Джулия Келли

Последний сад Англии

Julia Kelly

The Last Garden in England

© Julia Kelly, 2021

© Багирова, М., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Пролог

Январь 1908 года

Каменная садовая дорожка заледенела. Ледяная корка хрустела под ногами. В теплых ботинках молодая женщина шла по дорожке. Несмотря на гололед, ее шаг ровный. Торчащие во все стороны ветви, будто лук с туго натянутой тетивой, готовы вот-вот сломаться под тяжестью снега.

Тишина. Хочется уйти в этот зимний сад, все глубже, все дальше. Березы, покрытые серебром, застыли. Когда-то гибкие, занесенные снегом, кроваво-красные ветви кизила были сломаны. На ветру трепетали оставшиеся травы.

Печальное зрелище. Садовый бордюр усеян похожими на звездочки белыми цветами чемерицы.

Через месяц из-под талых снегов пробьются первые зеленые головки подснежников, они распустятся, превратившись в изысканные белые цветы. За ними — пурпурные крокусы с ярко-желтыми рыльцами. Больно даже думать об этом, но она не увидит этих вестников весны. Другим придется читать знаки того, что пробуждающийся по весне сад вот-вот утратит свое зимнее, поистине королевское величие.

Она идет в тоске, петляет по извилистой каменной тропе, словно дикий зверь, отчаявшийся вырваться на волю, и останавливается на краю. Смахивает замерзшую слезу. Ей не следует быть тут. Но она не смогла уехать, не увидев еще раз это место — место любви и утраты. Но она не станет задерживаться тут надолго. Нет. Она пробудет тут столько, сколько длится вечное прощание.

Зима

Эмма

Февраль 2021 года.

Даже если бы Эмма и не искала тот самый поворот, проехать мимо Хайбери-Хаус было бы трудно. Сплошная стена живой изгороди прерывалась, за ней высились два кирпичных столба, увенчанные парой каменных львов. Что видели их каменные глаза? — времена, когда из этих ворот выезжали кареты, сопровождаемые гончими. Во что вслушивались они? — в шум пышных охотничьих балов и замысловатых домашних вечеринок.

Эмма свернула на гравийную дорожку. Перед встречей со своими новыми клиентами она чувствовала, что ей нужно укрепиться духом. Обычно она не брала заказ, если не было возможности осмотреть объект, оценить фронт предстоящих работ. Но в этот раз она была так загружена реставрационным проектом в долине Глен Маллоу, что не смогла приехать из Шотландии в Англию для осмотра участка. Поэтому вместо нее на юг отправился Чарли — ее лучший друг и руководитель ее дизайн-команды — Turning Back Thyme’. Он приехал туда раньше Эммы и выполнил все замеры. Все это время Сидни Уилкокс, владелица Хайбери-Хаус, была на связи: она организовала серию видео-чатов, чтобы объяснить задумку своего проекта — вернуть некогда потрясающим садам поместья их прежнее великолепие.

Короткая гравийная дорожка поднималась на пригорок и вела во внутренний двор усадьбы. Тут был выстроен дом П-образной формы. Величественность усадьбы портили груды строительного мусора. Эмма припарковалась позади серо-стального «Рэндж ровера», выбралась из машины, перекинув через плечо свою тяжелую рабочую рабочую сумку-мешок.

В воздухе стоял непрекращающийся рев строительных электроинструментов. Неожиданно раздался громогласный лай. Эмма краем глаза уловила рыжую вспышку: пара ирландских красных сеттеров проскочили через парадную дверь и бросились прямо к ней. Она вскинула руки, защищаясь от одной из собак, но той, все же, удалось встать на задние лапы, положить передние на плечи гостье и облизать ей лицо.

Другой пес танцевал вокруг ее ног, одобрительно гавкая.

Она безуспешно пыталась оттолкнуть сеттеров, когда из дверей выскочила Сидни и побежала через весь двор ей на выручку.

— Бонни, слезь! Клайд, пропусти Эмму!

— Они прекрасны! — Эмма постаралась, чтобы похвала прозвучала искренне. В это время Бонни умудрилась лизнуть ее снова.

— Вы удивитесь, наверное, но мое знакомство с заказчиками частенько начинается подобным образом, особенно в сельской местности — все держат собак.

— Простите бога ради! Мы столько денег и времени потратили на их дрессировку, но в итоге у нас все еще самая непослушная пара собак во всем Уорикшире, — Сидни схватила Бонни за холку и оттащила прочь, Клайд же послушно продолжал сидеть у ног хозяйки.

— Не притворяйся, что ты не такой плохой, как она, — Сидни пожурила Клайда. Ее голос что-то напоминал Эмме: да, именно в такой манере говорят выпускницы хороших школ, которые брали уроки верховой езды в местном клубе и играли в крикет на деревенской лужайке по субботам.

Расправив плечи, Сидни откинула за спину свои вьющиеся рыжие волосы.

— Простите еще раз. Эти двое постоянно таскаются за строителями. Должно быть, кто-то оставил двери открытыми. Как вы добрались? Не приключилось ли с вами каких неприятностей по пути? Каково нынче движение на М-40? Порой это настоящий кошмар! А как вам поворот к поместью?

Эмма на мгновение прикрыла глаза, раздумывая на какой из вопросов ответить в первую очередь. Веселая суматоха, казалось, кружила вокруг хозяйки Хайбери-Хаус. Эмма заметила это еще во время их видео-созвонов. Но при личном общении с этой женщиной, окруженной парой собак в тени строящегося дома, создавалось совершенно иное впечатление. Собравшись с мыслями, Эмма ответила:

— Ваш дом отыскать было не трудно.

— Я так рада, что вы приехали именно сейчас. Сегодня утром шел дождь. И я сказала Эндрю: будет нехорошо, если Эмма приедет поглядеть на сад и попадет под ливень. Но потом погода наладилась — глядь, вот и вы! — Сидни повернула к дому, жестом приглашая Эмму следовать за собою. — Вы простите, у нас так шумно!

— Вы живете тут, несмотря на то, что идет ремонт? — Эмме пришлось почти выкрикнуть этот вопрос. Она огляделась по сторонам. Лестничная площадка была затянута холстиной. У парадной лестницы с резаными вручную деревянными перилами стояла стремянка. В воздухе пахло свежей краской, хотя стены, похоже, только недавно очищены от старых обоев.

— Да, мы живем тут, — раздался мужской голос откуда-то сверху и из-за плеча Эммы. — Меня зовут Эндрю. Очень приятно познакомиться с вами лично.

Эмма пожала ему руку. Она позволила себе разглядеть супругов повнимательнее, отдельно и незаметно скользнув взглядом по мужу Сидни. Он башней возвышался над своей бойкой женушкой. Его очки — ну прямо очки Кларка Кента! — глубоко сидели на переносице. Каштановые волосы были аккуратно зачесаны на бок.

Рукой он обнимал свою супругу за талию так, как если бы это была самая естественная вещь на свете. И глядел на нее сверху вниз благодушно, с ласковой усмешкой и обожанием.

Было сразу понятно, что чета Уилкоксов принадлежала к привилегированному классу, и высокий уровень их образования было невозможно не заметить. Даже стоя посреди своего наполовину отремонтированного дома, все в строительной пыли, они источали холеный лоск. Несомненно, они были золотой парой. Однако опыт подсказывал Эмме, что такая идеальная совместимость грозила обернуться для них и большой болью. Но они являлись ее заказчиками, причем заказчиками денежными: Уилкоксы хотели именно реставрационный проект, а не просто заново разбить сад, и даже не дрогнули, когда Эмма озвучила им стоимость такого проекта.

— Мне удалось убедить Эндрю, что нашей команде следует присутствовать на месте работ. — Сидни прикусила свою пухлую нижнюю губу. — Ремонт дома оказался гораздо более масштабным проектом, чем мы ожидали.

Эндрю покачал головой:

— Они говорили, это займет шесть месяцев.

— И сколько времени длится ремонт? — спросила Эмма.

— Уже восемнадцать месяцев, а сделали лишь одно крыло дома. Еще так много осталось, — вздохнула Сидни. — Милый, я как раз собиралась устроить Эмме экскурсию по саду.

— Не хочу утруждать вас, — проговорила Эмма быстро. — Я вполне представляю планировку сада по спецификациям, выполненным Чарльзом, и смогу сориентироваться, куда идти.

— Я настаиваю, — сказала Сидни. — И я бы очень хотела узнать ваши впечатления. К тому же, у меня есть несколько идей.

Несколько идей… У всех ее клиентов были идеи. Но редко какие из них оказывались стóящими. Эмма вспомнила того мужчину из округа Глазго-Сити. Он упрямо хотел себе тропический сад — это в сердце Шотландии-то! — и слышать не хотел о том, что поддержание подобного сада в ухоженном состоянии потребует напряженной работы, а ведь она его предупреждала. Он позвонил через полгода; к тому времени команда «Turning Back Thyme» уже работала над другим проектом в другой месте. Мужчина жаловался, что все его банановые деревья зимой погибли, и требовал, чтобы их заменили, причем бесплатно.

Эмма вежливо напомнила ему, что, согласно контракту, она не несла ответственность за дальнейшее состояние сада в случае халатного отношения со стороны владельца.

Была надежда, что Хайбери Хаус будет отличаться от прошлого заказа — по крайней мере, работа тут, возможно, даст ей передышку от всех тех новомодных дизайн-проектов, за которые она хваталась, чтобы удержать на плаву свой бизнес. Этот сад, простоявший в запущенном виде многие годы, безусловно представлял собой историческую ценность. Уилкоксы захотели увидеть его цветущим вновь — решили восстановить сад, сделав его в точности таким, каким он был задуман и создан в 1907 году.

Да, Эмма знала, что на это потребуется время, что будут нужны исследования, несопоставимые по сложности с ее прошлыми проектами современных садов. Но она хотела взяться за этот проект — скорее погрузиться в реставрацию, поскольку очень их любила. Так, с одними заказчиками она воевала против того, чтобы внутренние дворики-патио полностью закатать бетоном, а также против дурацких рулонных газонных дорожек, которые владельцы хотели уложить — конечно, поступить так проще, чем заниматься садоводством по-настоящему. В другом, особенно вопиющем, случае она демонтировала пол-акра искусственной лужайки — и заново воссоздала узловой сад[1] 18-го века в французском стиле, представляя, как когда-то прогуливались по его дорожкам английские леди в напудренных париках.

Она могла заставить зацвести давно заброшенные сады, на месте которых долгое время пасли скот или выезживали лошадей. Она умела завести часы вновь, умела вернуть вещи в их изначальное состояние.

И все же, будучи высококлассным наемным дизайнером, она старалась подходить к делу не только формально, Эмма старалась как-то уживаться с заказчиками. Раз уж Сидни будет ей платить, она будет потакать Сидни с ее идеями. Конечно, в пределах разумного.

— Буду рада составить компанию, — Эмма ответила, стараясь, чтобы в голосе звучало побольше энтузиазма.

— Ты с нами, милый? — спросила Сидни Эндрю.

— Я бы пошел, но Грэг говорил что-то про лаги для пола…

— А что с ними? — спросила Сидни.

Эндрю слегка усмехнулся и поправил очки.

— кажется, в музыкальной гостиной вообще нет лаг. Они все прогнили насквозь.

Эмма удивленно вскинула брови, а Сидни изумленно сложила ротик буквой о.

Эндрю помахал им на прощание — изящно и аккуратно, лишь кистью руки — затем быстро обогнул лестницу и исчез в одной из дверей, которые вели вглубь дома.

— Боюсь, о сгнивших полах ему сообщили только что.

Сидни указала Эмме на французские двери[2]: обе створки были отчищены от старой краски, но их не помешало бы хорошенько отшлифовать пескоструем. — А вот и выход в сад — так мы попадем туда легче всего.

Эмма проследовала за своей работодательницей на широкую веранду. Под ногами лежали крупные сланцевые плиты, некоторые из них оказались расколоты, и корни деревьев проросли сквозь трещины. Но вид с веранды открывался потрясающий. Они находились на вершине пологого холма, а перед ними расстилалась длинная луговина, уводившая вниз к деревьям, ровным строем окаймлявшим спокойное озеро. Эмма прищурилась, вспоминая старую фотографию, которую нашла в Архиве графства Уорикшир: на снимке столетней давности, сделанном в 20-х годах, был запечатлен этот сад — в нем проходила какая-то вечеринка. Получается, что раньше вниз вел короткий ряд ступеней. Далее располагалось так называемое водное зеркало — бассейн; очертания его границ были изысканно живописны и представляли собою две четверти круга. Вдоль восточной стороны этого участка тянулся когда-то длинный бордюрный цветник. Теперь здесь не было ничего, кроме одичавшей луговины, которая не обладала и долей того шарма, придававшего когда-то этому месту вдохновляющий оригинальный дизайн его создательницы Винсенты Смит.

Эмма ощутила, как вдоль спины пробежали мурашки. Она собиралась возродить сад самой Винсенты Смит! Задолго до того, как стать знаменитой в Америке, эта дизайнер Эдвардианской эпохи[3] создала несколько садов тут, в Британии.

Эмма своей карьерой была обязана программе ВВС про восстановление сада Винсенты в Лонгмарш Хаус. Когда ей было 17 лет, она настояла, чтобы ее родители взяли ее туда на каникулы. В то время как большинство из ее друзей еще раздумывали, в какой университет бы им поступить, она, стоя в том саду, четко поняла, чем именно хочет заниматься в жизни.

Пока они спускались по ступеням веранды, Сидни жестом указала на западный край луговины.

— Там осталось немного теневого бордюра[4].

Эмма неспешными шагами дошла до одного из деревьев с сучковатыми стволами, что росли вдоль долгой прямой тропы, окаймлявшей луговину в длину. Она погладила холодную грубую кору:

— Эти липы в хорошем состоянии, вся эта липовая аллея хорошо выглядит.

— За аллеей ухаживали работники садово-парковой службы. Папа продолжил нанимать ту же самую компанию, что и дедушка. Они делали, что могли, пытались поддерживать тут порядок, — объяснила Сидни.

Поддерживать порядок — не более.

— Вся эта местность выглядит динамичнее, чем когда ее только создали, — здесь гораздо больше растений, больше жизни. — сказала Эмма.

— Даже несмотря на то, что тут постоянно тень?

Эмма улыбнулась:

— Это обычное заблуждение, что теневые сады[5] скучны. К сожалению, я не смогла найти ни одной архивной фотографии, где эта часть только посажена Винсентой. Она любила цвет. Поэтому мы можем предположить, что она использовала цвет и здесь.

— После нашего с вами последнего созвона я приобрела коллекцию ее книг и дневников, — призналась Сидни. — Но она писала так много, я даже не знаю с чего начать.

— Мне очень нравятся дневники Винсенты Смит. Некоторые из них были опубликованы еще в 20–30-х годах, в Межвоенный период. А лет двадцать назад кто-то купил ее старый дом и нашел два дневника, в которых она рассказывала о своих самых первых проектах, — рассказала Эмма.

— Но не про Хайбери.

Эмма покачала головой:

— Если бы такой дневник существовал, у нас бы уже был полностью готовый проектный план… Чайный садик вон там, не так ли? — спросила она, кивком указав на закрытый невысоким воротами проход между липами на другой стороне аллеи.

— Да, — ответила Сидни.

Они пересекли аккуратную липовую аллею, открыли ворота и вошли в садик для чайных церемоний — тут царил настоящий хаос. Изначально это пространство сада, с одной стороны обнесенное кирпичной стенкой, с другой стороны окруженное тисовой изгородью, было предназначено для леди: — этакое укромное место, где можно вдоволь посплетничать среди причудливых нежных цветов.

— Садовники не часто заходят в зеленые комнаты[6], — сказала Сидни, с оттенком извинения в голосе. — Папа говорил, что хотел сделать газон и привести в порядок хотя бы те части сада, которые видно из дома, но это оказалось довольно затратно.

Это было заметно. Вот мертвая гаура[7], вся оплетенная кружевом королевы Анны[8], — ее иссохшие плети упали со шпалеры и перепутались между собой.

Вот несколько кустов роз — почерневших, тощих, поникших. Было видно, что уже не первый год никто не заботился о том, как они перезимовали, а ведь тут явно требовалась весенняя сильная обрезка! Вряд ли в июне здесь зацветет хотя бы десяток побегов. Вся остальная территория — давно мертвые цветы да захватившие их сорняки.

— Я могу помочь вам найти бригаду, чтобы ухаживать за садами после того, как выполню свою работу, — сказала Эмма.

— Все настолько плохо, да? — спросила Сидни с легкой усмешкой.

— На месте вашего отца я бы потребовала деньги назад. Вот что это за пустырь? Одни сорняки! — она указала на странный клочок утрамбованной земли. Там стояла единственная тиковая скамейка, такая заброшенная, что все ее сиденье оплел дикий вьюнок. — Вероятно, там была когда-то газебо[9] или пергола[10], что-то подобное.

— Она стала одной из жертв Великой бури 1987 года. Мы тогда потеряли несколько деревьев у озера и на прогулочной аллее. Я узнала об этом, когда нашла в дедушкиных записях рекомендации древовода — так сказать, рецепты древесного хирурга, — пошутила Сидни.

— Удалось ли вам найти какие-нибудь записи, когда сад только появился? — спросила Эмма.

— Пока нет, но я не сдаюсь. Дедушка никогда ничего не выбрасывал. Я до сих пор вытаскиваю из кабинета коробки бумаг и документов. А ведь я даже не принималась еще за чердак. Если там что-то есть, я это найду! — заявила Сидни.

Через проход в тисовой изгороди Эмма следом за Сидни попала в Сад влюбленных, где были лишь голые комья земли да тропические растения, из последних сил цепляющиеся за жизнь. Эмма была уверена, что к таким сортам растений Винсента в свое время доступа не имела.

В садике для детей не уцелело ничего коллекционного не уцелело, тут росли одни дикие полевые цветы; четыре больших вишневых дерева отчаянно нуждались в обрезке, а лаванда вдоль дорожки хоть и благоденствовала, но одичала и буйно разрослась. На месте сада скульптур теперь была лужайка и несколько почти разрушенных статуй, растрескавшихся и облупившихся от непогоды. Следующий сад был совсем непонятным: Эмма внимательно оглядела его, но так и не смогла выяснить его предназначение. Далее находилось то, что задумывалось как Белый сад: предполагалось, что все сорта растений в нем должны быть белыми, но из-за самосева однажды по весне, Эмма была уверена, монохром превратился в многоцветие. Они спустились ниже по склону и попали в странное место, которое, предположительно, было давно уже не существующим Водным садом — ложбина посреди него сейчас поросла сорными растениями.

Все увиденное неприятно поразило Эмму: неразбериха и беспорядок из-за годами тянувшегося пренебрежения. Ей стало грустно.

Они зашагали вниз по дорожке между Белым и Водным садами. Сидни махнула рукой:

— А сейчас мы выйдем вот куда!

Поначалу все, что Эмма увидела лишь макушки деревьев да длинные голые побеги плетистой розы, борющейся за место под солнцем над высокой кирпичной стеной. Однако потом, обогнув пологую кирпичную стену, они подошли к железным воротам, покрытыми ржавчиной. Вокруг прутьев густо вилась виноградная лоза, ее дикие побеги давно не обрезали. Казалось, все растения словно пытались сбежать из этого сада.

— Это, должно быть, то, о чем меня предупреждал Чарли, проговорила Эмма.

— Это Зимний сад. Когда я была маленькой, мы приезжали сюда, в Хайбери, только дважды в год — на дедушкин день рождения и на следующий день после Рождества. Но я помню, как папа водил меня на прогулку по садам каждый раз. В середине декабря Зимний сад казался единственным местом, где была жизнь, — сказала Сидни.

— Вы бывали внутри? — спросила Эмма, сжав руками железные прутья и тщетно пытаясь хоть что-то рассмотреть в густой листве.

— Нет. Он был заперт, сколько я себя помню.

Эмма пальцем провела по огромной замочной скважине на железном замке.

— Как я понимаю, ключа от ворот нет?

Сидни покачала головой:

— Ключ — вот еще одна вещь, за которой я охочусь. Эндрю предложил вызвать слесаря, но к тому времени я успела пригласить уже двоих, и оба они ответили, что состояние и возраст ворот таковы, что, скорее всего, пришлось бы срезать воротные петли, иначе не их открыть. Но поступить так мне, говоря по справедливости, кажется… неправильным.

— Неправильным? — переспросила Эмма, сделав небольшой шаг назад.

— Не могла же я без зазрения совести разрушить часть истории сада, в то время как столько трудилась над тем, чтобы восстановить дом. И… — Сидни сделала паузу. — Есть что-то такое в этом зимнем саду. Он кажется таким покинутым.

Весь сад был живым примером запустения! Но Эмма поняла, какие именно ощущения пыталась сформулировать словами Сидни. Они с Сидни были почти ровесницами — и предположение, что кто-нибудь мог намеренно бросить этот сад нетронутым и неухоженным в течении тридцати пяти лет, заставило Эмму затрепетать. Это было так… зловеще? Торжественно?

Это было таинственно!

Да, легкой работки тут не предвиделось. Не было никаких планов. Было мало архивного материала. Многое из прошлой структуры сада оказалось утрачено с течением времени. Эмма была уверена, что многих из ее конкурентов все это отпугнуло бы от этого заказа — они предпочитали работать по точным спецификациям и создавать для своих клиентов сады в современном стиле. Но когда Эмма смотрела на весь этот безнадежный беспорядок, она не могла сдержать волнения и восторга. Этот сад стоил всей бухгалтерской волокиты. Хайбери Хаус был проектом именно такого рода, которые она любила.

— Ну, мы бы могли принести лестницу и попытаться вскарабкаться на стену, — предложила Эмма.

— Эндрю уже попробовал это сделать, — сказала Сидни. — Забрался, но понял, что с другой невозможно безопасно спустить лестницу.

— Когда это было? — спросила Эмма.

— Сразу после того, как мы продали нашу компанию. Мы предложили маме и папе выкупить у них дом. Дедушка оставил им в наследство немного денег, но бóльшая их часть ушла на то, чтобы устранить протечки в крыше и попытаться хорошенько протопить здание, поскольку внутрь постоянно проникала сырость. Долгие годы эта забота была для папы камнем на шее, но ему никогда не хватало духу продать дом, — сказала Сидни.

Эмма сдержанно улыбнулась ей:

— И теперь вы решили привести дом в божеский вид.

— Верно. Мы — Сидни и Эндрю Уилкоксы, спасители старых домов.

— И их садов, — добавила Эмма.

— Надеюсь, что размах проекта не отпугнул вас, — улыбнулась Сидни.

Даже если бы масштабы садового проекта Хайбери Хаус были бы еще глобальнее, Эмма все равно взялась бы за него. Готовясь приняться за Хайбери Хаус, она даже пожертвовала более мелким заказом на коттеджный садик в Лестершире — возникли проблемы с поставщиками, сразу с тремя — а заказ в Малоу Глен она завершила еще за месяц до того.

Она упустила выгоду и ее бизнес пострадал, лишившись того денежного вливания, но Хайбери был гораздо более крупным призом.

— Да, ваш проект мудреный, — признала Эмма. — У нас не так много оригиналов документов по саду и фотографий его изначального состояния, чтобы продолжить в том же духе, поэтому я создала новые планы, но они все так же основаны на дизайн-проектах других садов Винсенты из той же эпохи.

— Я еще поразбираю те коробки, — пообещала Сидни. — Итак, что же дальше?

— Приезжает моя команда. Вы уже встречались с Чарли, а теперь познакомитесь с Джессой, Заком и Вишалом. Для начала они займутся чрезмерно разросшейся растительностью, чтобы мы поняли, над чем мы работаем в действительности.

Сидни захлопала в ладоши, словно героиня из мюзикла, готовая запеть от радости, не в силах подобрать слова. Вместо этого она сказала:

— О, мне не терпится начать! Не могу больше ждать!

«И я тоже не могу», — подумала Эмма.

Эмма вынула из кармана ключи, для чего ей пришлось переложить пакет с продуктами в другую руку. Хотя агент по аренде жилья предлагал проводить ее до Боу Коттедж, она вежливо отказалась. После целого дня, проведенного на обходе имения и сада вместе с Сидни, Эмма жаждала насладиться тишиной и покоем своего съемного жилища.

Отперев входную дверь со второй попытки, она зажгла свет в холле. Захлопнула за собой, с облегчением вздохнула и отправилась искать кухню в этом незнакомом коттедже, который станет ее домом на ближайшие полгода. Вещи из багажника машины она достанет позже. Сначала ей необходима чашка чая, да и зарядить мобильник пора.

Напротив лестничной площадки Эмма увидела дверь в просторную гостиную, рядом располагался небольшой кабинет. В другом конце холла была столовая; поглядев на стоявший там стол со столешницей из досок, она решила, что он замечательно подойдет для черчения, а не для кулинарных развлечений. Следующая дверь вела в кухню, простенькую, но миленькую, с занавесками из марлевки на широких окнах, выходивших вымощенный кирпичом дворик-патио и на засеянную карликовым райграсом лужайку, в самом конце росла старая грандифлора.

Эмма водрузила пакеты с продуктами на тумбу, воткнула в розетку свой сдохший телефон, налила воды в электрический чайник, стоявший наготове, затем принялась вынимать продукты и затаривать ими хозяйский холодильник.

Но девушка успела вынуть только йогурт да молоко, когда забрякали СМС-ки. Она поморщилась, увидев, как много сообщений пропустила, в том числе несколько от Чарли: он спрашивал сначала, надо ли ему привезти для нее что-нибудь завтра утром, когда они встретятся на месте, а потом упрекал ее в том, что ее телефон снова разрядился и она осталась без связи.

Листая список уведомлений, она поняла, что пропустила звонок от папы. Набрала его номер и включила на громкую связь, чтобы продолжать разбирать провизию.

— Эмма, ты в порядке? — южно-лондонский акцент папы резко разрезал воздух.

— Слышно тебя отлично — ответила она с улыбкой.

— Я весь день проторчал у телефона — ждал, когда же ты расскажешь, как прошел твой первый рабочий день.

— Здравствуй, милая! — где-то на заднем фоне крикнула мама. — Умничка, не забываешь родителей, любим тебя!

— Твоя мать передает привет, — объяснил папа, пытаясь умерить эмоциональность жены.

Эмма вздохнула:

— Прости, что не позвонила раньше: мой телефон сдох.

Отец рассмеялся:

— Твой телефон всегда при смерти. Как тебе сад?

Она выложила на тумбу буханку хлеба.

— Все печально. Нынешние владельцы, Сидни и Эндрю, выкупили поместье у родителей Сидни, а они, в свою очередь, получили его в наследство. Думаю, что родители Сидни делали все возможное, чтобы дом уцелел, но на остальные угодья их уже не хватило. Поэтому только представьте себе, в каком состоянии сад.

