смеялись над ним. Все. Когда в дверь просовывалась его голова с огненно-рыжими вихрами, мы, практиканты, просто покатывались со смеху. Мензурки и колбы звенели на полках от сотрясения воздуха, а лаборант Аркашка Малых скандировал басом, вытирая выступившие на глазах слезы:

— Не на-блю-да-ет-ся! Не наб-лю-да-ет-ся!

Ваня Сивцов не обижался, тихо притворял дверь и шел дальше по заводу со своим вечным, всем осточертевшим вопросом: «Загорания не наблюдается?»

Что делать? Не наблюдалось нигде загорания! Да и откуда бы ему, загоранию, произойти? Малые дети на территорию завода не допускались. Костры жечь или спичками баловаться было некому: курильщики уходили курить, как положено, в мужскую уборную, а курьерша Степанида собирала мусор в железное ведро и выносила его за проходную будку, на свалку. Нет, не от чего было произойти этому самому загоранию!

И мы снисходительно говорили бойцу пожарной охраны Ване Сивцову: «Работка у тебя, Вася, не бей лежачего!»

Ваня сконфуженно моргал светлыми ресницами и шел дальше со своими смешными вихрами, напоминавшими огненные языки и потому еще более смешными именно у него, солдата огня.

Собственно, смешного ничего в его внешности не было. Даже напротив. Выглядел Ваня внушительно: рослый, как говорится, косая сажень в плечах. Нелепый брезентовый костюм на нем лежал ладно, и топорик за широченным поясом тоже был вроде бы к месту.

Но не «к месту» был он сам. Со своим фантастическим, просто-таки немыслимым «загоранием», которого никто никогда «не наблюдал».

Был еще повод для острот. В столовой работала официанткой тоненькая чернявая девчонка Нюся. Не надо было быть психологом, чтобы заметить, что Ваня неравнодушен к ней. Не замечала этого или не хотела замечать только она сама. Наши остроты на этот счет до Вани не доходили. И только Нюся сердито сверкала на нас черными цыганскими глазами.

Ну, в общем, Ваня был мишенью насмешек. И больше всех выкаблучивались мы, школьники-практиканты. Мы были очень горды тем, что нас допустили на завод. На тот самый завод, куда мы до сих пор попадали только в обидном качестве «таскал», и то не дальше проходной. «Таскалами» назывались малолетки, которые носили обед отцам на смену. Один из вахтеров брал «таскалу» за ручку и провожал его в цех, к отцу, откуда нас немедленно выкатывали, чтобы «не озоровали на производстве».

Мы с жадностью вдыхали чуть горьковатый, приторный запах патоки и сладкий, травяной — резаной свеклы. Смотрели в окошечко «аппарата», как кипит коричневая масса внутри котла. Иногда, когда с диффузора снимали его массивную металлическую шапку, похожую на шлем богатыря, мы заглядывали внутрь, где совершалось таинственное, загадочное превращение безвкусной свеклы в сладкий сахарный сироп.

Теперь мы были здесь на других правах. Никто не пытался нас спровадить. Попробуй только! Ведь мы — «будущие кадры».

Мы могли спрашивать. «Спрашивайте, братцы, спрашивайте, что непонятно. Все объясним!» — говорили нам. Но мы спрашивать опасались, боясь показать свое невежество.

В искусстве «задирать» пожарника Ваню побил верх Аркашка Малых, лаборант. Трудно сказать, почему вечный двоечник Аркашка был нашим признанным вожаком. Трудно объяснить. Нам он казался ушлым парнем, что было высшей похвалой. Летом и зимой он носил кубанку на самой макушке стриженной под бокс головы и нагловато щурил на всех свои большие голубые глаза. Он уже курил и хвастался, что выпивает. Вернее всего, только хвастался. Но его несколько раз видели с Гусевым. Гусев же был самый настоящий пьянчужка.

Знакомство с Гусевым в наших глазах повышало акции Аркашки.

Мы подражали Аркадию во всем: ругали лабораторию, начальство, работу, все на свете, и делали вид, что ничего нам не мило в жизни.

По правде сказать, мы искренне считали Ваню Сивцова бездельником. И потому всякие шуточки на его счет принимали как должное.

Для того чтобы вы поняли дальнейшее, я должен вам сказать, что на заводе существовал упаковочный цех. Туда доставлялись со склада упаковочные материалы: мешки, рогожи, фанерные ящики, пеньковая веревка.

Упаковочный цех был самым тихим на заводе, а угол, забитый рогожами и фанерой, и вовсе глухим. Поэтому практиканты повзрослее наладились приходить сюда играть в очко и курить.

Мы тоже стали посещать «упаковку». Опять-таки Аркашка, который был и старше, и опытнее нас, здесь верховодил.

Но почему? — спросите вы. Что в нем привлекало нас? В чем была причина его влияния? Должен ответить, что, как это ни странно, нас привлекали именно его недостатки. Вернее то, как он сам их «подавал». Он был ленив и возводил лень в добродетель, пользуясь ходячей формулой: «А что, мне больше всех надо?» Он был заносчив, а мы считали его храбрым. Он был глубоко равнодушен к нам всем, но мы считали его «своим в доску» только потому, что он не любил быть один и у него все начиналось с «айда, ребята!»

Однажды, когда мы шумной ватагой расположились на задворках «упаковки», на нас набрел Ваня Сивцов, обходивший завод в поисках «возможного загорания».

Он увидел сигарету в зубах Аркашки.

— Ты что, понятие всякое потерял? Где ты цигарки палишь? Тут же легко воспламеняющие материалы!

— «Воспламеняющие»! — передразнил Аркашка. — Загорания нет. Значит, вали отсюда! — Аркашка деловито перекатил сигарету во рту.

— Загорится — будет поздно! — сказал Ваня и без дураков схватил Аркашку за воротник.

— Ты что? Ты что? — Аркашка выплюнул сигарету, и Ваня быстро наступил на нее сапогом.

Он приподнял Аркашку и поволок к выходу. Должен сказать, что мы стеной встали бы на защиту своего вожака, подай он нам хоть малейший знак… Но Аркашка повел себя странно.

— Ладно, хватит шутить! — сказал он миролюбиво.

Нет, нам и в голову не пришло, что Аркашка струсил. Где там! Мы высыпали на заводской двор, и тут к Аркашке вернулось его обычное нахальство.

— Гляди, — с угрозой сказал он Ване. — А шумнешь на нас начальству, шею намнем.

Но тут Аркашка увидел Нюсю. Их глаза встретились. Во взгляде Нюси светилось откровенное любопытство: чья возьмет верх? И в эту минуту она показалась мне похожей на нашу комнатную собачонку Люксу. Люкса всегда выглядывала из-за угла, когда там грызлись дворовые собаки, и нападала на того, кто оказывался слабее.

Между тем Ваня не собирался уходить. Напротив. Он стоял словно в раздумье, большой и по-своему ладный в брезентовой робе, перепоясанной широким поясом с медными кольцами. Потом он тряхнул головой, подошел вплотную к Аркашке и сказал:

— Много на себя берешь, Малых.

Такая необычная для молчаливого Вани тирада всех просто ошеломила, и прошло несколько секунд, пока Аркашка пришел в себя и, кривляясь, закричал:

— Смотрите, оно заговорило!

Ваня не ответил. И хотя он ушел молча, казалось, что последнее слово все-таки осталось за ним.

Но странное дело! Произошло именно так, как происходило с нашей Люксой. Победителем из перепалки вышел Ваня. Да, это было бесспорно. И сразу же Нюся оказалась на его стороне.

— А тебе слабо́ с ним схлестнуться, — бросила она Аркашке.

Мы зашикали на Нюсю. О, мы стояли горой за Аркашку!

Впрочем, что касается меня, я в глубине души симпатизировал Ване Сивцову. Я как-то не разбирался в этом своем чувстве. Просто он чем-то нравился мне. Да, только позже я понял, что Ваня, наш ровесник, был среди нас, полудетей, — мужчиной.

Ване не раз предлагали перейти на другую работу: «Хватит тебе в придурках ходить, искать вчерашний день, переходи ко мне в аппаратную. Будешь сахар варить — дело!» — говорил Ване мастер Яворчук.

Но что-то цепко держало Ваню в «пожарке». Может быть, смутное ожидание: что-то случится, час придет!.. Как я потом узнал, так думает каждый молодой пожарник!

* * *

Случилось это под конец душного летнего дня. Вы знаете эти наши украинские вечера. Неподвижна листва на деревьях. В дальних углах трава темная, почти черная — там, куда не достигает свет. И если подойти ближе, ясно видны светящиеся точки — светляки.

В такой вечер Ваня Сивцов дежурил по заводу. Он обошел его территорию. Потом поднялся по наружной лестнице, ведущей на вышку, с которой просматривалась вся площадь завода. Взгляд его привычно скользнул по растекшимся на обширном пространстве приземистым корпусам. Стар был завод. Но недавно начали пристраивать к нему новые цеха. И такое было кругом смешение новейшей техники и дедовских устаревших конструкций, что свежий человек даже терялся…

Ваня оглядывал площадку и вдруг… Он мог поручиться, что только что этого не было. Но сейчас… Сейчас язык пламени вырвался из темноты. Ваня определил место: это был упаковочный цех. Пламя исчезло, словно его вдавило во мрак какой-то силой. И вдруг уже не один, а сразу несколько языков прорвались в этом же месте. Не тление, не дым — это было пламя. Опасное, напористое, коварное…

Ваня бросился в проходную, дал сигнал пожарной тревоги и побежал к «упаковке».

Недавно заступила ночная смена. В лаборатории из практикантов был только я. Помню, я еще удивился, что не встретил Аркашку Малых, ведь он только что сменился. Куда, правда, он мог запропаститься?

Работа шла обычным порядком. Принесли пробу патоки. В раскрытую дверь проник накаленный воздух аппаратной, это было горячее дыхание завода, мигом заполнившее лабораторию.

— Закройте дверь! — капризно закричала молодая лаборантка.

И сразу после этих слов раздался сигнал тревоги.

Я совсем не помню, как мы скатились по лестнице и побежали в ту сторону, куда бежали все…

Упаковочный цех пылал. Трещала пустая тара, сухие фанерные ящики разваливались с выстрелоподобными хлопками, рогожи и пенька разбрасывали сотни искр.

Была объявлена пожарная тревога номер три. Три пожарные команды прибыли на место. Огонь разгорался, и стало ясно, что упаковочный цех не спасти. В ночную смену людей в нем не было. Не должно было быть…

Пожарные работали. Техника у них в то время еще не была такой, как сейчас. Растаскивали баграми горящие бревна, как бы расчленяя пожар, чтобы легче было победить огонь. Две стихии — огонь и вода — схватились в смертельном бою. И побеждала вода, потому что ее направляла рука человека.

В глубине «упаковки» еще бушевало злое пламя… Кругом говорили: «Какое счастье, что там никого не было. Что ночью «упаковка» не работала!»

Но в толпе, собравшейся у горящего цеха, раздался вдруг крик:

— Аркашка. Аркашка Малых там!..

Сразу стало видно, кто кричал, потому что люди вокруг него расступились, словно ждали, что он сейчас бросится в огонь… Кричал Гусев.

— Там, там он! Мы там вместе были. Я на минуту только выскочил… Там Аркашка! — Он еще что-то, уже бессвязно и горестно, выкрикивал, когда Ваня, окативши себя водой из шланга, бросился в огонь.

Я видел это. Я видел Ваню в этот последний миг.

Время тянулось долго. Под натиском воды медленно, нехотя, огрызаясь жаркими вспышками, злобным шипением, отступал огонь.

Пожарники двигались, сильными струями пробивая себе дорогу.

…Их вытащили вместе. Видимо, Ваня обессилел, таща на себе Аркашку, задохнулся в дыму и упал. Мертвое тело Аркадия придавило Ваню к земле, это могло спасти молодого пожарника. Могло… Все надеялись на это.

Санитарная машина, дежурившая у ворот завода, помчала Ваню в больницу. Мокрые и уставшие, мы сбились в кучку у дверей лаборатории. Все ждали сообщения из больницы, хотя трудно было думать, что это сообщение последует так быстро.

— Расходитесь, ребята! — говорили нам. Но нам, казалось, было легче так сидеть всем вместе и ждать. Мы молчали, но мысли о только что происшедшем, об этих двух: одном уже мертвом, другом — в двух шагах от смерти, эти мысли мучили всех.

Между тем наступал бледный, немощный рассвет ненастного дня.

Сиплый гудок позвал нас, и мы на этот раз без всяких промедлении и жалоб поспешили на свои места в лаборатории.

В тот день мы, кажется, впервые работали по-взрослому и только к концу почувствовали, как вымотались за эти сутки.

Но опять мы не расходились. И опять ждали. Пока мастер не прогнал нас обедать. Но есть никто не хотел, мы такой же молчаливой кучкой сидели за столом. И не верилось, что Аркашки Малых уже не будет среди нас.

И вдруг Нюся влетела в столовую громко плача.

Мы все поняли без слов.

* * *

Вот и вся история огневого солдата Вани Сивцова.

Как я уже сказал, она многое изменила в моей жизни. И не только в моей.

Вы были правы, когда заметили, что я проводил каким-то особенным взглядом пожарную машину…

МАЛЯРИЯ

Третий день дул бешеный афганец. Колючей песчаной пылью заносил кишлаки, посыпал горьким пеплом кроны придорожных деревьев. Вода в хаузе[2] сразу стала мутной, будто кто-то подышал мощным и нечистым дыханием на его квадратное зеркало в оправе ив. А ивы склонились еще ниже, беспокойно, судорожно, словно слепые, шарили ветвями у самой воды, ища убежища.

Седые коконы пыли плотно окутали кусты хлопчатника, оставшиеся на полях, на открытых площадках горных склонов. Крупные листы, похожие на раскрытую ладонь, сворачивались та глазах, сжигаемые жестокими порывами ветра.

Земля стала серой и мертвой, будто почва иной планеты. И сломанный куст валился на нее, словно солдат, вырванный из шеренги губительным огнем.

Солнце стояло в дымном облаке и казалось холодным и безжизненным, как луна. Между тем было все так же жарко. Ветер нес на своих могучих черных крылах жар пустыни. И здесь, на большой высоте, это было необычно и страшно.

Третий день стояла нелетная погода. Третий день на посадочную площадку не садились самолеты. Даже ходкий санитарный У-2 не мог пробраться в горный кишлак Кошрабад.

И тогда доктор Сабира-апа приняла решение. Сабира была совсем молодой девушкой, и это обращение «апа» прибавляли к ее имени только как дань уважения к ее профессии.

…На больничном дворе собралось много народу. Здесь были сыновья Али-Бобо Зарифова со своими женами и дочери со своими мужьями. И их взрослые дети.

Кроме того, сегодня спустились с гор пастухи, чтобы проводить в путь своего бригадира.

Это были пожилые люди с кожей, выдубленной солнцем горных пастбищ, с глазами, слезящимися от ветров, со взглядом острым и зорким, как у людей, привыкших смотреть вдаль.

На улице за дувалом сидели собаки. Они оглядывались вокруг и нервно зевали, показывая волчьи клыки и розовую, в темных пятнах, пасть. Их раздражал запах лекарств, доносящийся со двора.

Все ждали. Мужчины — сидя на корточках спиной к ветру. Женщины — укутавшись в покрывала. Мужчины курили, жевали табак, проклинали афганец. Женщины молчали.

На крыше сарая, приминая под собой траву, серую от пыли, сидели мальчишки. Они явились не из-за больного. Их взгляды были прикованы к старенькому автобусу, стоявшему у ограды. Им не терпелось посмотреть, как их товарищ Ахмат, этот драчун, этот задира, этот Никому не спущу, отправится с автобусом. Не каждый день случается четырнадцатилетнему ученику из автомастерских садиться рядом с шофером в качестве подручного в таком важном рейсе!

Здесь, на дороге, за воротами, шла своя жизнь. Шофер Гани Абдураимов в черной с белым тюбетейке, словно приклеенной к его затылку, ходил вокруг машины, осматривая ее со всех сторон и сплевывая песок, попадавший в рот, и в нос, и в уши. Ахмат залил воду в радиатор. Потом вдвоем они сняли спинки мягких сидений, чтобы устроить постель для больного в передней части машины, где меньше трясет.

К автобусу подошли двое в военном. Пистолеты оттопыривались у них под плащами. Они погрузили в автобус запломбированные брезентовые мешки с деньгами и почтой. Это были фельдъегери МВД. Они тоже не могли улететь. А автобус был единственной надежной, на ходу, машиной на весь кишлак.

Предстоял длинный путь — сначала по горной, малопроезжей дороге, потом по шоссе, в город. Там больного положат в больницу, а фельдъегери сдадут почту. И машина пойдет обратно, захватив почту и газеты, которые вот уже три дня не приходили в район.

Так было задумано, к этому все готовились, и Абдураимов был спокоен. Он любил порядок во всем, даже в таком деле, как несчастье с дедушкой Зарифовым.

Был ли порядок в том, что он взял с собой именно Ахмата? Да, был. Во-первых, Гани Абдураимов боялся, чтобы тот чего-нибудь не натворил без него в гараже. Во-вторых, Ахмат проворнее других учеников, и раз уже нельзя взять с собой полноценного помощника, пусть едет этот драчун, забияка, этот Никому не спущу.

Ахмат пришел сегодня в гараж ни свет ни заря, поздоровался серьезно и почтительно: «Асселям алейкюм». И Абдураимов ответил ему тоже серьезно, как взрослому: «Алейкюм асселям». Потом парень вымыл окна в автобусе и протер их газетами, залил бензин и масло в машину. Когда они подъехали к больнице, Ахмат показал язык мальчишкам на крыше, но Абдураимов сделал вид, что не видал этого.

Как только среди ждавших в больничном дворе пронесся шепот «Несут!», мальчишки, словно горстка гороху, ссыпались с крыши: старик Зарифов и в добром здравии не терпел ротозеев.

У широкого айвана[3] больницы началась суета. Пожилой фельдшер Турсунов, называемый обычно «помощником смерти», открыл обе половинки двери, санитарка Джамиля вынесла желтый чемоданчик Сабиры, хорошо известный в кишлаке. При виде его дети сразу же начинали плакать. Санитарка потащила в машину кислородные подушки и блестящую металлическую коробку со шприцами.

— Давайте, кто подюжее! — позвал фельдшер, не любивший утруждать себя. И тотчас придвинулись все сыновья и все внуки Зарифова: в их роду не было хлипких.

Фельдшер увел двоих с собой. Оставшиеся затушили трубки и папиросы и выплюнули жвачку.

На носилках дедушка Зарифов выглядел таким же великаном, как всегда. Только властный, четко вычерченный профиль заострила болезнь.

Пастухи из деликатности пропустили вперед сыновей старика, но цепкий взгляд больного ощупал всех и привычным к большим пространствам, громким голосом, которому подчиняются и люди и животные, спросил:

— Кто же вверху?

— Там, в горах, наши дети. Они сменили нас, чтобы мы могли проводить тебя, — ответили сразу двое: самые пожилые и почтенные.

— Я вернусь, — пообещал Зарифов твердо, как бы желая сказать: «Напрасно беспокоились!»

Услышав голос старика, собаки радостно залаяли за оградой. Али-Бобо, видно, хотел спросить, кто позволил привести сюда собак, но преданность их смягчила его.

«Не уставайте!» — попрощался он обычным приветствием людей труда. Его внесли в автобус, обложили одеялами. Доктор Сабира-апа и санитарка завесили простынями ложе больного. Сабира сказала, что все готово и можно двигаться. Провожающие напутствовали отъезжающих возгласами: «В добрый час!», «Благополучно возвращайтесь!», «Да стелется путь ваш скатертью!»

Абдураимов положил руки на баранку. И в это время из узкой улицы кишлака вывернулся Саттар. У него был дурацкий вид. Эти его усики на белом, как у женщины, лице… и шелковый платок, фатовски повязанный на голове! Но самое ужасное — это то, что проклятый хурджун, этот знакомый Абдураимову мешок, огромный, как матрац, был с ним. Саттар тащил его на спине с несвойственной ему прытью.

Абдураимов возмутился. Как, после вчерашнего крупного разговора, деверь все-таки лезет в машину? Да, вот он уже нахально ставит ногу на подножку, пропихивая вперед проклятый матрац…

— Эй, ты! — закричал не своим голосом Абдураимов. — Сходи. Не возьму!

Он тут же подумал, что поведение его выглядит нелепым в глазах односельчан. Почему он гонит брата своей жены? Кому помешает лишний человек в почти пустом автобусе? К тому же Абдураимов вспомнил лицо жены, упрашивавшей его захватить Саттара в город: ведь неизвестно, когда придет самолет, другого сообщения нет. И все-таки Абдураимов отказал. И вот теперь Саттар влез-таки в его машину. Абдураимов стиснул зубы и дал газ. Саттар тотчас радостно затараторил что-то своим высоким неприятным голосом.

Машина выехала за околицу, казалось, прямо навстречу сумасшедшему ветру, грудью принимая его удары.

Дорога петляла, повороты ее были неожиданны. Новые отрезки пути словно вырывались из-под передних колес машины.

Теперь ветер бил сбоку, с открытого пространства, прижимая автобус к морщинистому плечу скалы. Спуск был неощутимым: просто облака, что толпились глубоко внизу, теперь бешено мчались, раскинув полы, над головами едущих.

Зарифов забывался непрочным болезненным сном. Ему снились овцы, но это была не его отара. Это были овцы Хаджи-бая. И он сам, Зарифов, которого все звали джигит Али и красавец Али, опять работал батраком у Хаджи-бая за две каракульские овцы в год и харчи, на которые нельзя прокормить даже кошку. И он снова был молод. И счастлив, потому что здесь, в горах, была тишина, и были овцы, и не было Хаджи-бая. И все ему было нипочем! Джигит Али шел за отарой и кричал: «Э-го-го!» И горы отвечали ему. А впереди него шли по склону овцы. Он различал серые, блестящие — потому что только что прошел дождь — спины ширазов и белые — камбаров… Первым шел вожак — огромный баран с золотыми рогами. Но почему так трудно ему, молодому джигиту Али, подыматься по склону? И кто тянет его назад, сильными руками хватая за рукава бедняцкого халата?.. Он бьет по этой руке, еще раз! Сейчас он вырвется…

— Остановитесь, Абдураимов. Я сделаю больному укол, — говорит Сабира.

Джамиля подает ей желтый чемоданчик. Пока старику делают укол, младший из фельдъегерей выходит наружу покурить. Зарифов успокаивается. И машина снова катит по самому краю обрыва. Старик спит. Джамиля клюет носом у его изголовья, изредка вздрагивая от толчков автобуса.

Сабира сидит прямо, как на уроке в школе. Широкие брови, сдвинутые на переносице, придают ей суровый вид. Она вся поглощена одной мыслью. Скорее! Скорее в город! Больного — прямо на операционный стол. Там, в больнице, уже все готово, их ждут… Если еще не поздно… Потому что это гангрена.

Фельдъегери, устроив свои мешки под сиденьями, думают о том, что нет худа без добра. Нелетная погода заставила ехать машиной. За то время, что уйдет на поездку, они получат отгул. Они сдадут в городе пакеты и деньги. Потом они будут отдыхать.

Дальше их мысли расходились в разные стороны. Неженатый Кузнецов проведет свободные часы в совхозе «Гузар», на равнине, у учительницы Зульфии. Он отмахает двенадцать километров до совхоза, все вниз, все вниз, напрямую. Чтобы время текло быстрее, он всю дорогу будет петь песни.

За эти дни Аболыков рассчитывает привести в порядок свой сад, потому что сыновья у него лодыри, а жена выбилась из сил.

Так думали фельдъегери…

На задней скамье в обнимку со своим матрацем сидел Саттар. Сквозь дрему он ощущал драгоценную начинку мешка, легкую и блестящую, как настоящее золото. Шум камешков, осыпающихся под колесами машины, успокаивающе нашептывал ему, что все обошлось благополучно. Вопреки Абдураимову. Он говорил своей сестре, что этот шофер настоящий упрямый ишак. Но что поделаешь с женщиной. Смешно вспоминать теперь это, когда у них уже двое детей. Самое глазное, что при нем, Саттаре, его сокровища, его шкурки… И он сможет продать их именно сейчас, когда план сдачи шкурок еще не выполнен, а цены на рынке самые высокие. Какое дело женщинам, желающим иметь каракуль, до того, выполнил колхоз имени Тельмана план или нет? Это только председатель Буриев думает, что на его плечах лежит весь мир…

У шофера Абдураимова голова пухла от неприятных размышлений. Он ведь знал, зачем едет в город его деверь Саттар. Плут, вор… да, вор! Самые лучшие шкуры в его мешке… Плут знает, что потом уже не выручить такие деньги… Проклятие на твою голову, балаболка, пустой стручок гороха, гнилой орех, дырявый котел для плова!

Абдураимов страдал еще больше оттого, что пассажиры, конечно, догадывались о том, зачем едет Саттар в город, и срам падал на него, Абдураимова…

Самыми лучезарными были мечты Ахмата, потому что в них он видел себя за рулем этой машины, такой сильной, красивой и послушной. Но она не катилась по узкой горной дороге, а неслась прямо по облакам, ныряя в их пуховые перины…

А в автобусе идет негромкий разговор. Сначала о старике Зарифове.

— Мастер, — говорит Аболыков, — он каждую овцу знает в лицо. Ты думаешь, как это у него получилось с ногой?

— Не знаю, — отвечает Кузнецов, думая об учительнице из совхоза в долине.

— Всему виной была овца, что отбилась от стада. И надо же, чтобы в ту ночь пошел дождь… А утром хватили заморозки. Старик пошел искать ее по гололеду. Это была чистейшая «арабка», черная красавица, подобная негритянской царевне. И старик нес ее на руках, как больного ребенка… Тогда и получилось у него с ногой. Когда пришел его сын, он застал отца знаешь за каким занятием? Старик разгребал собранный ночью навоз, чтобы овцы легли на теплое ложе… Вот какой это старик!

И так как Кузнецов молчал, Аболыков обратился к Джамиле. Без всякого перехода он стал жаловаться на своего сына:

— В четырнадцать лет балбес не хочет ничего делать по дому. Я подвязываю лозы и кричу ему: «Подай мне садовый нож!» А он: «Я тороплюсь, меня ждут в клубе…»

— Вай!.. — сокрушается Джамиля. — А вы что на это сказали?

— Что может сказать человек, которого кусает скорпион? Ай-яй-яй!

— Все они такие, нынешние мальчишки… Воспитали на свою голову. Мы сеяли хлопчатник, а собираем одни сухие стебли, — заключает Аболыков. Его добродушное лицо печально. Маленькие грустные глаза устало прикрываются темными веками.

— А вот мой сын, сто лет ему жизни… — начинает Джамиля. Она любит поговорить о своем сыне. Он не лодырь, не дерзкий — ему всего год.

…Машина бежит, петляет дорога. Ахмат несется в мыслях по пуховым облакам и вдруг падает с них прямо на кожаное сиденье рядом с дядей Гани. Эх, дал бы Гани-ака хоть подержаться за баранку! Не даст… Но что это с ним? Ахмат в недоумении: лицо у Абдураимова очень красное и влажное, как разрезанный арбуз. И нога на акселераторе дрожит. Машина идет уже не плавно, а какими-то толчками…

Ахмат испугался. Дядя Гани — великий водитель машины, но при таком вождении они все сейчас загремят в пропасть… Ахмат взглянул — и обмер: там, внизу, клубился туман, бездна казалась бездонной, только далекий рев потока давал представление о глубине…

Поворот! Заднее колесо провисает над обрывом. Это замечает только он, Ахмат. Недаром он ученик шофера. Мощный красный автобус начинает вдруг казаться Ахмату легкой и непрочной картонной коробочкой, детской игрушкой, которой он играл давно, еще в детском саду.

Что же происходит с водителем, с дядей Гани? Спросить? Черт возьми, Ахмат скорее заткнет себе рот грязным хурджуном дурака Саттара, чем решится задать вопрос Гани-ака! Но больной старик, и Сабира, и эти двое с револьверами, и толстая Джамиля, и дурак Саттар… Все они ничего не замечают. И все они сейчас…

Страх обливает Ахмата противным липким потом.

Машина останавливается на довольно широкой площадке между скал. Абдураимов почти вываливается из кабины.

— Гани-ака…

Он не отвечает, он валится на сухую пыльную траву. Губы у него совсем черные. Кровь запеклась на них: он искусал себе губы…

Ахмат думает, что Гани-ака внезапно лишился разума, как Меджнун, про которого он читал в книжке.

— Почему мы стоим? — строго спрашивает Сабира, выглядывая из окошка. Она видит лежащего Абдураимова и вдруг бледнеет. Она становится белой, как ее халат. Она выходит из автобуса и садится прямо на землю около водителя. Она берет его за руку, что-то приказывает Джамиле, и та с охами и ахами подает ей желтый чемоданчик…

И вдруг Ахмат в ужасе слышит, что Сабира, доктор Сабира, эта спокойная Сабира, эта важная Сабира, громко плачет. Она плачет, и кричит, и ломает руки, и топает ногами в отчаянии, как самая простая женщина из кишлака! И из ее криков можно понять только одно, слово: малярия!

Проходит много времени, может быть минута или две, но они кажутся очень длинными. Абдураимов произносит слабым и виноватым голосом, так странно выговаривая слова, — язык не повинуется ему:

— Пять лет не было приступов… Не думал! — Его едва можно понять, так стучат его зубы.

* * *

Все сидят молча. Солнце садится. С ним вместе уходит ветер. Он еще не ушел совсем, но в нем нет прежней силы и задора. Время уже не тянется, как погребальные носилки. Каждая минута пролетает со скоростью мгновения, а часы бегут вприпрыжку, легкомысленные, как минуты.

— Так можно сидеть до морковкиных заговен! — сердито говорит Кузнецов Аболыкову. Аболыков не знает, что такое эти заговены. И никто не знает, но не интересуется, хотя раньше тут бы завязался жаркий разговор. Фельдъегеря начинают шепотом совещаться. Сабира сидит, обессиленная, не то спит, не то прислушивается к дыханию больного.

— Послушайте, Сабира-апа, — говорит, наконец, Аболыков, — что, он долго может так пролежать с этой малярией?

— Долго! — отвечает Сабира. — Если у него даже спадет температура, он не сможет вести машину. Он ослабеет.

— Видите ли, — нерешительно говорит фельдъегерь, — по этой проклятой дороге и в такую пору нам не дождаться машины или хотя бы арбы, даже паршивый ишак — редкость в такую погоду. Но здесь есть тропа. Ею можно дойти до селения и попросить помощь. Может быть, там найдется шофер… Теперь всюду есть шофера.

Сабира подымает голову, надежда делает ее измученное лицо трогательным и милым.

— Вы пойдете? — спрашивает она и по-детски хватает Аболыкова за рукав. Но он молчит, и она оборачивается к Кузнецову: да, конечно, он пойдет, он моложе и сильнее…

— Нет, Сабира-апа, — печально отвечает фельдъегерь, — мы не имеем права. У нас груз.

Теперь все в автобусе смотрят на Саттара. Под этими ждущими взглядами молодой человек теряется: он не хочет идти. С какой стати? В крайнем случае он может и подождать. За одни сутки цена на шкурки не упадет. Кто это выдумал посылать его в темноте по неизвестным горным тропам, где как раз нарвешься на шакала или просто сорвешься с крутизны, и твой труп запросто склюют орлы? Бр-рр!

Он потихоньку выбирается из автобуса и подходит к своему родственнику. Тот уже устроен Сабирой так, что голова его лежит на сложенном одеяле. И еще три одеяла покрывают его. Но все равно зубы Гани выстукивают, словно камнедробилка…

— Слушай, Гани… Не сердись, Гани… Но ведь мы родственники, не так ли? Что ты посоветуешь? Как мне-то быть?

— Пусть подойдет сюда Ахмат… — произносит Абдураимов с усилием.