— Все настолько плохо? — спросил папа.

— Где-то сад был полностью перекопан, где-то вообще заброшен. Даже четыре дерева вишни Морелло выглядят так, будто за ними не ухаживали лет тридцать, не меньше! С растениями нижнего яруса творится настоящий хаос! И еще я даже не смогла определить предназначение одной из зеленых комнат в саду!

— Похоже, ты заполучила работенку себе по душе, — с улыбкой в голосе произнес отец.

— Ну да. Я не сомневаюсь, что это место выглядело прекрасным даже спустя пять лет после того, как Винсента окончила разбивку сада.

Единственное, в чем сомневалась Эмма, так в том, видела ли вообще Винсента Смит плоды своих трудов в этом саду. Однажды покинув Британию, она больше никогда туда не возвращалась, насколько ей было известно.

— Уверен, сад был прекрасен в свое время, — слова папы прозвучали глухо. Кажется, он пытался прикрывать микрофон своего мобильника. Эмма взяла себя в руки, к тому моменту, когда он снова заговорил: — Твоя мать хочет поговорить с тобой.

Наскоро придумывая себе хоть какую-нибудь отговорку, — устала, проголодалась — Эмма услышала, что телефон передали в другие руки, и в разговор вступила мама:

— Тебе удалось узнать что-нибудь про закладку сада?

— Привет, мам. У меня все хорошо, спасибо, что спросила.

— Мы тут как на иголках ждем, Эмма! Тебе нужна та работа начальника отдела консервации архивных фондов, — продолжала мать, игнорируя ее.

Эмма изо всех сил постаралась скрыть свое раздражение. Конечно, ее мать хотела как лучше, а в ее представлении «как лучше» — это стабильная работа в престижном Королевском обществе ботанического наследия. О таком девушка родом из лондонского района Кройдон и не имеющая никакой университетской научной степени даже не смела мечтать.

— Я еще не знаю. Они сказали, что позвонят, если я пройду на следующий этап собеседования, — со скрытым сухим раздражением Эмма.

— Конечно же, они захотят пригласить тебя на интервью снова. Им не найти никого лучше, чтобы возглавить эти их работы по консервации. А у тебя была бы стабильная зарплата хотя бы раз в жизни.

— У меня уже есть стабильный доход, — ответила она. Большую часть времени стабильный.

— А не ты ли все прошлое лето гонялась за той ужасной парочкой, отказавшейся платить тебе? — спросила ее мать.

Надо уточнить, что не Эмма, а ее адвокат преследовал ту пару: заказчики отказались выплачивать ей вторую часть ее гонорара и попытались всучить ей счет всего на каких-то 10 тысяч фунтов стерлингов — откровенно мало за те редкие растения и те необычные решения, которое она привнесла в уже разработанный дизайн сада по настоянию этой пары.

— В конце концов они заплатили, — сказала Эмма со вздохом, вспомнив, насколько весомую сумму из отсуженных тогда денег ей пришлось отстегнуть адвокату за оказанные им юридические услуги.

— После того, как ты пригрозила им судебным иском, — не унималась мать.

— Такое нечасто случается, — устало произнесла реставратор.

— Но такое бывает, девочка моя, признай это. Да, Turning Back Thyme — милое дельце, но золотые горы на этом ты не заработаешь.

— Ма-аам…

— Если ты согласишься работать в фонде, ты наконец сможешь купить себе домик. Южнее Темзы цены на недвижимость не такие уж и высокие. У тебя мог бы быть свой садик, ты жила бы гораздо ближе к нам с папой, а не моталась бы, как сейчас, с места на место, — говорила мать.

— Но мне нравится переезжать! — парировала Эмма.

— Твой отец и я не для того выплачивали все те школьные поборы, чтобы ты стала бездомной бродяжкой! — с нажимом продолжала мать.

— Мама! Я не бездомная. Я живу там, где работаю. Кроме того, если фонд предложит мне работу — чего они не сделали, хотя я уже прошла два собеседования, — мне все равно придется решать, что делать с моей компанией. Это непростое решение.

— Ты могла бы ее продать.

— Мама!

— В этом нет ничего плохого!

Тут Эмма поймала себя на мысли, что не кинулась сразу горячо отрицать эту идею, как сделала бы еще недавно. Да, она любила Turning Back Thyme, но вести бизнес в одиночку было очень трудно. Она жила в постоянном стрессе, каждый год ожидая, а не рухнет ли ее дело. Несколько неудачно выполненных заказов или черная полоса, когда работы нет вообще — и не только ей самой не хватит на жизнь, но и всей ее команде придется голодать.

Если бы она занималась только дизайном, то-то был бы рай! Но в ее обязанности входило еще очень много всего помимо этого. Она была и бухгалтером, и кадровичкой, занималась начислением зарплаты, маркетингом и продажами — все в одном лице. Бывало, работая над сайтом, она ошибалась — сказывалась ночь, проведенная за ноутбуком, когда приходилось обрабатывать кипы цифровых документов, накапливавшиеся не смотря на то, что она вела малый бизнес. Затем она падала на кровать и сразу вырубалась, но потом просыпалась, хватая ртом воздух, послу ночного кошмара, где кто-то взломал банковский счет фирмы и превысил кредитный лимит на 75 тысяч фунтов стерлингов.

Такие дни случались, такие разговоры случались — и это заставляло ее усомниться, а не обманывает ли она сама себя, утверждая, что может заниматься этим до скончания дней.

Откашлявшись, она сказала:

— Мне надо приготовить ужин и подготовиться к завтрашнему дню.

— Эмма, у тебя такой большой потенциал…

Я растила тебя не для того, чтобы ты целыми днями копалась в грязи и земле.

Я думала, ты будешь выше этого.

Ты упустила все шансы, Эмма.

Какое разочарование.

Вновь и вновь слышались ей те ранящие слова, которые мать бросала во время каждой ссоры, а их она устраивала регулярно с тех самых пор, как Эмма бросила университет и выбрала тот образ жизни, который вела сейчас. Именно тот образ жизни, которого так не хотела для нее мать, порвавшая со своими корнями, поднявшись по социальной лестнице и перестав относиться к рабочему классу.

— Мам, мне надо идти, — сказала она неловко.

— Пришли нам фотографии коттеджа, в котором ты сейчас остановилась, — тон матери уже стал вполне веселым, ведь все стрелы были ею выпущены.

— И фото сада тоже! — крикнул ее отец, его было слышно на заднем фоне.

— Пришлю, — пообещала Эмма.

Она завершила звонок и продолжила разбирать продукты, пытаясь избавиться от закравшегося сомнения, а не была ли мама права.

Винсента

Вторник, 5 февраля 1907 год

Хайбери Хаус

Солнечно; ветер восточный.

Каждый новый сад — непрочитанная книга, чьи страницы наполнены возможностью. Этим утром, стоя на ступенях, которые вели к Хайбери Хаус, я вся тряслась от волнения. Новый сад — это новый, полный тяжкого заказ, за которым следует триумф. Тем не менее я решила, что сад в этом имении станет моим главным достижением.

Впрочем, не стану забегать вперед.

Я позвонила в звонок, где-то в глубине дома залаяла собака. Я терпеливо ждала, теребя полы моего темно-синего пальто, так красиво оттеняющего белизну моей блузы. Адаму понравилось, как я оделась. Прежде, чем посадить меня на поезд, он пообещал, что присмотрит за домом и садом, пока я в Уорикшире.

Я была поражена чопорностью Хайбери Хаус. Последний раз я была здесь в декабре, тогда его окна и двери были увиты лентами и гирляндами. Сейчас их не было. Миссис Мелькорт — хозяйка дома, — в тот день отсутствовала, поскольку ездила с визитами к знакомым, но со мной обстоятельно побеседовал Мистер Мелькорт, прежде чем позволил пройтись пешком по длинной лужайке вдоль поникших клумб, настолько безыскусных, что это опечалило меня. Он купил этот дом три года назад и теперь, приведя в порядок все комнаты, переключил свое внимание на окрестности. Меня он нанял по рекомендации нескольких из моих предыдущих клиентов, которых, вне всякого сомнения, желал впечатлить.

Он хотел сад, полный элегантности и амбиций, — сад, что будет выглядеть так, как если бы принадлежал этой семье долгие годы, а не являлся недавлей покупкой на деньги, полученные по наследству, сделанному на мыловарении.

Массивная входная дверь отворилась со скрипом, похожим на стон; в дверном проеме нас встретила экономка в мрачной униформе: черной, с высоким воротом, и со связкой ключей, что висела у нее на поясе на цепочке, похожей на средневековый шатлен.[11]

— Доброе утро, — проговорила она нараспев, в ее размеренном голосе слышался бирмингемский акцент.

Я покрепче сжала картонный тубус с бумагами, который привезла из Лондона.

— Утро доброе. Меня зовут мисс Винсента Смит. Мне назначено у мистера Мелькорта.

Экономка оценивающе оглядела меня, от шляпки до мысков моих ботинок. Ее губы сжались в ниточку, когда на моей обуви она увидела грязь — тем утром я проверяла свои розы, поэтому емного испачкалась.

— Могу разуться, если хотите, — сказала я насмешливо.

Спина экономки резко выпрямилась и напряглась, словно я уколола ее шляпной булавкой.

— В этом нужды не будет, мисс Смит.

Женщина отвела меня к гостиной на две персоны[12] и жестом приказала ждать подле двери. Я отметила, что эта комната, несомненно, огромна, в нее вела двойная карманная дверь[13], ее стены были в рост оббиты деревянными панелями, украшенными ручной резьбой. В одном конце комнаты стояла резная ширма, оберегавшая от пламени, полыхавшего в мраморном камине. C потолка свисала большая люстра, сиявшая электрическим светом, в отблесках которого сверкали дюжины хрустальных бокалов, играли красками гобелены и картины. Однако чудеснейшее изо всех украшений находилось в центре этой комнаты: там восседала светловолосая миниатюрная женщина в белом шерстяном дневном платье, перепоясанном наискось черной лентой. Напротив нее рядком сидели трое детей; няня следила за тем, как самая старшая девочка читает вслух:

— Промурлыкала Кэт Совенку в ответ:

На свете нет слаще певца![14]

— Дорогая, — произнесла женщина в белом, которая, в чем я уверилась, и была Миссис Мелькорт.

Девочка сразу прекратила читать. Из кресел поднялся мужчина с бочкообразной грудной клеткой, одетый в угольно-черный костюм. Это был мистер Мелькорт.

— Мисс Смит, — объявила экономка.

— Спасибо, миссис Крисли. Пожалуйста, пропустите ее, — сказал мистер Мелькорт.

Миссис Крисли отступила назад так, чтобы я могла встать на ее место.

— Мисс Смит, полагаю, ваше путешествие не было чересчур утомительным, — сказал мистер Мелькорт, коротко кивнув.

Я глядела словно загипнотизированная на то, как его кадык упирается в жесткий ворот его сорочки. Неужели все в этом доме — узники, обреченные вечно быть накрахмаленными снобами?

— Поездка прошла приятно, благодарю, — удыбнулась я.

— Моя супруга, миссис Мелькорт, — проговорил мистер Мелькорт.

Я сделала неглубокий реверанс, на который миссис Мелькорт ответила коротким кивком. Она предпочла не вставать.

— Это у Вас планы сада? — спросил мистер Мелькорт с энтузиазмом.

Я приподняла свой картонный тубус:

— Да, они.

— Уверен, переписка с мистером Хиллоком была полезна, — сказал он.

— Он очень опытный человек. Сообразительный садовник может стать большим достоянием для воплощения моего нового проекта, решила тогда я. Однако после того когда я покину Хайбери, мистера Хиллока обвинят в том, что он поддерживал в сад дух моего творения.

— Хотите посмотреть новые чертежи? — спросила я.

Мистер Мелькорт кивнул. Миссис Мелькорт выдавила лишь скупую улыбку, отослала детей и поднялась, встав возле супруга, также как он, устремив свой взгляд на меня.

Пока я разворачивала свои рулоны с планами сада на столе розового дерева, я незаметно изучала своих работодателей. На мне были очки в стальной оправе, хотя они мне были не особо нужны, разве что только для того, чтобы можно было быстро набросать детализированные скетчи, однако я выяснила, что люди, в большинстве своем, недооценивают женщину в очках, и это часто играет мне на руку.

— Начнем с общего вида земельных угодий. Вы говорили мне, что хотите скомбинировать формальный и естественный стили, чтобы создать ощущение элегантности и вызвать чувство удивления. Большая луговина — это ваш наиболее формальный участок. Я указала на правильный прямоугольник, изображающий чертеже длинную полосу травы, что уже имелась в Хайбери Хаус. — Этот вид с вашей веранды вниз по склону до самого берега озера прекрасен, но ему не хватает чего-то, на чем остановился бы взгляд. Недостает драматичности. Мы врежем ступени в склон холма и построим невысокую стену, окаймленную насаждениями. Ступени эти будут уводить вниз, к широкому мелкому зеркальному пруду, и дальше, к не потревоженной полосе лужайки, все дальше и дальше вниз, к озеру.

— Деревья на берегу озера вы срубите? — спросил Мистер Мелькорт.

Я отрицательно покачала головой.

— У вас здесь деревья уже достаточно зрелого возраста: бук, береза и боярышник. Они создадут ощущение, что за этим поместьем стоит давняя история. Как видите, большинство формальных частей сада — это участки, наиболее близко расположенные к дому, где вы, вероятнее всего, станете организовывать увеселения. Я бросила взгляд на миссис Мелькорт. — Возможно, ваши гости будут устраивать пикники или играть в крокет на лужайке, а затем отправятся прогуляться вдоль цветника, что протянется вдоль восточного края луговины, или же захотят пройтись по ее противоположной стороне по липовой аллее, вдоль теневыносливых цветников. И по мере того, как они будут приближаться к озеру, сад будет естественным образом переходить к более свободному, более дикому стилю.

Миссис Мелькорт изогнула губку в слабой улыбке:

— К более дикому.

— И мистер Каннингэм, и мистер МакКрэй тоже поначалу колебались, когда я предлагала им подобный ход, но могу вас заверить, результатом они довольны, — сказала я, упомянув двоих состоятельных промышленников, которые были членами того же лондонского клуба, что и мистер Мелькорт.

Я затаила дыхание, поскольку это был решающий момент. Окажутся ли Мелькорты из того сорта клиентов, которые думают, что хотят новые, красивые и инновационные садовые пространства, но на самом деле ищут утешительной привычности строгих ухоженных формальных пространств, характерных для садов предыдущего столетия? Или же, может, они позволят мне дать им нечто гораздо большее — создать живое и пышное произведение искусства, в котором можно будет существовать, произведение, более трепетное и яркое, несли любая картина?

— МакКрэй действительно упоминал, что у вас имеются некие радикальные идеи, — сказал мистер Мелькорт. — Однако затем он сказал мне, что достигнутый в его саду эффект принес ему лишь похвалу.

Я помедлила, и когда миссис Мелькорт не высказала никаких возражений своему супругу, тогда я улыбнулась:

— Рада это слышать.

Затем я быстренько набросала эскиз одной из частей рабатки[15], показывая Мистеру Мелькорту, как высокие колонны, увитые клематисами, будут возвышаться над розами, эхинопсисом, колокольчиками, аллиумом и дельфиниумами, — все это в мягких розовых, белых, серебряных и пурпурных оттенках. Я показала чете Мелькортов, как возведенные чуть западнее цветника с тенелюбивыми растениями стены из живой изгороди и кирпича создадут зеленые комнаты, у каждой из которых будет собственная тема, отличная от остальных. Я предупредила хозяев, что некоторым из элементов сада потребуется время: так, у липовых деревьев будет необходимо каждый год бережно привязывать гибкие молодые побеги друг к другу, чтобы создать впечатление, что вы идете между двух живых стен. Мы говорили про то, что из уже имеющейся у Мелькортов коллекции растений будет выглядеть лучше всего в саду скульптур, а где, возможно, будут играть дети.

Где-то далеко в доме раздался звук дверного звонка, но Мелькорты едва ли подняли головы.

— Я бы сохранила кухонный и травянистый[16] садики возле дома, переносить их нужды нет. А фруктовый сад у вас уже старый и поэтому хорошо плодоносит, — сказала я.

— Но они так близко к дому, — промурлыкала миссис Мелькорт.

Я сразу поняла, что именно понравилось леди.

— Сейчас только тисовая изгородь отделяет кухонный садик от остальной территории вашего имения. Я бы рекомендовала соорудить стену между кухонным садиком и зелеными комнатами, чтобы создать более сильное ощущение разделения садов для работы от садов для удовольствия. Я могу показать, если хотите.

Звук тяжелых мужских шагов заставил нас всех вскинуть головы — вновь пришедший присоединился к нам. В отличие от мистера Мелькорта, у этого мужчины галстук был повязан кривовато, и даже оттуда, где стояла я, было видно разводы грязи на манжетах его брюк.

— Мэттью! — воскликнула Миссис Мелькорт, при этом ее холодность сменилась неподдельной симпатией.

— Привет, Хелен. Чудно выглядишь сегодня. — Сказал джентльмен, целуя ее в щеку, прежде чем пожать руку мистеру Мелькорту.

— Мисс Смит, позвольте представить моего брата, мистера Мэттью Годдарда, — представила мне пришедшего человека миссис Мелькорт.

— Как поживаете, мисс Смит? — спросил мистер Годдард, беря мою руку. Его рука была теплой, несмотря на то, что он только что зашел с улицы, а на дворе стояли заморозки, и неожиданно крепкой для джентльмена.

— Должен признаться, мисс Смит, — продолжил он. — Сегодня я приехал в Хайбери Хаус в надежде встретить вас. Я большой поклонник ваших работ.

Я отшатнулась от него и отдернула свою руку.

— Поклонник? Вы?

— В прошлом году я побывал в Лонгмарш Хаус. Сады там прелестны, — сказал мистер Годдард.

Я немного успокоилась, с любовью вспомнив Лонгмарш и леди Мэллори. Эта вдова, страстно обожающая природу и свое поместье на вершине холма, доставлявшее ей массу хлопот, стала моей первой важной покровительницей после смерти моего отца. Проект, который я затеяла для нее, был чрезвычайно амбициозен^ требовалось разбить на холме террасы и создать семь уровней зеленых насаждений. На этом пути я наделала ошибок, впрочем, как и любой начинающий дизайнер, но когда все работы были мною окончены, Леди Мэллори объявила, что теперь у нее есть свои собственные Висячие сады Семирамиды.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр, что вы так отозвались, — ответила я.

Миссис Мелькорт переводила свой взгляд с него на меня и обратно, словно ища что-то. В конце концов она сказала:

— Это действительно серьезная похвала, мисс Смит. Мэттью — специалист по ботанике, причем очень талантливый, уж у него глаз наметан на все эти вещи.

У меня аж живот скрутило от этих слов. Ничто не доставляет мне меньшее удовольствия, чем обнаружить, что в довесок к серьезному заказу прилагается некий любитель-советчик. Частенько это джентльмен из семьи хозяев дома, который, будучи рожденным в богатой семье, решает заиметь какое-нибудь хобби. Он читает без разбору все о растениях и время от времени даже пытается сам выкопать ямку, но основная часть тяжелого труда перекладывается на его замученного и задерганного садовника. Зимняя обрезка растений, когда от жестоких ветров обветривается и трескается кожа на лице. Копание дренажных канав под палящим солнцем. Подготовка лунок и высаживание сотен луковиц, стоя на карачках, для того чтобы к апрелю засадить целый луг лесными колокольчиками. Джентльмен-садовод не хочет принимать в этом ни малейшего участия, поэтому он не имеет ни малейшего представления о практической стороне садоводства, как бы сильно не настаивал на том, что его соображения следует принять во внимание.

— Мэттью, как раз сейчас мисс Смит показывает нам, что же она спланировала для Хайбери, — сказал мистер Мелькорт.

Мистер Годдард отвесил полупоклон:

— Отнюдь не хотел бы навязываться.

Мне едва удалось сдержать улыбку:

— Ну что Вы, это вовсе не навязчивость.

Мистер Мелькорт вызвал горничную, чтобы та принесла всем их одежду и вещи. Хоть и солнечный, февральский день был обжигающе холодным, потому мы хорошенько укутались.

Когда мы вышли на веранду, я быстро показала, где будет зеркальный пруд, липовая аллея и рабатки. Мистер Годдард слушал сосредоточенно, сцепив за спиной руки в перчатках. То тут, то там он вставлял вопросы, но не более того.

Затем мы прошли пешком вниз по склону туда, где край луговины подходил вплотную к самому дому.

— Здесь будет калитка, — сказала я, жестом указав за пределы кухонного садика, туда, где сейчас была лишь гравийная дорожка: — Если мы перешагнем сюда, то это будет первая из зеленых комнат.

— Какова ее тема? — поинтересовался мистер Мелькорт.

— Чайный сад. Беседка-газебо обеспечит вам и вашим гостям укрытие от солнца или если погода нежданно переменится.

В первый раз с тех пор, как я начала описывать будущий сад, губы мистера Мелькорта дрогнули в улыбке:

— Как заботливо. — Затем он скользнул взглядом по мне: — Розы в этом саду будут?

— Розы я думала посадить напротив столбиков беседки-газебо, — ответила я, указывая на планы сада, которые захватила с собой.

— Это будут розы Мэттью, конечно же, — проговорила миссис Мелькорт.

— Хелен, я уверен, что у мисс Смит имеются собственные поставщики, у которых она берет розы, — мистер Годдард адресовал мне виноватую улыбку. — Я-то просто балуюсь выведением роз. Пожалуйста, не чувствуйте себя обязанной менять свои планы.

— Он чересчур скромен. Я была бы чрезвычайно рада, если б вы использовали розы Мэттью, — произнесла его сестра. И хоть фраза была сформулирована с изысканной вежливостью, мне было очевидно, что это не просьба, а приказ.

Я рассвирепела. Те розы, которые я запланировала для чайного сада, назывались «Мадам Луи Левек», — еще и десяти лет не прошло, как этот палевый сорт моховых роз был выведен, и вот, теперь его стало можно приобрести. Заменить эти розы на что-нибудь похожее было бы не сложно, но мне не понравилось вмешательство миссис Мелькорт.

Ты должна помнить, что сад — работа совместная. У меня в голове эхом прозвучал давнишний совет моего отца. Следует сделать так, чтобы сад взял все самое лучшее и от тебя, и от твоих клиентов, однако никогда не забывай, что всегда и во все времена полагаться ты должна лишь на природу.

Поэтому, сдержав вздох, я сказала:

— Уверена, мы можем прийти к соглашению касаемо розы, подходящей для чайного сада.

— А другие розы? В других зеленых комнатах? — спросила миссис Мелькорт.

— Быть может, вы могли бы снабдить меня посадочным материалом из ваших запасов, — сухо сказала я, изо всех сил стараясь не скрипеть зубами.

Мистер Годдард вновь виновато поглядел на меня.

— Лучше всего было бы, если бы вы об этом позаботились самостоятельно. Уилмкот отсюда всего в шести милях.

— Итак, с этим решено. Что насчет других зеленых комнат? — спросила миссис Мелькорт.

Я сделала глубокий вдох. Я была полна решимости вернуть себе контроль над своими планами. — Из чайного сада будет проход в сад влюбленных, выполненный полностью в яркой цветовой гамме, посреди него — ваша статуя Эроса, затем сад для детей, в пастельной гамме, с вишневыми деревьями, далее — свадебный сад, весь белый. После него будет водный сад для созерцания. Мистер Мелькорт, мне дали понять, что вы в некотором роде поэт?

Он просиял.

— Томик моих стихов опубликован недавно, в прошлом году.

Адам всегда исследовал хорошенько подноготную наших клиентов, так что об этом я уже была осведомлена. Все же я изобразила удивление и сказала:

— Тогда вам, возможно, приятно будет узнать, что я спланировала сад поэта, с отсылками ко многим великим поэтам. Из него — проход в сад скульптур, чтобы выставить там Вашу коллекцию, далее — зимний сад и дорожка, вдоль которой пущен бордюр из лаванды. Ниже по склону — гравийная дорожка, с южной стороны обсаженная деревьями.

Под сенью этих деревьев, прежде чем вы выйдете к озеру, будет обустроено место для пеших прогулок. Я создам тропинки и высажу вдоль них луковицы первоцветов, эта зона будет плавно переходить в лес, простирающийся до самого берега озера и уступающий место полям фермы Хайбери.

Три владельца, я видела, разглядывали планы без воодушевления, несмотря на то, что их сад сейчас состоял лишь из лужайки да клумб с растениями, характерными для напочвенного покрова лесной подстилки. Я же хотела, чтобы они увидели будущий сад таким, как видела его я. Хотела, чтобы они поняли, каким он может стать.

— Он будет удивительным, неожиданным. — Я взглянула на кольца и перстни на пальцах миссис Мелькорт, на жемчужную булавку в галстуке ее мужа, повязанном высоко на горле. — И впечатляющим. Этот сад будет рассказывать историю, которой ваши гости смогут наслаждаться вновь и вновь.

Муж и жена обменялись взглядами. В конце концов, Мистер Мелькорт сказал:

— Думаю, перед вами, мисс Смит, стоит довольно непростая задача. Мы будем с нетерпением ждать того момента, когда будет можно увидеть, как она воплотилась в жизнь.

Бэт

21 февраля 1944 год

Моя дорогая Бэт,

до сих пор странно обращаться к вам «моя дорогая», но я думаю, что мне это полюбится. Двое предыдущих суток мы были на марше, вот почему письмо это вы получите с опозданием на несколько дней. Надеюсь, вы не посчитаете, что я вами уже пренебрегаю.

Здесь даже в феврале солнце стоит выше, чем дома, но, как оказалось, я скучаю по туману английской зимы. Так странно вспоминать, как еще несколько недель назад во время учений и я, и все мужчины в нашем отряде жаловались на слякотную грязь, липнувшую к нашим ботинкам. Война — то сильно суровее будет, на бумаге мне всего этого никогда не передать, цензура не пропустит.

Каждый день я думаю о нашем последнем разговоре. Может, мне надо чувствовать себя виноватым за то, насколько внезапно я попросил вас «быть моей девушкой», как сказали бы американские Джи-Ай[17]. Я не планировал говорить это по телефону, но мне так хотелось услышать ваш голос.

Знание, что дома вы меня ждете, дает мне сил встретить лицом к лицу все, что бы ни было уготовано мне в бою.