Саттар удивлен:

— Зачем тебе этот сопляк?

— Уйди, — скрипит зубами водитель.

Ахмат со страхом смотрит на своего начальника. Как меняет человека эта малярия! В какие-то два часа она превратила здорового мужчину в развалину, и даже Сабира-апа ничего не может тут поделать.

— Поправь мне под головой, — просит водитель неожиданно связно. Может быть, ему стало лучше? Ахмат понимает, что дядя Гани говорит так тихо не только от слабости, но и чтобы его не слышали там, в автобусе. — Слушай меня внимательно, Ахмат, — шепчет Абдураимов, и что-то опасное для него, Ахмата, слышится мальчику в этом серьезном и печальном шепоте. — Ты поведешь машину, Ахмат…

Ахмат молчит. Пот обильно проступает у него между лопатками. Противный, липкий пот. Значит, ты трус, Ахмат? Да?

— Старик может умереть, если ему не сделают операцию… Сегодня ты поведешь машину, Ахмат. Не бойся, я буду рядом…

— Я попробую, — тоже шепотом отвечает Ахмат. Он сам не знает, как эти слова вылетели у него изо рта. Просто у него не повернулся язык сказать что-нибудь другое.

— Нельзя пробовать, когда ты ведешь машину, полную людей. Ты должен повести ее. Я буду рядом. Я скажу, что надо делать.

— Кажется, я знаю, Гани-ака. — А что? Он и в самом деле знает. Он невольно делает такой жест, словно переключает скорость.

Водителя усаживают в кабине. Ахмат — за рулем. Его нога еле достает до педали акселератора, и Абдураимов вынимает у себя из-за спины кожаную подушку и подсовывает за спину Ахмата. Теперь мальчик — на самом краешке сиденья, зато нога его всей подошвой нажимает на подачу.

Ахмат ощущает, как дрожит все большое тело водителя. Страх, жалость, гордость борются в сердце мальчика.

Но машина идет! Черт дери! Она идет, эта сильная, эта красивая машина. И она слушается его! Она уже не кажется картонной коробочкой. Она снова стала той красавицей, к которой он приходил каждый вечер, как на праздник! И смотрел на нее, и тер бумагой стекла ее окон…

В автобусе все молчали, и это угнетало Ахмата. Он был рад, когда, наконец, возобновился негромкий спокойный разговор. Его начал Аболыков.

— Теперешние дети… Мы все ругаем их… — дальше не было слышно.

До Ахмата доносятся только громкие слова Кузнецова:

— Из него будет толк! — А из кого — не было слышно.

Водитель сидел молча, в его затуманенной жаром голове бродили разорванные, неясные мысли. Он видел рядом профиль мальчика, его напряженное и вместе с тем спокойное лицо. В сущности он как-то не присматривался к нему раньше, и теперь словно видит нового человека. У него волевой подбородок, а маленькие руки так твердо держат баранку. Твердо и вместе с тем легко. Он не вцепляется в руль испуганной кошкой, как это часто делают новички…

Уже совсем темно. Свет фар открывает впереди только пустынное пространство, покрытое колючими кустиками янтака и маленькими наметами песку на подветренной стороне.

И вдруг, будто вспомнив что-то, Абдураимов приказывает остановить машину.

Мальчик с удивлением повинуется.

— Выходи, Саттар, — говорит Абдураимов, и от этих слов ему как будто становится легче. Как будто малярия немного отпускает его. — Выходи! Мы дальше тебя не повезем!

Это «мы» доходит до ушей мальчика. Он густо краснеет, но этого не видно в темноте.

— Что такое? — слышен крик Саттара. Он задремал и, внезапно разбуженный, вопит хриплым и вместе с тем пронзительным голосом: — Клянусь аллахом, этот человек в бреду! Горячка затуманила ему мозги! Он посадил за руль сопляка, а теперь выбрасывает из машины пассажиров!

Поток бессвязных слов вперемежку с ругательствами останавливает Кузнецов:

— Ты слышал, что приказал водитель? — Кузнецов подымается со своего места, и тень его, большая и грозная, косо ложится на потолок.

С проклятием Саттар хватает свой хурджун. С перепугу ему кажется, что сейчас у него отберут его сокровище, его шкурки, его «арабов».

— Быстро! — и Кузнецов спускает молодого человека со ступенек вместе с его мешком.

Машина трогается.

Через час они выехали на шоссе и остановили трехтонку, груженную хлопком. Помощник шофера пересел в автобус и взялся за руль. Ахмат сидел рядом с водителем такой бледный, словно его самого трясла малярия.

Но ему было очень хорошо.

В ШТОРМ

Мы садились за игру, как только начинало качать. «Тут больше делать нечего. Я иду вниз, — говорит Вурих, которого первого начинало укачивать. И первый спускался в бар. Немолодой англичанин ничего не говорил и удалялся с кислой улыбкой, хотя был самым страстным любителем «умственной» и завлекательной игры.

— Я говорил вам: как пройдем Дарданеллы, так начнется! — сказал Котляров.

Он стоял, вцепившись короткими толстыми пальцами в перила, и посмеивался. Не знаю, что его веселило. Нашу громадину кидало, как… В старых морских романах писали: «Как ореховую скорлупу», и это было совершенно точно и в данном случае.

Молоденький помощник капитана Олег прошел по палубе, деловито хмурясь и бросая:

— Штормит. Пассажиры, покиньте палубу. Штормит, штормит…

Я поняла, чему усмехается Котляров: к Олегу направлялся господин Шванке, кондитер из Целендорфа-на-Нидерзее, — я узнала это из списка пассажиров. Шванке передвигался с великим трудом: его мотало. Редкие рыжеватые волосы, обрамлявшие лысину, вздымались на ветру и светились как протуберанцы. Непостижимым образом он все-таки догнал Олега.

— Господин помощник капитана! — запыхавшись, умолял Шванке.

— Пожалуйста, — сказал безучастным тоном Олег: он был помощником по пассажирской части.

— Моя жена… — лепетал Шванке, ухватившись за кольцо иллюминатора. Кольцо вырвалось из его рук. Нас всех качнуло вправо и швырнуло куда-то вниз. — Моя жена, она лежит, ей уже плохо, — Шванке с трудом подыскивал английские слова, — но ей надо записать… Скажите, во сколько обошлось суммарно, разумеется, строительство вашего теплохода!

Олег ответил на своем корректном английском и, подхватив Шванке под руку, повлек его к трапу. Мотало ужасно. Но вокруг неслышно и слаженно шла работа: задраивали люки, крепили шлюпки, принайтовывали палубные грузы.

Мы прошли через кают-компанию. Из салона доносились громкие мужские голоса и выделялся фальцет горбуна итальянца, у которого были неприятности с коврами в Одесской таможне.

— Впереди штормяга на восемь баллов! — радостно закричал матрос Левка, высунувшись из какого-то люка, и тотчас исчез, словно его втянуло вниз.

В баре было не очень светло: стойка не работала. Навинченные на иллюминаторах черные колпаки напоминали жерла орудий. Две лампы торшера освещали стол для игры. Тут все были в сборе. Все — это англичанин Хармс, Иозеф Кемп из Гейдельберга, Котляров и Вурих — советские инженеры, возвращающиеся на Асуан после отпуска.

Покер — игра интернациональная, и мы вполне обходились немецким, в который для Хармса вставлялись незатейливые английские фразы по ходу игры.

Кемп сдал карты. Хармс многозначительно объявил: «Плей» — играю. «Туфта», — заметил Вурих. Хармс спросил, что это значит, и я перевела «туфту» как «блеф».

К всеобщему удивлению, Хармс открыл карты: он выиграл. Игра становилась все напряженнее, а беспрерывные толчки, крены, адское громыхание вверху и внизу, залпообразные выхлопы как будто подогревали игру. Все-таки в этом баре было еще сравнительно спокойно в смысле качки.

Мы играли не на деньги, а на разноцветные фишки, но от этого интерес не снижался.

Мы ничего не знали друг о друге и не хотели знать. Нас связывала только игра.

Но я все-таки думала о них, о своих случайных партнерах. О снобе Хармсе с его лакированным пробором и лакированными ботинками, плывущем неизвестно куда. Сначала он хотел сойти в Пирее, потом раздумал… И о Кемпе, это был самый неприятный в компании. Резкий и безулыбчивый.

Впрочем, может быть, меня настроила против него моя же промашка…

Грузный и безвкусно одетый мужчина с жирными складками на затылке — типичный шибер… Да, конечно, преуспевающий делец из крупного портового города. Почему портового? Я слышала, как он со знанием дела отпускал шуточки при погрузке в Одессе. И с ним жена, много моложе его и, вероятно, поэтому так капризна. А он рабски послушен ей… Но ветер донес до меня несколько слов: она была его дочерью! Это меняло дело: мать, наверно, умерла, дочь — его единственная наследница. Все ясно.

Моя антипатия к нему даже усилилась, когда он неожиданно отрекомендовался «Иозеф Кемп, доктор фюр националь экономи из Гейдельберга». Интересно, что доктор делал двадцать пять лет назад?

…Почему, думая о нем, я вспомнила этого бедолагу Шванке, это ничтожное существо, помыкаемое старой тощей женой?

Да, конечно, просто потому, что оба — немцы.

И еще потому, что тут была какая-то странность… Мы только что отвалили от Констанцы. Я сидела на палубе в шезлонге. И этот Шванке подошел ко мне и как-то робко — ну, это, конечно, потому, что он вообще совсем забитый, — спросил, откуда я. Он увидел в моих руках немецкий роман и рассчитывал найти во мне соотечественницу. И, вероятно, был разочарован. Я сказала ему: «Здесь есть еще один немец, я могу его вам представить». — «Благодарю, — сказал он поспешно, — я, кажется, его видел. Пожилой господин с молодой женой». — «Нет, это его дочь». — «Дочь? — он удивился. — Дочь? — Он что-то соображал, — Ей лет двадцать с лишним, вероятно». — «Вероятно». Мне уже хотелось отвязаться от него. Всем всегда хотелось отвязаться от него.

Да, так в чем же заключалась странность? А, вот в чем! Шванке искал земляков, но вовсе не заинтересовался Кемпом. И я ни разу не видела их одновременно ни на палубе, ни в ресторане. Нигде. Они были, как день и ночь…

У меня составилась «игра», и я взяла банк.

— Я должен ее вывести, — сказал Хармс, путешествовавший с таксой. Его два раза здорово тряхнуло, пока ему удалось нажать ручку двери.

В его отсутствие мы сплетничали насчет него и его таксы.

— Была бы она еще молодая, — сказал Вурих, — а то таскать с собой старую собаку.

— Интересно, куда можно тут выводить ее, — задумчиво проронил Кемп.

— У него есть место. На носу. За александрийскими грузами, — объяснил Вурих, которые, всегда все знал. — У него там запрятаны тряпки, — добавил он успокоительно.

Кемп вспомнил, что за обедом, когда началась качка и официантка уронила подкос с пирожками, Хармсова такса сожрала пирожки…

Я выбралась из бара и очутилась в простенке, продуваемом шквальным ветром. Передо мной возник Шванке из Целендорфа-на-Нидерзее.

Шванке с блуждающим взглядом, словно привидение, двигался за Олегом:

— Господин помощник… моя жена, ей совсем плохо, но она хочет знать, каково водоизмещение вашего судна.

Олег дико посмотрел на него и сказал что-то, чего я не расслышала. Из салона выскочил итальянец-горбун.

— Кар-рашо! — сказал он мне.

Пришел Хармс и положил конец сплетням. Игра продолжалась. Теперь я думала об этих двух инженерах: что их связывало так тесно — полного достоинства, мужественного Котлярова и вертлявого Вуриха? Как мог Котляров позволить это подхалимство: ведь Вурих подавал ему пальто, подымал уроненный портсигар?! Конечно, по возрасту он мог быть сыном Котлярова, но ведь он не был его сыном, а только помощником. На Асуане и, кажется, еще раньше на каких-то гидростроительствах.

Размышляя, я продолжала подбирать «комбинации», но карта не шла. Выигрывал Хармс. «Покер! У меня покер!» — ошалело закричал он. Он выбросил свои карты на стол, и мы все вскочили, так необыкновенно это было: четыре короля и джокер! Королевский покер! Невероятно! Никто из нас никогда этого не видел. Королевский покер!

И в эту минуту погас свет. Я почувствовала, что пол уходит из-под ног. Дверь бара распахнулась сама собой. Что-то произошло. В освещенном простенке я увидела Шванке, лежащего на полу, а Кемп бил его наотмашь по лицу.

Инженеры тотчас бросились на Кемпа. С трудом им удалось оторвать его от старика и втолкнуть обратно в бар. Здесь все еще не было света, но сквозь верхние стекла двери из простенка падал слабый луч. Лицо Кемпа казалось страшным.

Котляров повернул ключ в двери.

— Как вы могли старого человека?.. — начал было Вурих.

— Молчите, — прошептал Кемп.

Я налила ему воды. Когда он протянул руку за стаканом, разорванный манжет обнажил клеймо с номером выше кисти. И мы, все четверо разных людей, мгновенно поняли, что́ это значит. Кемп заговорил очень тихо, но мы слышали:

— Лагерь смерти… в восьмидесяти километрах от Линца… на северо-запад. Тот аппель — общий сбор — продолжался тридцать часов. Это было в декабре, а мы стояли полуголые. Упало семьдесят человек. И моя жена. А я продолжал стоять. Потому что три недели назад у нас родилась дочка, и ее прятали в семнадцатом блоке. И он, — мы все поняли, о ком говорит Кемп, — держал нас еще десять часов. И потом он устроил охоту за нашей дочкой. Но ее не нашли. Она осталась жива, больная, на всю жизнь больная…

Кемп уронил голову на грудь, и Котляров спросил:

— А потом? Что было потом?

— Потом пришли русские и спасли нас.

Вдруг вспыхнули лампы торшера. В баре все выглядело по-прежнему, и даже великолепный покер Хармса не разлетелся. И мы все были здесь, как прежде, связанные чем-то между собой. Но не игрой, чем-то другим…

Первым заговорил Вурих, путая русские и немецкие слова:

— Мы же там были! В ту ночь, помните, товарищ Котляров? Лагерь смерти… Мы ворвались туда…

— Нет, это были не мы. Мы освобождали другой лагерь. Южнее, — ответил Котляров спокойно.

— Это неважно, — пробормотал Хармс, — в общем это были все-таки вы. — И он добавил неожиданно: — У меня никого нет, кроме этой старой таксы. Все погибли. Жена, дети. Все. Фауст-снаряд. Я бы тоже погиб.

И тут опять вступил Вурих. И никто не удивился тому, что он рассказывает, как двадцать пять лет назад майор Котляров подобрал умиравшего в канаве мальчишку-одессита, а жена майора выходила его, и майор сделал его своим ординарцем.

А ночь шла. И мы не заметили, что утих шторм, пока барменша Клара не появилась в дверях.

— Картежники, прозеваете все на свете! — закричала она и прошла за стойку.

Все поднялись на палубу. Розовато-лимонный свет заливал Вселенную… Розовые волны изнеможенно перекатывались под утихающим ветром. Из воды медленно подымалось видение ослепительного белого города среди зеленых кущ… «Александрия!» — выдыхнул кто-то восхищенно.

На палубе появился Олег. Скучным голосом он сказал, что гавань забита, вряд ли нам удастся всунуться туда раньше полудня.

МАЛЬЧИК В ОШЕЙНИКЕ

Если в толчее кривых стамбульских переулков вы услышите страшные вопли и увидите молодого человека с всклокоченными волосами, в распахнутой на груди рубашке — не пугайтесь! Никого не убили. Никого не ограбили. Просто продавец блинчиков рекламирует свой товар.

Если в шуме базара, сквозь рев ослов и выкрики торговцев до вашего слуха долетит тревожный зов колокола — не волнуйтесь! Это не пожарная команда. Нигде не горит. Просто хозяин лавки дергает веревку подвешенного у порога колокола, привлекая внимание прохожих к себе и к своим коврам.