Со всей моей преданностью вам,

Колин

Поезд дрогнул и остановился на станции Ройал-Лемингтон-Спа, из первого и последнего вагонов пассажиры двумя потоками устремились на платформу. Бэт вцепилась в поручень и тоже стала спускаться по ступеням, стараясь, чтобы ее холщовый мешок не соскользнул с плеча и чтобы ее саму не сбили с ног. Когда ее удобные туфли на низком каблучке коснулись цементного покрытия железнодорожной платформы, она выдохнула с облегчением.

Наконец-то.

Добираться сюда из Лондона поездом заняло вдвое дольше по времени, чем следовало бы, но ничего не поделаешь: сумасшествие, творившееся на пассажирских линиях, было приметой военного времени. И так плачевно дела обстояли не только на утренних отправлениях, когда в самую рань она ехала в сельхозколледж, где проходила практику. Но сейчас она почти добралась до фермы Темпл Флосс, которой в ближайшем будущем предстояло стать для нее домом на неопределенный срок.

Поудобнее устроив на плече свою сумку-торбу, девушка начала прокладывать себе путь чрез толпу прочь с железнодорожной платформы, выискивая в людской массе Мистера Пенворти. Она не имела ни малейшего представления о том, как он выглядит, поэтому не знала, сможет ли узнать его среди других людей, приезжих и уезжающих. Наверное, ей следовало еще в вестибюле станции Мэрилебон переодеться в униформу, как рекомендовалось в ее памятке для дружинниц Женской сельскохозяйственной армии[18], только вот она не стала, поскольку знала, что эта поездка на поезде — последний раз, когда ей еще можно быть в своей собственной одежде… и не известно, когда можно будет надеть ее снова.

Уже очень скоро ее жизнь будет состоять лишь из подготовки почвы к посадкам, прополки сорняков, сбора урожая да разговоров о погоде. Проходя практику, она слышала разговоры, дескать, уединенная деревенская жизнь может оказаться трудной для городских девушек, но она-то свое детство провела на ферме. Потому Бэт была уверена, что почувствует себя, будто вернулась домой. Кроме того, в некоторых графствах дружинницы Женской сельскохозяйственной армии, бывало, устраивали танцы по вечерам на выходных, для чего собирались в соседнем городке из тех деревень, где работали. Она надеялась, что и в Уорикшире все устроено таким же замечательным образом.

Толпа на перроне начала редеть по мере того, как люди входили в вестибюль станции. Ветер совсем растрепал завитые блондинистые кудряшки девушки и она как раз пыталась закрепить их обратно в прическу, когда заметила пожилого мужчину, стоявшего у двери комнаты ожидания, сжав в руках шерстяную плоскую шляпу, оливково-зеленый вощеная куртка болталась на его худых плечах. Бэт едва попала рукой в лямку своей торбы; от страха у нее стоял ком в горле и, нервно сглотнув, она направилась прямиком к встречавшему ее.

— Мистер Пенворти? — спросила она дрожащим голосом, несмотря на напускную уверенность.

Он оглядел ее так, словно покупал корову на ярмарке.

— Значит, это ты — лэнд герл.[19]

Она кивнула:

— Меня зовут Элизабет Педли.

— Уж больно длинно имя для такой малявки, — заметил он.

— Родители называли меня Бэт, и я хоть маленькая, но сильная.

Он недовольно дернул уголком рта.

— Неужели? Предыдущая девчонка, которую они нам прислали, не стоила и бумаги, чтобы отписать домой про нее.

— Что с ней случилось? — спросила Бэт.

— Ничего, продолжает работать на ферме до сих пор. Мы не можем позволить себе быть чересчур переборчивыми. Это была идея миссис Пенворти, чтобы подать заявку на вторую работницу. Он провел ладонью по голове и нахлобучил шляпу.

— Коль Миссис Пенворти зашла какая идея в голову, лучше всего ей не перечить. Идем. Скоро начнет смеркаться.

Мужчина потянулся было за сумкой Бэт, но она крепко вцепилась в нее.

Он крякнул.

— Как хочешь.

Следом за фермером Бэт спустилась по ступеням с железнодорожной платформы и пошла за ним, когда он направился к запряженной в телегу лошади, стоявшей на привязи у ворот.

— Ты на телеге-то ездила?

— Было дело, но недолго, — ответила она честно. — Родители держали ферму.

— А что, у них ее больше нет?

— Они умерли. Между Бэт и ее собеседником будто молния проскочила, так случалось очень часто, как только она в разговоре признавалась, что сирота. — Я жила у тетки в городе до восемнадцати лет, потом вступила в Женскую Земледельческую Армию.

— Бензин теперь бережем для работ на ферме, вот и ездим на телеге, — сказал Мистер Пенворти.

Она благодарно кивнула, потому что он обошелся без высказываний каких-либо глубочайших соболезнованиий по поводу ее утраты.

Когда Мистер Пенворти отворил ворота, чтобы девушка могла пройти, она закинула свою сумку в телегу.

— Поедешь на задках или на облучке? — спросил он.

— На облучке, пожалуй.

— Как хочешь, — снова сказал он.

Она вскарабкалась, уселась. Мистер Пенворти тоже уселся, затем взял вожжи. Прицокнул языком — и лошадь пошла.

Бэт думала, что по пути на ферму они будут беседовать, но ошиблась. Дорога была избита колеями, февральский морозец прихватывал. Всю первую половину поездки она старалась унять стучавшие зубы, а всю вторую часть пути держала рукой свою шляпку, чтобы та не слетела. К тому времени как Мистер Пенворти свернул с дороги подле указателя с надписью краской «Ферма Темпл Флосс», Бэт казалось, что пальцы у нее того и гляди отвалятся.

Лишь только лошадь притормозила и телега начала замедлять ход, боковая дверь фермерского дома распахнулась.

— Лен Пенворти, что ты творишь, ты почему позволил девчонке от самой станции ехать в одном тоненьком пальтишке? — властно крикнула высокая женщина в домотканом переднике, туго затянутом на талии. — Она ж околеет!

— Это, стало быть, миссис Пенворти, — пробормотал мистер Пенворти.

Бэт метнула взгляд в его сторону, но, к ее большому удивлению, лицо фермера не выражало ни раздражения, ни усталости. Он тепло улыбался

— Так-так, вы, должно быть, мисс Педли, — громко спросила миссис Пенворти и хлопотливо поспешила к ней.

— Пожалуйста, зовите меня Бэт, — сказала девушка.

— Бэт, хорошо.

Пожилая женщина обняла ее за плечи и отвела прямиком в кухню. В углу источала тепло огромная черная железная плита, а на столе были оставлены разные овощи, которые миссис Пенвроти недошинковала, кинувшись встречать приехавших. До Бэт донесся запах рагу, такой густой, что она чуть не расплакалась. Как же много времени прошло с тех пор, когда она последний раз ела хорошую домашнюю еду.

— Садись-ка ты прямо тут, а я налью тебе чашку чая, — сказала миссис Пенворти.

Муж ее только было уселся в другом конце стола, как женщина бросила через плечо:

— Поди скажи Рут, чтобы приходила знакомиться с Бэт.

Мистер Пенворти тяжко вздохнул:

— Вот уж не знаю, пойдет ли она.

Когда он вышел из комнаты, миссис Пенворти сказала:

— Не обращай внимания на его слова. Не всем дано быть фермером, вот и Рут трудненько было приспособиться. Однако ей самой стало б легче, если б она поняла, что больше она не в Бирмингеме.

— Надеюсь, мне будет проще. Я с десяти лет жила у моей овдовевшей тетки в Доркинге.

Если Миссис Пенворти что и подумала про то, почему Бэт жила не со своими родителями, а у тетки, как истинная жена фермера она не сказала ничего. Вместо этого она спросила:

— А она не заскучает? А то захочет, чтобы ты обратно в Доркинг вернулась?

Бэт призадумалась.

— Полагаю, она рада узнать, что я вношу свою лепту для скорейшего окончания войны.

— Накормим голодающую Британию? — раздался чей-то колкий вопрос. Бэт подняла взгляд — в кухню вошла женщина, ее точеная фигурка напоминала по форме песочные часы, а по плечам рассыпались великолепные рыжие кудри. Одета она была очень хорошо — кашемировая водолазка в рубчик с твидовой юбкой — и это не смотря на то, что одежные купоны нормировали, чего и сколько из вещей можно каждому купить. На ком-нибудь другом этот наряд смотрелся бы безвкусно, но она в нем выглядела так, как если бы собиралась подать своим гостям прохладительные напитки после долгого дня, проведенного на охоте.

— Рут, будьте вежливее! — сказала миссис Пенворти.

Взгляд Рут метнулся от жены фермера на Бэт и обратно. Затем лицо ее дрогнуло в улыбке.

— Я просто поддразниваю, миссис Пи! Меня зовут Рут Харпер-Грин. Бэт нахмурилась — двойная фамилия Рут прозвучала словно выстрел из двустволки. Такие девушки обычно становились секретаршами или работали на коммутаторах, где их хрустально чистое произношение могло быть продемонстрировано наилучшим образом.

Они пожали руки друг другу.

— Приятно познакомиться.

— Выпьемте все по чашечке чая! — сказала миссис Пенворти весело. — Боюсь только, чай простой, ромашковый, ну, так уж надо, раз война.

Мистер Пенворти чай пить с ними не пришел и вообще не появлялся в кухне до самого ужина. Хотя на ужин было лишь овощное рагу, это было самое лучшее, что Бэт ела за несколько прошедших месяцев. После трапезы Рут проводила Бэт в отведенную им комнату.

Закрыв дверь, Рут сразу ничком бросилась на кровать. — Тоска полнейшая! Клянусь, если не случится хоть что-то интересное, я скоро завою со скуки!

— Чета Пенворти, похоже, очень добрые люди. Уверена, мне здесь понравится, — сказала Бэт.

Рут приподнялась, опершись на локоть, и метнула в свою новую соседку оценивающий взгляд.

— Ну да, ты, скорее всего, никогда не веселилась хорошенько в Лондоне. Или хотя бы в Бирмингеме. Уорикшир в этом смысле — сплошное разочарование, если не сказать хуже.

Бэт обиженно надула губы и принялась распаковывать свои пожитки.

— О, я тебя, кажется, обидела, — сказала Рут, поднимаясь на кровати так, чтобы увидеть, куда смотрит Бэт.

— Ничего ты меня не обидела, — сказала Бэт. — Я счастлива, что смогу быть полезна хоть в чем-то.

— Ну, да, мы все обязаны приносить пользу, не так ли? — Рут хмыкнула, дотянулась рукой до комода, вытянула ящичек, вынула из него мятую пачку папирос и одну спичку.

— Не дыми тут, будь добра, — сказала Бэт, это прозвучало немного более сердито, чем она намеревалась.

Рут подняла глаза, папироска в уголке рта.

— А мышка-то наша, оказывается, умеет кусаться.

— Никакая я не мышь. И была бы признательна, если бы ты не курила в этой комнате.

— С чего бы? — спросила Рут вызывающе.

— Потому что моя тетка Милдред курит, а я никогда этого не выносила. Бэт развернулась всем корпусом так, чтобы видеть лицо соседки, и скрестила руки на груди. — Мы не обязаны друг другу нравиться, но нам действительно надо как-то притерпеться друг к другу. И было бы проще, если бы мы поладили с самого начала.

В комнате повисла тишина. Бэт не очень-то умела обмениваться колкостями: ей раньше редко приходилось это делать. Возможно, она зашла слишком далеко? Она не хотела нажить себе врага в лице соседки по комнате в первые же часы знакомства. Но тут Рут вынула папироску изо рта и медленно затолкала ее обратно в пачку.

— Извини. Я могу быть несносной девчонкой, когда не по-моему, а эти несколько последних месяцев, кажется, все шло не-по моему, — произнесла Рут.

— Имеешь в виду то, что зря подалась в дружинницы ЗЖА? — спросила Бэт.

— О, да ты непростая куколка, Бетти, не так ли? — расхохоталась Рут.

— Не называй меня Бетти! Это звучит ужасно.

— Я здесь все ненавижу, Бэт. Ненавижу эту работу, ненавижу то, что надо рано вставать, ненавижу то, что тут нет ничего из даже самых завалящих развлечений. Ненавижу свою ненависть, ведь мистер и миссис Пенворти всегда были исключительно добры и терпеливы ко мне, а я вела себя совершенно ужасно.

— Почему ты не попросишься перевестись на другую ферму? Или вообще уйди в «рены»[20] или «ваафы»[21], — сказала Бэт, все больше уверяясь в том, что для службы на флоте или в авиации Рут годится куда как лучше.

Рут снова бухнулась на свою кровать.

— В «рены» меня не возьмут, ведь меня выпнули из Корпуса ATS.[22]

Бэт не смогла удержаться и вытаращилась на живот Рут.

— Выпнули?

— Ну, ты и гусыня, это не из-за беременности или чего-нибудь эдакого! — захохотала Рут. — На базе я сильно набралась и угнала у одного офицерчика машину. Хотела выехать на трассу и погонять-поразвлечься, я хоть и была пьяная, но не в стельку, вполне бы могла рулить, но вместо этого врезалась в ворота, машину разбила. Дура была, да. После такого ни в одно из вспомогательных женских подразделений не берут. Лучшим выходом из всей этой кучи дерьма для меня оказалось стать лэнд герл. Везде призывают, мол армия ждет тебя, но ни одна женщина не жаждет, чтобы ее призвали в армию.

— И ты теперь застряла тут, — сказала Бэт.

— Только до тех пор, пока не найду кого-нибудь, кто на мне женится, впрочем, этого недостаточно. Еще мне надо залететь, вот тогда они точно отпустят меня и позволят демобилизоваться.

— Такую затею тебе быстренько провернуть не удастся, — сказала Бэт.

— А что насчет тебя? Есть у тебя любымый? — поинтересовалась Рут.

— Вообще-то есть. — Бэт подумала о том, как же странно это звучит.

Рут перекатилась на живот и ухмыльнулась:

— Давай рассказывай.

Бэт перевела дух.

— Его зовут Колин. Он вырос на ферме, соседней c фермой моих родителей. Когда я переехала в Доркинг, мы стали переписываться. Это было глупо, правда — нам было по десять лет только — но восемь лет спустя мы все еще переписываемся.

Все еще переписываемся, но уже как… влюбленные? Она и сама не поняла, как это случилось. Просто в один прекрасный день, после Рождества, когда Бэт в доме своей тетки ждала, пока пришлют повестку в Земельный корпус, Колин позвонил.

— Я все обдумал. Мы нравимся друг другу, так ведь? — спросил он тогда.

— Конечно, нравимся. Мы же дружим тысячу лет, — ответила она, смеясь.

— Ты будешь моей девушкой?

Она выронила телефонную трубку, едва успев поймать ее, пока та не разбилась об пол. — Что?

— Подумай об этом. Ты скоро уезжаешь на трудармейские сборы. Меня посылают на фронт в Италию через несколько дней. Не лучше было бы, если бы у нас обоих был кто-то, кто бы нас ждал? — спросил он.

— Но, Колин, мы почти не видимся.

— Но мы же пишем друг другу. Мы разговариваем по телефону иногда, — парировал он.

— Ты правда меня любишь? — спросила она.

— Больше, чем какую-либо другую девушку, которую я когда-либо встречал, — сказал он. — Кроме того, кто полюбит такого простого фермерского сына как я, если не девушка, которую я знаю всю свою жизнь?

К ее сомнениям добавилась жалость.

— Это же смешно, Колин, и ты это знаешь. Ты привлекательный мужчина.

Но, несмотря на ее возражения, к тому времени, когда она повесила трубку, вышло как-то так, что у нее был миленок.

— У тебя есть его карточка? — спросила Рут.

Бэт открыла свою сумку и достала фотоальбом, который она, упаковывая свои вещи перед поездкой, бережно положила поверх стопки одежды. Вынула из альбома фотокарточку, на которой был заснят Колин — в военной форме, пышущий здоровьем, но все еще совсем чужой для нее.

Рут придирчиво стала разглядывать фотоснимок с видом такого знатока, что Бэт зарделась.

— Симпатичный, — в итоге объявила Рут. — В каком он полку?

— Полк Восточного Суррея, первый батальон.

— Где он сейчас?

— Где-то в Италии. Он не может рассказать ничего подробнее, только это.

— Должно быть, это приятно — знать, что где-то есть мужчина, который ждет твоих писем, — сказала Рут с легкой завистью. — А я намерена прибрать к рукам кого-нибудь какого-нибудь летчика, пусть только приземлится! Тут, рядом авиабаза, недалеко от Хайбери Хаус.

— Что такое Хайбери Хаус?

— Они что, получается, тебе еще не рассказали?

— Нет.

Рут ухмыльнулась.

— Тогда, думаю, будет лучше, если ты сама все узнаешь.

Когда на следующее утро в полпятого на прикроватной тумбочке зазвенел будильник, обе девушки еле проснулись. А к пяти утра они были уже одеты и заканчивали завтракать за большим кухонным столом Миссис Пенворти. В полшестого мистер Пенворти преподал Бэт первый урок, каково это быть лэнд герл.

Они возили на поля навоз — грязная, дурно пахнущая работа! — которая не делалась легче даже благодаря трактору, которым управлял мистер Пенворти. Утро еще не кончилось, а резиновые сапоги Бэт, выданные ей при зачислении в женское подразделение Земельного корпуса, были полностью в навозе, а ее бриджи были грязными уже выше колен. Пришлось скинуть с себя все то, что она навздевала в то утро перед выходом на улицу — два шерстяных джемпера, жакет поверх них, — и остаться в исподней рубахе. Между большим и указательными пальцами на правой руке черенок вил натер ей мозоль до волдыря.

Самое странное заключалось в том, что несмотря на все неудобства Бэт это нравилось. Быть на открытом воздухе. Вдыхать холодный, колкий воздух с резким запахом навоза. Мышцы у нее горели, но мистер Пенворти разрешил отдохнуть. И они все долго стояли, заворожено глядя на то, как из-за голых, еще безлиственных крон деревьев, росших на краю поля, всходило солнце. Бэт чувствовала себя полной жизни, а еще, впервые за долгое время, знала, что приносит пользу.

Рут же была несчастна.

— Можно, мы остановимся в одиннадцать на перекус[23]? — крикнула она.

Восседавший за рулем своего трактора мистер Пенворти нахмурился.

— Второй завтрак? Сейчас еще только половина одиннадцатого!

— Уже совсем скоро, — пробурчала Рут.

— Мы почти все доделали, — сказала Бэт, обернувшись и оглядывая поле, уже две трети которого они удобрили навозом.

Но мистер Пенворти покрепче нахлобучил свою шляпу.

— Надобно удобрить другое поле, когда с этим покончим.

— Еще одно поле?! — взвизгнула Рут.

Бэт издала долгий выдох, собираясь с мыслями.

— Мистер Пенворти, разве миссис Пенворти вам не говорила, что сегодня она, возможно, начнет красить одну из сараек трехчастного амбара?

Фермер остановил трактор и довольно долго непонимающе смотрел на нее с высоты своего сиденья, а потом кивнул.

— Тогда ступай домой, Рут.

Рут подхватила свои вилы и заторопилась к краю поля так быстро, насколько только могла, в своих ботинках, облепленных коркой глинистой глины и навоза.

Бэт принялась опять раскидывать навоз, но мистер Пенворти не стал заводить трактор снова.

— Ты-то еще не утомилась? — спросил он.

Бэт тоже остановилась, подпершись вилами.

— Я выдохлась. Думаю, я в жизни за целый день не рабатывала столько, сколько за сегодняшнее утро.

— Тоже хочешь пойти красить амбар? — спросил он.

— Если это то, что вы считаете необходимым, чтобы я выполнила, я сделаю это. Если вам надо, чтобы я осталась тут разбрасывать коровяк[24], я останусь и буду разбрасывать коровяк.

Впервые за все их короткое знакомство мистер Пенворти улыбнулся:

— Тогда залезай.

— Залезать?

Он кивком указал на трактор.

— Тебе придется научиться водить трактор на местности. Скоро мы будем сажать свеклу и сеять пшеницу.

Она будет учиться вождению? Колин не поверит! Ведь во всех письмах он упрекал ее, мол, живя в городе, она оставила все деревенские обычаи.

Мистер Пенварти подогнал трактор поближе, она стала взбираться. Ее охватило сильнейшее волнение. Девушка чуть не свалилась с борта трактора, оскользнувшись из-за грязи на сапогах, но все ж забралась на широкое сиденье-скамейку.

— Вот так, — сказала Бэт, положив руки на руль.

— Какую технику ты раньше водила? — задал вопрос фермер.

— Никакую, — ответила она, смущенно улыбнувшись.

Он шумно вздохнул.

— И чему вас, городских, там только учат?

От удивления она рассмеялась. — Доркинг городом-то с трудом можно назвать.

— Ой, деука, и не говори, там еще хуже, — ответил он.

— Сейчас-то я ведь учусь.

Старик хмыкнул, и принялся растолковывать основы вождения — зажигание, сцепление, газ, тормоз, переключение передач. Он терпеливо объяснял, как выжать сцепление, как переключать скорости, — как привести в движение эту неповоротливую словно бегемот махину. Он заставлял ее снова и снова повторять это, до тех пор, пока эту последовательность действий она не выучила назубок.

— Сойдет, — сказал и пересел назад. — Едь давай!

У Бэт перехватило горло, она понимала, что сейчас Мистер Пенворти вцепился в край своего сиденья. Она выжала педаль сцепления до пола, повернула ключ зажигания, завела трактор и стала медленно отпускать педаль. Трактор грохочуще взревел. Она отшатнулась назад, моментально подняв ногу с педали. Машина-зверь содрогнулась и тихонько покатилась.

— Ну вот, ты его объездила.

Она обернулась, увидела, какое серьезное, смирное выражение лица у мистера Пенворти, и неожиданно захохотала. Она хохотала и хохотала, ухватив себя под бока. Потом услышала басовитый сухой смех старого фермера — звучало это так, будто он выколачивал пыль из своего чувства юмора.

— Что это? Фермер Пенворти смеется вместе с лэнд герл? Никогда бы не подумал, что доживу до такого дня, — крикнул какой-то мужчина.

Бэт сердито вздернула подбородок. Она увидела очень крупного мужчину в армейской офицерской шинели, остановившегося на краю поля возле валка[25].

— Капитан Гастингс, стойте там! — рявкнул мистер Пенворти. — Он кивнул Бэт. — Слазь.

Она кубарем скатилась вниз с борта машины и уверенно приземлилась на обе ноги в мягкую, унавоженную почву. Офицер смотрел, как оба тракториста пересекают пашню и идут к краю поля. Лишь приблизившись на расстояние дюжины ярдов, она поняла, почему этот человек показался ей таким широким. В рукав шинели он вдел только одну руку. Другая его рука висела на перевязи, перекинутой через шею, а шинель была наброшена поверх.

— Теперь есть кому составить Вам компанию, — сказал мужчина мистеру Пенворти, когда они остановились напротив него.

— Мисс Педли, это капитан Гастингс, — представил своего знакомца мистер Пенворти.

— Грэм Гастингс из второго батальона Королевских шотландских стрелков-фузилеров. Рад знакомству с вами, мисс Педли, — сказал капитан Гастингс.

— Взаимно, сэр, — ответила она.

— Должно быть, вы новенькая? — спросил капитан Гастингс.

— Да, вчера приехала. Мистер Пенворти как раз учит меня водить трактор.

— И? — задал вопрос капитан Гастингс.

— Я укротила машину-зверя с первой попытки, — призналась она.

— О, мы все так делаем. Не верьте никому, кто говорит иное. У вас все получится.

— Ага, думаю, она сможет, — согласился мистер Пенворти.

От этих похвал девушка преисполнилась гордости. Она это сможет, она сделает это!

— Могу ли я спросить, что с вашей рукой? — немного смутившись, произнесла Бэт.

— О, это? — переспросил он, бросая взгляд на свою перевязь, словно видел ее впервые. — Словил фашистскую пулю. Достаточно неаккуратно с моей стороны, на самом деле.

Она не смогла сдержать улыбку.

— Я так понимаю, доктора вас подштопали, чтобы вы могли снова отправиться гулять под пулями?

Капитан Гастингс засмеялся отрывистым лающим смехом.

— Да, медсестрички-сиделки ругали меня и в хвост, и в гриву. Не могу сказать, что хочу испытать это повторно. Плечо мне практически раздробило.

— Мне очень жаль это слышать, — сказала Бэт, сразу же посерьезнев.

— О, перестаньте. Я не только почти уже поправился, но и мне посчастливилось познакомиться с мистером Пенворти, мы стали добрыми друзьями.

— У капитана Гастингса есть интерес к фермерскому делу, — с улыбкой сказал мистер Пенворти.

— Неужели? — удивилась Бэт.

— По-правде говоря, в этом деле я ничего в этом не смыслю, но мне нравится гулять в полях. Ведь если запереться в четырех стенах, очень легко почувствовать себя инвалидом. Да и врачи, кажется, одобряют эти мои упражнения в ходьбе, по крайней мере, до тех пор, пока я осторожен. Капитан Гастингс повернулся к мистеру Пенворти. — Поставки с вашей фермы в Большой дом возьмет теперь на себя мисс Педли?

Бэт взглянула на фермера, чьи губы вновь дрогнули в едва заметной улыбке.

— Авось, — но это было все, что он сказал.

— Что за Большой дом? — поинтересовалась девушка.

— Хайбери Хаус. Особняк был реквизирован под госпиталь для выздоравливающих. Этот госпиталь специализируется именно на повреждениях костей, вот так я там в итоге и очутился. А сейчас… Капитан Гастингс вежливо козырнул, коснувшись пальцами фуражки, — Я должен идти, прошу меня простить. Не то наши сиделки растревожатся, как овечки, если я не вернусь вовремя, пока не начался врачебный обход. Фермер Пенворти. Мисс Педли.

И он зашагал прочь, неспешно, словно ему не было ни малейшей заботы, забинтована его рука или нет.

— Он кажется милым человеком, — сказала Бэт.

— Капитан Гастингс лучше большинства людей, кого я знаю. Окромя нынешних обитателей Хайбери Хаус. Они-то все кровь свою проливали за Британию. Все ж, даже среди них могут найтись…

— Хамы? — подсказала она ему.

Он хмыкнул.

— Хамы-то как раз все хорошо устроились, мисс Педли.

— Буду считать, что вы меня предупредили, — сказала девушка.

Мистер Пенворти улыбнулся вновь. Бэт вдруг подумала, что ее тетка Милдред не была женщиной жестокой, но в ней не было и теплоты. Благодаря ей у Бэт была крыша над головой и обед на столе, но не более. Ни доброты, ни похвалы, ни любви. Ее единственным спасательным кругом был Колин, очень долго был, но сейчас он на войне. От улыбки старика-фермера Бэт неожиданно почувствовала такой свет, что могла бы часами сидеть и греться в этом сиянии.

— Давай-ка обратно на трактор, — сказал Мистер Пенворти. — Будешь пытаться снова и снова, покуда у тебя не начнет получаться уверенно.

Бэт послушно направилась обратно к трактору, но все же невольно она направила взгляд на удаляющуюся фигуру капитана Гастингса.

Винсента

Понедельник, 18 февраля 1907 год

Хайбери Хаус

Промозгло

Рарá, бывало, говаривал мне, что чем ненастнее день, когда растение высаживают в почву, тем пышнее оно зацветет. Если верить этой примете, то, судя по сегодняшней погоде, все растения сада в Хайбери Хаус действительно будут крепкими и здоровыми.

Я приехала только вчера, но уже заселилась в старый коттедж садовника, расположенный на самом краю угодий в южной части поместья. Миссис Мелькорт распорядилась, чтобы мне была выделена одна из гостевых спален в восточном крыле коттеджа. На этом я настаивала с самого начала, заранее узнав, что мистер Хиллок, садовник, живет не в имении, а в деревне, на втором этаже магазинчика, который держит его жена.

Объяснила я это тем, что мне необходимо постоянно внимательно приглядывать за огромным количеством растений, которые я буду размножать черенкованием и семенами, именно здесь, в Хайбери. Впрочем, честно говоря, я быстро привыкла к своей свободе. Хоть я и живу с Адамом, но когда я работаю, он оставляет меня в покое.

В то утро, когда мне пора было начинать выполнять уже не подготовительную, а свою работу в Хайбери Хаус, я оделась потеплее, чтобы защититься от непогоды, и вышла на улицу. Во время своего прошлого визита сюда две недели назад я оставила мистеру Хиллоку указания: следовало расчистить территории там, где будут зеленые комнаты. Подчиняющиеся ему младшие садовники должны также разрезать дернину[26] луговины, чтобы обозначить границы всех зеленых комнат. А чтобы улучшить были почву, были привезены телеги плодородного грунта.

Мистер Хиллок встретил меня в воротах у входа в чайный садик. Мы с ним как раз обсуждали проблему, что саженцы лип привезут на этой неделе, но позже обещанных сроков, когда с веранды донеслось чье-то громкое «хеллоу».

Широкие поля моей садовой шляпы не позволяли увидеть говорившего, я подняла глаза и увидела мистера Годдарда, он помахал нам и сбежал вниз по ступеням.

— С братом хозяйки вы уже вроде знакомы, — сказал мистер Хиллок, вновь надевая на голову фетровую шляпу, после того как чуть приподнял ее небрежным движением большого пальца в знак приветствия.

— Да, когда приезжала сюда из Лондона в начале февраля, — улыбнулась я.

— У него талант к розам. Когда мистер и миссис Мелькорт купили Хайбери Хаус, он привез мне несколько сортов. Просил дать ему знать, как его розы приживутся.

— И?

Мистер Хиллок в раздумьи потер рукой подбородок, подергал себя за бакенбарды и успел — до того, как Мистер Годдард, подойдя, остановился ровно напротив нас, — сказать:

— Они растут как сорняки.

— Мисс Смит, мистер Хиллок. Рад видеть вас обоих. Я просто заехал в Хайбери по пути в Уорик, остановился тут, чтобы увидеться с сестрой, по одному делу, но ее не оказалось дома. Мистер Годдард огляделся. — А вы тут все так быстро расчищаете.

— Чем скорее будет создана архитектура сада — его геометрические линии и вольные элементы — тем скорее я смогу начать заняться посадками, — пояснила я.

— Похоже, что-то сажать вы уже начали. — Он кивком указал на тяжелые кожаные перчатки, выглядывавшие из кармана моего рабочего фартука, который я надела поверх длинной коричневой юбки. Перчатки были все в грязи, так же, как и мои грубые садовые ботинки.

— Рядом с теплицей есть несколько хороших кустов будлеи. Я подрезала их, до этого я тоже разок их обрезáла, это для того, чтобы потом при пересадке с ними было проще управиться, — ответила я.

— Когда ж вы начнете посадки? — спросил он.

— В апреле, может раньше, если погода будет благоприятствовать, — сказала я.

Мистер Годдард прочистил горло, кашлянув.

— Хочу извиниться за Хелен. Она то упрекает меня в том, что я трачу время на выращивание роз, то распространяется всем о моей гениальности в садоводстве.

— Да, отношения между братьями и сестрами могут быть сложными, мой брат Адам был бы с этим полностью согласен. А я была бы счастлива сделать все, что в моих силах, чтобы включить некоторые из ваших роз в мой дизайн-проект, — улыбнулась я.

Он приложил руку к сердцу.

— Принять участие в любом из ваших проектов, мисс Смит, сыграть в нем любую, даже маленькую, роль. Это было бы для меня большой честью.

Затем он откланялся и ушел.

Но мистер Годдард напомнил о себе несколькими часами позже. Я уже была дома — сидела, погрузив гудевшие от усталости ноги в солевую ванну с сушеной лавандой, когда услышала резкий стук в дверь.

Быстро обтеревшись и сунув ноги в пару старых шлепанцев, я открыла дверь, а затем, высунув только нос в дверную щель, словно воришка, осмотрелась по сторонам.

На крыльце стояла служанка. Она сделала глубокий реверанс.

— Добрейшего вечера, мисс.

— Здравствуйте. Как вас зовут? — спросила я.

Девица смущенно потупила взгляд.

— Я Клара, мисс Смит.

— Что ж, Клара, чем я могу быть полезна?

— Миссис Мелькорт велит вам прийти на ужин. Если хотите, конечно, — быстро сказала Клара.

Если я хочу. Так это просьба или приказ? Действительно ли ей захотелось пригласить меня? Или это ее муж настоял на том, чтобы мне передали приглашение? Мистер Мелькорт, казалось, был более заинтересован в моей работе в Хайбери Хаус, чем его жена. Будучи дочерью джентльмена, я знала, что леди не имеют обыкновения приглашать к своему столу работниц.

— Пожалуйста, скажите миссис Мелькорт, что я с радостью приду на ужин, — ответила я.

Я уже хотела закрыть дверь, но тут Клара достала из кармана своего тщательно отутюженного пинафора[27] какое-то письмо. — Кстати, мисс, вот что вечерней почтой доставили.

Поблагодарив, я взяла письмо. Девушка сделала глубокий реверанс и в таком виде, полуприсев, стала неловко удаляться прочь по тропинке. Не удивлюсь, если затем, скрывшись из виду, она помчалась на кухню, чтобы поскорее рассказать другим служанкам, что, оказывается, вечером ужинать с хозяином и хозяйкой будет та эксцентричная женщина, даже не удосужившаяся стряхнуть с себя всю дневную пыль.

Печать на конверте я поддела и сковырнула пальцем. Послание было написано прямо на оборотной стороне бумаги, затем сложенной конвертом.

Дорогая мисс Смит,

Надеюсь, вы не сочтете дерзостью с моей стороны, если я приглашу вас посетить мой питомник роз в эту пятницу утром в одиннадцать. Чрезвычайно редко встречаю я кого-то, кто разделяет мою страсть к растениям, и мне следует приветствовать возможность показать вам мою коллекцию.

Мэттью Годдард

Ферма Вистерия, Уилмкот

На мгновение я непонимающе смотрела на письмо. Не сочтете дерзостью? Да что же может быть менее дерзким, чем приглашение поглядеть розы?

Покачав головой, я отложила письмо и пошла вынимать из чемодана платье для ужина, являвшееся, кстати, третьим из моих самых лучших платьев, а также доставать пару туфель, в которых не стыдно было бы показаться у Мелькортов.

Эмма

Эмма встала, уверенно подбоченившись, и оглядела на сухой ров, который когда-то, вероятно, был прекрасным водоемом, испещренным водяными лилиями.

— Нам надо будет его полностью перекопать, заново наполнить водой и переобустроить дно, — проговорила она.

— Не похоже, что тут было какое-то водное сооружение, — сказал Чарли, делая заметку в своем телефоне.

Она нахмурилась.

— Никогда не слышала, чтобы Винсента в своих садах использовала насосы для подачи воды, но без планов…

— …невозможно узнать это наверняка. — Ее друг кивнул. — Ты ж усадила Сидни копаться в их семейном архиве?

Она усмехнулась:

— Ты меня хорошо знаешь.

— Да, ты никогда не упускаешь шанса припахать к проекту реставрации самих владельцев, я ни разу не видел, чтобы кто-то из заказчиков сорвался у тебя с крючка.

— В конце-концов, это их сад. Они тоже обязаны заботиться о нем. Иди сюда, хочу показать тебе кое-что.

— Было бы славно, если бы Сидни удалось отыскать какой-нибудь давно утерянный дневник Винсенты и тайник с ее письмами, — задумчиво произнес Чарли, когда они шли по дорожке, обсаженной разросшимися и потерявшими форму тисами. Эта дорожка являла собой верхнюю границу водного сада, а по другую ее сторону начиналась та самая загадочная зеленая комната.

— И чтобы в них было подобное описание, где все было рассажено и почему. Эх! Мечтать не вредно.

— Ты же знаешь, мы успешно воссоздавали сады, пребывавшие в гораздо худшем состоянии, — настаивал он.

— Твоя уверенность испарится после того, как увидишь это, — сказала Эмма. Они пролезли через дыру в тисовой изгороди и увидели, в каком диком беспорядке побеги ежевики сплелись с ветвями деревьев над вершиной кирпичной стены зимнего сада.

Чарли тихонько присвистнул.

— Если это выглядит настолько ужасно отсюда, то…

— …я и представить не могу, что творится внутри, — закончила фразу Эмма.

— Что тебе известно про это?

— Сидни сказала, это зимний сад, — ответила она.

— Тогда почему там из середины растет двадцатифутовая буддлея? Это же не зимостойкое растение, — спросил он.

— Потому что буддлея самосевом проберется везде, куда только сможет. Из семян она даже лучше вырастает, — объяснила девушка, ведя его вокруг скругления стены до тех пор, пока они не достигли ворот.

— Если верить воспоминаниям Сидни, за всю ее жизнь эти ворота ни разу не отпирались.

— Зловеще, — сказал Чарли и потряс ворота. С них посыпалась ржавчина, казавшаяся оранжевой на его темно-коричневой коже. — Ворота-то добротные, но вот обращались с ними плохо уже лет сто, если не больше.

Она сощурилась, пытаясь проникнуть взглядом сквозь путаницу ветвей. Даже в конце февраля густая растительность загораживала обзор. В этих зарослях легко было различить только плетистые розы да ярко-красную кору кизила. А там, дальше — неужели это морозник пробивался из-под необрезанной камелии? — трудно сказать.

— Похоже, у всех этих растений было лет двадцать-тридцать бесконтрольного роста. Вероятно, когда они уже начинали лезть в остальную часть сада, кто-то приносил лестницу и просто вырубал самые настырные. Ты только посмотри, как тот кизил обкромсан, — Чарли, указал на странно наклоненное дерево.

— Сидни говорила, что садовники сократили частоту обрезки до одного раза в год. — Чарли стрельнул в нее взглядом, и она добавила: — Я уговорю ее нанять новую бригаду садовников, из другой фирмы, прежде чем мы уедем отсюда.

— Так как нам все же пробраться в зимний сад? И что же мы обнаружим там, когда проникнем в него?

И почему он был заперт так долго?

Чарли сдвинул на затылок выцветшую бейсболку Mets, которую давным-давно привез из поездки в Нью-Йорк, и почесал лоб.

— Разной степени разруху?

— Уверена, — ответила Эмма.

— Мы принесем болгарку, разрежем прутья и так откроем ворота, — предложил мужчина.

— Я не меньше, чем ты люблю побаловаться с болгаркой, но здесь это не прокатит. Владельцы очень трепетно относятся к идее сохранения истории, рушить ничего не разрешают.

— Тогда берем плодосъемник[28] и проделываем в зарослях проход достаточного размера, чтобы спустить лестницу вниз на ту сторону стены. Мачете на рассвете![29] — пошутил он, для пущего эффекта еще сильнее утрируя свой шотландский акцент.

Через плечо Чарли Эмма заглянула в щель ворот.

— Все может быть, но эти растения могут оказаться ценными.

— Должен быть другой путь.

— Ага, ключ. Но пока он не нашелся, нам придется что-то придумать, — сказала она.

— Эй, а ты слыхала про ту работенку в Королевском обществе ботанического наследия? — спросил Чарли.

Она оцепенела.

— Что?

— Он ищут руководителя комитета по природоохране.

— Да ладно, — медленно произнесла она.

— Ты бы c этим отлично справилась.

— С чего бы это мне понадобилась работа? У меня есть TurningBackThyme, — ответила она резко.

Он шутливо поднял руки вверх.

— Эй! Эй! Я просто подумал, что та работа могла бы тебе вполне подойти…

— Шесть лет я положила на то, чтобы построить этот бизнес.

— Не притворяйся, что тебе никогда не хотелось взять и закрыть все свои проекты. Я же знаю, что ты пребываешь в постоянном стрессе. И не любишь работать с клиентами. — сказал Чарли.

А еще не люблю логистику, не люблю управлять персоналом, не люблю платить налоги… этот список можно продолжать до бесконечности.

— Я обожаю наших клиентов, — ответила она твердо.

Практически сразу после этих слов зазвонил ее мобильник. Она вытащила телефон из заднего кармана джинсов и скривила лицо, увидев, кто звонит.

— Уилл Фрейн.

— Муж нашего инфлюенсера? — спросил Чарли. — Разве он не звонил на той неделе?

Вздохнув, она свайпнула, чтобы ответить.

— Это TurningBackThyme, Эмма слушает.

— Эмма, — зажужжал голос Уилла. — Джиллиан тоже здесь. Разреши, поставлю тебя на громкую связь.

— Эмма, — проворковала Джиллиан в телефон, — мы по тебе скучаем.

— Чем могу вам помочь, Джиллиан? — спросила Эмма.

— У нас тут проблема с садом… — начала Джиллиан.

Их сад состоял из серии традиционных английских бордюров, засаженных таким образом, чтобы создать эффект омбре, с переходом от темно-фиолетового через лиловый к палево-белому. Клумбы соединяла извилистая разноуровневая дорожка, которая заканчивалась колодой из красного дерева, окруженной вишневыми деревьями.

Этой весной клумбы выглядели хорошо, а через несколько лет они будут вообще потрясающими, когда вырастут и зацветут все высаженные на них многолетники.

— У ваших садовников возникли какие-то проблемы с теми инструкциями, которые я им оставляла, после передачи сада под их контроль?

— О, ничего такого, — ответила Джиллиан.

— Тогда в чем проблема?

— Ничего не цветет! — в голосе прозвучала истерическая нотка.

— Это действительно проблема, — влез в разговор Уилл. — У Джилли фотосессия завтра, и нет ни одного цветка.

Эмма прижала кончики пальцев ко лбу, тихо проклиная глупость собеседника, но терпеливо пояснила:

— Сейчас февраль. В вашем саду ничего цвести не будет по крайней мере до апреля, разве что деревья скоро выпустят почки.

— Но, Эмма, какой толк от сада, если в нем нет цветов? — удивленно спросила Джиллиан.

— Сады возделывают циклично. В саду надо выполнять сезонные работы. Вот почему я предложила метод последовательных посадок. При таком подходе бóльшую часть года в вашем саду будет немало интересного, на что можно посмотреть, — Эмма старалась объяснять все подробно.

Чарли, стоявший поодаль, фыркнул.

— А что интересного у нас есть?

— Множество растений, зацветающих поздней весной и ранним летом. В июне они будут выглядеть потрясающе. — Она ведь уже предупреждала Фрейнов именно об этом. Однако, когда они услышали, что последовательная посадка будет означать регулирование постепенного расцветания в течение всего сезона цветения, и что не будет такого, что все их клумбы зацветут разом, они пошли на попятный. А поскольку за все платили они, Эмму принудили неохотно уступить.

— Мне необходимо, чтобы цветники выглядели великолепно сейчас! Мы вокруг этого построили рекламную кампанию и уже продали ее одной компании, — в голосе Джиллиан послышалась паника.

— Какой компании? — задала вопрос Эмма.

— Это сабскрипшн бокс для интернет-магазина органических продуктов, — сказала Джиллиан.

— Поговорите про то, как сады меняются в зависимости от сезона и, таким образом, там созревают овощи. И если ты ешь сезонные продукты, ты уменьшаешь углеродный след. Если они действительно за органическую еду, они ухватятся за эту идею сезонной еды и устойчивой гастрономии, — посоветовала Эмма.

Перешептывания на другом конце провода. В конце-концов, Джиллиан сказала:

— Мы можем так сделать. Спасибо!

— Удачной съемки, — пожелала Эмма.

Когда она снова повернулась к Чарли, он расхохотался.

— Однажды я выбью тату у себя на лбу типа «Сады — это не только цветы», — проворчала она.

— Бьюсь о заклад, что Королевскому обществу ботанического наследия не приходится иметь дело с Джиллиан Фрейн. — Когда Эмма сердито взглянула на мужчину, он передернул плечами: — Я просто шучу.

Она не смогла сдержать улыбку.

— Давай, пойдем уже размечать рабатку[30].

— Есть, босс!

Стелла

Февраль 1944 год

Стелла хлопнула дверью кладовой так, что часы, висевшие над дверью, задрожали и чуть не упали со стены.

— Миссис Джордж, — рявкнула она на старшего армейского кашевара госпиталя Хайбери Хаус. — Уже второй раз за последние несколько недель вы пытаетесь сбежать, стащив мое молоко!

— Мисс Аддертон, пожалуйста, — со вздохом произнесла миссис Диббл, экономка Хайбери Хаус, которая, как и Стелла, была в штате врачебного персонала госпиталя.

Миссис Джордж, та самая негодяйка в синем саржевом платье, неспешно вытерла руки своим чистым белым полотняным передником. Все это время двое младших кашеваров, ее подчиненных, таращились на них во все глаза и так увлеклись, что даже перестали чистить картошку — и поэтому каждая в одной руке держала картофелину, а в другой руке нож.

— Мисс Аддертон, думайте, что говорите. Вы действительно обвиняете меня в воровстве? — спросила Миссис Джордж.

— Уверена, мисс Аддертон не стала бы…

— Я обвиняю не вас, — Стелла осадила миссисс Диббл. — Говорю же вам, я знаю, что вы снова украли молоко из кладовой. И яйца украли. Сегодня утром было шесть яиц, они лежали в зеленой миске. А теперь в миске лишь четыре яйца.

Те четыре курицы-несушки, которых миссис Саймондс позволила ей содержать в углу кухонного садика, неслись теперь гораздо реже, чем полгода назад, поэтому яйца становились все ценнее. Натуральное же молоко, коровье — не то молоко, что разводят из порошка, — было на вес золота. Ну а про натуральные сливки в настоящем кофе и говорить нечего — Стелла даже представить себе боялась, на какие преступления готова была бы пойти ради того, чтобы только попробовать их вкус.

— Мы в этом госпитале не нуждаемся в ваших молоке и яйцах. У нас свои пайки. — заявила миссис Джордж.

— А как же тот случай, когда я вас поймала с поличным? Ваши руки были по локоть в муке!

Женщина потупила взгляд и стала смотреть на груду картошки перед собой.

— Произошла экстренная ситуация, мне надо было срочно испечь бисквитное печенье. Я твердо намеревалась возместить то количество муки, которое взяла для теста.

— Так я тебе и поверю, — проворчала Стелла.

— Простите, мисс Аддертон, — раздался кроткий голосок с другого конца помещения.

Стелла развернулась на каблуках и оказалась лицом к лицу с младшим кашеваром мисс Грант, миниатюрной девушкой лет девятнадцати.

— Что? — требовательно спросила Стелла.

Мисс Грант открывала и закрывала свой ротик, словно рыбка, вытащенная из воды, силясь что-то произнести.

— Что такое, мисс Грант? — повторила Стелла ободряюще, постаравшись смягчить свой тон.

— Это я сегодня утром яйца разбила. Я была в кладовой, попятилась, как-то не так двинулась, задела прилавок спиной и, должно быть, качнула его, и миска с яйцами опрокинулась, и два яйца выкатились и упали на пол, и мне так жаль, мисс! — Девушка говорила правду, рассказывала взахлеб, пока, наконец, полностью не выговорилась, потом ее плечи поникли.

Миссис Джордж кинула на нее ехидный взгляд.

О, почему эти чертовы половицы не разверзлись и не поглотили меня?

Миссис Джордж отметила, что Стелла напугала ее кухаркаих сильнее, чем фашисты напугали наших раненых солдатиков, которые расположились там, на втором этаже. И что сейчас мисс Грант в страхе побежит от нее еще быстрее, чем проклятые немцы драпали от наших парней. Еще она сказала, что терпеть не может, что ее кухню заполонили кухаркаихи из Отряда добровольной помощи[31], но еще сильнее ее раздражает то, что эти же самые кухаркаихи перестанут теперь с ней разговаривать.

Она приложила руку к синтетическому шелковому шарфику, повязанному на манер тюрбана, чтобы волосы не выбивались наружу, и расправила плечи и, встав наизготовку, стала заглаживать свою вину.

— Мисс Грант, со всеми случаются несчастные случаи, бывает.

— Я возмещу битые яйца. Я… я придумаю способ, как это сделать, — пообещала Мисс Грант.

Но Стелле яйца были необходимы сегодня вечером, и провинившаяся девушка никак не успела бы раздобыть их к сроку. Из них кухаркаа должны были сделать сладкий заварной крем, который Стелла подала бы к столу, чтобы завершить вечеринку, которую миссис Саймондс устраивала для отеца Билсона — викария Хайбери, его жены миссис Билсон и мистера Хиссопа, солиситора[32] из соседней деревни.

Война шла уже долго, поэтому почти никто не питал иллюзии, что какой-либо званый ужин хотя бы приблизительно будет таким, как до 1939-го года. Но Миссис Саймондс была одной из тех немногих, кто с таким положением был не согласен. Не подать к ужину пудинг — ну и что, что кругом война! — неслыханное дело.

— Я сделаю хороший крем и на четырех яйцах, мисс Грант, — пообещала Стелла.

Девушка часто закивала и побежала по коридору.

— Но, мисс Аддертон, Миссис Саймондс специально велела подать сладкий заварной крем, ведь это любимый десерт викария, — поговорла миссис Диббл, заламывая руки в отчаянии.

— Боюсь, отецу Билсону придется довольствоваться каким-то другим сладким блюдом и быть счастливым, — сказала Стелла, мысленно прокручивая список рецептов и пытаясь выбрать тот, который можно было бы приготовить, имея четыре яйца, немного молока и по чуть-чуть всех остальных ингредиентов.

— Пойду, расскажу миссис Саймондс, — сказала миссис Диббл.

— Ну и идите, — бросила Стелла в спину ретировавшейся экономке, зная, что новость, которую та принесет своей работодательнице, навлечет на нее же саму хозяйский гнев. Причем гнев ничуть не меньший, чем тот, который вызывала у миссис Саймондс в последние несколько дней и Стелла.

Миссис Джордж указала на свою другую помощницу:

— Мисс Паркер, подите к мисс Грант.

Высокая кухаркаиха-помощница положила нож и практически бегом покинула кухню.

Оставшись один на один со Стеллой, миссис Джордж начала было:

— Мисс Аддертон…

Но та подняла руки в знак того, что сдается.

— Мне жаль, что я расстроила мисс Грант. Я извинюсь перед ней.

— Мы должны держаться друг друга так же тесно, как бойцы в казарме, — сказала Миссис Джордж.

— Вы бы лучше не моральный дух своих подчиненных поднимали и сплачивали их ряды, а заставили бы навести порядок на рабочем месте, — ответила Стелла, бросив выразительный взгляд на столешницу, которую покрывали картофельные очистки.

Она приготовилась продолжить свои нападки, но ее прервал стук в дверь кухни. Стелла твердым шагом подошла к двери, рывком отворила ее и застыла. Напротив нее стояла не кто иная, как ее сестра Джоанна, вдобавок тащившая на буксире племянника Бобби.

— Привет, Эстрелла, — сказала Джоан, назвав ее так, как делала всегда, когда хотела от нее чего-либо.

— Что ты тут делаешь, Джоан? — спросила она, принимая из рук сестры шерстяное пальто темно-синего цвета с широкими черными войлочными лацканами, так выгодно оттенявшее ее бархатистую кожу и пышные золотисто-каштановые волосы. А маленькую черную элегантную шляпку, заломленную под острым углом и увенчивавшую головку Джоан подобно короне, Стелла в последний раз видела на сестре в день похорон ее мужа. Помада у Джоан неряшливо размазалась — ярко-красная киноварь с блеском, слишком вызывающий цвет, чтобы считаться респектабельным.

— Ты вообще собираешься нас впустить в дом? На улице-то холодно.

Но Стелла даже не пошевелилась, тогда Джоан опустила ладонь на голову Бобби.

— Ты ведь не допустишь, чтобы твой племянник до смерти продрог, не так ли?

Стелла отступила на шаг, освобождая вход.

— Какая чудесная большая кухня тут у тебя, — проговорила Джоан, оглядываясь по сторонам, кивая в знак приветствия Миссис Джордж и другим кухаркаихам, которые незаметно прокрались обратно на кухню.

— Кухня не моя. Ты почему не в Бристоле? — Стелла посмотрела на маленький коричневый потрепанный чемоданчик, ручку которого крепко сжимала сестра. — И почему ты с поклажей?

Тут Джоан как-то вся сжалась, выглядя виновато.

— Ты рассердишься на меня.

— Что ты натворила?

— Вот потому-то я не хотела сообщать тебе в письме, лишь бы ты не отказала мне…

— Джоан… — тон старшей сестры стал предостерегающим.

Джоан сделала глубокий вдох, набрав в легкие побольше воздуха и выговорила.

— Мне нужно, чтобы ты забрала Бобби.

Стелла ошарашено моргала.

— Прости, что?

— Твой племянник. Мне надо, чтобы ты его забрала. Снова начались бомбежки, — проговорила Джоан.

— Но ведь сейчас не начало войны, чтобы эвакуироваться в таком спешном порядке, а ты выглядишь как беженка, — ответила Стелла.

— Я сейчас тружусь на патронном заводе. Я незаменимый работник, — объяснила Джоан.

Это стало для Стеллы новостью. Она помнила, что ее сестрица всегда бежала от подобной работы как от огня, но, возможно, так дело обстояло раньше, пока был жив муж Джоан.

— Кроме того, я не могу снова ехать в эвакуацию с Бобби, — продолжала Джоан. — Я рехнусь, если они отправят меня в деревню. Но ведь у меня есть ты. И ты можешь его взять.