Если на асфальтовом островке, у частого переплетения трамвайных линий вы заметите маленькое сверкающее сооружение с изящными куполами, целый крошечный архитектурный ансамбль — не подумайте, что это макет какой-нибудь мечети или музея восточной культуры. Просто чистильщик обуви установил здесь свой затейливый агрегат.

Представители этой профессии — подростки. Черные, белозубые и проворные, они обставляют свое ремесло ярко и весело, словно фокусники в цирке.

У них — мягкие удобные кресла, а блестящие ящики со всякими кремами, лаками и мазями меньше всего напоминают о чистке обуви. Куполообразные сосуды разной формы сверкают на солнце позолотой и никелем. И мелодично звучит звонок, которым чистильщик подает вам знак поставить или убрать ногу с подставки. (Хотя, откровенно говоря, на такое великолепное сооружение просто страшно поставить даже самый чистый ботинок!)

Весь разноголосый шум, все оживление, вся коммерческая энергия города имеют свою вершину, свой пик.

Это рынок.

Как и чистильщики обуви, торговцы рыбой украшают свой товар неожиданно и пестро: морскими травами, раковинами, водорослями. Рыбный базар выглядит как чудесный сад или даже картинная галерея, полная натюрмортов.

А запах моря, густой и вместе с тем нежный, овевает коричневые лица рыбаков, в своих живописных широкополых шляпах и широких поясах похожих на пиратов…

Рынок заливает площади, даже мосты. И под мостом — он тоже. И он еще выплескивается в русла множества узких улочек. Очень узких, таких узких, что, если встречаются в них две арбы, запряженные одним ослом каждая, возницы долго пререкаются, кому из них уступить дорогу.

Стамбул — город неожиданный, разноязычный, разноликий и пестроты необыкновенной.

В горбатых его улочках еле-еле протиснется арба, а на залитых щедрым ночным светом проспектах, словно стадо буйволов, шкура которых лоснится на солнце, теснятся машины, машины, машины… Вытянутые гоночные и приземистые, как черепахи, горделивые лимузины и скоростные малолитражки… И вдруг на бешеной скорости, коротко и истошно сигналя необычной сиреной, проносится черная машина с детиной в военной форме за рулем.

И все же среди всего шума и пестроты стамбульского базара, включая даже рыбный рынок с рокочущими басами рыбаков, даже ювелирные ряды со сверканием их витрин, даже продавцов сладостей с их дикими воплями, самым шумным и самым ярким был мальчик в ошейнике.

Мне показалось, что он появляется в нескольких местах одновременно. Я видела его на мосту Галаты, на пристани и даже на толкучке в каком-то пригороде. Может быть, их было несколько, мальчиков в ошейнике? Но я почему-то уверена, что это один и тот же…

Почему он был самым, шумным даже среди адского шума стамбульского рынка? Потому что, не надеясь на свой — впрочем, довольно звонкий — мальчишеский голос, он беспрерывно дудел в какую-то небольшую блестящую дудку, звуки которой были так пронзительны, что, казалось, могли разбудить мертвого.

А почему он был самым ярким в нестерпимой пестроте стамбульского рынка?

Потому что его шею опоясывал блестящий обруч наподобие ошейника, а на этот обруч было нанизано… Не знаю сколько, не могу даже приблизительно определить сколько, но во всяком случае великое-множество галстуков! Один пестрее другого. И все они, развеваясь на легком ветру, а больше на быстром бегу мальчика, трепетали, словно флаги всех стран мира. И даже больше: если где-то, на других планетах, в других мирах, реют чьи-то флаги, то и их цвета несомненно присутствовали здесь…

Закрепленные на кольце-ошейнике узкой стороной внутрь, галстуки извивались, как сотни змей, или медленно струились, как сотни разноцветных ручейков. А сам мальчик, невысокий и, кажется, вовсе тощенький, утопал в яркости своей ноши. Только его черная, в крутых завитках голова, ничем не покрытая, несмотря на палящее солнце, торчала из своеобразного ожерелья, как тычинка цветка из пестрого венчика.

У мальчика — трудно сказать, сколько ему лет: восемь? Возможно. Десять? Пожалуй! — небольшие, кофейного цвета глаза, очень-очень бойкие. Нос тоже какой-то бойкий, широковатый и чуть вздернутый. Зубы ослепительно белые на коричневом лице. Но они видны только в редкие мгновения, когда мальчик опускает свою дудку и тогда уже кричит во всю силу:

— Галстуки! Галстуки! Самые лучшие! Самые нарядные! Самые дешевые! Вот они! Они на мне! Вам не надо заходить в лавку и копаться там. Все на виду! Все сразу! Выбирайте любой!

Мальчик повторяет свою маленькую речь, вероятно, сотни раз в день, но всегда с таким азартом, словно эти слова впервые вырвались у него! А маленькие крепкие босые ноги выскакивают, пританцовывая, из галстучной чащи.

Встречая мальчика в ошейнике много раз в день, я не замечала, чтобы его часто останавливали желающие купить галстук.

Однажды я увидела, как несколько туристов — это были, кажется, англичане — подозвали мальчика. Ему велели стать на какой-то ящик тут же среди базара и дудеть в свою дудочку.

Галстуки на ошейнике сразу успокоились, не струились, не развевались, а бессильно повисли, как флаги в безветрии. Сразу стало видно, что одни из них полосатые, другие — в диковинных узорах, а больше всего — с целыми сценами: на красном поле галстука дерутся негры-боксеры; аквалангист плывет в зеленой, атласной глубине среди розовых актиний; две японки в пестрых кимоно стоят на желтом галстучном песке; по синему-синему шелковому морю идет белый пароход, и даже в бархатной черноте космоса летит золотая ракета!..

Туристы бегали вокруг мальчика и хищно щелкали фотоаппаратами, как голодные волки зубами, а некоторые нацеливались кинокамерами.

Потом с громкими восклицаниями они устремились дальше, бросив мальчику мелкую монету. Но никто не захотел купить галстук ни с неграми, ни с космосом.

Как-то большая компания подвыпивших моряков с английского судна, стоявшего в газани, окружила мальчика в ошейнике. Вот эти так прямо вцепились в мальчиков ошейник! Каждый новый галстук, попадавшийся им, приводил моряков в восторг! Они показывали его друг другу, громко смеялись и тянули обруч в разные стороны, так что мальчик вертелся, словно вьюн, в кругу этих веселых, здоровенных парней в белых шапочках набекрень.

В конце концов они порядком общипали его ошейник, и такой выручки, наверное, уже давно не было у мальчика с глазами, похожими на кофейные зерна. И на ошейнике зияли пустые места.

Мальчик разогнал оставшиеся галстуки по своему обручу и побежал по переулку.

Не знаю зачем, я последовала за ним. Вероятно, просто из любопытства. И еще потому, что у меня не было никого в этом городе, а мальчик, которого я встречала столько раз, был уже как бы моим знакомым.

Конечно, я не догнала бы его, но издали заметила, что он нырнул в какую-то из лавчонок обочь узкой улицы. А когда я дошла до этого места, то увидела низкую дверь, на которой было намалевано: из оранжевого кофейника льется черная жидкость в синюю чашку, а из чашки вырывается клочок белой ваты. Отсюда было ясно, что здесь подают крепкий и горячий кофе.

Я хотела толкнуть низкую дверь. И может быть, попробовать крепкого и горячего кофе, но в эту минуту прямо на меня выскочил мальчик в ошейнике. Я успела отметить, что ошейник его опять заполнен до отказа великим множеством галстуков, развевавшихся и извивавшихся, как змеи, как флаги, уж сама не знаю, как что! Такое теперь, вблизи, это было зрелище!

Мальчик поднял ко рту свою дудку и понесся по направлению к бульвару Ататюрка. А я отправилась пить горячий и крепкий кофе.

Мазня на вывеске не обманула меня. Хотя это оказалась самая нищенская, маленькая кофейня, в которой мне когда-либо доводилось побывать, кофе в ней готовили отлично. Занимался этим пожилой человек с большой лысой головой, едва прикрытой черной повязкой, с лицом серым и сморщенным, как сушеный инжир.

Все время, пока я пила кофе, за дощатой перегородкой стрекотала швейная машина. Она умолкала только на секунду, наверное, когда невидимая швея начинала новый шов. И мне стало казаться, что маленькая пустая кофейня вся наполнена негромким, вкрадчивым стрекотаньем невидимой машинки, как иногда ночью одинокая комната наполняется трескотней невидимых сверчков.

Хозяин немного говорил по-английски, и я спросила:

— Кто это у вас шьет все время?

Почему-то мне подумалось, что выдают замуж дочку или внучку, срочно готовится приданое. Машинка стучала так весело, а свадьба, даже самая бедная, — тоже свадьба. Про галстуки я вовсе забыла.

Но старик ответил:

— Это шьет вдова моего сына. Знаете, она шьет галстуки из лоскутков, которые продаются на швейной фабрике на вес…

Наливая мне кофе, он пояснил:

— С этим лоскутом — так это просто лотерея. Неизвестно, что попадается в охапке, а для галстуков нужна… — он щелкнул пальцами и неожиданно закончил: — Элегантность!

Это слово совсем не вязалось ни с бедной кофейной, ни с моими воспоминаниями о боксерах и японках…

Странно, очень странно, но под вечер этого самого дня я опять встретила мальчика в ошейнике. Странно это было потому, что встреча произошла совсем в другом месте, далеко от узкой улочки с маленькой кофейней…

Вечер заливает Стамбул сиреневым светом, и на окраинной, но не бедной торговой улице этот нежный и, кажется, даже сладкий на вкус свет держится до тех пор, пока не вспыхивают редкие фонари. Все бары, кафе и кофейни полным-полны. Под этим надо понимать только, что все столики заняты, потому что большинство таких заведений располагается под открытым небом.

В этот час из подворотен вылезают коты. Турецкие коты — особенные. У них острая лисья морда с равнодушными глазами, усов нет. Кроме того, они важнее всех котов на свете. Они важные, словно какой-нибудь вали-губернатор.

Дело в том, что, по авторитетному утверждению хафизов[4], коты угодны богу. И сам Магомет творил молитву в присутствии кошки. Поэтому правоверные уделяют этим животным большое внимание. Коты в Стамбуле раскормлены до безобразия, а шерсть на них — пышная и чистая, словно ценный мех какого-нибудь пушного зверя.

Коты садятся у крыльца хозяина и брезгливо обнюхивают кусочки мяса, почтительно вынесенные им на блюдечке. Никто из них не посягает на блюдечко другого. Каждый с большой неохотой, а может быть, они только делают такой вид, выискивает что-то в своем. Иногда коты, ни к чему не прикоснувшись, просто сидят на ступеньке, как сидит хозяин у порога своей лавки, и скучающе смотрят на прохожих.

Вот на такой окраинной улице я снова увидела мальчика в ошейнике. И едва узнала его: так тяжело и медленно переступал он своими босыми ногами, а галстуки показались мне длинными, пестрыми пиявками, впившимися в его шею.

Набежавшая откуда-то веселая толпа молодых людей заслонила от меня мальчика, и я потеряла его из виду. Он исчез. Уже не в сиреневом свете, а в мгновенно упавшей на город ночи.

Когда ночь падает на Стамбул, она именно падает, а не опускается, дальняя перспектива мгновенно накрывается шапкой иссиня-черного каракуля, в крутых завитках которого колышутся звезды. Вблизи еще смутно очерчиваются уступчатые контуры Султанской мечети, но и они размываются и вдруг исчезают.

Ночь тушит неистовство звуков, буйство звуков дневного Стамбула. Все сразу: шум драки, страстную и дикую песню женщины за оградой, музыку бродячего оркестра, нахрапистость бубна и мольбу сурная[5], душераздирающие крики уличного продавца люля-кебабов и свирепую ругань торговки рыбой. Ночь тушит буйство звуков и рождает буйство света.

Бесконечная река бульвара Ататюрка заключена в берега световой рекламы, бегущей, неистовой, победительной. Реклама закрывает естественную перспективу и создает новую объемность, ловушку вспышек, сияний, бликов. Ты ходишь по световым квадратам. Сбоку бьют фонтаны, но это не вода, а игра света. Над тобой чудовищные зеленые облака — световые! Подымаются деревья, распускаются цветы — и все только свет, только свет, свет, свет!

* * *

Я очень хорошо помню и другую ночь. Она была какая-то странная, клочковатая. Клочковатые облака неслись по небу. Клочковатый туман лежал под горой с полуразрушенными стенами древней крепости.

И клочковатой была дорога. Под колеса нашей машины ложились то черные и словно бы болотистые низины какого-то неосвещенного пригорода, то асфальтовые квадраты, облитые несильным светом фонарей. Далеко позади Золотой Рог блестел как плеяда нежно мерцающих звезд. Или это звезды мерцали среди клочковатых облаков?

И все же как-то неожиданно мы оказались в центре города, в мире ослепительного дневного света, излучаемого ночным городом, его витринами, похожими на театральные подмостки, где актеры-манекены навеки застыли в загадочной сцене, смысл которой нужно было разгадывать по собственному разумению.

Движение по улице было таким же, как и днем. Пожалуй, даже безумнее, напряженнее и непонятнее, потому что стадо бизонов, только изредка притормаживаемое светофором, издавало рычание, визг или два-три такта какой-то песенки, звучащие ночью еще более нервно и раздражающе.

Иногда и непонятно как из этого стада вырывались черные большие машины с людьми в военных мундирах, теми, кого зовут здесь иногда с оттенком подобострастия, иногда холодно, нечто вроде: «Чужаки», «Пришлые»…

Большие черные машины, на бешеной скорости ринувшись на красный свет, исчезали, а из стада бизонов нетерпеливее звучали сигналы, похожие то на визг, то на рычание, то на звуки разбитой шарманки.

На оживленном перекрестке мы попали в затор. Машины выстроились тесно, как солдаты на плацу, касаясь друг друга плечами. Там, впереди, что-то стряслось.

Отчаянно сигналя, пыталась пробиться санитарная машина с прожектором над ветровым стеклом. Полицейский наряд очищал ей путь, направляя в объезд стоящих у обочины.

На разных языках повторялось вокруг: «Несчастный случай!», «Задавили!», «Несчастье!» Свистело знакомое французское — «Аксидан!», английское — «Катастроф»…

Мы стали медленно пробираться вперед. Через некоторое время мы попали в мощную волну пешеходов, и она понесла нас к тому месту, где, видимо, совсем недавно произошло несчастье.

Чем ближе мы продвигались к месту, тем больше узнавали, потому что здесь, вероятно, были уже непосредственные свидетели происшествия.

Доносились отдельные фразы, произнесенные то с негодованием и угрозой, то с ужасом, то с жалостью.

— Носятся по городу, как демоны!..

— А что им, а что им?..

— Боже мой, совсем ребенок!

— Провалиться им в преисподнюю!

— Да настигнет их кара аллаха!

И вдруг до меня дошли обрывки какого-то делового разговора, возможно, полицейский давал сведения репортеру:

— Уличный торговец галстуками… Лет десяти… Переходил как положено…

Нетерпеливый голос спросил:

— Машина шла с недозволенной скоростью?

После минутного раздумья первый голос подтвердил:

— Да, разумеется.

Больше я не слушала. Пробивая себе дорогу локтями, я врезалась в толпу. Передо мной стали расступаться, верно полагая, что я какое-нибудь официальное лицо.

Так я очутилась у самой мостовой, у самого того места… Только полицейское оцепление отделяло меня от него.

Между широкими спинами, обтянутыми белым сукном, я увидела пронзительно пустынный, необычно пустынный отрезок улицы и при неистовом дневном свете ночных витрин двух мужчин в белом. Они задвигали тяжелую заднюю дверь санитарной машины.

Она тут же двинулась, втягиваясь в пробитый уже дюжими полицейскими коридор среди гудящего, визжащего стада у светофора. Светофор мигнул зеленым оком. С воем облегчения первые машины устремились в брешь…

Через несколько минут все приняло свой нормальный вид. Ожила улица, на разные голоса завел свою ночную песню город. Зашуршали машины, завизжали сирены, а вдали временами слышалось как бы неумолчное стрекотанье швейной машинки.