Стелла поглядела на племянника — мальчик посмотрел своими большими светло-карими глазами на нее, а потом опустил головой.

— Я не могу, Джоан. Я кухарка. Я весь день на работе.

Она в одиночку руководила всем кухонным хозяйством Хайбери, кроме того, дважды в неделю дежурила в местной дружине МПВО[33] и каждый вечер в своей комнатенке за крохотным письменным столиком допоздна корпела над своей курсовой работой. У нее и на себя-то времени едва хватало.

Но когда она смотрела на худенького маленького мальчика — в школьном форменном пальтишке, которое было ему немного мало, в нелепом большом, — где-то в глубине ее души всколыхнулось и поднялось чувство вины. Как могла она отказать своему племяннику?

— На сколько его забрать? — спросила она.

— Ох, Эстрелла, спасибо тебе! — воскликнула сестра, бросившись с объятьями ей на шею.

— Я еще ни на что толком не согласилась. Я должна сначала спросить у миссис Саймондс и…

— Спросить у меня? О чем?

Стелла замерла, а потом, обернувшись, обнаружила, что в двери вошла миссис Саймондс, как всегда собранная и целеустремленная.

— Ну и дела. Миссис Диббл сказала мне, что заварного крема сегодня не будет, но я никак не ожидала, что это из-за того, что у вас тут вечеринка, — сказала хозяйка.

— Бобби, мой племянник, Джоан, моя сестра, — представила родственников Стелла.

Миссис Саймондс оглядела сестер, переводя взгляд с одной на другую, словно пытаясь увидеть сходство между бесцветной тихоней Стеллой и дерзкой и яркой Джоан.

— Ваша сестра?

— Так приятно познакомиться с вами, миссис Саймондс, — сказала Джоан, протягивая руку, готовая к рукопожатию.

Стелла от ужаса была готова выпрыгнуть из кожи. Сестра кухаркаихи направляется к леди чтобы пожать ей руку! Уж Джоан — дочери служанки и сестре служанки — следовало бы об этом знать.

Миссис Саймондс поглядела на протянутую ладонь Джоан и обвиняющим взглядом обвела комнату.

— Будьте любезны хоть кто-нибудь объяснить мне, что здесь происходит?

— Джоан живет в Бристоле и беспокоится из-за воздушных налетов. Она беспокоится о безопасности Бобби и потому привезла его сюда. Это стало в некотором роде сюрпризом для всех нас, — торопливо объяснила Стелла, надеясь, что ее работадательница умеет читать между строк, ведь намек был явным и толстым, а строки очень широко стояли друг от друга.

У Миссис Саймондс промелькнула тень понимания в глазах, она пристально поглядела на Джоан.

— А каковы были Ваши предположения, где Бобби станет спать, миссис?..

— Рейнолдс, мэм, — ответила Джоан. В присутствии леди-владелицы поместья она растеряла всю свои прежнюю смелость. — Я подумала, что, может, Стелла выделит ему местечко. Она говорила, у нее есть своя комната…

— Неужели? Хорошо, тогда, я полагаю, нам придется найти для Бобби кроватку?

— Он не будет обузой. Он может даже помогать мне по кухне, выполнять мелкие поручения, — сказала Стелла.

— Не несите глупости. Он ребенок, — сказала миссис Саймондс.

— Он пошел в школу, как раз в этом году, в Бристоле, — рассказала Джоан.

Миссис Саймондс сделала шаг вперед, остановилась перед Бобби, склонилась над ним.

— Сколько тебе лет, Бобби?

Бобби ручонкой вцепился в подол материнского пальто, молча, но внимательно, в восхищении глядя на незнакомую ему новую леди.

— Давай же, Бобби, — Джоан выдернула край своего пальто из его пальчиков. — Поначалу он может немножко посмущаться, но когда привыкнет, будет тот еще говорун.

Миссис Саймондс не обратила на нее ни малейшего внимания — ее взгляд был прикован к мальчику.

— У меня тоже есть маленький мальчик, его зовут Робин и у него комната полным-полна чудных игрушек. Тебе хотелось бы их посмотреть?

— Да, — прошептал Бобби.

— Да, мэм, — чуть слышно подсказала Стелла.

— Хорошо. И быть может, у нас получится устроить тебя даже в ту же школу, куда ходит Робин. Тебе нравится ходить в школу?

Бобби кивнул.

— Очень рада это слышать. — миссис Саймондс выпрямилась. — Я возьму его с собой к Робину завтра, а также прослежу, чтобы ему оформили регистрацию[34].

Это был благородный жест — устроить ребенка в школу в середине полугодия было непросто кому бы то ни было. Но только не такой влиятельной леди как миссис Саймондс. Однако Стелла не смогла удержаться от того, чтобы не заскрипеть зубами от злости: взять и принять решение за нее — какое высокомерие и неуважение!

— Итак, почему бы тебе не позволить миссис Диббл отвести тебя в гости к Робину и Нэнни? Уверена, что твоей маме и твоей тете есть о чем поговорить друг с другом, им многое надо обсудить, — улыбнулась миссис Саймондс.

Бобби посмотрел на свою мать, та кивнула.

— Иди-иди. Я с тобой повидаюсь еще перед отъездом.

Как только мальчика увели, миссис Саймондс повернулась к Стелле.

— Итак, мисс Аддертон, у нас остается проблема с меню. Мы согласовали его несколько часов назад.

— Да, мэм. Только вот тут было одно происшествие с яйцами, и…

— Происшествие? Мне следует напомнить вам, мисс Аддертон, насколько ценны продукты нынче. Вы должны это понимать как никто другой.

— Это моя вина, миссис Саймондс, — сказала миссис Джордж. — Я приношу свои искренние извинения, и я уже сказала мисс Аддертон, что восполню ее припасы — заплачу из собственного кармана.

— Ваша вина, миссис Джордж? — переспросила Миссис Саймондс.

— Да, я перекладывала припасы и разбила два яйца. Заменить их будет нечем, уверяю вас, — сказала старший кашевар.

— Вы перекладывали продукты? — миссис Саймондс задала вопрос угрожающе ровным тоном. Стелла могла бы предупредить Миссис Джордж, если бы та была ей союзницей, о том, что это верный знак того, что работадательница находится в своем самом опасном расположении духа. И хотя леди никогда не повышали голос, сверкание свирепого взгляда миссис Саймондс было ничем не скрыть.

Миссис Джордж, наконец, хватило здравого смысла, чтобы, сцепив руки за спиной жестом скрытого превосходства, на лице изобразить раскаянье.

— Еще раз извиняюсь.

— Миссис Джордж, я напомню вам, что и вы в моем доме лишь гостья, и что госпиталь, в котором вы служите, размещен здесь тоже временно. И я ожидаю, что с моей собственностью станут обращаться бережно. Сюда относится и содержимое моей кухни. Ни вам, ни любой из ваших кухаркаих нет никакой нужды производить обработку продуктов для Хайбери Хаус. То есть кормить меня, моего сына и моих слуг. Я выразилась ясно?

Лицо Миссис Джорж застыло.

— Я отлично поняла Вас, Миссис Саймондс.

— Хорошо. Да, а к ужину я ожидаю также коменданта, — проговорила миссис Саймондс, чеканным шагом выходя из комнаты.

Джоан, спрятавшаяся за спину Стеллы, стараясь унять страх, сделала глубокий вдох.

— Ох, и крута наша хозяйка, да?

— Я бы, конечно, могла сказать, что она стала еще нетерпимее после того, как скончался ее супруг, но… — Стелла начала говорить и осеклась.

— Но?..

— Но она была такой всегда, сколько я помню, с тех самых пор как я приехала в Хайбери Хаус. Пойдем, отнесем пожитки Бобби наверх в мою комнату.

Диана

Дианы Саймондс, обдирая руки и обламывая ногти, вскарабкалась-таки вверх по ступеням из кухни, находившейся в цоколе, в коридор для слуг, расположенный на первом этаже. Она протиснулась в тайную дверцу в облицовочных панелях холла возле парадной лестницы и попала прямиком в свою умывальную комнату. Она держала подбородок высоко и гордо поднятым до тех пор, пока не закрыла дверь. Переходя методично по очереди от окна к окну, задернула розовые золотом вышитые шторы. И лишь после того, как комната погрузилась в полумрак, она позволила себе, наконец, проявить слабость и без сил рухнула на диван, спрятав лицо в ладонях.

Она ненавидела роль третейского судьи в перебранках между своими кухаркаихами и персоналом госпиталя для выздоравливающих, который практически отобрал у нее ее дом. Но с другой стороны, из всего того, что обещал ей Мюррей, и так очень немногое вписывалось в нынешнюю реальность.

Они только закончили заново оформлять интерьер Хайбери Хаус, когда фашистская Германия аннексировала Польшу и премьер-министр Великобритании Чемберлен объявил, что началась война. Менее чем месяц спустя, Мюррей приехал домой поездом из Лондона и сказал ей, что записался добровольцем в армию, что будет врачом. Она схватила в охапку сына Робина, крепко прижала к его себе и зарыдала, но Мюррей сумел убедить ее, что обязан пойти служить, обязан вдвойне — как доктор и как джентльмен. А потом он пообещал ей, что будет себя беречь.

«Какой толк от того, что я три года жил фактически на стройплощадке, если не для того, чтобы иметь возможность возвращаться домой и наслаждаться домом, который построил вместе с моей красавицей-женой?» — спросил он, рассмеялся и поцеловал ее. И от того, что до сих пор судьба, казалось, благоволила светлому гению и сильной воле Мюррея, она тоже поверила ему.

Как же она тогда была наивна.

Диана убрала растрепавшиеся волосы от лица и поднялась с дивана. Так же усердно отдернула шторы, остановившись только для того, чтобы посмотреть в зеркало — проверить, все ли в порядке у нее с лицом, и оправить свой кардиган — из тонкого кашемира сливового оттенка — который научилась ценить после того, как правительство ввело одежные купоны. Она научилась разному и многому после того ужасного дня, когда во внутренний дворик дома въехала машина и двое одетых в форму цвета хаки офицеров сообщили ей, что Мюррей был убит на марше, не доехав до полевого госпиталя.

Успокоившись, она решилась покинуть свое убежище, свою умывальную комнату, и направилась к парадной лестнице, которая соединяла два крыла дома. Дальше по коридору две медсестры, обе в белой униформе с эмблемой Красного креста на груди, стояли рядом, перешептывались и хихикали. Заприметив ее, обе торопливо скрылись прочь.

Она проигнорировала их. Когда правительство объявило, что реквизирует Хайбери Хаус, после похорон Мюррея прошло меньше месяца, а еще несколько недель спустя здесь уже был дислоцирован отряд Добровольной медицинской помощи VAD, который занял бóльшую часть господского дома и все флигели, семье оставили лишь несколько комнат в апартаментах западного крыла здания. Все то время Диана была в глубоком трауре, но начав постепенно выходить из периода горевания, однажды обнаружила, что в ее милом доме, с такой любовью обустроенном, теперь больничные палаты с аккуратными рядами коек, операционная зала и ординаторский кабинет для сестер и докторов.

Эта трансформация произошла без ее участия, поскольку комендантом вновь образованного Хайбери Хаус Хоспитал была назначена Синтия — сестра Мюррея, приехавшая из Лондона в поместье. Еще не оправившаяся от потрясения, вызванного гибелью мужа, Диана сочла проявлением доброты то, что Синтия взяла на себя эту ответственность. Однако вскоре она увидела, как дела обстоят на самом деле: для Синтии это был всего лишь способ пробраться обратно в дом, где они с братом оба выросли, но который отошел Мюррею после того, как их мать второй раз вышла замуж. Все же, если золовка Дианы и понадеялась, что та запрется в своих апартаментах, облачившись в черный траурный креп и погрузившись в глубокую печаль, а в госпиталь и вовсе не будет показываться, то она жестоко ошибалась.

Диана прошла по первому этажу восточного крыла, мимо гостиной, длинной галереи и ванной комнаты. Каждое из этих помещений была переоборудовано в палату и заставлена больничными койками, застеленным белым накрахмаленным постельным бельем

По началу старшая медицинская сестра Макферсон, руководившая в госпитале всем, что касалось медицины, пыталась сделать так, чтобы Диана держалась от палат подальше, — каждый раз, когда владелица особняка появлялась на пороге какой-либо палаты, раздавался ее резкий оклик: «Миссис Саймондс!»

В конце-концов, Диана решила, что с нее хватит. «Это все еще мой дом, и я буду ходить туда, куда мне заблагорассудится!» — заявила она, стоя посреди своей бальной залы, а с расставленных там коек на нее смотрели восемь раненых мужчин, и во взглядах у них было что-то похожее на уважение.

— А я не могу допустить, чтобы у меня по госпитальным палатам бродили посторонние, — парировала медсестра.

— Даже не вздумай, Диана. Это неприемлемо, — сказала Синтия, проявив в этом вопросе редкостное единодушие со старшей сестрой. — Этим мужчинам женское общество не на пользу.

— Но они окружены женщинами! — возмутилась Диана.

— Сиделками, — поправила ее медсестра.

— Вы — женщина, — парировала Диана. Потом указала на золовку. — Синтия, ты тоже женщина.

— Я — комендант госпиталя, — гордо ответила та, как будто эта должность делала ее бесполой.

— В моем собственном доме я буду ходить свободно! — заявила Диана твердо и не двигалась с места до тех пор, пока и старшая медсестра, и Синтия не сдались. Да пусть хоть весь мир погрязнет в войне, но в ее собственном доме никто не посмеет командовать ею, будто она пехотинец.

Сейчас, когда она зашла в Палату «B», сестра Уортон, старшая дежурная медсестра, подняла на нее взгляд, отвлекшись — вместе с младшей медсестрой-администратором она производила осмотр огнестрельного ранения рядового Би2тона, крепко спавшего в этот момент.

— Миссис Саймондс, — попривествовала ее сестра Уортон коротким кивком.

Диана замедлила шаг.

— Сестра Уортон, как сегодня ваши пациенты?

— Некоторым лучше, некоторым хуже. Он попросил меня поблагодарить вас еще раз за то, что вы помогли ему написать письмо его матушке. — Сестра Уортон кивком указала на рядового Би́тона.

Кисть правой руки этого юноши была раздроблена шрапнелью. Он еще не научился владеть левой рукой и не хотел тревожить свою мать, посылая ей письмо, написанное чужим почерком. Диана притащила в палату старую печатную машинку, которой когда-то пользовался Мюррей, и поставила ее на маленьком столике возле койки рядового Би2тона. В тот день после него еще двое раненых надиктовали ей свои письма.

— Надеюсь, что операция, которая ему предстоит, пройдет удачно, — искренне произнесла Диана. — А не знаете ли вы, где сейчас мисс Саймондс?

— Полагаю, вы найдете ее в ее офисе, — ответила сестра Уортон.

Диана не стала подчеркивать, что офис Синтии вернее было бы назвать бильардной, — это было одно из сражений, в котором она потерпела поражение. Вместо этого она просто поблагодарила сестру Уортон.

На пороге бильардной комнаты, прежде чем постучаться, Диана сделала глубокий вдох, изо всех сил пытаясь подавить чувство горечи, которое поднималось в ее душе от одной мысли о том, что она, будучи хозяйкой, вынуждена теперь просить разрешения войти.

«Да?» — прозвучал тонкий голосок с другого конца комнаты.

Диана повернула медную дверную ручку, сделала шаг внутрь — и взглядом уперлась в затылок Синтии. Глядя на светло-русые волосы этой женщины, побитые первой сединой, носившую скромные платья пастельных оттенков с высокими кружевными воротничками, можно было бы легко подумать, что по характеру она мягка и участлива. Но однако, проведя в обществе Синтии хотя бы пять минут, любой человек поменял бы свое мнение о ней и это заблуждение было бы развеяно. Синтия — не человек, а кремень! — считала, что каждое ее мнение является единственно верной догмой.

Синтия развернулась в кресле, старом кресле Мюррея, некогда стоявшем за его письменным столом. Ее лицо с тонкими, словно птичьими, чертами слегка дрогнуло, приняв досадливое раздраженное выражение, но она его сразу умело скрыла.

— Дорогая моя невестка, как хорошо, что вы зашли. Хотя у вас, наверняка, имеется масса неотложных дел?

— Ты знаешь, что дел по хозяйству у меня более чем достаточно — мне надо добиться того, чтобы этот дом вела та четверть слуг, которые у нас остались, — и это не считая трех (когда больше, когда меньше) пациентов, троих докторов, шестерых сиделок, шестерых сотрудников категории общего обслуживания, старшей медсестры, интенданта, ну и тебя по месту жительства.

— Ты мне напоминаешь об этом слишком часто, — со вздохом сказала Синтия. — И что же сегодня стряслось?

— Нам с тобой не пришлось бы каждый день общаться, если бы моя семья, как в прежние времена, жила бы в доме или хотя бы если б персонал госпиталя и пациенты проявляли хоть каплю заботы о доме, — ответила Диана и села на стул, не дожидаясь приглашения садиться.

— Если ты по поводу потопа в Зеленой спальне…

— Его уже устранили. К счастью, мистер Гиллиган смог перекрыть подачу воды к умывальнику максимально быстро, иначе вода хлынула бы на нижний этаж, — сказала она.

Губы Синтии сжались в тонкую ниточку, она принялась перекладывать бумаги на своем письменном столе.

— Ммм, да, это было неприятное стечение обстоятельств.

— Его можно было предотвратить, — упрямо проговорила Диана.

— Я поговорила с сиделками с третьего этажа, чтобы впредь они лучше контролировали поведение раненых и довели до их сведенья, что не положено перекидываться крикетными мячами в помещениях, но ты же должна понимать, что мужчины заскучали, это вполне объяснимо.

— Может, ты все-таки передашь это предупреждение и всем остальным в доме? Миссис Диббл обнаружила, что в синей спальне текстильные шелковые обои повреждены — кто-то чеканил резиновым мячом о стену, — она сказала.

Синтия засомневалась, затем нахмурилась, взяла карандаш и сделала пометку в своей записной книжечке, которую всегда держала при себе. — Я поговорю со старшей медсестрой.

Диана выдохнула с облегчением. — Спасибо.

— Это все? — спросила ее золовка таким тоном, которым взрослые обращаются к детям, хотя по возрасту была не на много старше.

— Это не все. Сегодня утром одна из твоих кашеваров разбила несколько яиц из припасов не госпиталя, а домохозяйства. Как тебе известно, на моем званом ужине сегодня будет викарий и еще несколько человек.

— Думаю, отец Бильсон поймет и простит, если его сладкий заварной крем будет приготовлен из яичного порошка.

— Я не могу подать отецу Бильсону крем из яичного порошка, — сказала Диана.

— Почему не можешь? Уверена, что не существует такого блюда, которое не попало бы к нему на стол — уж он-то все пробовал.

— Так не делается.

Cинтия раздраженно фыркнула, но снова взялась за карандаш.

— Я позабочусь о том, чтобы недостачу яиц возместили. Сколько надо?

— Два. — Когда Синтия подняла взгляд от бумаг на нее, Диана настойчиво пояснила: — Это лишь незначительный симптом реально большой проблемы.

— Что за проблема?

— С тех пор как в Хайбери разместился госпиталь, моей кухаркаихе уже не впервóй иметь дело с пропажей пайков, а бывает их еще и вскрывают. Но ведь руководство VAD мне однозначно обещало, что пайки семьи никто не тронет, что вы будете расходовать свои собственные пайки.

— Наши собственные пайки? Если ты еще не забыла, я не чужая в этой семье, — сказала Синтия.

чтобы она забыла? Какое уж тут забыть! Синтия то и дело напоминала об этом. Но после гибели Мюррея поместье со всем имуществом было завещано его вдове — ей, Диане, — а отнюдь не его сестре.

— Кашевары госпиталя не смеют даже притрагиваться к пайкам семьи, — Диана проговорила медленно. — Твоих племянников этим кормить. И тебя этим кормить, причем каждый вечер, несмотря на то, что ты только и мечтаешь, чтобы заполучить власть над сиделками, но ужинаешь-то ты не с ними, а с нами.

— Я поговорю с миссис Джордж, — в конце-концов проговорила Синтия.

— Спасибо, — ответила Диана.

Синтия опустила взгляд, полистала свою записную книжечку.

— Погоди не уходи, я хотела переговорить с тобой о детской. Робину действительно нужно ночевать там?

— А где же ему ночевать, как не в детской? — под госпиталь уже реквизировали игровую, четыре больничные койки там поставили.

Синтия подняла взгляд.

— Ну, я могу спасть с тобой в твоей комнате.

— Нет, — сказала Диана.

— Или ты бы могла отослать его в интернат, — предложила Синтия.

— Ему еще нет пяти лет.

— Я взяла на себя смелость написать мистеру Кину в Чарльстонскую приготовительную школу, он ответил, что, принимая во внимание исключительные обстоятельства, в которых мы вынуждены жить, он согласен принимать мальчиков с семи лет.

— Ему четыре года!

Синтия отмахнулась:

— Сделают насчет него соответствующее распоряжение да и все. В Чарльстоне Робина хорошо подготовят к Винчестерскому колледжу[35], ведь и его отец тоже там уч…

— В интернат Робина я отсылать не стану, — отрезала Диана.

— Диана, поступи благоразумно! — сказала ей золовка.

— Я благоразумно поступаю сейчас.

— Если это ты про особенности его питания…

— Про его астму, — поправила ее Диана, — Нет, я не про это.

— Он всегда был болезненным мальчиком.

— Больше он не болезненный, — не сдавалась Диана. — Он здоров и практически в безопасности, до тех пор, пока его ингалятор при нем.

— Но он такой худенький, — сказала Синтия.

— Зачем ты мне все это говоришь? Можешь не стесняться и обратиться по этому поводу прямиком в Министерство Продовольствия, ведь это оно издает рационную книжку моего сына.

— Робин из семейства Саймондс. Много лет подряд все мальчики Саймондсучись в Винчестерском колледже.

— Робин — мой сын, и мне решать, как будут обстоять с его обучением. Он останется дома, — сказала Диана.

— Считаешь, что поступить так действительно мудро? Все эти мужчины, которые то прибывают в госпиталь, то выписываются, многие из них могут вести себя просто-напросто грубо. А еще здесь так тесно — это целая проблема! Треть моего персонала спят в чердачных холодных комнатах, треть — в коттеджах, едва пригодных для проживания, а треть — вообще в деревне, откуда до особняка им еще добираться и добираться, идя пешком в гору по плохой дороге.

На прошлой неделе мне доставили приказ из Королевского армейского медицинского корпуса — к середине этого месяца мы должны ждать пополнение раненых. Хирург же требует, чтобы я выделила ему другое помещение под операционную, поскольку сейчас он оперирует в переделанной старой кладовой, а та слишком плохо освещена. Если бы Робина отослали, в нашем распоряжении оказалась бы дополнительно детская спальня.

— Нет! — огрызнулась Диана.

— Мы все должны принести в жертву…

— Не говори мне о жертвах, — Диана была в ярости. — Не смей!

Ее золовка сложила руки одна поверх другой. — Я так понимаю, ты до сих пор оплакиваешь гибель моего брата.

Диана резко вскочила со стула.

— Будь добра передать миссис Джордж, что она и ее кашевары должны убраться прочь с дороги Мисс Аддертон.

Диана была на полпути к двери, когда Синтия окликнула ее, — Думала, тебе следует знать, у нас в палате «C» лежит армейский отец — отец Делвин. Я подумала, что тебе, может быть, захочется встретиться с ним. Синтия замялась. — Возможно, ты могла бы поговорить с ним про Мюррея.

Между ними повисло долгое молчание. Диана стояла, сжав кулаки. В конце концов, она сказала:

— Синтия, мое требование держаться подальше от моих пайков распространяется также и на мою личную жизнь — не лезть в нее.

На этот раз Синтия промолчала, когда Диана захлопнула за собой дверь биллиардной комнаты.

Диана не могла успокоиться и вся еще кипела, пока шла в прихожую из кухни, — которая, к счастью, была слишком маленькая, чтобы ее можно было тоже реквизировать и сделать из нее помещение для выздоравливающих, — в прихожей она накинула на себя старую вощеную куртку Мюррея, одела его сильно поношенные кожаные лоферы. Волосы она высоко подняла и завязала, как в чалму, в старый шарф, который всегда вешала на крючок около двери. Положила в свою лекарственную сумку секаторы.

Рывком распахнув боковую дверь из кухни, ведшую в кухонный садик, она направилась к воротам, гравий хрустел у нее под ногами. В воздухе пахло дождем, но дождя не было. Именно в такое время она больше всего любила находиться в саду — чтобы надвигающаяся непогода подгоняла и поторапливала.

Выдающимся садоводом она не являлась никоим образом. Как, впрочем, не была им и ни одна из женщин в семье Мюррея. Его дед, Артур Мелькорт, привез женщину по имени Винсента Смит, чтобы та спроектировала его сад.

Но даже несколько десятилетий спустя, в любое время года, дух захватывало от того, какого эффекта получилось добиться. Диана решила, что постарается как можно бережнее заботиться о территории сада. Однако теперь, когда война шла уже четыре с половиной года, она стала более реально смотреть на вещи и призналась себе, что с нее было бы достаточно хоть как-то поддерживать там порядок.

Пока был жив Мюррей, шестерыми штатными садовниками руководил старший садовник по имени Джон Хиллкок. После того, как Британия вступила в войну, половину из этих молодых мужчин призвали сразу же, другая половина попали под мобилизацию по очереди — забирали то одного, то другого. Затем не стало и Мистера Хиллкока, когда-то работавшего под руководством своего отца над созданием сада Винсенты Смит, — он умер от сердечного приступа, пытаясь рассадить кровоточащие сердца дицентры.

Сейчас двое мужчин, уже слишком старых для того, чтобы воевать, раз в два дня приходили пешком из деревни в расположенное на холме поместье, и выполняли небольшие работы по саду; в помощь себе они брали двоих деревенских пареньков, чтобы те таскали тяжести, которые старикам были не по плечу. Сад зарос, стал выглядеть более запущенным, а увядшим цветам отчаянно требовалась обрезка. Без обрезки даже тис одичал — живые тисовые изгороди теперь выглядели не как плотные ровные зеленые стены, а как нечто лохматое.

Но Диана любила сад и таким, ведь он весь принадлежал лишь ей одной. Время от времени Мюррей проявлял интерес к косметическому ремонту в особняке, но прилегающие к дому садовые территории он оставлял на попечение жене, говоря, что для леди это хорошее хобби. Теперь, когда всего вокруг стало чересчур и слишком, она могла спрятаться в зеленых комнатах сада и представить, что ее дом — не переполнен чужими людьми, ее муж — не мертв, а ее жизнь — не утекает сквозь пальцы.

Тем вечером она занималась водным садиком. Ей нравилась его спокойная прохлада, даже зимой. До прихода весны ей надо было успеть вычистить пруд, но не сегодня, когда она так ждет гостей, — она займется этим в другой день, когда некому будет составить ей компанию. Война — не повод снижать планку: ведь если она измажется, работая в саду, несомненно, придется принять ванну прежде, чем гости съедутся, но ванну придется принимать холодную, ведь воды нагреть нечем.

Диана принялась обрезать клематис, цветущий поздно, под зиму — коротко, до основания срезала секатором лозы, оставляя лишь по две-три почки, выбирая только здоровые, и полностью вырезая старую поросль. Все обрезки прибирала в свою лекарственную сумку, чтобы потом отнести на самую окраину участка и там, за теплицами, заложить их в одну из больших компостных куч.

Минут черед десять с другой стороны стены, огораживающей сад, раздалось неровное шарканье. Диана разогнулась и в этот момент из-за круглой кирпичной стены вышел опиравшийся на костыли крупный мужчина в шинели.

— Вы миссис Саймондс, полагаю? — спросил он, тяжело дыша.

— А вы явно не кто иной, как отец Девлин, не так ли? — спросила она в ответ, засовывая свои секаторы в карман мужниной куртки.

Мужчина улыбнулся.

— Мисс Саймондс вам про меня сказала, не так ли?

— Нынче в Хайбери Хаус совсем мало секретов осталось, ничего не утаить, впрочем, вам это еще предстоит узнать. — Она жестом указала на скамью из тиковой древесины. — Не хотите ли присесть?

— Да, пожалуй, присяду, — сказал он.

Она наблюдала за тем, как он медленно, с облегчением сел и поставил свои костыли рядом.

— Не возражаете, если спрошу? И каково же передвигаться на э т о м? — кивком она указала на его костыли.

— О, похоже, я об эту штуку себе все бедро чуть не до кости избил. Чертовски неудобное приспособление.

Она слегка улыбнулась.

— Размозженные кости, кажется, фирменное блюдо этого дома. Как это вас так угораздило?

Но его, казалось, стало клонить в сон.

— Боюсь, у меня не найдется для Вас истории в духе дэринг-ду[36], похвастать мне нечем.

— У нас тут кругом предостаточно хвастунов.

— Да, немало. По-честному, я упал с танка, и хоть земля смягчила падение, бедро я все-таки сломал.

— Как неосмотрительно с вашей стороны, — сказала она.

— Я тоже так подумал. Так что же вам про меня сказала наша дорогая комендантша мисс Саймондс?

— Она предположила, что мне может понравиться беседа с вами, — честно ответила Диана.

— Ну, вот мы сейчас и беседуем, из чего следует, что вы не против этой идеи.

Она удивленно приподняла бровь.

— Ах да, я понял. Это был один из тех советов типа «поговори с Божьим человеком». вы думаете, вам действительно необходима беседа со старым армейским отецом?

— Нет, не думаю.

— Знаете ли, я выяснил, что некоторым людям, которым не нужны беседы, просто нужен друг.

Друг. Сколько же времени прошло с тех пор, когда у нее был друг. Она никогда не была популярной девушкой. Для этого она слишком была занята игрой на арфе да и к тому же слишком застенчива, чтобы подружиться даже с теми певцами и музыкантами, которым аккомпанировала. Но все изменила ее помолвка с Мюрреем. Он вихрем врывался в комнату и всех людей, находившихся там, срывал с места, вовлекая в свою орбиту. Первые светлые годы ее замужества прошли в сплошных вечеринках, она подружилась с женами всех его друзей.

Но сколько времени прошло с тех пор, как она последний раз общалась с Глэдис или Джессикой или Шарлоттой?

Не дождавшись ее ответа, отец откинулся на спинку скамьи, сложив руки на груди.

— Признаюсь, мне самому не помешала бы компания. Самое возмутительное не в том, что ты валяешься в госпитале для выздоравливающих, а в том, что выясняется, что тебя тут, оказывается, окружают одни лишь больные, причем больные всевозможнейшими заболеваниями!

— Я бы скорей подумала, что служба армейским отецом подготовила вас к этому зрелищу, — сказала она.

— О, что да, то да. Но время от времени неплохо бы возвращаться с того света и проводить хоть немного времени также, как говорится, и на земле живых.

Она мрачно посмотрела на него, затем пожала плечами. Если этот человек хочет сидеть на улице в полузаросшем саду и наблюдать, как она обрезает растения, что ж, это его полное право.

Она указала на клематис.

— Я собираюсь продолжить свою работу.

— Пожалуйста, продолжайте. Я и не думал вам мешать, — сказал он, запрокидывая голову назад и подставляя лицо под слабое тепло едва пригревавшего солнца.

Диана кивнула ему в ответ и снова принялась подрезать клематис, но, вновь привычно орудуя секаторами, вдруг обнаружила, что та ярость, что погнала ее прочь из дома в сад, — нет, не вся, но какая-то небольшая ее часть, — улеглась и успокоилась.

Эмма

Март 2021

— И это дерево тоже! — крикнула Эмма, взглянув вниз на Чарли. Она взобралась на лестницу, чтобы разглядеть поближе структуру дерева. Когда она сказала Сидни, что планирует осмотреть садовые деревья, та одобрила их «ползанье и лазанье». Много времени прошло с тех пор, как хоть кто-нибудь ухаживал за этими деревьями с любовью. Поэтому следовало вырубить часть деревьев: либо из-за того, что они сгнили, либо для того, чтобы сделать в разросшихся кронах световые карманы, и, таким образом, дать больше освещения и воздуха растениям нижнего яруса лесной подстилки.

— Понял! — закричал Чарли в ответ.

— Это которое уже? — спросила она, спускаясь.

Чарли на своем планшете открыл и перелистал заметки, которые они сделали этим утром.

— Седьмое, если считать ту ель возле коттеджа.

— Надеюсь, Уилкоксам нужны дрова на растопку, — пошутила она.

Громкий шорох в ветвях за их спинами заставил обоих обернуться, в тот же момент из проема в живой тисовой изгороди выскочили Бонни и Клайд.

Чарли тотчас опустился на колени, стал трепать Бонни за уши.

— Привет, ты такая красотка! — приговаривал он, и его «р-р-р» звучало с обволакивающим шотландским акцентом.

— Когда ты уже купишь себе собаку? — спросила Эмма.

— Могу спросить тебя о том же, — ответил он.

— Я слишком часто бываю в разъездах, чтобы позволить себе собаку. У тебя хотя бы есть твой канальный катер.

Чарли зашикал на нее, призывая замолчать, потому что через расчищенный проем в тисовой изгороди следом за своими собаками пролезла и сама Сидни.

— О, хорошо, вы оба здесь. Я разбирала старые вещи, ну и думаю, что нашла кое-что восхитительное! — торопливо проговорила она.

— Что это? — спросила Эмма.

Сидни лишь широко улыбнулась и скрылась же путем, что и появилась.

Это может быть что угодно. Так твердила себе Эмма все то время, пока вместе с Чарли шла следом за Сидни через весь сад обратно дом и поднималась по ступеням парадной лестницы, застеленной тряпками от строительной грязи, направляясь в уже отремонтированное крыло дома. Она всегда просила владельцев порыться в бумагах, в любых старых бумагах, имеющихся в доме, но чрезвычайно редко бывало так, чтобы кому-то посчастливилось отыскать что-либо новое и значимое.

— После того разговора с Вами, я была очень взволнована и воодушевлена, поэтому бедняжке Эндрю пришлось со мной вместе проводить каждый вечер на чердаке, разбирая коробки. Дедушка хоть и был старым брюзгой, но умение все раскладывать по полочкам было у него не отнять. Коробки были подписаны «Дом &Сад», — Сидни болтала без умолку, отпирая дверь в кабинет, в центре которого стоял огромный стол красного дерева, по обеим стенам высились книжные шкафы, а посреди кабинета — несколько контейнеров с открытыми крышками.

— Поначалу я расстраивалась. Казалось, что там только бумаги за 70-е годы — сплошь рецепты, как залатать крышу, да какие-то документы касаемо Ага-Хана[37]. Но затем я наткнулась на э т о, — Сидни указала на картонный тубус и старую, тоже картонную, папку-скоросшиватель. — Откройте же их, пожалуйста, окажите честь!

Эмма взяла тубус, открыла крышку, перевернула вверх донцем — оттуда выскользнул рулон бумаг. Сидни и Чарли освободили столешницу. Рулоны раскрутили и разложили на поверхности стола.

— Похоже на планы дома, — проговорила Эмма.

— Это не оригиналы. Думаю, это копии, выполненные в конце тридцатых годов, как раз перед самой войной. Посмотрите, вот тут, на этом этаже, архитектор перенес дверной проем, чтобы увеличить площадь ванной комнаты, — Синтия, указала на пометку голубыми чернилами.

Эмма пролистала страницы. На них был выполнены чертежи — сначала всего дома, потом каждого этажа, включая подвал, в котором располагались кухня, кладовая и, по старинной моде, рядом с ними буфетная.

Но когда она перевернула следующую страницу, у нее перехватило дыхание. На большом пожелтевшем от времени листе бумаги был карандашный набросок сада, а вверху листа была выполнена размашистая надпись «Хайбери Хаус»!

Ее глаза округлились от изумления:

— Это почерк Винсенты Смит.

— Вы уверены? — спросила Сидни с надеждой в голосе.

— Она уверена, — ответил Чарли, — сколько я ее знаю, она всегда была просто одержима этой женщиной.

— И еще раньше, до знакомства с тобой, — пробормотала Эмма, — Мне следовало бы надеть хлопковые перчатки. Но сейчас ничто не могло помешать ей изучать эти чертежи.

— Когда я в первый раз увидела их, я засомневалась, поскольку сад на этих планах расположен абсолютно не так, как сейчас, — сказала Сидни.

— Винсента в дальнейшем изменила этот план. Здесь начерчен формальный сад, — она указала на симметричные клумбы, расположенные в виде узлов. — Вот тут, возможно, была низкая рабатка со стелющимися растениями или, быть может, вдоль клумб шла изгородь.

— Ах, в этом может быть своя логика. Но взгляните на следующий лист, — сказала Сидни.

— Перебирая и разделяя друг от друга слежавшиеся от долгого пребывания в тубусе планы сада, Эмма обнаружила тонкий листочек почти прозрачной кальки. Она бережно подняла ее и наложила поверх планов-исходников. Рядом расположила два наброска дома, кухонный садик и фруктовый сад, а затем отступила в сторону от стола. — Вот так.

— Вот он, — проговорил Чарли, — Вот он сад.

— И все помечено, — сказала Сидни.

— Сад для чайных церемоний, сад для влюбленных, сад для детей, сад для свадеб… — читала Эмма.

— Ой, так вот почему в нем все белое? — удивленно Сидни.

— Глядите, следом за водным садом, оказывается, идет сад поэта, — сказал Чарли.

— В библиотеке есть сборник стихов моего пра-пра-прадеда Артура Мелькорта. Он был тем самым, кто заказал этот сад, — сказала Сидни.

— Может быть, Винсента таким образом пыталась подольститься к нему, чтобы он дал согласие на ее остальные дизайн-проекты? — с улыбкой на лице спросила Эмма.

— Зачем ей нужно было делать это? — спросила Сидни.

— Она опередила свое время. Здесь, в Англии, было очень мало дизайнеров, кто мог создать английский пейзажный сад в том его виде, который привычен нам сейчас. Поэтому Винсенту считали на половину художницей, а наполовину революционеркой, — объяснила она.

— А что представляет из себя поэзия Артура Мелькорта? — поинтересовался Чарли.

— Те стихи, которые я помню, довольно ужасные, —

Эмма осторожно подняла лист, чтобы открыть другой рисунок. — Похоже, он был сделан несколько позже других, уже по ходу проекта. вы можете видеть, что она добавила несколько тропинок в садике для детей.

— Они напоминают флаг Великобритании, — сказал Чарли.

— Своеобразный вежливый поклон в игровой форме детям Мелькортов, вероятно. О, а вот, похоже, здесь, в зимнем саду, что-то интересное, — она указала на нарисованный кружок. — Может, прудик, или, может, маленькая мощеная площадка.

— Должно быть, это был рабочий набросок. Видно, где она стерла часть карандашных линий, — сказал Чарли.

— Подожди-ка, — Эмма подняла листок, поднеся к свету. — Тут над словами «зимний сад» еще что-то написано. Буквы такие бледные, едва видны…

Чарли и Сидни из-за ее плеча склонились над столом, вглядываясь в указанное ею место на чертеже. В тот же момент Эмма сказала:

— Я думаю, тут написано «сад Цецилии».

— Нет, тут гораздо больше букв, — сказал Чарли, сдвигая на затылок бейсболку и потирая лоб.

— Целеста, — сказала Эмма, — «Сад Целесты».

— Кто такая была эта Целеста? И почему эта надпись выполнена другим почерком? — спросила Сидни.

Эмма перевела взгляд обратно на бледную неясную надпись.

— Я не знаю ни о какой Целесте. А вы правы. Ее имя вписал кто-то другой.

— Ее имя встречается еще где-нибудь? — спросила Сидни.

Тщательно и методично Эмма изучала чертежи, открывая все новые детали всех основных частей сада. На полях некоторых из этих детальных чертежей имелись даже диаграммы и планы посадок. Садик для детей — сейчас заросший полевыми цветами, проникшими туда самосевом, — когда-то вмещал в себя бальзамин, наперстянку, мак опийный и трансваальскую ромашку.

Внизу сбоку на детальном чертеже сада поэта был список из названий цветов и имен поэтов — кто из поэтов какой цветок воспел. Детальный чертеж зимнего сада был выполнен на таком маленьком листочке, словно его выдернули из записной книжки.

— На этом листе тоже нет никакой Целесты, — сказала Сидни. — У Винсенты была сестра?

— Только брат Адам, — сказала Эмма.

— Что насчет ее матери? — спросил Чарли?

Эмма закусила нижнюю губу в сильной задумчивости.

— Полагаю, ее мать звали Джули или Джульетта, как-то так.

Чарли достал свой телефон, открыл он-лайн быстрый поисковик, ввел запрос.

— Ее мать звали Джульетта. Ее среднее имя Каролина.

Эмма пристально смотрела на лист с еле видными карандашными пометками. — Кто такая Целеста?

— А рисунки-то в хорошем состоянии все еще, да ведь? — прервала ее размышления Сидни.

Эмма подняла глаза на нее.

— Знаете ли вы, какая это редкость — обнаружить подобную важнейшую коллекцию чертежей?

— Без понятия, — беспечно сказала Сидни. — Я технарь.

— Эти чертежи следует отдать в какой-либо архив или хотя бы хранить надлежащим образом. — посоветовала Эмма.

— Конечно, только если вы хотите, чтобы они были помещены в архив, можно оформить все так, что вы передаете их в дар или на временное хранение, — сказал Чарли.

— Но мы ведь хотим, чтобы сначала они побыли тут, верно? — Сидни взглянула сначала на Эмму, потом на ее коллегу. — Вы можете ими воспользоваться, чтобы убедиться, что реставрируете сады Хайбери Хаус в точности такими, каким они были когда-то.

Эмма кивнула, даром что надлежащим coхранением уникальных документов ей следовало бы заняться в первую очередь. Быть одной из нескольких человек на всем свете, кто знает о существовании новых чертежей Винсенты Смит, — это просто удивительно!

— Ну, может быть, мы можем оставить их у себя до тех пор, пока не наступит подходящий момент, а после вы поможете мне найти правильных людей, которые позаботятся о них, — сказала Сидни с лукавой улыбкой.

— Такой человек есть и я с ним знакома, его зовут профессор Уэйлэнд, он, наверняка, будет петь вам дифирамбы, если узнает, что у вас хранятся оригинальные чертежи Винсентсы Смит, а особенно — чертежи сада, о котором мы знаем так мало, — сказала Эмма.

— Тогда просто подождем, пока ваши друзья их не посмотрят, — сказала Сидни, склоняясь теперь над папкой-скоросшивателем.

Сердце Эммы заколотилось, когда она открыла папку. Но вместо ожидаемых документов, писаных почерком Винсенты, перед ней лежало какое-то письмо, косой, как бы рубящий, почерк на котором принадлежал совсем иной, более смелой, руке. Она перевернула письмо. На обороте стояла подпись «Адам Смит».

— Это от брата Винсенты. Когда она работала в Соединенном Королевстве, он был ее поверенным.

Чарли из-за плеча Эммы склонился над столом и начал читать вслух: «Глубокоуважаемая миссис Мелькорт, к данному письму в ваше распоряжение прилагаю купчую на тридцать шесть лип, каждая возрастом четыре года, предназначенные для высаживания вдоль липовой аллеи».

— Следующее письмо начинается так: «Глубокоуважаемая Миссис Мелькорт, к данному письму в ваше распоряжение прилагаю купчую на сбыт двенадцати пионов древовидных трех сортов».

Эмма подняла глаза на Чарли:

— В чайном садике есть пионы.

— Получается, и эти письма, на первый взгляд бесполезные, чем-то полезны? — спросила Сидни.

— Они потрясающи, — воскликнула Эмма. — Благодаря им мы можем максимально близко подобраться к тому, чтобы узнать, что именно Винсента высаживала, при чем в очень емкой форме — письма ведь не трактат.

В дверь кабинета постучали. Толкнув дверь, вошел Эндрю, он нес поднос с чаем.

— Привет. Почему у меня такое ощущение, что тут какая-то вечеринка, на которую меня не позвали?

— О, Эндрю, ты звезда этой вечеринки! Поставь, будь добр, поднос вон туда. — Сидни указала на сервант. Эмма была уже готова высказать все, что думала по поводу любых жидкостей поблизости чертежей и рецептов, когда Сидни предупреждающе сказала: — Пусть наш чай стоит подальше от этих документов.

Пока Эндрю уточнял, кто какой чай предпочитает, кому сколько молока добавлять, кому сколько сахара класть — и заваривал кипяток в чайнике, Сидни кратко рассказала ему, что уже удалось выяснить из старых документов. Когда они все удобно расселись, держа свои кружки с готовым чаем в руках, Эндрю сказал:

— Вам бы еще у Генри спросить, делала ли его бабушка какие-нибудь наброски сада.

— О, это отличная идея. Генри Джонс — это хозяин Фермы Хайбери Хаус. Бэт, его бабушка, в годы войны была лэнд герл на другой ферме, тут, по-соседству. А в шестидесятых она стала художницей, причем добившейся даже определенного признания — она писала маслом недурные пейзажи графства Уорвикшир.

— Я предполагаю увидеться с Генри на следующей неделе в пабе — мы будем участвовать в викторине. Мы были бы очень рады, если бы вы присоединились к нам. Тогда бы мы пошли туда все вместе, — предложила Сидни.

— О, нет, спасибо, — быстро сказала Эмма. — Если вы все еще хотите при реконструировании сада добиться исторической достоверности, я думаю, что мне может понадобиться выбросить большинство закупленных уже и высаженных мною растений. Они не подходят.

— Да, — твердо сказала Сидни. — Давайте вернем сад в его первоначальное состояние.

— Но это затормозит весь проект, — предупредила Эмма.

— Весь особняк и без того — одна сплошная гигантская проволочка, — сказала Сидни.

— Она верно говорит, — добавил Эндрю.

— Ну, тогда хорошо. Мне лучше приступить к работе. Хочу разобрать эти бумаги — сказала Эмма.

— Вам нужна помощь? — спросил Эндрю. — Не обещаю, что я буду понимать, что именно искать, но систематизировать я люблю и умею.

— Конечно, — сказала Эмма.

— Сидни, может быть, вы бы могли помочь мне прояснить пару вопросов касаемо доступа к собственности. Нам точно понадобится внести много компоста, чтобы улучшить почву, — сказал Чарли.

— Если ехать вверх по дороге от фермы к особняку, там есть ворота, ведущие на задний двор, сгрузить компост можно возле теплиц. Я покажу, — сказала Сидни.

— Великолепно, — сказал Чарли.

Когда Сидни и Чарли ушли, Эмма и Эндрю устроились, каждый занятый своим делом, сидели в тишине, проявив сострадание и дав друг другу передышку от разговоров. Вчитавшись в письма Адама Смита, Эмма перестала замечать все вокруг и, казалось, вообще забыла, что рядом с ней сидит Эндрю. Было так легко затеряться среди строк этих писем, так легко было погрузиться с головой в чертежи.

Она увлеченно читала уже третий лист списка растений, когда мужчина вежливо откашлялся. Она оторвала взгляд от документа.

— Вы нашли что-нибудь?

— Ничего, хотя, может, вас интересует, какая в кухонном садике в1976 году была установлена ирригационная система? — улыбнувшись, спросил он.

— Нисколько не интересно.

— Я так и подумал. Но позвольте мне задать вам вопрос: я надеюсь, что вы не чувствуете себя брошенной из-за того, что Синди не пригласила вас на викторину в паб?

— Брошенной? — переспросила Эмма.

— Не пригласив вас, она поступила невежливо. Но она действительно была бы рада, если бы вы пошли. Конечно, если вы хотите.

— Мне не хотелось бы показаться грубиянкой, — поспешила ответить Эмма.

Он рассмеялся.

— Уж поверьте мне, вы не были грубы. Просто знайте, что вам всегда будут очень рады.

На мгновение она представила, как это могло бы быть: прийти пешком в деревенский паб, увидеть улыбающиеся лица, знать, что тебя тут ждут. Это было так заманчиво: вот кто-то уже заказал коктейль для тебя, и ты больше не одинока, а вместе с кем-то… Но именно в этом таилась опасность. Эмма не общалась с клиентами вне рабочей обстановки, даже с теми, кто был ей симпатичен. Ведь, при ее-то кочевой жизни, это только затруднило бы расставание — работа над проектом все равно когда-нибудь закончится, а ты уже душой прикипела к этим людям, привыкла к этим местам.

После долгой паузы Эмма, наконец, проговорила:

— Благодарю, буду иметь в виду.

Винсента

Пятница, 8 марта, 1907 год

Хайбери Хаус

Дождь всю ночь; пасмурно

Этим утром, проконтролировав, как продвигается итоговая разметка линий посадки деревьев на будущей липовой аллее, я вывела лошадь из конюшен Мистера Мелькорта и верхом отправилась в Уилмкот. Все эти деревья привезли вчера, и я уже отписала Адаму, спрашивая, где это он так сумел за столь короткий срок найти тридцать шесть четырехлетних лип. Хотя знала, что он лишь опять начнет поддразнивать меня, напоминая, что обычные бумага да чернильная ручка в его умелых руках могут творить чудеса.

Сознаюсь, мои нынешние работадатели являют собой непростую задачу, как, впрочем, большинство им подобных. Но это не такая уж большая проблема — я вполне могу их терпеть. Я ужинаю с Мелькортами каждый вечер, порой оттуда сбегаю под предлогом разыгравшейся мигрени. Однако миссис Мелькорт все так же высокомерна. Не более чем два дня назад, она две перемены блюд — подавали сперва суп, потом рыбу — провела, расхваливая добродетели своего брата.

— По большей части он коллекционер, но порой он продает растения очень избранному кругу садоводов, таких как Мистер Джонсон, — говорила она мне, опуская серебряную ложку в бульон, и в свете канделябров перстни с бриллиантами сверкали у нее на пальцах. — вы знакомы с мистером Джонсоном?

— Не имела такого удовольствия, — отвечала я.

— Он состоятельный американец, только что приобрел дом неподалеку от Чиппинг-Кэмпден, впрочем, ходит слух, что средства ему на эту покупку одолжила мать. Представить не могу, как и где Мэттью с ним познакомился.

— А не думал ли мистер Годдард о том, чтобы делать бизнес на садоводстве? — спросила я.

Миссис Мелькорт резко посмотрела на нас.

— Мисс Смит, мой брат — джентльмен. Он не интересуется торговлей

Я заметила, что, говоря это, она не смотрела на своего супруга, который своим богатством был обязан проницательности своего отца, бывшего настолько дальновидным дельцом, что теперь даже у меня дома в Уимблдоне в ванной комнате имеется брусок мыла для очищения лица торговой марки «Melcourt».

Этим утром бóльшую часть моей прогулки верхом к дому мистера Годдарда я провела в раздумьях о том, насколько же целенаправленно мистер Мелькорт-младший и его супруга делали все возможное, чтобы, так сказать, отмыть свой капитал и перестать выглядеть в глазах общества скоробогачами.

Я была настолько поглощена этими мыслями, что чуть не прозевала указатель на повороте к Ферме Вистерия. Однако, заглянув в ворота, поняла, что ошибиться, туда ли я приехала, было невозможно: фасад двухэтажного коттеджного дома увивала огромная вистерия — зеленая, пышнолистая, вся в бутонах, готовых вот-вот распуститься.

— Мисс Смит!

На этот неожиданный оклик я развернулась в седле всем корпусом и тотчас увидела всего в сотне ярдов от меня незаметно подошедшего через проем в живой изгороди мистера Годдарда.

— Вход в питомник немного дальше, вниз по дороге. Не пройтись ли нам пешком?

Я позволила ему подержать под уздцы мою лошадь, так чтобы я могла спешиться. Затем, ведя лошадь в поводу, мы подошли к широким деыревянным воротам, за которыми был двор, по двум сторонам которого располагались теплицы, а дальше, в тихом зауглу, стоял амбар. И везде, куда ни глянь, были розы! Плети роз оплетали стену, отграничивавшую двор, их стебли были еще голы в преддверии весны. Розы были в терракотовых цветочных горшках, настолько больших, что в каждом поместилось бы по три растения одновременно. Розы росли в рабатке вдоль дорожки, уводившей в другую часть сада. Розы были высажены в теплицах — длинные ряды растений c аккуратно обрезанными и плотно обвязанными черенками.

— Добро пожаловать в мою лабораторию, — проговорил с улыбкой Мистер Годдард. — Досадно, что сейчас самое начало весны, ведь будь сейчас конец весны, вы смогли бы увидеть розы в цвету.

— А в июне один только двор, должно быть, являет собою эффектное зрелище.

— Так и есть, осмелюсь заметить. Все же, думаю, и зимой сад красив по-своему, — сказал он.

— Все голо и обнажено. Поэтому видна структура сада, — сказала она.

— Точно. Хотя это также означает, что мало какие недостатки сада удастся тогда утаить.

— Как вы пришли к тому, чтобы выращивать розы? — спросила я, когда мы вошли в одну из теплиц, и меня обдала волна приятного тепла.

Он замялся с ответом, потер шею, огляделся вокруг, посмотрел на столы, уставленные рядами разновозрастных растений.