ХАМСИН — ВЕТЕР ПЯТИДЕСЯТИ ДНЕЙ

К ленчу в отеле миссис Маргарет Конвел спустилась уже готовая к выезду: мы отправлялись к пирамидам, и на ней был «костюм для пустыни». Белые шорты, спереди со складочкой, заглаженной навечно и такой острой, что ею можно было порезаться. Белая блузка без рукавов. Белые туфли на пробковой подошве. И соломенная мужская шляпа с двумя козырьками спереди и сзади. Наш попутчик, молодой инженер Миша Кузнецов сказал, что точно такую шляпу носил его прадедушка в Одессе. И называлась она интересно: «здравствуй — прощай».

Зной ощущался как вязкая масса, в которую влипаешь целиком, так что в легкие не попадает ни глотка воздуха. Эта масса полупрозрачна. Можно видеть, но сквозь какую-то пелену, зыбкую и горячую.

Оазис кончился так внезапно, мы были совершенно не подготовлены: это оказалось сильнее, чем можно было предполагать…

— Я чувствую, как кровь закипает у меня в жилах, — сказала спокойным голосом миссис Конвел.

— Такого не бывает. Это всего лишь образное выражение, — ответил Кузнецов, который жил здесь уже два года и не знал, когда уедет. — И вообще это еще цветочки на пороге пустыни, — добавил он.

«Порог пустыни» — это было сказано точно. Он очень хорошо ощущался. По ту его сторону — побережье с неистовыми субтропическими красками, огромный город, разбежавшийся по каменистому плато, райское место — дворец Рас-эт-Тин в пальмовой роще, среди цветущих ярко и крупно кустарников.

По эту сторону — только необозримое песчаное пространство, знойное марево, в котором смутно, непонятно, далеко или близко, вырисовываются очертания ступенчатых пирамид.

Юноши в архаичных костюмах кочевников подвели нам верблюдов под нарядными седлами, обитыми красным бархатом с золотой бахромой, как в ложе Большого театра.

Верблюды опустились на колени, и мы взобрались на роскошные седла, показавшиеся нам опасно неустойчивыми. Я поискала подпругу, но не нашла. Замыкающего верблюда нагрузили бурдюками.

— Вода! — многозначительно объяснил Ам-Рами, мрачноватый пожилой араб в белой чалме, возглавлявший наш маленький караван.

Это звучало внушительно… Нам предстояло путешествие в пустыне.

Двое юношей — погонщики верблюдов — были важны и молчаливы, словно служки в мечети. Мы уже познакомились с ними. Старший Муджахид, студент, и младший — Рахман, мойщик заправочной станции, сыновья Ам-Рами.

Непривычная валкая верблюжья поступь вызывала тошнотворное ощущение, как перед приступом морской болезни. Но мы держались стойко. От усилий сохранить равновесие и достойный вид, от однообразия песков, от того, что пирамиды не приближались и не отдалялись, казалось, что мы уже очень давно двигаемся так и углубились чуть не в сердце пустыни. Это ощущение усиливалось тем, что, оглядываясь, мы уже не видели ни города, ни зелени: удивительным образом все утонуло в песчаном море.

Постепенно я приноровилась к своеобразной тряске, как приспосабливаются к морской качке. Верблюды шли сами собой, не требуя ни управления, ни кнута, ни шпор…

Неожиданно что-то изменилось вокруг нас — впереди, внизу, вверху… Ярко-синее небо затянулось легким сероватым туманом, сквозь который проступало солнце линялого голубоватого цвета. Можно было подумать, что туман прорван в одном месте и в дыру с неровными краями видно голубовато-серое небо. Туман в нем сгущался на глазах. Пирамиды вовсе исчезли из виду. Совсем близко перед нами небо сливалось с землей, и оттуда на нас бежали дымные тучи пыли и леска, окрашенные золотистым, словно там, внутри них, что-то горело удивительным золотистым пламенем.

Из-под копыт верблюдов вырывались облака такого же золотистого оттенка, и я увидела, что все вокруг приобрело этот неопределенный, оранжево-золотистый с зеленоватым цвет. С каким-то страхом я заметила, что на песке ни верблюды, ни наши фигуры не отбрасывают больше тени.

Быстро темнело. Несмотря на то что солнце превратилось в размытое, уже совсем светлое пятно, жара усиливалась. И вдруг горячее дуновение ветра, еще более горячее, чем окружающий воздух, донеслось до нас с юго-востока. Ветер, не встречая никаких препятствий, мчался яростным демоном, едва не выбивая нас из седел. Возможно, это случилось бы, если бы верблюды плавно не развернулись задом к ветру. Один за другим, без команды, они опустились на колени. Ам-Рами что-то кричал нам, но мы его не слышали в шуме ветра. Мы сползли с седел и по знаку погонщика легли на песок между верблюдами.

С каждым мгновением становилось все тяжелее дышать, раскаленный песок забивал рот и нос, слепил глаза за очками. Мы находились в центре бешеного движения песков, вздыбленных ветром, в середине огненного колеса, сбившись в одну кучу с верблюдами.

Создавалось впечатление какого-то форс-мажора[6], аварии, близкой беды. Это подчеркивалось суетой, которую подняли погонщики, их перекрикиваниями и непонятными жестами.

Во всей этой кутерьме Михаил Кузнецов один оставался совершенно спокоен и как-то странно улыбался.

У меня кружилась голова, миссис Конвел побледнела. Сильный порыв ветра согнул ее тщедушное тело, и показалось, что ее сейчас снесет, и она улетит в своем пустынном костюме и шляпе «здравствуй — прощай», не сказав ни «Здравствуй», ни «Прощай»…

— Хамсин! — закричал не своим голосом Ам-Рами, и его помощники эхом повторили за ним: «Хамсин!»

Так вот он каков, ветер пятидесяти дней, осыпающий горячим песком Нильскую долину, дующий пятьдесят суток, губящий людей и животных в пустыне!

Поведение наших спутников вызывало у нас тревогу. Не знаю, чем бы это кончилось, если бы Кузнецов не прокричал, обращаясь к Ам-Рами:

— Довольно уже, хватит!

На минуту мне показалось, что давно известный мне Миша Кузнецов оказался заклинателем ветра. Но ветер дул по-прежнему.

Изменилась картина только в нашем маленьком караване. Сразу успокоившись, погонщики взяли под уздцы верблюдов, поместили нас между ними, и так, уже пешком, мы двинулись очень медленно, но не на юго-восток, откуда дул ветер, а строго на запад, поскольку можно было ориентироваться в этой песчаной буре.

Не прошло и получаса, как перед нами выросли светящиеся неоновые буквы: «Ресторан Хамсин»…

Приведя себя в порядок, глубоко разочарованные и почему-то даже несколько сконфуженные, мы сидели в углу вполне благоустроенного зала с подачей кондиционированного воздуха, где только тонкий слой золотистой пыли на всем напоминал о том, что делалось снаружи, за окнами, завешанными плотной тканью.

Мальчики-бои беспрерывно работали метелочками из перьев, но тончайшая пыль упорно просачивалась где-то в щели окон или влетала в двери, то и дело впускающие новых, подобных нам «жертв пустыни».

Она походила на тонкий слой золотого песка, остающийся на дне лотка после промывки.

Кузнецов объявил жизнерадостным голосом, что мы застряли здесь надолго.

— Неужели на все пятьдесят дней? — испугалась Маргарет, но Кузнецов сказал, что, если ночью, как это иногда бывает, хамсин хоть несколько утихнет, мы будем продолжать наш путь, так как до Великих Пирамид уже совсем недалеко.

Мне хотелось вставить язвительное замечание, что до них и было недалеко и что при такой благоустроенности пустыни вряд ли стоило грузить бурдюки с водой на верблюдов, но я подумала, что Миша поддержал этот розыгрыш «для интересу».

Ам-Рами продолжал привычную игру, заметив, что ночью нас ждут «новые трудности».

Муджахид, сидевший с нами за столом, подыгрывал ему, давясь от смеха.

Я только теперь как следует его рассмотрела. Он был очень похож на отца, но как бы во втором, дополненном и улучшенном издании. То, что в отце было только намечено: редкая искорка юмора в глазах, короткая белозубая усмешка, тотчас гаснувшая между глубокими складками у рта, скупой и точный жест крупной смуглой руки, все в его семнадцатилетнем сыне повторялось в избытке. Его веселье и живость накладывались на меланхолический облик отца и скрашивали его.

— А где Рахман? — спросила я.

Ам-Рами сказал, что он пошел в пустыню: надо помочь добраться сюда группе туристов.

«Пошел в пустыню» звучало обыденно, как «побежал в лавочку». Впрочем, было бы странно, если бы это звучало иначе, учитывая, что за полчаса из этой пустыни можно добраться до фешенебельного ресторана.

Мы справились с обильным обедом и перешли к кофе, когда в двери показался Рахман. Весь запыленный, он не решался войти и жестом позвал брата, они пошептались у входа, и Рахман снова исчез.

— О чем он? — спросил Ам-Рами.

— Отец, только не сердись… — нерешительно начал Муджахид, но Ам-Рами властно прервал его:

— Говори.

— Рахман привел мистера Роберта. Они сейчас будут здесь.

Ам-Рами ничего не ответил. Известие, казалось, сразило его. Он опустил на стол сжатые кулаки, лицо его стало еще жестче, каменнее сжались губы.

Муджахид с опаской следил за отцом. Мы делали вид, что ничего не замечаем, продолжая негромкий разговор о пустяках. Тяжкое молчание отца и сына угнетало нас.

Ам-Рами сказал, обращаясь к Муджахиду:

— Приведи сюда Рахмана.

Юноша послушно поднялся, но в этот миг Рахман сам, уже вымытый и в хорошем европейском костюме, появился в ресторане. Он сопровождал высокого мужчину лет пятидесяти с лишним, несомненно англичанина. По тому, как впились в него глазами Ам-Рами и Муджахид, нетрудно было догадаться, что это и есть мистер Роберт.

Он был худощав, подтянут, спортивный костюм подчеркивал то, что худоба эта не от старческой слабости, а результат тренировки. Темно-коричневое от загара лицо казалось еще темнее от маленьких седых усиков над сильно выдающейся верхней губой.

Англичанин направился прямо к нашему столу. Ам-Рами хотел пойти ему навстречу, вероятно желая, чтобы их разговор не происходил на глазах у посторонних.

Но что-то, может быть растерянность, задержало старика, и мистер Роберт очутился у нашего стола.

Он протянул руку Ам-Рами, но тот не подал своей.

— Зачем вы приехали? — сурово спросил он.

— Надо же кончить дело, — с досадой ответил англичанин, усаживаясь за столиком рядом.

— Вы приехали за моими сыновьями? — не то спросил, не то объяснил старик.

— Бог с вами, друг, вечно вы выдумываете! — англичанин отмахнулся салфеткой и углубился в меню. По его знаку Рахман сел с ним за столик.

Он бросил беглый взгляд на брата и пожал плечами, как бы говоря: что ж с ним поделаешь, со стариком!

— Не пройти ли нам на крытую веранду? Там почти не ощущается ветер, а в окна видна пустыня, если, конечно, что-нибудь можно разглядеть, — предложил Кузнецов.

Мы не понимали смысла сцены, только что разыгравшейся на наших глазах, но догадывались, что надо увести отсюда старика.

Мне показалось, что он несколько овладел собой и замкнулся в обычной своей мрачности. Но когда мы устроились на застекленной веранде с кофе и мороженым, Ам-Рами сам начал разговор.

Хотя мы не подогревали его ни одним вопросом, а только напряженно и в полном молчании слушали, он уже не прерывал своего рассказа. Все было так необычно и ново для меня, что запомнилось почти дословно. Во всяком случае то, что я поняла: английский язык Ам-Рами оставлял желать лучшего.

— Этот человек, которого мы зовем мистер Роберт, появился в наших краях очень давно. Он был тогда молод, я — тоже. Из этого вы можете заключить, как давно все это происходило. Молодой англичанин не располагал тогда большими деньгами. Но, конечно, это была не та бедность, которая выгнала меня из дому на поиски заработка, когда мне еще не было и шестнадцати.

Вероятно, вам не доводилось бывать в нищенских кварталах Хусейнии. А если вы и были там теперь, то это совсем другое дело, чем когда-то. Даже там я был, наверное, беднее всех, хотя гонялся за всяким случайным заработком так рьяно, как ни один охотник за дичью.

Если я попадал в богатые кварталы, куда мне случалось относить какую-нибудь кладь или заказ, я смотрел вокруг себя большими глазами. Эта жизнь казалась мне такой далекой, как звезда в небе. Я не мечтал ни о чем другом, как только вернуться домой хоть с какими-нибудь деньгами. Вложить их в свое маленькое хозяйство и жениться на девушке, которая меня ждала.

Я привык к тяжелой работе в поле, по пояс в каналах стоячей воды, под нашим щедрым солнцем, которое бывает так жестоко к нам, своим детям. А кайло и фас[7] словно приросли к руке феллаха, потому что если сейчас каждый ребенок шести лет идет в школу, то в те времена шестилетние выходили на поле.

Таков был обычай, который всегда бежит за необходимостью, как собака за хозяином.

Я не чурался никакой работы, но аллах прогневался на меня: не давал мне прокормить даже самого себя. И возвращение домой все отдалялось. И только во сне я видел теперь девушку, которая ждала меня.

Так прошло пять лет. Однажды меня разыскал мой ровесник, сын соседа. Он рассказал удивительные вещи. В окрестностях нашей деревни начались большие работы по розыску древних гробниц. Требуется много людей, молодых мужчин, которые не боятся тяжелой работы, а боятся голодной смерти.

Я вернулся домой и нанялся на земляные работы. К англичанам — искателям древностей.

Мистер Роберт был правой рукой своего отца, главы фирмы, которая организовала раскопки. Нет, сами они, мистер Роберт и его отец, не были ни археологами, ни учеными. Но археологи и ученые работали на них.

А они вложили в дело деньги, надеясь получить много-много больше, чем вложили. И они говорили о значении раскопок, о цивилизации и о таланте нашего древнего народа.

Я вернулся в родную деревню и начал работать землекопом у англичан. Ворочая камни от зари до зари, я заработал достаточно, чтобы отремонтировать домик, доставшийся мне от отца, и женился на девушке, которая ждала меня пять лет.

Фирма дала заработок многим жителям окрестных деревень, а они дали фирме славу и деньги, большие деньги, потому что раскопки были успешны. А найденные древности, которым, как я теперь понимаю, и цены не было, поплыли на пароходах от наших берегов в Европу и Америку.

Удачливые предприниматели замышляли новые поиски и все глубже вгрызались в недра земли. И все громче твердили о цивилизации и о талантах нашего древнего народа.

А под землей все шло по-прежнему. Фирма экономила, крепежные работы велись кое-как. Не раз происходили обвалы, и не однажды хоронили мы близких в каменных недрах земли.

Шли годы. Старик умер, и мистер Роберт стал главою фирмы. И уже мои старшие сыновья ушли в штрек. Я называю подземную галерею штреком, потому что она имела вид штрека, со своими каменными подпорками и деревянными креплениями. Только добывали мы не уголь, а древности. Древности, которые не греют, как уголь, но стоят гораздо больше и прославляют нашу страну во всем мире.

Возможно, вы осудите меня за то, что я отправил четырех своих сыновей зарабатывать деньги в гиблом месте, где человеческая жизнь ценилась много дешевле черепка древнего сосуда, но все не так просто.

Поиски под землей манили и завлекали молодых людей, словно азартная игра, которая лишает человека разума.

Но это не была игра: здесь была благородная цель. И не только заработок светил молодым людям во тьме подземных галерей.

Не один десяток лет наши люди проходили с кайлом по каменным подземельям, и это дело стало их делом, их профессией. Мальчики слушали рассказы отцов о великих сокровищах, скрытых под землей. А когда старый человек рассказывает о своем прошлом, то, да простит его аллах, он всегда найдет, чем приукрасить его. Юноши хотели не отставать от отцов в мужестве. И с этим ничего нельзя было сделать.

И в самом деле, разве многим людям выпадает счастливый случай войти туда, куда тысячелетиями не ступала нога человека? И первому увидеть нетленным то, что тысячелетия было скрыто от глаз людей?