— Юность мою, подобно многим, я растрачивал впустую. Мои мать с отцом всегда надеялись, что я сумею чего-нибудь достичь, но я, казалось, был определенно не намерен их оправдать их ожидания. В Кембрижде я не столько учился, сколько специально выводил из себя приставленных ко мне тьюторов. А однажды ночью меня застукали в достаточно неудобном состоянии, — ответил он.

— В насколько неудобном? — спросила она.

— Неудобном настолько, что я не уверен, что моя сестра одобрила бы, если бы я стал говорить про это с молодой леди.

Я приподняла бровь, выказывая удивление.

— Мистер Годдард, мой обряд конфирмации я прошла давным-давно — я старая дева тридцати пяти лет.

— Но вы вовсе не старая, то есть, вы отнюдь не выглядите…

Я прекратила мучения страдальца, улыбнувшись ему. — Благодарю вас, мой возраст вполне меня устраивает. Это, знаете ли, так освобождает. К примеру, сегодня я смогла одолжить лошадь у вашего зятя, проскакать верхом, миновав несколько деревень, для того, чтобы нанести визит джентльмену, чтобы обсудить розы. Ни одна робко краснеющая дебютантка не смогла бы проделать такое.

Он кивнул в знак согласия, затем остановился перед рядом цветочных горшков и стал на одной из роз обследовать то место, где стебель привоя был привит к подвою, прививку черенками выполнял он сам.

— Это Сувенир де ля Мальзизон. Вам этот сорт знаком?

Я отрицательно покачала головой.

— Это бурбонская роза, цветет белым, бутоны выбрасывает обильно, когда цветки распускаются, то укрывают куст словно шапкой, а запах… слаще любого парфюма!

— Но настолько ли запах этой розы сладок, чтобы приманить стайку из нескольких леди, желающих испить чаю на свежем воздухе? — спросила я.

— Пожалуй, — сказал он с улыбкой, затем перешел к другому столу, стоявшему позади нас. — О, быть может, вам понравится вот эта роза, цветет малиновым, подойдет для пущего драматического эффекта? Мадам Исаак Перер может стать как раз тем, что вам нужно.

Я подумала про садик для влюбленных, который как раз планировала разбить западнее от чайного садика. Мне хотелось, чтобы любой посетитель, шедший неспешным шагом вдоль бледно-пурпурного гелиотропа, светло-розовой эхинацеи и кремовых пионов, то есть растений, символизирующих женственность и душевное спокойствие, испытал шок, очутившись в следующем боскете, был шокирован почти непристойным цветом.

Густо-красные розы, темно-пурпурная сальвия и алые цветущие колосовидные соцветия персикарии. Банановые деревья, японские клены, георгины, тюльпаны — я хотела сделать так, чтобы у каждого вошедшего сюда дух захватило.

— Может, было бы проще начать с того, что нужно мне, — сказала я, вынимая из кармана юбки записную книжку. Она распахнулась на той странице, где я изобразила, как выглядит весь сад целиком с высоты птичьего полета.

— А тут что будет? — спросил он, поворачивая мою записную книжку к себе так, чтобы лучше рассмотреть. Краем мизинца он задел мою руку. Кровь прилила к моим щекам, я смущенно кашлянула.

— Для сада влюбленных мне нужны растения, чья окраска имитирует драгоценности, в чайный садик и садик для детей — максимально бледно-розовые, а для свадебного сада — чисто белые.

Он пальцем постучал по той странице, на которой я сделала надпись «Сад Поэта», и сказал:

— Умно, этакий оммаж[38] увлечению моего зятя. Думаю, вы обнаружите, что Артур всегда наиболее сговорчив, когда считает, что его собеседник в полной мере проникается всей важностью занимаемого им в этом мире места.

— Вы не поклонник мистера Мелькорта?

Мистер Годдард рассмеялся.

— Как раз наоборот, я считаю, что он составил прекрасную партию моей сестре. Хелен, вероятно, одна из самых упрямых и решительных женщин, которых я когда-либо встречал. У нее имеются собственные вполне определенные идеи на тот счет, каким следует быть этому миру, и она полагает это очень раздражающим, когда мы все не подчиняемся безоговорочно и полностью этим ее представлениям.

— Она, кажется, ожидает от всех в своем окружении великих свершений, — высказала я допущение.

— Признаюсь как на духу, иногда это становится утомительно. Я довольно-таки закоренелый холостяк, поэтому, когда меня в приказном порядке вызывают в Хайбери Хаус на эти бесконечно долгие ужины, я порой не могу удержаться от подначиваний. Осмелюсь сказать, вы и сама видели это: у моей сестрицы тихий вечерок не проведешь — у нее к столу никогда не подадут просто холодную мясную нарезку да бутыль вина — всегда помпезный ужин.

— О, да, — согласилась я. — Если сравнивать, то и я веду жизнь достаточно тихую. Когда я начала чаще бывать в рабочих разъездах, два года назад, то мой брат Адам переехал в Уимблдон. Мы частенько с удовольствием к вечеру устраиваем пикник — преспокойно доедаем то, что кухарка приготовил еще утром на ланч, и чувствуем при этом себя гораздо счастливее, несли чем когда приходится высиживать все пять перемен блюд за ужином.

— В Хайбери, как вы понимаете, никто никогда не пойдет на такие уступки ни в целях экономии, ни ради практичности. Мисс Смит, скажите, а вы когда-нибудь раньше скрещивали розы? — спросил он.

— Не… не могу сказать, что проделывала это с розами, — призналась я. Он столь неожиданной смены темы разговор аж заикаться начала. — Я скрещивала другие растения.

Мой отец повторил эксперимент Грегора Менделя с горошком, чтобы объяснить мне про рецессивные и доминантные признаки у растений.

— C розами работают примерно таким же способом. Цвет, запах, листва, схема цветения — все это черты, которые могут быть переданы дальше следующим поколениям. Идемте-ка, — сказал он, указывая на кабинку из стекла и дерева.

— Я собираю и высушиваю пыльцу различных роз, которые хочу использовать в качестве шпильки, — он отпер кабинет ключиком, свисавшим с его брелока для часов, открыл дверь и придержал ее так, чтобы я могла войти, — Не хотите ли выбрать какую-нибудь?

Я осмотрелась и обнаружила, что нас окружают дюжины роз с полностью обрезанными лепестками. Каждая из роз была насажена на кусочек картона, аккуратно подписанный карандашом.

— Сувенир де Мадам Огюст Шарль, Альфред де Дамаль, Шейльерс Уайт Мосс, Глуар де Муссо… — я выпрямилась, — Не знаю, какую выбрать!

— Что вам надо для вашего чайного садика? — спросил он.

Я закрыла глаза и нарисовала себе в воображении сад таким, как если бы прошло лет пять, нет, лучше даже десять лет. Клумбы густо засажены обильными, однако элегантными, цветами, склонившими свои нежные головки. Повевает легкий ветерок, шепчется листва лип, растущих всего в нескольких футах от цветочных рабаток.

— Думаю, мне нравятся розы сорта Альфред де Дамаль за их бледно-розовый цвет и сорт Глуар де Муссо за обилие цветов, — сказала я.

— Хороший выбор, — сказал он, беря картонку, промаркированную надписью Альфред де Дамаль. — Мы используем этот сорт, ведь шпилька обычно влияет на окраску цветка.

— Обычно? — переспросила я.

— Никогда нельзя быть абсолютно уверенным. Розы иногда непостояннее, чем скучающая любовница. — На его скулах выступили пятна румянца, алые, словно розы, — То есть Глуар настолько насыщенно-розовая, что, боюсь, вся деликатность Альфреда потеряется.

Он вывел меня из теплицы, и мы зашагали к следующей, картонку он забрал с собой. В то время как сооружение, из которого мы только что вышли, было все заставлено столами, эта теплица выглядела, словно в нее под стекло заманили саму весну! В терракотовых горшках весело цвели кусты роз. Ко многим из них шпагатом были привязаны таблички из плотной коричневой оберточной бумаги.

— А вот и мы, — объявил он, когда мы подошли к кустику без бумажки. Несколько бутонов только-только начали распускаться, раскрывая свои многочисленные ярко-розовые лепестки, — Глуар де Муссо.

— Она прекрасна, — сказала я.

— Она моя любимица. А теперь, не окажете ли честь? — Он запустил руку в свой карман, вынул оттуда художественную кисточку с острым кончиком и вручил ее мне. Показал, как удалить лепестки и тычинки, прежде чем смести пыльцу, а затем осторожно стряхнуть ее на пестик. Затем он вновь нырнул в свой карман, вытащил оттуда листок бумаги и кусок шпагата, чтобы сохранить целостность скрещивания. Мы проделали это еще пять раз с пятью различными бутонами, прежде чем он провозгласил, что наша работа окончена.

— Теперь будем ждать, — улыбнулся он.

Я протянула кисточку обратно ему.

— Единственная проблема в том, что у меня нет времени ждать так долго. Мистер Мелькорт уже спрашивает, будут ли цветочные бордюры по обе стороны большой лужайки готовы вовремя, то тесть к вечеринке, что состоится следующей весной.

— А увидеть, удался ли наш эксперимент, мы сможем гораздо позже, он требует намного больше времени, — объяснил он. — И хорошо, что эта роза не для бордюров.

— Не для них? — переспросила я.

— Если вы сможете обойтись, высадив в вашем чайном садике Альфред де Дамаль, я смогу снабдить вас нужным количеством этих розовых кустов. Вы можете прикинуть, что из роз вам понадобится для других садов.

— Для сада влюбленных отлично подойдет Мадам Исаак Перер, — сказала я.

— Тогда она у вас будет. А эта роза, — он указал на тот цветок, который мы только что опылили, — какой бы она ни получилась, будет вашей и делайте с ней, что пожелаете.

Я была тронута его вдумчивым поступком, меня охватило непривычное чувство:

— Никто и никогда еще не создавал для меня розу!

— Считайте это подарком, пусть она напомнит вам о времени, проведенном в Уорвикшире.

У меня перехватило горло, странное ощущение, я едва смогла сглотнуть этот комок в горле:

— Благодарю вас, — только и смогла выговорить я.

— Это было мне в радость, мисс Смит. А теперь не позволить ли нам себе войти в дом и поглядеть, что же моей экономке удалось найти для нас на кухне на перекус. Не могу пообещать, что это будет нечто большее, чем самое незамысловатое угощение.

— Звучит восхитительно.

Он галантно предложил мне руку:

— Если вы доверитесь мне, то за ланчем я расскажу вам о необычном джентльмене, которого встретил на днях. Некий мистер Лоренс Джонсон, намеревающийся превратить поля вокруг своего недавно приобретенного особняка в рай садовода.

— Его имя упоминала ваша сестра. Она сказала, что вы снабдили его несколькими сортами роз.

— Да, и я был достаточно удачлив — он открыл мне свои планы. Я подумал, что вы, возможно, сочтете его интересным, поскольку он тоже обдумывает, как бы ему украсить свои зеленые комнаты, — сказал он.

— Мне чрезвычайно хотелось бы встретиться с ним, — кивнула я.

— Тогда я это устрою, — улыбнулся он, открывая боковую дверь дома и придерживая ее, чтобы я могла пройти.

Суетливая экономка провела нас в маленькую столовую, обогреваемую подкатной жаровней. Я села напротив мистера Годдарда. На столике между нами стояли хлеб, сыр, мясная нарезка и соленые огурчики — и очень скоро увлеклись беседой.

Могу сказать честно, никогда у меня не было трапезы лучше этой.

Эмма

Находка планов сада, выполненных Винсентой, изменила проект Эммы полностью. Две недели она перебирала обнаруженные бумаги, изучала каждый листочек, который мог бы хоть как-то относиться к делу, фотографировала, делала заметки. Ей не давал покоя вопрос о Целесте, она вся извелась из-за этого, но тем не менее она продолжала работать над тем, чтобы переделать свой проект реконструкции сада, приведя его в соответствие с планами Винсенты. Затем пришла очередь самого сложного этапа: отменить уже сделанные заказы и разместить новые, найти в питомниках огромное количество нужных растений, при этом каким-то образом вписаться в бюджет и не сорвать сроки, поставленные Сидни и Эндрю.

Стресса Эмме только прибавилось, ведь каждый день ей приходилось руководить своей командой, контролируя, чтобы ими была выполнена вся первоочередная работа — чтобы везде в саду была убрана вся грязь от выполотых неверно посаженных растений и чтобы зеленые комнаты были подготовлены для нужных посадок. Каждый день она возвращалась к себе в Боу Коттэдж смертельно уставшая, но ей приходилось продолжать работать, нередко засиживаясь до глубокой ночи, поэтому она несколько раз даже засыпала прямо у ноутбука за обеденным столом.

В конце концов однажды ближе к вечеру, когда, казалось, ей удалось-таки загрузить всех работой и каждый был поглощен своим делом, Эмма отложила в сторону свои садовые перчатки и отправилась на небольшую прогулку — она решила разыскать владельца фермы, располагавшейся по соседству с Хайбери Хаус. Дорога, что спускалась с холма от поместья к этому фермерскому дому, утопала в такой грязи, что при каждом шаге даже прочные сапоги просто-напросто засасывало, а в глубоких колеях, накатанных тракторами, чуть ли не доверху стояла вода. Промозглый туман проникал через ворот вощеного жакета, сквозь кремового цвета рыбацкий свитер, даже в такой добротной одежде пробирало до костей.

Сидни говорила, что Генри Джонс происходил из старого фермерского рода, несколько поколений его предков работали на Ферме Хайьери Хаус. Когда-то давно она принадлежала первоначальным хозяевам, Мелькортам, а те в конце 1920-х годов продали эту часть своих владений Джонсам. Ферма пережила Вторую мировую войну, индустриализацию сельского хозяйства, прочие многочисленные изменения, но уцелела и осталась в семье вплоть до сегодняшних дней.

Эмма

Показался фермерский дом. Эмма пригладила каштановые волосы, проверяя, не выбились ли ненароком из гладкой прически непослушные пушистые пряди, затянула потуже ленту, собиравшую волосы в конский хвост. Она заметила, что под ногти забилась грязь, несмотря на то, что во время садовых работ она постоянно надевала перчатки. Что ж, Генри Джонсу придется лицом к лицу столкнуться с жестокой реальностью, когда работающая женщина, причем работающая целый день в грязи, работающая с землей, вполне может и запачкаться.

Небо уже началось наливаться чернильно-синей хмурью, поэтому ничего удивительно не было в том, что сельхозтехнику спрятали от непогоды, чтобы она не стояла без дела во дворе в сотне ярдов от дома. Никого там не увидев, Эмма направилась прямиком к зданию из красного кирпича — там, на окнах первого этажа, горели светильники.

На пути к дому, она услышала звуки музыки: хороший такой бит, а на заднем плане духовые инструменты. По мере того, как она подходила ближе, музыка все звучала все громче, поэтому, когда на ее стук в бледно-зеленую дверь, никто не отреагировал, Эмма ничуть не удивилась.

Но когда туман сгустился еще сильнее и зарядил дождь, она принялась колотить в двери кулаком. Музыка в момент сделалась тише. Эмма отступила на шаг. Дверь распахнулась и на крыльцо практически вывалился мужчина в спортивной футболке с мультяшными персонажами из «Драматик» Джеймса Брауна и в белых утепленных подштанниках из комплекта термобелья.

На голове у него был кавардак, темные волосы дыбом стояли в одну сторону, как если бы он целый день спал, не сняв шапку.

— Привет? — немного удивленно сказал мужчина.

— Здравствуйте, я ищу Генри Джонса, — ответила Эмма.

— Что ж, вы его нашли.

— Я Эмма Лоуэлл. Возможно, вам про меня говорили…

Мужчина просиял:

— Садовница! Да, мне про вас говорили. Ну, что вы хотели поглядеть те старые рисунки моей бабули.

— Верно.

— Блин, вы же тут торчите под этим чертовым дождем, а я даже не предложил вам войти… Проходите, — засуетился Генри, пропуская ее внутрь.

— Спасибо. — Заметив, что он в одних носках, она спросила: — Мне снять сапоги?

Он попытался пятерней пригладить свой вздыбленный веер волос, но стало только хуже.

— А вы не против? Вообще, мне-то без разницы, но вот Сью… она только-только начистила тут все, в офисе. Она меня прибьет, если я натаскаю грязи ч, ведь еще суток не прошло, как она убиралась.

— Сью? — спросила Эмма, стаскивая сапоги.

— Она счетовод на моей ферме. Порой беспорядок, который я устраиваю тут, ее достает окончательно и она устраивает генеральную уборку. Проходите.

Эмма проследовала следом за ним через короткий коридорчик и очутилась в офисе, где умещалось два письменных стола. Один стол был в таком идеальном порядке, словно костюм c иголочки, на другом же столе порядка не было и в помине.

Генри уселся за грязный письменный стол, отодвинул прочь стопку каталогов семян, потом вообще убрал их на стоявший рядом стул, отставил в сторону несколько немытых чашек с засохшей заваркой. На столе лежал лэптоп, наполовину погребенный под ворохом бумаг, среди них угадывалось нечто, похожее на отчеты по химанализу, какой-то старый, еще субботний выпуск «The Telegraph» и книжка в мягкой обложке, лежавшая корешком вверх.

— Подозреваю, вы легко догадаетесь, которую половину занимает Сью, — сказал он, перекрикивая радио, из которого орала какая-то классическая песня в стиле соул.

— Думаю, уже догадалась. Чарли руководит моей командой дизайнеров-садовников, он поладил бы со Сью.

— Хм, неужто такой же чистоплотный? — спросил Генри.

— Что-то типа того, хотя в моем случае все не настолько жестоко, как тут у вас.

Генри расмеялся.

— Меня никому не перещеголять — у меня тут всем бардакам бардак! А теперь расскажите-ка мне поподробнее о том, что именно вы надеетесь обнаружить среди рисунков моей нянюшки?

Она рассказала немного про свой проект реновации сада и о том, что именно рассчитывала отыскать в альбомах для зарисовок его бабки. — Порой рисунки могут заполнить пробелы между намерениями и реальностью.

— Но разве от фотографий не больше толку? — спросил он.

— Да, в идеале. Но речь-то про 1907 год! Тогда все еще большой редкостью было документировать разбивку сада досконально, только если это полагали действительно важным. А Винсента Смит стала знаменитой лишь годы спустя.

— Она писала книги, не так ли? — спросил он.

— Прошу прощения, — переспросила она, нагнувшись к собеседнику, чтобы лучше расслышать его вопрос, заглушенный внезапно раздавшейся из динамика чередой звуков рога.

Фермер схватил свой мобильник, лежавший на книжной полке, и убавил громкость звонка.

— Извините.

— Что за мелодия у вас на рингтоне? — поинтересовалась она.

— Джеки Уилсон, песня «The Who Who Song». До того, как принять во владение ферму от дедушки, отец ездил на своей машине в Сток-он-Трент танцевать на Northern soul в клуб Голден Торч. Соул, Motown, Stax. Он слушал это все, когда разбирал счета. А когда он умер, я, ну… типа продолжаю делать так же, типа в память о нем.

Теперь понятно, откуда у Генри эта футболка с Джеймсом Брауном.

Эмма

— Хочу спросить: а есть книги, написанные Винсентой Смит? Это имя звучит знакомо, — поинтересовался Генри.

— Верно. Она уехала в Штаты, вышла там замуж и жила там до самой смерти. Хайбери Хаус был ее последним садом в Англии.

— Мда, это было на несколько десятилетий позже: моя бабуля жила на ферме Темпл Флосс во время войны, тогда она доставляла провизию в господский дом. Свое увлечение живописью она тогда не принимала всерьез, и так было до 50-х годов, когда у нее родилась моя мама.

— Сидни сказала, что ваша бабушка была уважаемым художником, — сказала Эмма.

Он ухмыльнулся:

— Она была не настолько известным художником, чтобы я завязал с фермерством и стал бы кататься как сыр в масле, но она действительно некоторое недолгое время она продавала свои работы нескольким лондонским галереям. В начале девяностых она несколько раз брала меня с собой в гости к своим старым приятельницам. Одна из ее подруг все время была в разъездах, потому мы останавливались у нее на квартире в Мейда-Вейл.

— Я очень надеюсь, что некоторые ее зарисовки могли бы дать мне подсказки, — сказала она.

Он откинулся на спинку своего стула:

— Я с Тифф, моей сестрой, после бабулиной смерти прибирались в ее доме. Тифф себе на память взяла оттуда немногое — она живет в Лондоне, так что свободного места у нее кот наплакал. Короче, большинство вещей бабули достались мне. Уверен, у меня тут как минимум есть пара ее альбомов для зарисовок.

Эмма аж привстала со своего стула:

— Не могли бы вы, пожалуйста, достать альбомы? Мне очень неловко тратить ваше время, когда вы, кажется, так заняты, но…

Он расхохотался:

— Но именно это вы, кажется, как раз намереваетесь сделать. Не берите в голову. Я всегда рад помочь Сидни с Эндрю.

— Вы их давно знаете? — спросила Эмма.

— Где-то около года. На ярмарке я пару раз пересекался с дедом Сидни — неразговорчивый он был старик, но со мной здоровался.

Эмма нахмурилась:

— Мне казалось, вы знакомы дольше. Ведь Сидни упоминала викторину, которую устраивает в пабе.

— Вас уже успели завербовать зануды-трезвяки?

— Простите?

— О, это название нашей команды. Я участвую в викторинах почти каждую неделю, хотя, понятное дело, в вопросах, которые не затрагивают фермерское дело, классическую соул-музыку или военную историю Британии, пользы от меня почти ноль, — улыбнулся Генри.

— Тогда моими вопросами были бы садоводство, писатели, пишущие о садах и исторические сады, поэтому ваши знания разнообразнее моих, — она улыбнулась в ответ.

— чтобы начать работу над этим садом нам придется подкупить ведущего викторины. Даже если ответить на какие-то из вопросов вообще без шансов, можно смириться с этим, а потом взять да и выбить очко.

— О, на викторину я не ходок, — быстро проговорила она.

— Почему?

— Не мое это все.

Он склонил голову на бок, выдав свою заинтересованность:

— Вы не обязаны там напиваться, если это именно то, что вас напрягает. И вам не надо помогать разгадывать вопросы, на самом. Мы вам не оставим ни единого шансика сделать это, даже если захотите.

— По вечерам я обычно без сил, — ее оправдание прозвучало неубедительно, это было ни разу не убедительное оправдание.

— Я вас понимаю. Фермеру ведь тоже приходится вставать ни свет ни заря. Однако если вы передумаете, то вы знаете, где нас найти — сказал фермер.

Вообще-то она не знала, но так как до сих пор она видела лишь один паб на весь Хайбьери — паб назывался «Белый лев» — она могла сделать вполне обоснованное предположение. Но это предположение было не тем, которое она собиралась сделать изначально.

Тут зачирикал ее мобильник. Она глянула на заветившийся экранчик — всплыло текстовое сообщение от Чарли:

Роузвуд не верно укомплектовал наш заказ. Все придется отослать назад.

Она тихо содрогнулась. Еще хоть одна подобная задержка грозит выбить ее из графика так сильно, что зарежет весь льготный период, заложенный в контракте!

— Проблемы на работе? — спросил Генри.

Эмма засунула сотовый в задний карман:

— Ничего такого, что я не смогла бы разрулить.

— Этот бизнес принадлежит вам одной? — задал вопрос он.

— Ага, я открыла свое это дело, когда устала «работать на дядю», как говорится.

Он присвистнул:

— Вам удалось это провернуть в одиночку. Впечатляет.

— Спасибо, да, думаю, так и есть, — ответила она.

Он расцвел в улыбке:

— Это комплимент. Дадите мне свой номер? На выходных я поищу те альбомы с набросками, а когда разыщу их, отзвонюсь вам.

Он взял свой сотовый со столешницы и протянул ей. Эмма колебалась.

Она уже тысячу лет не давала свой номер телефона мужчинам, но они ведь не в баре сейчас сидели, ведь не чатились в приложении для знакомств — это касалось работы!

Она набрала свой номер в его телефон, и когда он забрал его, то сразу послал ей сообщение:

— Теперь вы всегда можете писать мне, если вам что-то понадобится, — сказал Генри.

— С фермы? — спросила она, и на ее обычно привычно сжатых губах появилась слабая улыбка.

— Тут не угадаешь, может, как-нибудь утром вы проснетесь и подумаете: о, как бы мне сгодился пресс-подборщик сена с фермы Генри.

— Буду иметь это в виду. Спасибо, — сказала она, дойдя уже до двери его офиса.

— Может, я как-нибудь случайно увижу вас в «Белом Льве». Новым соседям там принято подносить дармовой стаканчик.

— Вот как?

— Естественно.

Неожиданно она обнаружила, что раздумывает над его приглашением. Просто пропустить по стаканчику с приятным мужчиной, простым в общении — непривычная и привлекательная идея, которую она почти сразу же отогнала. Если завязать отношения с кем бы то ни было в Хайбери, то, когда ей неминуемо придется уезжать, будет только тяжелее.

— Может быть, когда-нибудль.

Выйдя на двор фермы под проливной дождь, Эмма подняла ворот, пытаясь поплотнее укутать шею. Но даже грязь, казалось, налипала ей на ботинки и шагать было труднее, чем когда-либо, ее не покидало странное ощущение, что на душе стало светлее.

Бэт

19 марта 1944 года

Моя дорогая Бэт,

когда я читаю твои письма, мне так хочется оказаться опять дома, на ферме. Рад, что тебе нравится твоя работа. Я ведь фермер до мозга костей, поэтому на сердце у меня становится теплее от мысли, что очень скоро ты совсем освоишься и будешь чувствовать себя в полях так же уверенно, как и остальные.

А мне вот-вот должны дать увольнительную на 48 часов, проведу ее я в компании Клифтона, Макинтайра и Бэйтса. Пока не знаю, когда мне дадут увольнительную достаточно длинную для того, чтобы успеть совершить путешествие обратно в Англию. Однако когда увольнительную мне все-таки дадут, мы с тобой сходим, куда только захочешь: чаепитие, ужин, танцы — все, что пожелаешь. Странно думать, что это будет наше первое свидание.

Со всей моей любовью,

Колин

— Теперича-то ты хоть уверена, что знаешь, куда ехать? — спросил Мистер Пенворти пока Бэт перепроверяла поводья и удилá лошади.

— Вниз по Фосс-Уэй, потом повернуть налево и по мосту через речку, потом две мили ехать на юг до Хайбери Роуд. Еще полмили проехать по этой дороге и по левую руку будет большой дом, — сказала Бэт.

— Не забудь, что парадные ворота сняли…

— …и сдали на переплавку, — Бэт с улыбкой предложение закончила.