Своими руками я однажды отвалил каменную плиту, за которой светился полированный алебастровый саркофаг…

Нет, я не казню себя за то, что отпустил сыновей.

Я казню себя за то, что не кровь, а вода смирения текла в моих жилах. За то, что только между собой тише, чем шелестит тростник под легким ветром, говорили мы о злодеяниях наших хозяев. И неслышно роптали. А хозяева продолжали экономить, и ставить негодные крепления, и губить людей.

…Кто может предсказать черный день твоей жизни? Если аллах хочет покарать тебя, он не засылает вперед своих вестников. И горе обрушивается на тебя, словно каменный свод, и вдавливает тебя в землю.

Роберту говорили о том, что шахта слабо укреплена, о том, что она опасна… Но, говоря об этом, не уходили из шахты.

А ведь если бы мы все ушли, и сели бы на корточках в тени под навесом, и сидели бы так долго, даже молча, то хозяева укрепили бы свод. Ведь они вложили в работы большие деньги и не захотели бы их терять.

Но мы были каждый по себе и не чувствовали своей силы.

В той шахте я был вместе с сыновьями, с двумя своими старшими сыновьями. Каменное небо раскололось над нами и увлекло нас потоком камней глубоко вниз, туда, где нашли смерть мои сыновья. Я был вместе с ними там, в их каменной могиле. Недвижим, как они.

Но когда нас отрыли, я оказался жив. И я остался жить…

Ам-Рами замолчал. Глаза его были прикованы к стеклянной двери, которая вела в ресторан. К двери, за которой сидели двое: его младший сын Рахман и человек, который был виновником несчастий семьи.

Словно отвечая на мысли отца, не выраженные вслух, Муджахид успокоительно заметил:

— Сейчас совсем другие времена, отец. И о подземных рабочих заботятся. Что страшного в том, что брат будет работать в поисках древностей!

— Нет, — сказал старик. — Я ничего не забыл.

Муджахид подошел к окну и отдернул занавес.

В застекленную веранду вошла пустыня.

Все было настоящее там, за стеклами: неистовое беснование хамсина, грозная игра стихии, беспредельное пространство, которое угадывалось за крутящимся вихрем песка.

И все это снимало наше мелкое разочарование и наши иронические мысли о бутафорской поездке в пустыню.

И хотя мы не могли их сейчас видеть, ясно ощущалась близость Великих Пирамид.

МУСТАФА ИЗ ХИЛТОН-ОТЕЛЯ

Хилтон-отель есть Хилтон-отель. Это явление само по себе. Обособленное от климата, обстановки и социальной атмосферы. В отеле кондиционированный воздух, своя обстановка и свои социальные контрасты.

Он не арабский, он не английский: он космополитичен. Национальные черты его обитателей стерты. Эти люди стандартны, как их чемоданы с бесчисленными пестрыми наклейками, как мисс Джейн из Бюро путешествий, восседающая под полосатым зонтиком с надписью: «Здесь говорят на всех языках мира», со своей стандартной прической и стандартной улыбкой.

Отель стоит на набережной Нила, одновременно и массивный и легкий. Предполагается, что в нем соединен ультрамодерный европейский стиль и национальный арабский колорит.

Современные просторные холлы — стекло, нарочито тусклый металл, деревянные панели — набиты всякой всячиной. Я бы сказала: «Как лавка старьевщика», если бы эта «всячина» не была новехонькой. Что здесь? Ответить на этот вопрос нелегко. Во всяком случае сразу. Разнообразные вещи свалены в беспорядочные груды. Ни одного сантиметра свободного места ни на полках вдоль стен холла, ни на полу, устланном коврами неожиданных расцветок: то черные птицы на сиреневом фоне, то розовые всадники на черной траве.

Орнамент одних закончен и тщательно выполнен до мельчайших деталей, без затей: верблюд с погонщиком так верблюд с погонщиком! И ясно видно, что верблюжья шерсть выгорела на спине в том месте, которое не закрывается седлом. Узоры других условны, размыты: мешанина красок, черточек, зигзагов, иногда энергичных, напористых, иногда бледных, как бы безвольных.

В холлах выставлено все на свете. Но есть противоречие между их обстановкой, настойчивым всепоглощающим стремлением  п р о д а т ь, и людьми, которые равнодушно проходят по этажам, бегло бросая взгляд на раскинутые тут же, у их ног, предметы.

Вероятно, этих предметов слишком много, чтобы пробудить интерес к ним.

Это прекрасно понимают уличные «продавцы одной вещи», показывающие ее, таинственно вынимая из-за пазухи с шепотом: «По дешевке», «Счастливый случай»… Можно подумать, что «редкость» по крайней мере похищена из Каирского музея…

А здесь прежде всего бросается в глаза то, что покрупнее: ярко-зеленые и красные кожаные пуфы, на которых золотом грубо намалеваны обычные мотивы: опять же верблюды с погонщиком, пирамида и голова древней царицы Нефертити, недавно вошедшей в моду. Кстати сказать, эти пуфы преследуют путешественника от границы до самых глубин страны, непонятно, чем вызвана их популярность. Если бы не верблюды и Нефертити, то эти пуфы могли бы сойти за деталь обстановки какой-нибудь купеческой спальни из пьесы Островского.

Декоративные цветы в странных, асимметричных горшках похожи на искусственные.

И я не знаю, кто этот высокий сосуд необычной формы. Я говорю: «кто», потому что он точь-в-точь как живой. В его бугристой, причудливо расписанной поверхности чудится чей-то взгляд. И что-то вроде протянутой руки… Хотя это может оказаться ручкой. Обыкновенной ручкой!

Кощунственную мысль, что передо мной — обычный чайник, я тотчас отогнала! Тут не было места чему-то кухонному! Ни в коем случае!

Стеклянные, деревянные, каменные ожерелья лежат на ковре, свернувшись в клубки, отсвечивая на солнце, кажется, вот-вот развернутся и поднимут голову с раздвоенным жалом.

Халаты с теми же пирамидами и Нефертити брошены на ковры. Мелкая бисерная вышивка, с необыкновенным искусством исполненная на коже, замше и какой-то ткани, упругой и мягкой одновременно, тоже тут. И чеканная посуда. Здесь представлены, кажется, все металлы. Одни сверкают на солнце, блеск других притушен «под старину». Много черненого серебра.

Разнообразие и тщательность отделки вызывают уважение к мастерам, создавшим эти необыкновенные блюда, украшения, сосуды непонятного назначения. Но к уважению примешивается чувство горечи оттого, что чудесные вещи затеряны в скоплении безвкусицы, рыночных поделок, крикливой мишуры.

Хилтон-отель есть Хилтон-отель. Он дорогой: для богатых туристов, американцев, англичан и французов, голландцев, шведов. И японцев. И южноамериканцев.

Но это, пожалуй, единственный отель, где меньше «просто туристов», а больше — искателей выгодного бизнеса.

Здесь говорят по-английски и по-французски: портье и швейцары — свободно, официанты и горничные — в пределах необходимости, посыльные и лифтеры — только несколько слов.

Есть еще бои. Те, кого в Германии зовут дер паже, во Франции — гарсон, здесь же по-английски — бой.

Что делает бой? Крутит вертушку стеклянной двери, когда нет швейцара. Вносит вещи, когда нет подносчика багажа. Подает ключи, когда нет портье. Провожает в номер, когда нет горничной.

Но есть место, где бой никого не заменяет, где он сам по себе: это лифт. Лифт работает круглые сутки. Бой работает круглые сутки.

Двери лифта закрываются автоматически с легким змеиным шуршанием. Кто-то называет этаж. «Плиз»[8], — говорит бой. И опять этаж. Опять автоматически открываются двери, и так же автоматически, голосом лишенным интонаций, произносит бой свое «Плиз».

Бой одет в красную униформу с блестящими золотыми позументами и пуговицами. Пуговицы похожи на кнопки, кнопки лифта. Ими утыкана вся грудь мальчика. Мальчик маленький и толстый. Поэтому он еще похож на пуф в холле, круглый красный пуф с позолотой.

На курчавой голове боя сильно набекрень надета крошечная круглая шапочка. Она золотая и держится на лаковом ремешке, в который втиснут подбородок мальчика. В редкие мгновения, когда он не занят, бой стоит у открытой двери лифта и немного отпускает ремешок. Жарко. Пятидесятиградусная жара просачивается и сюда.

Бой зевает, вежливо прикрывая рот рукой. У него шоколадного цвета кожа, светло-карие круглые глаза, круглое лицо с мягкими чертами уроженца юга. Отчетливо видно, что красные сафьяновые сапоги стесняют его.

Бой кажется принадлежностью роскошного лифта с зеркальными стенами, холла с нагромождением товаров, принадлежностью Хилтон-отеля, необходимой, неотделимой, как завиток восточного орнамента на стене.

Но это только кажется. На вторые сутки мальчик выбирается из сложного орнамента Хилтон-отеля и покидает его через ход для прислуги. Мятая полосатая галабея — длинная, почти до пят, рубаха, с простым круглым вырезом у шеи — неузнаваемо меняет его. Голова боя не покрыта. Он бос и весел и совсем не похож на того мальчика, который произносит механическим голосом сотни раз в день свое «Плиз».

И в то время, когда он покупает поджаренные земляные орехи с лотка уличного торговца, можно с ним поговорить на смеси арабского и английского и с помощью жестикуляции.

— Как тебя зовут?

— Мустафа.

— Как ты живешь, Мустафа?

— О! Хорошо! — Он поднимает вверх указательным палец. Он живет «прима», первый сорт!

Во-первых, он теперь имеет над головой крышу. В доме, недавно выстроенном для бедных, квартиру оплачивает муниципалитет. Во-вторых, он имеет работу. На весь сезон. Это хорошая работа. Дежурство — сутки прочь, вторые сутки он помогает матери. Он самый старший в семье, старший из мальчиков.

Мустафа сообщает это с необыкновенной важностью. Но это еще не все. Самое главное Мустафа приберег на конец:

— Моя сестра учится в университете!

Это сенсация! Это потрясающая новость, которую он повторяет, вероятно, в тысячный раз, потому что, как выясняется, его сестра учится в университете уже второй год.

«Моя сестра учится в университете!» — вдруг запевает Мустафа во весь голос, на всю улицу. Но, конечно, этот мальчишеский голос, ломкий, как бубенчик под вдумчивой мордой верблюда, тонет в уличном шуме.

Ужасный шум стоит на площади у Хилтон-отеля. Невообразимая разноголосица каирской улицы, улицы центра, звучит в полную силу. Неистовствуют автосирены, среди которых нет двух одинаковых. Голоса машин как бы выражают характер их владельцев: человеческая речь исключается в этой сутолоке. Сирены хохочут, обольстительно поют, как настоящие сирены, воют, как шакалы, визжат, устрашающе гудят, рыдают или хрипло ругаются. Пожарные и аварийные машины проносятся с львиным рыком.

В скопище машин с непостижимым упорством бегут запряженные в арбы ослы, изредка взревывая на поворотах. По обочине, чванясь, вышагивают верблюды, с омерзением косясь на окружающее. Крики погонщиков, ругань затертых где-то в стремнине уличного движения велосипедистов, вопли уличных торговцев, пронзительная песенка бродячего флейтиста — из всего этого складывается дисгармония полуденного Каира.

Мустафа съел орехи, но не торопится уходить.

— Я жду сестру, — объясняет он.

Она появляется внезапно, словно вытолкнутая из толпы. Это тоненькая девушка в коротких узких брючках, в белой блузке навыпуск без рукавов, с модной прической, из которой, как из рамки, выступает ее круглое лицо с мягкими нубийскими чертами. На длинном ремне у нее сумка-портфель, которую она носит на плече. Сестра Мустафы деловита как американка. Без лишних слов берет за руку брата, и оба торжественно удаляются по нагретому солнцем камню. Высокая девушка впечатывает в керамические плиты тротуара свои крошечные копытца: каблучки белых туфель. А мальчик в мятой галабее сверкает голыми черными пятками.

Утром вдруг пошел дождь. Это было так необыкновенно, как, скажем, затмение солнца. Служащие отеля сгрудились у окон и стеклянной вертушки дверей и смотрели, как с неба льется вода. Хотя дело шло к осени, но дождь все равно редкостное явление. То, что европейцы не обращали на него ровно никакого внимания, а некоторые раскрыли над головой зонтики, удивило Мустафу и даже вывело его из обычного полусонного состояния.

— Какие хитрые! — сказал он осуждающе, имея в виду европейцев с зонтиками.

Портье сделал ему пальцами знак, могущий означать только одно: «Заткнись!» Мустафа принял сигнал с девятого этажа и взвился на лифте вверх.

Дверца прошипела и отъехала на шарнирах: Мустафа стал сбоку, вытянувшись как солдат перед сержантом. Его круглый живот смешно оттопыривался под красным камзольчиком.

Из лифта выскочила миссис Маргарет Конвел. На ней было короткое розовое платье, в седых локонах вилась розовая ленточка.

— Хэлло, май дарлинг![9] — закричала Маргарет, увидев меня. — Я ждала вас за ленчем!

Мы, можно сказать, подружились. В первый раз я ее увидела в Одесском порту, на таможне, когда там «трясли» ее багаж. У нее были две клетки с птицами, и санитарный контроль их не пропускал. Это были не попугаи, не канарейки, а вообще какие-то безымянные и невзрачные птицы. Может быть, поэтому они и вызывали подозрение с санитарной точки зрения. В конце концов птиц забрала кладовщица. Маргарет оставила ей денег на прокорм этих странных пернатых и взяла с перепуганной женщины страшную клятву, что она будет о них заботиться.

Что миссис Конвел везла в двух огромных кофрах[10], было неизвестно. Но почему-то думалось, что наверняка какую-то ерунду.

Она направлялась в Стамбул. Зачем — непонятно: что-то она мне говорила про сиамских котов, которых она оттуда вывезла; выходило так, что она едет посмотреть те места, где они встретились: она и коты. Но потом она разговорилась со мной и нашими инженерами с Асуана. И решила плыть дальше с нами, хотя, как она сказала, в Египте была уже семь раз.

Мустафа ей приглянулся. Она его называла: «Наш прелестный маленький язычник». Тут же ей пришло в голову его «обратить».

— Пойди сюда, бой! — позвала она.

Мустафа послушно двинулся к ней и застыл на почтительном расстоянии.

— Подойди ближе, — приказала Маргарет.

Мустафа приблизился с некоторой опаской.

— Послушай, ты хочешь поехать со мной в Штаты? Я позабочусь о тебе и о твоем будущем, — выпалила Маргарет без обиняков.

Бой испуганно заморгал. На помощь ему пришел портье — европеизированный молодой человек с блестящим пробором. Он что-то сказал мальчику, тот покачал отрицательно головой. Портье досадливо что-то внушал ему. Мустафа вдруг проговорил несколько фраз громко, почти в крик. Так что даже мисс Джейн с любопытством высунула из-под зонтика свою стандартную прическу над стандартным личиком.

Портье пояснил, учтиво склонившись к Маргарет:

— Он говорит, мадам, что никуда не может ехать: ему скоро в школу!

Портье пожал плечами, как бы говоря: что с него взять!

— Они здорово нас ненавидят тут, а? — спросила меня Маргарет со свойственной ей прямотой.

— А за что им вас любить? — ответила я и хотела добавить, что они тут достаточно залили арабам сала за шкуру, но не знала, как это сказать по-английски.

— Это верно, — задумчиво заметила Маргарет. — Вся беда в том, что мы несем христианство не так, как это подобает: не в раскрытых ладонях… Как дар любви.

— В пятьдесят шестом во всяком случае ни о каких раскрытых ладонях не было и речи! — заметила я.

Это было сказано неосторожно, воспоминания о бомбежках Порт-Саида были слишком живы здесь…

Впрочем, с Маргарет совсем не следовало церемониться: ее просто невозможно было обидеть.

Когда на корабле она явилась на бал в голубом девичьем платье с цветами в прическе и этот шибер[11] из Бремена захохотал ей прямо в лицо, она и глазом не моргнула. А спокойно объявила во всеуслышание:

— Неужели у него было бы лучше настроение, если бы я явилась в саване, что, вероятно, мне больше подобает?

Она расхохоталась первая, и через несколько минут все перестали обращать внимание на ее туалет, и она опять была «царицей бала».

По-моему, Мустафа стал побаиваться миссис Конвел, во всяком случае он боязливо отворачивался, когда на него падал взгляд бледно-голубых глаз старой миссис. Может быть, он думал, что громкоголосая, энергичная дама может силой увезти его. Как сиамских котов из Стамбула.

На следующий день наша советская группа уезжала в Луксор, город древних памятников и храмов. Мы прощались с Мустафой и сделали ему свои маленькие подарки. И он хотел тоже сделать что-нибудь приятное для нас. Или по крайней мере — сказать!

Он пожелал нам доброго пути и счастливого возвращения на родину.

Потом он подумал: ему показалось этого мало. И он добавил:

— Моя сестра учится в университете.

Он хотел сделать нам приятное и преуспел в этом.

ВЕСНУШКА, СОБАКА И КАНДИДАТ В ПРЕЗИДЕНТЫ

(Фантастический рассказ)

1

В 15 часов 03 минуты его заметил кладбищенский сторож. Незнакомец бежал, перепрыгивая через могилы, и негромко повторял, как бы в забытьи, странную фразу: «Собака — это голоса!»

Только что прошла похоронная процессия. Поэтому сторож, как он впоследствии объяснял журналистам, принял незнакомца за убитого горем родственника покойного. Он только не мог взять в толк, при чем тут собака.

В 15 часов 35 минут в контору Фареджского почтово-телеграфного агентства вбежал молодой человек. В этот тихий послеобеденный час он был здесь единственным посетителем. Ему пришлось громко постучать в окошко с надписью «Прием телеграмм», чтобы разбудить клевавшую носом юную чиновницу.

Текст поданной депеши мигом привел девицу в чувство: «Привлекаю в целях популяризации нашего кандидата говорящую собаку. Переведите четыре сотни на организационные расходы. Бертино».

— Запомните мое имя, беби! — сказал Бертино, просунув в окошко свою сплюснутую голову с оттопыренными ушами. — Выстоите на пороге великих событий!

С этими словами незнакомец исчез, оставив девицу в полном оцепенении.

Из этого состояния она вышла лишь через час, приняв ответную телеграмму, адресованную репортеру полицейской газеты «Держи вора!» Бертино. Ответ был краток: «Болван, проспитесь, рекомендуем от запоя таблетки Кола-Дельфи. Директор Бардуэл».

Телеграфистка успокоилась, никак не предполагая, что через двадцать четыре часа она станет самым популярным лицом в Фаредже.

2

Теперь мы должны перенести читателя к началу описываемого дня.

В это жаркое утро по дороге к кладбищу шли мальчик и собака. Карола все звали просто: «Веснушка». Отвратительная кличка приклеилась к нему так прочно, как прозрачная бумажка к мятному леденцу. Лицо Карола действительно напоминало кукушкино яйцо. В другом месте это обстоятельство, вероятно, не имело бы значения, но фареджские школьники славились злыми языками.

И ничего не было удивительного в том, что, чуждаясь сверстников, Карол гулял вдвоем со своей собакой, молодым сеттером по имени Джерри.

Они шли по раскаленному тротуару, сперва степенно, как полагается благовоспитанному мальчику и породистому псу. Но чем дальше от главной улицы, длинной и скучной как церковная служба, тем веселее становились мальчик и собака.

— Сыграем? — спрашивал Карол. Джерри одобрительно махал хвостом. Мальчик доставал из кармана губную гармонику, и звуки простенькой польки приводили в восторг собаку. Джерри то забегал сбоку, завернув одно ухо, то с визгом уносился вперед, а хвост его вертелся, как ручка кофейной мельницы.

Так они достигали цели: маленького кладбища на зеленом пригорке с несколькими развесистыми деревьями. Единственное место в городе, где имелось немного тени, было предоставлено мертвым.

Карол усаживался под каштаном, неподалеку от шикарной мраморной плиты с надписью «Будь спокойна в том мире, как я спокоен в этом». Здесь мальчик открывал пластмассовую коробочку, доставал сэндвич и честно делил завтрак с собакой.

Да, не было ничего удивительного в том, что крикливой ватаге фареджских школьников Карол предпочитал сеттера Джерри, корректного, доброжелательного и, надо полагать, молчаливого. Надо полагать…

Но действительность иногда опрокидывает все наши предположения.

В то время как мальчик и собака блаженствовали в тени каштана, на этой самой дороге, по которой они недавно прошли, появился молодой человек с оттопыренными ушами.

Он остановился у киоска и выпил фужер холодного, со льда, сухого вина. Жара стояла такая, что можно было выпить и галлон. Но молодой человек — просьба запомнить это обстоятельство! — выпил только фужер, один фужер и ни капли больше, так как спешил на деловое свидание.

Затем он продолжал свой путь и в аллее кладбища остановил субъекта в потертых брюках и помятой шляпе.

— Хэлло, маэстро! Надеюсь, вы перебирали копытами мне навстречу? — спросил молодой человек, задрав голову, так как был значительно ниже собеседника.

— Совершенно верно, Бертино, — последовал ответ, — ожидая вас, я развлекался тем, что читал надписи на могилах некоторых наших знакомых. Вот, например; «Здесь покоится прах Питера Стебса, убитого бандитами»…

Бертино перебил его:

— Не советую вам интересоваться мертвыми, если вы не спешите разделить их компанию!

— Ах, Бертино! Воспоминания юности облагораживают человека! — закатив глаза, прошамкал субъект.

— Вы порядком заржавели за то время, что я вас не видел, — сказал Бертино, усаживаясь на могильную плиту с известной уже читателю вдовьей надписью.

Субъект пропустил комплимент мимо ушей и кротко спросил:

— Зачем вы вернулись сюда, Бертино? В Фаредже совершенно некого грабить.

— Я теперь грабежом не занимаюсь, — ответил Бертино надменно и вытащил из жилетного кармана сигару.

— Чем же вы занимаетесь? — изумился субъект, морщась от вонючего дыма.

— Это вы сейчас узнаете.

Закончив деловой разговор, друзья разошлись в разные стороны. Бертино повернул уже к выходу, как вдруг услышал разговор.

Голос мальчика, невнятный, вероятно потому, что обладатель его покусывал травинку:

— Если завтра у меня будет только три урока, мы с тобой сходим на озеро.

Другой голос, с хрипотцой и странными придыханиями:

— Не мешало бы. Меня заели блохи. — Вслед за этим заявлением послышался звук, с которым собаки выкусывают из шерсти блох.

Казалось бы, в разговоре этом не было ничего примечательного. Но какая-то сила привлекла Бертино поближе. Он укрылся за кустами боярышника и впился глазами в сидящего под деревом… Но это был всего-навсего мальчик. Бертино узнал школьника Веснушку, так как знал всех в городе.

Веснушка был один. Черт побери, куда же делся его собеседник? Вокруг никого не было видно. Никого, кроме шоколадного цвета сеттера, который, сидя напротив Веснушки и наморщив лоб, сосредоточенно следил за прыжками зеленой метелочки в зубах хозяина и одновременно почесывал задней лапой у себя за ухом.

— Сегодня на ужин будет свинина с бобами, — сказал мальчик.

— А мне что? На мою долю достанутся одни бобы.

При этих словах Бертино крепко ущипнул себя за ягодицу. Убедившись таким образом в том, что он не спит, репортер в чрезвычайном волнении принялся вспоминать, сколько же он влил в себя этого самого сухого вина? Однако он ясно помнил, что выпил всего один фужер. Он только подумал, что в такую жару можно вылакать и галлон. А выпил только один фужер, и ни капли больше!

Между тем он ясно видел и слышал, что собеседником Веснушки был… шоколадный сеттер.

Репортер услышал, как пес очень явственно произнес:

— Пойдем отсюда, здесь какой-то мерзкий запах!

3

Теперь мы должны сообщить читателю нечто могущее поколебать его доверие к нам, если он, читатель, не обладает достаточной долей воображения.

Дело в том, что сеттер Джерри действительно говорил. Мы могли бы написать тут, что Джерри читал литературное приложение к «Фареджскому вестнику» или решал алгебраические задачи. Но мы строго придерживаемся истины, которая сама по себе достаточно удивительна.

Да, Джерри говорил. Правда, исключительно на чисто собачьи темы. Он мог попросить телячью косточку или высказать свое мнение о соседском бульдоге, снобе и хвастуне. К широким обобщениям он не был способен и не имел в них никакой нужды.

Поразительное его свойство обнаружилось прошлым летом, во время школьных каникул. Случилось так, что Карол, купаясь в озере, стал тонуть. На берегу никого не было, если не считать собаки, которая просушивала на солнце свою длинную шерсть, мокрую после купанья.

«Джерри, ко мне!» — крикнул Карол. Он не помнил, как очутился на песке. Джерри тормошил его. Едва мальчик открыл глаза, он услышал, как пес сказал: «Уф! И задал же ты мне работу!» — точь-в-точь, как это произнес бы человек на его месте.

— Как, Джерри, ты говоришь? — спросил изумленный мальчик.

— Как видишь. Конечно, я не так болтлив, как ваш проповедник, которого я слушал в воскресенье, дожидаясь тебя у двери церкви. Но пару толковых фраз связать могу, — с достоинством ответила собака.

— Я рад, — заявил Карол, — я очень-очень рад, что ты — говорящий!

— Надеюсь, ты не раззвонишь об этом. Я не люблю сенсаций.

— Положись на меня, — сказал Карол.

На Карола можно было положиться, и тайна осталась бы между друзьями, если бы не исключительные качества репортера полицейской газеты.

4

Бертино привели в Фаредж обстоятельства государственного характера. Дело в том, что приближались выборы президента. В стране имелись две партии: Истовых и Не-Истовых. Истовых поддерживала компания Штрепк-Брехер-Бумс; Не-Истовых подкармливал банк Мошенни-Кер.

Шефы Бертино получили сведения о том, что во многих городах организуется новая партия под страшным названием «Партия честных людей», и члены ее называют себя просто «честными людьми». И так как никто из магнатов промышленности и финансов не содержал эту новую партию, создание «П.Ч.Л.», как она именовалась в полицейских документах, вызывало тревогу.

Люди подобные Бертино почувствовали себя на гребне волны и без очереди получали в кассе командировочные.

Путь Бертино лежал на Фаредж, где у него сохранились старые связи.

Читателю теперь понятно, как скрестились дороги репортера и мальчика с собакой.

5

Карол воспитывался у своего дяди, служащего нотариальной конторы. Это был бледный пожилой мужчина с угрюмым характером, по имени также Карол.

В субботу вечером у дяди пили коктейли.

— Жарко, — сказал Неуман-бакалейщик.

Коммивояжер Флит включил телевизор: передавали рекламу зубного эликсира.

Тут позвонили у входной двери.

— Ну кто там еще? — Кэрол-старший не любил, когда его беспокоят в субботний вечер.

В комнату вошел молодой человек с оттопыренными ушами, с сигарой в зубах.

— Я репортер газеты «Держи вора!» — отрекомендовался он.

— Не понимаю, какое отношение я могу иметь к газете с таким названием! — сухо сказал дядя.

Посетителя это не смутило:

— Я хотел бы объясниться с вами конфекционно[12]. (Он хотел сказать конфиденциально.)

— Можете говорить при всех, только поскорее! — отрезал дядя.

Бертино выплюнул окурок на ковер и, присев на край стола, выпалил без обиняков:

— Мы хотим привлечь вашу собаку к избирательной кампании.

Несколько секунд длилось молчание.

— Не надо его раздражать, это сумасшедший, — прошептал Флит.

— Это особый вид предвыборного психоза, — вполголоса подтвердил Неуман.

— Я хочу, — заявил Бертино, — чтобы ваша собака выступила за кандидата партии Не-Истовых.

— Прелестно! Прелестно! Она выступит, — пробормотал Карол-старший, обмениваясь тревожными взглядами с друзьями.

— Расходы — на наш счет! Гуд бай! — Бертино сделал ручкой и удалился.

В передней он наскочил на собаку и отдавил ей лапу.

— А! Это вы? — сказал Бертино, фамильярно подмигнув сеттеру. — Как жизнь молодая?

Но Джерри с глухим ворчанием приподнял верхнюю губу и проворно вцепился в щиколотку репортера.

— Джерри, что с тобой? — воскликнул вбежавший в переднюю мальчик. Шерсть на спине собаки встала дыбом, и нос все еще был угрожающе приподнят над оскаленными зубами.

— Хозяин! Я узнал его запах! — ответил пес.

6

Дядя Карол почитал себя человеком здравомыслящим, понимая под «здравым смыслом» то, что не выходит за рамки установленных в его кругу правил жизни. Решив, что неожиданный визитер — сумасшедший, он совершенно успокоился на этой мысли. Даже письмо со штампом «Держи вора!», извлеченное утром из ящика для почты, не нарушило этого спокойствия. В письме, написанном не очень грамотно, но весьма энергическим стилем, предлагалось подготовить собаку Джерри к публичному выступлению за кандидата Не-Истовых.

Дальше шла такая ересь, что дядя и читать не стал и, чтобы рассеяться, поскорее развернул свежую газету. Но на первой же странице он нашел репортаж:

В ГОСТЯХ У ХОЗЯЕВ СОБАКИ-ФЕНОМЕНА. ВЧЕРА В 19.00 ПО ФАРЕДЖСКОМУ ВРЕМЕНИ НАШ КОРРЕСПОНДЕНТ ПОСЕТИЛ СЕМЕЙСТВО КАРОЛОВ, УВАЖАЕМЫХ ОБЛАДАТЕЛЕЙ ГОВОРЯЩЕЙ СОБАКИ. КОРРЕСПОНДЕНТУ БЫЛ ОКАЗАН РАДУШНЫЙ ПРИЕМ ВСЕЙ СЕМЬЕЙ, ВКЛЮЧАЯ САМОЕ СОБАКУ, ПОКИНУВШУЮ СВОЮ БУДКУ ДЛЯ ПРИЕМА СОТРУДНИКА ПОПУЛЯРНОЙ ГАЗЕТЫ. В НЕПРИНУЖДЕННОЙ БЕСЕДЕ ЗА СТАКАНОМ ВИНА ГЛАВА СЕМЬИ СООБЩИЛ НАШЕМУ КОРРЕСПОНДЕНТУ, ЧТО ВСЕ ОНИ ЯВЛЯЮТСЯ ЯРЫМИ ПРИВЕРЖЕНЦАМИ НЕ-ИСТОВЫХ И, ЕСТЕСТВЕННО, ЧТО ИХ СОБАКА РАЗДЕЛЯЕТ ВОЗЗРЕНИЯ ХОЗЯЕВ, РЕШИТЕЛЬНО ВЫСКАЗЫВАЯСЬ ЗА КАНДИДАТА НЕ-ИСТОВЫХ, ВЫДВИНУТОГО НА ПОСТ ПРЕЗИДЕНТА…

Прочитав это, дядя Карол почувствовал, что почва уходит у него из под ног.

Кажется, — о, ужас! — ему предлагалось вступить в переговоры политического характера с собственной собакой? Он вернулся к газетной заметке. Да, в ней ясно говорилось, что «Карол-старший обязался и впредь оказывать разумное влияние на сеттера Джерри при помощи своего племянника, не по летам делового юноши»…

Карол! Вот он ему сейчас задаст, этому «деловому юноше»! Вероятно, он и заварил всю эту кашу. Не мог же в самом деле репортер взять интервью у собаки!

— Карол! — позвал дядя. Он поерзал в кресле, решительно не зная, как начать разговор.

Нельзя же спросить несовершеннолетнего племянника: «Что там такое наговорил наш пес насчет выборов президента?» Карол-старший дорожил своим авторитетом в семье.

Между тем мальчик уже несколько минут с невинным видом наблюдал за дядей.

— Послушай, Карол, — начал тот, — ты не замечал, чтобы наш Джерри делал… гм… что-нибудь такое, знаешь, не совсем обыкновенное? Или даже вовсе необыкновенное?

— Нет, дядя.

— И ты считаешь, что наш Джерри вполне… гм… нормальная собака? Ну, скажем, как соседский бульдог?

— Да, дядя.

— Ну ладно, в таком случае ступай, играй, — с облегчением разрешил дядя. — И дай Джерри кусок сахару! — добавил он на всякий случай.

Карол-старший сел за бюро и написал в редакцию письмо о том, что принадлежащая ему собака Джерри является обыкновенной, так сказать, вульгарной собакой и, как таковая, говорить не может. Вследствие чего он, Карол, не может нести никакой ответственности за поведение собаки во время избирательной кампании.

Написав это, дядя успокоился, не подозревая, что он только что бросил палку в осиное гнездо.

7

По делу о говорящей собаке в Фаредж прибыл редактор газеты «Держи вора!» Шерман.

— Вы уверены, что эта собака существует? — спросил он.

— Еще бы! Она прокусила мне щиколотку, чтоб она подохла! — прорычал Бертино, обозленный ежедневными уколами в живот.

— Может, она бешеная?

— Дьявол ее знает, эту тварь! Вполне возможно. Ведь нормальные собаки не говорят.

— Я никогда не слышал, чтобы говорили бешеные, — задумчиво проронил Шерман. — Что вами предпринято в связи с отказом Карола обеспечить участие собаки в кампании? — спросил шеф.

— Я послал три анонимных письма с угрозами. Кроме того, Каролов каждую ночь терроризуют по телефону разными голосами.

— Не годится. Устарело. ОБЪЕКТУ надо дать понять, что он является нарушителем правовых норм нашего общества.

Шерман пояснил:

— Карол лишает свою собаку свободы высказывания и толкает пса на путь абсентеизма[13]…

Бертино не знал, что такое «абсентеизм», и полагая, что это нечто связанное с абсентом[14], чрезвычайно удивился: дядя Карол действительно не прочь был выпить, но Бертино решительно не понимал, как можно склонить к этому собаку? Впрочем, начальству виднее!

— Карол должен одуматься, — продолжал Шерман. — Мы должны оказать ему моральную поддержку, — и редактор вытащил чековую книжку.

«Столичная штучка!» — заключил Бертино про себя, имея в виду Шермана. И скромно сказал:

— Насчет моральной — не беспокойтесь, это я могу! — И взял чек.

Карол-старший вовсе не хотел портить себе карьеру из-за собственного сеттера.

И так как мальчик упорно отрицал удивительные способности своей собаки, его высекли. К этой мере дядя прибегал в исключительных случаях. Положение с говорящей собакой безусловно являлось таковым.

Но Карол считал, что нельзя изменить честному слову, данному другу, даже в том случае, если этот друг — собака.

Джерри прекратил испытания мальчика, заявив:

— Пес с ними, со всеми! Я скажу, что им надо, хотя не совсем понимаю, чего добивается приезжий Вонючка.

— Дядя говорит, что тебе совсем не трудно будет сказать на пресс-конференции несколько слов, которым тебя научат. Что-то насчет президента.

— Мне не трудно. Мне просто противны все эти несобачьи дела. Согласись, что в нашем положении вряд ли что-нибудь изменится от того, кто будет президентом. Котлетками нашего брата все равно кормить не будут. А что такое пресс-конференция?

Мальчик этого не знал.

— Я знаю, что такое конференция просто. А пресс-конференция — это значит, там что-то будут давить прессом.

— Я так и думал, — сказал Джерри, — проклятый Вонючка уже раз отдавил мне лапу!

8

Жизнь Каролов резко изменилась. Их фамилия не сходила со страниц газет. Двоюродные сестры Веснушки позировали фотографам. Джерри купили серебряный ошейник и запретили чесаться.

Газеты передавали, что на приеме у Каролов феноменальный пес сказал: «Хочется видеть на посту президента особу с острыми зубами». Под этим разумно мыслящая собака несомненно имела в виду необходимость положить предел проискам антиправительственных элементов.

Пластинки с записью речи Джерри покупались нарасхват. Модный автор выпустил детективный роман, в котором собака выступала в качестве торговца наркотиками. В мюзик-холле ставили обозрение: «Моя болонка сказала: «Нет!» Все три действия происходили в собачьей будке.

Некий господин широко оповестил о том, что принадлежащий ему жесткошерстный фокстерьер по имени Рекс заговорил и высказывается против кандидата Не-Истовых.

Фокстерьер был представлен группе журналистов. Они действительно слышали, как старый кобель замогильным голосом произнес несколько фраз. Однако тщательная проверка установила, что старик Рекс не только говорить не может, но и лает через силу. А говорил за него чревовещатель, спрятанный за ширмой.

Ночью агент Истовых с мешком костей пробрался по пожарной лестнице в квартиру Каролов с целью подкупа говорящей собаки.

Но неискушенный в политике Джерри принял деятеля за вора и схватил за горло Истового. Газеты Не-Истовых расписали этот случай на все лады, и партия Истовых была посрамлена.

Триумф Не-Истовых омрачался выпадами отдельных личностей. Так известный профессор-биолог Карнеги заявил публично, что если действительно появилась говорящая собака, то она должна явиться объектом научного исследования, а не предлогом для «избирательных махинаций темных дельцов». Аудитория, «возбужденная профессором», как писали газеты, смеялась и кричала: «Пусть оставят в покое хотя бы собак!» И даже слышали, как некоторые называли кандидата Не-Истовых «собачьим кандидатом».

Портили настроение также мальчишки, распевавшие по улицам неизвестно кем сочиненную, глупую песенку:

Все собаки говорят:

Вот у нас так кандидат!

Без собак всех пород

Кто ж его изберет?..

Особенно неприлично и вызывающе звучал обращенный к кандидату припев:

Будь же здрав!

Хав! хав! хав!..

9

Пресс-конференция с участием говорящего сеттера состоялась в загородном отеле «Рези», куда Джерри прибыл инкогнито во избежание скопления любопытных.

В обществе чувствовалась некоторая натянутость. Молодой журналист обращался ко всем с дурацкими вопросами: «Как вести себя с говорящей собакой? Следует ли здороваться с ней за руку (за лапу)? Удобно ли называть ее собачьей кличкой?»

Пресс-бюро разъяснило, что рукопожатия в данном случае неуместны. Собаку следует приветствовать кивком головы, а в разговоре с псом употреблять приличное и вместе с тем лишенное подобострастия обращение: «старина».

— Но какой же он «старина»? Это же совсем молодой пес! — не унимался новичок.

От него отмахивались: уж во всяком случае этот пес — совершеннолетний и может участвовать в выборах!

На заданные ему вопросы Джерри толково, время от времени только заглядывая в шпаргалку, отвечал, что единственно достойным кандидатом в президенты он считает лицо, выдвинутое Не-Истовыми.

Пес так разошелся, что добавил уже от себя:

— Я лично твердо надеюсь, что наш кандидат, став президентом, упорядочит, наконец, торговлю мясными обрезками и добьется провоза собак в омнибусах без намордников!

Все были в восторге. Но вдруг сеттер сорвался с места и выпрыгнул в окно холла.

— Держите его! — не своим голосом завопил председатель. Присутствующие вскочили со своих мест и бросились к окнам.

— Где он? Где он? — вопил Шерман.

— Я говорил, что лучше бы привязать его — собака все же! — бубнил какой-то скептик.

— Как можно? Это — недемократично! — возражали ему.

— Это происки «честных людей»! — истерически кричал кто-то.

В общем шуме, наконец, был услышан голос мальчика:

— Это не происки. Это — кошка…

И тут все увидели серого кота, который сидя на заборе и выгнув спину, шипел на Джерри, как будто это была обыкновенная собака.

Если не считать описанного незначительного инцидента, пресс-конференция прошла блестяще. Это было отмечено печатью, и даже маловеры вынуждены были признать, что лошадка Не-Истовых имеет шанс прискакать к финишу первой.

10

На школьном празднике Веснушка был героем дня. Маленький мальчик подошел к Каролу и спросил:

— Это правда, что твоя шобака умеет говорить?

И когда Карол гордо подтвердил, малыш осведомился:

— А ты шам не научился лаять?

Праздник окончился поздно. На улице было уже темно. Шел дождь. На углу, недалеко от дома, Карол увидел сеттера, который нес в зубах зонтик. С шерстью, вымокшей под дождем, и с поноской в зубах, Джерри абсолютно ничем не отличался от других собак.

— Ты очень хорошо сделал, что встретил меня, — сказал Карол. — Я совсем промок.

Джерри отряхнулся и длинным языком слизнул дождевые капли с носа. А его хозяин раскрыл зонтик, держа его так, чтобы защитить от дождя и собаку, и двинулся дальше, разбрызгивая грязь толстыми подошвами башмаков.

В это самое время неподалеку, в подворотне, стояла группа мужчин. Двое из них отделились и, войдя в глубь двора, закурили.

— Послушайте, Бертино, — сказал тот, что был повыше ростом. — Почему это вы вдруг переметнулись к Истовым?

— В нашем свободном обществе я свободен служить тому, кто больше платит, — гордо ответил Бертино.

— Хорошо, мои ребята сработают втемную, но мне-то вы можете сказать: на кой шут вам сдался этот мальчишка? Что он, сын миллионера? Можно рассчитывать на крупный выкуп?

— Маэстро, вы перепутали все на свете: мы должны похитить не мальчишку, а его собаку!

— Что же, это — любимая собака миллионера? — неуверенно спросил высокий.

— Боже, как вы старомодны! Ну, при чем тут миллионер? — воскликнул Бертино. — Собака нам нужна как таковая.

— Знаете, Бертино! — грустно ответил его собеседник. — Мне приходилось похищать детей и женщин, и безоружных политических деятелей. Но впервые я имею дело с собакой.

— Так, почему же, дьявол вас раздери, это так вас расстроило? Может быть, вы член общества защиты животных?

— Отнюдь нет. Но у собаки — зубы…

— Тсс! Они идут! Подавайте сигнал! — зашипел Бертино.

Человек в балахоне с капюшоном, накинутым на голову, бросился на мальчика и свалил его с ног. Рука с дубинкой поднялась и опустилась на голову Карола. Собаку схватили двое. Один зажал ей морду рукой, другой пытался надеть на нее намордник.

Сеттер напряг свою мощную грудь и вырвался. Отчаянный крик Карола долетел до ушей Джерри, и он бросился на нападавших.

С проклятиями они вбежали в подворотню и захлопнули калитку.

Карол лежал без движения на мокром асфальте, и мелкий дождь поливал его неясно белевшее в темноте лицо. Тогда подняв свою большую морду, пес завыл. Он забыл все человеческие слова, которые знал, и выл жалобно и безнадежно, как это делает каждая собака, увидев хозяина в беде и не умея помочь ему.

11

У входа в палату дремала на стуле сиделка. В комнате было полутемно.

Мальчик не спал. Он смотрел на синее окно и думал: «Неужели нельзя избрать президента без таких неприятностей? И что теперь будет с Джерри?»

— Я здесь, хозяин, — раздался шепот из-под кровати, и голова сеттера показалась оттуда, — только бы эта тетка меня не заметила! Выздоравливай скорее, хозяин! — попросил Джерри, кладя передние лапы на одеяло. — Ведь это все — из-за меня.

— Дядя говорит, что это все подстроили Истовые.

— Я не разбираюсь в таких тонкостях! Я ненавижу всех, кто нас втянул в эти дела. Я еще покажу им!

Несмотря на дождливую погоду, огромная толпа стояла у здания, где должна была выступать говорящая собака. Зал не мог вместить всех желающих послушать необыкновенную речь. В истории предвыборных кампаний в этой стране еще никогда не проявлялось такого интереса к выборам президента. Поэтому на всякий случай были наготове слезоточивые газы.

Атмосфера достигла высшего накала, когда на сцене появилась внушительная фигура шоколадного сеттера с крупной мордой, умными глазами, с солидными и благородными движениями — внешность, которой мог позавидовать сам кандидат в президенты, невзрачный господин, присутствующий тут же.

В передних рядах прилично перешептывались. Торжественность минуты нарушил только детский голос, с величайшим изумлением произнесший:

— Папа, там — собачка…

На дитя зашикали, и воцарилась тишина.

Джерри поднялся на трибуну, перед которой маячил рожок микрофона.

С минуту он молча разглядывал публику. Никогда еще ни один пес не привлекал внимания такого количества людей. Но собакам абсолютно несвойственно честолюбие…

Сеттер на трибуне открыл пасть и… Оглушительный лай наполнил здание до самых верхних балок под крышей и до самых дальних дверей, где в ужасе оцепенел дежурный констебль, а обезумевший кинооператор механически продолжал вертеть ручку аппарата, не сообразив впопыхах, что снимает ординарное зрелище лающей собаки.

А Джерри все лаял. Это был не тот легкомысленный, с привизгом лай, которым пугают кошку. И не тот отрывистый и хриплый, с которым преследуют точильщика во дворе. Джерри лаял, как лают на смертельного врага перед тем, как схватить его за горло.

В поднявшейся суматохе ничего нельзя было разобрать.

— Прекратите трансляцию! Выключите микрофон! Он лает на всю страну, — надрывался председатель.

— Тушите юпитеры!

— Да она вовсе не умеет говорить! — послышалось из толпы.

Под аккомпанемент неумолчного лая чей-то громкий голос из задних рядов крикнул:

— Друзья! Она облаивает кандидата!

С пением неприличной песенки «Все собаки говорят…» публика стала растекаться. В суматохе никто не заметил, как исчезли мальчик и собака.

У железных ворот станции Фаредж-Товарная сновали грузчики. Нагруженные платформы въезжали на товарный двор.

Карол взял сеттера на короткий поводок и сказал:

— Постарайся не лаять, даже если мы встретим кошку.

Они пересекли двор и очутились на плохо освещенных запасных путях.

— Бежим!

Мимо длинных составов с укрытыми серым брезентом машинами, похожими на слонов, с цистернами, короткими и круглыми, как сардельки…

— Сюда! — Карол с трудом отодвинул тяжелую дверь вагона. Они влезли. Внутри было темно, пахло карболкой. Они протиснулись в узкий проход между ящиками. — Не бойся! Нас никто не заметит! — дрожащим голосом пробормотал мальчик и несколько приободрился, когда Джерри лизнул его в нос.

Приглушенным долетел до них паровозный свисток. Потом вагон дрогнул, двинулся. Вверху, под крышей, в отверстии люка, проплыл зеленый огонек.

— Сыграем? — спросил Карол и не увидел в темноте, как пес одобрительно помахал хвостом.

Мальчик вынул из кармана губную гармонику, и звуки простенькой польки слились со стуком колес поезда, уносящего мальчика и собаку неведомо куда.

* * *

Нам неизвестна дальнейшая судьба мальчика Карола и сеттера Джерри. Мы также не слыхали, чтобы где-нибудь когда-нибудь еще появилась собака, умеющая говорить.

Примечания

1

Здесь и дальше стихи Марка Лисянского.

2

Хауз — пруд.

3

Айван — крыльцо.

4

Хафиз — знаток корана, священной книги.

5

Сурнай — музыкальный инструмент (восточный).

6

Форс-мажор — внезапное стихийное бедствие.

7

Кайло и фас — разновидность мотыги.

8

Пожалуйста (англ.).

9

Моя дорогая (англ.).

10

Кофр — сундук с несколькими отделениями.

11

Шибер — спекулянт.

12

Конфексион — магазин готового платья (франц.).

13

Абсентеизм — отказ от участия в выборах.

14

Абсент — алкогольный напиток.

Content

Под самой Москвой

ПОД САМОЙ МОСКВОЙ Повесть

1

2

3

4

РАССКАЗЫ

ПОЖАР

МАЛЯРИЯ

В ШТОРМ

МАЛЬЧИК В ОШЕЙНИКЕ

ХАМСИН — ВЕТЕР ПЯТИДЕСЯТИ ДНЕЙ

МУСТАФА ИЗ ХИЛТОН-ОТЕЛЯ

ВЕСНУШКА, СОБАКА И КАНДИДАТ В ПРЕЗИДЕНТЫ (Фантастический рассказ)

Примечания