Мистер Пенворти вóлоком подтащил к телеге второй деревянный ящик, который следовало доставить в Хайбери Хаус.

— Ты оставишь ее в покое уже когда-нибудь? Девочка не дура, — Миссис Пенворти еще чуток поворчала.

Бэт залезла на облучок, щелкнула поводьями, помахала рукой на прощанье.

Выехав на проселочную дорогу, она не смогла удержаться и начала улыбаться; холодный ветер трепал ее волосы. В свободное время она обычно ходила в кино с Рут и двумя другими девушками, которые работали на молочной ферме в Комбруке, поэтому редко оставалась в одиночестве. Но когда она проводила свои выходные так, как сейчас, то всегда чувствовала себя виноватой, если не поспевала вовремя отвечать на бесконечный поток писем от Колина — письма от него приходили регулярно каждые два-три дня. Но сейчас, правя поводьями, она отбросила все сомнения и просто безмятежно наслаждалась возможностью побыть в одиночестве.

Всю дорогу до Хайбери Хаус Бэт пребывала в хорошем настроении. Она проехала пролом в стене, где раньше были железные парадные ворота, и свернула к въезду для хозяйственных нужд — исполнила все в точности так, как ей советовал сделать Мистер Пенворти. Она спрыгнула с телеги, привязала лошадь и только потом открыла ворота двора, а затем стащила оба ящика на землю, поставив один на другой.

Она осторожно обогнула телегу и пошла к двери, ведущей в кухню. Было слышно, как там гремят сковородками и льется вода. чтобы постучаться в двери, ей надо было освободить руку, для чего пришлось прижать коробки животом к двери.

Почти в тот же миг дверь распахнулась — вышла женщина в переднике, ее каштановые волосы были высоко уложены и забраны в сетку. Она подозрительно взглянула на Бэт, с прищуром, затем перевела взгляд ниже, на коробки:

— Мистер Пенворти сегодня не приехал?

— Нет, сегодня у него не получилось, — ответила девушка.

Женщина посторонилась, пропуская ее:

— Тогда тебе лучше войти.

— Куда лучше поставить коробки? — спросила Бэт.

Женщина кивком указала на широкий рабочий стол, стоящий посреди комнаты:

— Туда. Я только чайник поставила. Погоди минутку.

Бэт замялась, но потом кивнула в знак согласия.

— Хорошо, сделаю тебе чашку чаю.

— О, вам вовсе ни к чему утруждать себя этим, — быстро проговорила девушка.

— Мне нужно проверить содержимое коробок и написать для тебя список на следующую неделю. Пока я это делаю, ты как раз и успеешь выпить чашечку. Заварка, конечно, ýтрешняя, спитáя, но зато хоть кипяточек, — женщина принялась снимать с полки керамические кружки с толстыми стенками, — Как тебя зовут?

— Бэт Педли, — ответила она.

— Я Стелла Аддертон. Ну каково тебе быть лэнд герл? — спросила мисс Аддертон, не поворачиваясь, бросая короткие фразы через плечо.

— Ой, мне очень нравится.

— Значит, это не слишком тяжкий труд? — поинтересовалась Мисс Аддертон.

— Когда привыкаешь, не так уж плохо, но нужно еще многому научиться, — ответила Бэт, рассеянно расчесывая пятна растрескавшейся кожи на руках.

Мисс Аддертон поставила перед девушкой кружку:

— Не думаю, что тебе нравится сухое молоко, так ведь? Не нравится, конечно же нет. Кому это может нравиться?!

Бэт наблюдала, как Мисс Аддертон запустила руки в ящик и принялась рыться в нем, затем вытащила одну из бутылок:

— Ах, вот ты где, моя милая.

— Мы что привезли вам молоко? — изумилась Бэт. Молоко предназначалось для пайков.

— Мистер Пенворти настолько давно занимается поставками провизии в Хайбери Хаус, что никогда не берет денег с миссис Саймондс за настоящее молоко. Не думаю, что это является нарушением правил военного нормирования, поскольку молоко с фермы присылали в господский дом в подарок с давних времен, задолго до того, как стали возить на рынок, — мисс Аддертон сделала паузу: — Я тебя не шокировала, ведь так?

Бэт засмеялась:

— Нет! Думается мне, те, кто мошенничает с пайками, знают способы похлеще.

— В этом-то вся и суть, — подмигнула мисс Аддертон, наливая по малюсенькой порции молока в каждую кружку: — Как тебя зовут, напомни?

— Бэт Педли.

Мисс Аддертон протянула ей кружку:

— Ты мне нравишься, Бэт Педли.

Эта простая фраза поразила Бэт: она вцепилась в кружку обеими руками и сидела, не поднимая головы, глядя в кружку, боясь, что если поднимет взгляд на мисс Аддертон, то расплачется. Она даже не могла вспомнить, когда в последний раз кто-либо так просто и искренне общался с ней.

— Зовите меня Бэт, пожалуйста, — через некоторое время смогла выговорить она.

— А ты называй меня Стеллой, — сказала мисс Аддертон, кивая в знак согласия, — Так получше будет, чем «кухарка».

— Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что вы выглядите гораздо моложе, чем положено кухаркау, — отважилась заметить Бэт.

Стелла вздохнула и начала распаковывать один из деревянных ящиков, вынимая оттуда луковки, которые при транспортировке были закопаны в песок.

— Я выросла в Хайбери, до войны я была самой старшей из всех кухонных служанок. Но когда началась война, одна за одной девушки были призваны в армию, и все разъехались отсюда.

Я тоже пошла на призывной пункт в Женские вспомогательные воздушные силы. Хотела стать «ваафом», думала, что было бы здорово полетать по миру.

— Что пошло не так? — спросила Бэт.

— На медосмотре меня признали не годной к строевой службе — астма. Кстати, у нашего маленького хозяина мастера Робина тоже астма. Так что мечте моей подрезали крылышки, — Стелла криво улыбнулась Бэт. — Но так или иначе это сработало, ведь теперь у меня живет мой племянник, Бобби.

— Вам нравится работать в Хайбери Хаус? — спросила Бэт.

— Мне нравится моя зарплата. Нравится, что время от времени могу себе позволить капельку молока в чай, а другие о таком и помыслить не могут. А по средам и субботам я надеваю форму отряда МПВО и чувствую, что на этой войне и я что-то делаю. Но мне нисколечко не нравится работать в Хайбери Хаус, вообще не нравится.

— Почему не уходите? — спросила Бэт.

Стелла улыбнулась:

— Когда-нибудь уйду.

— Звучит как если бы у вас был план.

— Я хожу на заочные курсы. Уже знаю скоропись и могу стенографировать под диктовку. Сейчас учусь машинописи. Но пишмашинки у меня нету, поэтому приходится тренироваться на нарисованной клавиатуре и представлять, что она настоящая.

— Вы хотите уехать в Лондон? — поинтересовалась Бэт.

— Вначале в Лондон, — сказала Стелла, — А потом рвану, куда душа пожелает. Я собираю почтовые открытки и фотографии всех тех мест, в которых однажды хотела бы побывать.

— Что у Вас в этом списке под номером один? — спросила Бэт очарованно.

— Таити. Есть там такой остров, Муреа называется. Мне бы очень хотелось туда поехать, — лицо Стэллы погрустнело. — Теперь, когда у меня Бобби, с этим все стало гораздо сложнее.

Кухаркаиха выглядела такой расстроенной, что Бэт поспешила сменить поскорее тему беседы.

— Как дела с миссис Саймондс? — задала она вопрос.

— Какие такие дела?

— Ну, миссис Пенворти отзывалась о ней весьма лестно.

Стелла фыркнула, оглянулась через плечо на дверь, потом понизила голос:

— Уж больно сильно она важничает. Когда правительство реквизировало дом, как раз после того, как погиб ее муж, и в особняк стал госпиталем, мадам изо всех сил старается вести себя так, как будто ничего не произошло. Она все еще устраивает приемы. Все еще переодевается к ужину, даже несмотря на то, что в таком виде идти ей некуда, кроме как в свою комнату для утреннего туалета, поскольку та пока принадлежит ей, ведь в бывшей обеденной зале расставлены теперь госпитальные койки.

Она проводит некоторое время, общаясь с солдатами, — и я считаю, она имеет на это полное право, — но чаще всего она пропадает в саду.

— Должно быть, сад красивый, — сказала Бэт.

Стелла передернула плечами:

— Только если тебе в принципе нравятся сады. Можешь посмотреть их на обратном пути, если хочешь.

— О… — начала было Бэт.

— Никто не узнает, если это то, о чем ты переживаешь. Этим утром миссис Саймондс уехала на север, в Лондон, чтобы уладить какие-то дела, связанные с бизнесом, а пациентам до тебя и дела никакого нету. Ты можешь проскользнуть из нашего кухонного сада-огорода через боковую калитку.

— Наверное, можно и так, но это только, если вы уверены, что так можно, — проговорила Бэт.

— Про миссис Саймондс я знаю только одно, — сказала Стелла. — Она любит своего сына. Мастер Робин милый, прехорошенький мальчик, хотя такая жалость, что он удался не в своего отца. Он был очень болезненный ребенок, но он вырастет, и когда-нибудь станет таким же крепким, как отец, — Стелла оперлась ладонями на столешницу. — Ну, кажись, все в порядке. Тебе надо будет передать нашу благодарность мистеру Пенворти за то, что прислали нам цветную капусту. Давно у нас кочанчиков на столе не бывало.

— Он просил, чтобы я сказала вам, что пошлет еще. Это ведь еще только первые кочаны мы убрали.

Стелла кивнула, затем низко нагнулась, ссутулившись, и принялась выводить какие-то каракули на клочке бумаги: — Это пойдет на следующую неделю.

Бэт потянулась, было, за этим листком, но Стелла неожиданно схватила ее руку и повернула тыльной стороной вверх так, что стало видно одну из трещин на коже, которая донимала Бэт вот уже несколько дней.

— Это, наверное, больно, — сказала Стелла.

— Вчера кожа почти перестала гореть. Сейчас мне лишь карандаш держать неудобно, — призналась Бэт.

— Письма пишешь? — спросила Стелла.

Пишу, да мало, следовало бы больше. Ей удалось написать только одно письмо в ответ на три письма Колина.

— А еще я немножко рисую, ну, делаю наброски, так, для развлечения, — рассказала Бэт.

— Негоже, чтобы в таком хорошем деле тебе мешали трещины на руках. Погоди чуток.

Бэт послушно сидела перед своей опустевшей кружкой до тех пор, пока Стелла не вернулась с каким-то маленьким сверточком в чистой тряпице: — Вот. С этого тебе получшеет.

— Что это? — спросила Бэт, отворачивая угол тряпицы, под которым оказался твердый шарк жирного воска.

— Пчелиный воск и оливковое масло, нагреть и остудить вместе. Будешь втирать в кожу рук, что в сухую, что во влажную, славно поможет, — объясняла Стелла.

— Спасибо, — искренне поблагодарила ее Бэт.

Стелла отмахнулась:

— Старая уловка, но про которую узнаешь только, когда начинаешь работать на кухне. Вот так пару деньков подержишь руки в горячей воде и завоешь! Коль приедешь на следующей неделе, мне скажи, подействовало ли.

— Наверняка поможет, — улыбнулась Бэт.

Она попрощалась с кухаркаихой и вышла через кухонную дверь. Девушка уже совсем было собралась забраться обратно на свою телегу и понукнуть лошадь, но тут взгляд ее упал на калитку, ведшую в кухонный садик. На миг засомневавшись, она затарила на задки телеги пустые деревянные ящики, которые забрала у Стеллы назад, и, все ж решившись, прошла через калитку в кухонный садик.

Кухонный садик соединялся с тисовой изгородью чудом уцелевшими железными воротцами, которые, должно быть, проглядели, когда собирали лом на переплавку. Бэт отворила их, поморщившись от того, с каким скрипом подались створки, огляделась по сторонам. Ни души. Она поспешно юркнула за колонну из тиса и очутилась в круглом саду, в середине которого была статуя какого-то бога с крыльями. И пусть сейчас этот сад был пуст и гол, но весной, она могла поклясться, он станет пышным и буйным.

Она отыскала дыру в разросшейся живой изгороди и через нее проникла в другой сад, потом в следующий. И до зуда в руках ей захотелось, чтобы у нее были с собой акварельные краски и хоть немного плотной бумаги или же огрызок карандаша — ей бы хватило, чтобы запечатлеть это место. Она отлично понимала, почему миссис Саймондс хотела проводить столько времени именно тут. В этих зеленых комнатах сада можно было отыскать что-то похожее на покой и умиротворение в нынешние неспокойные и тревожные времена.

Бэт свернула за угол кирпичной стены и уперлась в другие ворота. Но если предыдущие зеленые комнаты, которые она только что миновала, все еще дремали, еще не очнувшись от зимнего сна, то эта боскета была жива — она дерзко утопала в зелени и сверкала алым и серебристым.

Осмотревшись по сторонам, девушка толкнула ворота. Заперто. Она долго стояла там, вцепившись пальцами в прутья решетки, и так мечтала попасть внутрь. Желание увидеть вблизи это живое чудо, смело пробивавшееся к жизни так рано, в самые первые недели марта, было настолько велико, что казалось почти непристойным.

Она уже готова была уйти, когда что-то привлекло ее внимание — ее взгляд уловил что-то под кустом, чуть правее ворот. Она низко присела, просунула руку между прутьями, поводила ейи по траве и смогла, наконец, ухватить добычу — игрушечный поезд из никеля, со слегка облупившейся краской, но вполне прочный, хоть и местами поцарапанный. Наклонив голову, ей удалось рассмотреть и другие игрушки, припрятанные под тем же кустом. Улыбка тронула ее губы. Должно быть, тут играл сынок миссис Сайсмондз.

Ветер донес голоса откуда-то неподалеку. Услышав их, Бэт быстро вернула на место поезд и покинула сад тем же путем, что и пришла, тихонько затворив за собой калитку.

Стелла

Стелла почти бежала вниз по Черч Стрит, крепко придерживая свою зеленую фетровую шляпку, чтобы ее не сдуло ветром. В это время дня не предполагалось, что она выйдет на прогулку — она вообще не должна была находиться на улице. Ей следовало быть на кухне — в последний раз пытаться испечь ржаной хлеб, который подавали к чаю за ужином для обслуживающего персонала поместья, поэтому хоть заговорами заставить подняться квашню[39], а та упрямо не хотела этого делать. Миссис Диббл в своей манере, тихо и встревоженно, заявила, что привержена традициям ничуть не меньше, чем хозяйка, и потому наотрез отказалась позволять слугам садиться за свой ужин прежде, чем они обслужат хозяев, встав за их спинами, как положено. И это не взирая на то, что теперь Хайбери Хаус мог похвастать лишь небольшой горсткой слуг, которым было далеко до тех, кто работал тут до войны. Однако это непререкаемая традиция означала, что если Стелла не организует все так, чтобы чай был подан к господскому столу ровно в половину пятого, то к моменту начала приема, который устраивает вечером миссис Саймондс, все ее расчеты по времени будут безнадежно нарушены. И вот сейчас Стелла, которой пришлось оторваться от своих прямых обязанностей, почти наверняка опоздает.

Причиной этого был Бобби. За полчаса до этого, вниз по лестнице для слуг быстро спустился медицинский клерк, отвечавший в госпитале за подсчет оплаты за медицинские услуги, звонко простучав каблуками своих ботинок, и прокричал, что звонят из деревенской школы! И что в школе случилась драка.

Стелла взлетела вверх по ступеням парадной лестницы, ведшей к входным дверям школы. Она все никак не могла поверила в услышанное. Бобби подрался? Ее кроткий, бессловесный малыш-племянник, который и говорил-то лишь тогда, когда к нему обращались взрослые?

Войдя в школу, Стелла остановилась возле письменного стола, на котором стояла сосна в горшке. За столом восседал дряхлый старичок.

— Чем могу помочь? — спросил он.

— Вы не могли бы проводить меня в кабинет директора? — попросила Стелла.

Старичок поднялся и, шаркая, медленно потащился через весь холл:

— Так, значится, мамаша одного паренька еще будет.

Только этого ей не хватало! Сейчас эта мамочка другого ребенка начнет или бушевать, или переживать, или плакать, тратить зря ее драгоценное время, которого у нее и так не очень много, ведь ее ждет работа.

— Вот, пришли, — кивнул старичок.

Она поблагодарила его и вошла в дверь, на которой висела табличка «Директор школы мистер Эванс». Когда она очутилась в крохотной приемной, то сразу увидела Бобби — его правый глаз был залеплен пластырем. А это кто, весь в грязи? Неужели Робин Саймондс?

— Бобби, что случилось? — воскликнула она, оценивающе оглядев Робина. Видимых травм не было, лишь оторван ворот у рубашки, которая была покрыта грязными пятнами. Слава Богу!

Позади со скрипом отворилась дверь и чей-то голос произнес:

— Мисс Аддертон, не присоединитесь ли к нам?

Она нервно сглотнула, чувствуя себя так, словно это ее застукали за чем-то неподобающим.

— У тебя все нормально? — спросила она племянника.

Он кивнул, все так же потупив глаза:

— Да, тетушка Стелла.

— Хорошо. Сиди смирно, не шевелись! — она чуть помедлила, но затем чмокнула его в лобик.

Мальчик не сопротивлялся. Он вообще не двигался.

Она выпрямилась и, повернувшись к директору, обхватила себя руками.

— Мисс Аддертон, меня зовут мистер Эванс. Присядьте, пожалуйста, — попросил мужчина

Она еще крепче сжала ручку своей сумочки, когда увидела, что напротив директорского письменного стола сидела миссис Саймондс.

Хозяйка поместья повернулась и наблюдала, как ее кухаркаиха берет стул и усаживается рядом. Выражение ее глаз, спрятанных под полями серо-голубой шляпки, было невозможно прочесть.

Мистер Эванс положил руки на записную книжку в кожаном переплете и уставился на своих посетительниц:

— Миссис Саймондс, мисс Аддертон, как вы можете предположить, здесь, в средней школе Хайбери Грэммар, мы очень осторожны и всегда внимательно следим, чтобы не допускать никаких драк на школьном дворе.

— Разумеется, — прошептала Стелла. Миссис Саймондс молчала.

— Тут не место, чтобы буянить и играть. Мне известно, что мы приняли в школу и Робина, и Бобби раньше положенного возраста, но мы ожидали, что они станут вести себя так же, как старшие мальчики, — он сделал паузу. — Я уже побеседовал с обоими мальчиками индивидуально, но я хотел бы, чтобы они сами рассказали, что произошло. Они должны понять, что к любого поступка есть свои последсвия.

Последствия. Стелла знала, что это означало. Линейкой по рукам. Розгами по заду. Такие «последствия» были одной из причин, почему она сама была рада как можно раньше бросить школу.

Мистер Эванс встал со своего места, а минуту спустя вернулся с обоими мальчиками, его правая рука твердо лежала на плече одного, а левая — на плече другого. Они встали у стола, а сам директор снова сел на свое место.

— Рейнолдс, отчего вы не рассказали нам, что произошло? — спросил директор, подталкивая ученика к ответу.

Личико Бобби сморщилось: он обдумывал ответ.

И тут в разговор вклинился Робин, его тонкий голосок звучал воодушевленно:

— Мы спорили, кто быстрее бегает.

— Саймондс! — одернул его директор.

— Это правда, — тихо согласился Бобби. — Мы бегали наперегонки до конца школьного двора и обратно.

— Робин, ты бегал? — спросила Миссис Саймондс.

— Мам, я практиковался! Я уже очень хорошо бегаю и мне в этот раз не был нужен мой ингалятор, — заявил Робин.

— Робин и я всех обогнали, — заявил Бобби.

— А потом вообще остались только мы с Бобби остались, — перебил его Робин.

— Саймондс! — вновь предупредждающе проговорил мистер Эванс.

— Дайте ему сказать, — миссис Саймондс произнесла это тем спокойным, но твердым тоном, который был Стелле знаком слишком хорошо.

— Мы поспорили на шесть пенсов, что пробежим быстрее всех, — продолжал Робин.

Стелла прикусила губу. Она знала наверняка, что у Бобби нет шести пенсов, чтобы держать пари, и хотя рационную книжку Бобби Джоан положила в его чемоданчик, она не оставила ему ни цента, чтобы помочь своей сестре оплатить учебники для мальчика. Все эти взносы Стелла сделала из своих сбережений.

— Я почти победил, — гордо сказал Бобби.

— А потом я его сбил с ног, — закончил фразу Робин, как о чем-то само собой разумеющемся.

— Ты сбил его с ног? Зачем же ты сделал это, Робин? — спросила его мать.

Робин пожал плечами:

— Он побеждал.

— Так джентльмены не поступают, — поучала своего сына миссис Саймондс.

— Он мне ничего не сделал, я сам упал, — быстро заговорил Бобби.

— Нет, ты не сам упал, я тебе поставил подножку, а потом ты ударил меня кулаком, — просто сказал Робин, будто это все объясняло.

— Двум преподавателям пришлось их разнимать, — рассказал директор.

— Мне очень жаль, мистер Эванс. Обычно Бобби такой воспитанный мальчик! — с легкой грустью в голосе проговорила Стелла.

— И Робин тоже, — вставила миссис Саймондс.

— Боюсь, этих мальчиков необходимо наказать, — вынес свой вердикт мистер Эванс.

— Если вы думаете, что ответственность за исполнение этого наказания будет возложена на вас, то вы сильно ошибаетесь, мистер Эванс, — стальным голосом сказала Миссис Саймондс.

Мистер Эванс вздохнул:

— Миссис Саймондс, в такого рода делах снисхождение не приносит никакой пользы. Мальчики должны извлечь урок из…

— Я не потерплю, чтобы вы или кто бы то ни был наказывал моего сына, — миссис Саймондс мельком взглянула на Стеллу. — И учитывая это, я полагаю, надо действовать по-честному, поэтому Бобби тоже не будет наказан кем-то.

— Миссис Саймондс, оба мальчика…

— Понесут ответственность за свой проступок, заверяю вас. И на этом разговор окончен.

Мистер Эванс, брызжа слюной от гнева, начал быстро и бессвязно что-то говорить, наполовину успел подняться из-за своего стола, но к этому момент Миссис Саймондс уже крепко схватила своего сына за руку и потащила к выходу. Стелла поспешно попрощалась с директором и тоже, подхватив Бобби под локоть, поспешила прочь.

— У тебя в самом деле все в порядке? — шепотом спросила она у Бобби, помогая ему натянуть пальтишко и забирая его ранец у старика-вахтера.

— Да, — кивнул Бобби. Стелла за все время ни разу не слыхивала у племянника такой интонации с того самого момента, когда он приехал в Хайбери Хаус.

— Тебе нравится мастер Робин?

— Мы друзья. Он позволяет мне играть с его игрушками. А я помогаю ему бегать, и ему уже не приходится останавливаться, ведь он больше не задыхается. Няня об этом еще не знает, но мы собираемся показать ей.

Выйдя на улицу, Стелла поняла, что миссис Саймондс и Робин, ждали их. Хозяйский сын, сидя на корточках, внимательнейшим следил за каким-то жуком, ползущим по кирпичной стене здания школы.

У Стеллы снова словно комок в горле застрял.

Справедливости ждать не приходилось, она это знала, даже если зачинщиком драки был Робин, — ведь он был наследником поместья, а Бобби был лишь маленьким мальчиком, чья тетя была простой кухарка.

Она положила руку на плечо своему племяннику:

— Бобби, ты должен извиниться перед мастером Робином и миссис Саймондс.

— Мы друзья, — сказал Робин, — Я буду учить его бросать крикетный мяч.

— Это правда, тетя Стелла, — кивнул Бобби.

— Ну, в таком случае вам обоим будет только проще извиниться друг перед другом, не так ли? — спросила миссис Саймондс.

Мальчики промямлили поспешные и неискренние слова извинений. Они не чувствовали никакой вины за то, что натворили. Они были просто детьми.

Стелла уже почти была готова схватить Бобби за руку, попрощаться и зашагать вдвоем с племянником обратно, ведь путь к особняку предстоял довольно долгий. Но тут миссис Саймондс предложила:

— Робин, почему бы тебе с Бобби не побежать вперед? А мисс Аддертон и я ненадолго задержимся тут, нам надо поговорить.

Бобби тотчас выкрутил свою ручонку, освободившись от цепкой хватки Стеллы, и, засмеявшись, вместе с Робином они оба побежали по тротуару вниз под горку, как ни в чем не бывало. Ей ничего не оставалось, лишь махнуть на это рукой. Ни один мальчик, вверенный попечению какой-либо кухарки, не смел причинить единственному наследнику этого имения ни малейшего вреда. И хотя, наверное, следовало бы напомнить Бобби об этом ранее, но Стелла не сочла тогда необходимым завести с ним разговор. Пропасть между такими людьми, как Робин, и такими людьми, как Бобби, была настолько велика, что правила, как им вести себя друг с другом, казались само собой разумеющимися.

Мсиисс Саймондс вежливо кашлянула:

— Мисс Аддертон, — раздумчиво начала она. — Думаю, я должна извиниться перед вами, даже если мой сын, похоже, не считает нужным сделать это.

— С вас? Причитается извинение? Мне-то… — от потрясения Стелла начала даже заикаться.

— Понимаю, в какое сложное положение поставил вас Робин, поведя себя таким постыдным образом с Бобби, — миссис Саймондс повернула голову, неотрывно следя за мальчиками, которые бежали взапуски вниз по дороге. — Думаю, ему для наказания будет достаточным провести некоторое время за прополкой сорняков в саду. Каждый день после школьных занятий в течение двух недель, думаю, это вполне его вразумит. Робин прямо-таки ненавидит сорняки, к тому же, сейчас погода стоит довольно-таки дождливая.

— Не мог бы Бобби составить ему компанию? — спросила Стелла.

Легкая улыбка заиграла на губах миссис Саймондс:

— Уверена, что в Хайбери сорняков более, чем достаточно, и их с лихвой хватит, чтобы оба прочувствовали наказание.

Миссис Саймондс зашагала вдогонку мальчикам, оглянувшись на Стеллу так, как если бы ожидала, что та к ней присоединится. Стелла в недоумении нахмурилась: эта заносчивая, чопорная леди, требовавшая от нее таких абсурдных вещей, как, например, сырное суфле для сэра Такого-Сякого и его супруги, теперь хотела идти пешком рядом с ней.

Стелла настороженно последовала за хозяйкой поместья, которая замедлила шаг, приноравливаясь к походке Стеллы.

Несколько долгих минут они шли в молчании, затем Стелла осмелилась заговорить:

— Миссис Саймондс, если вы не возражаете, можно я спрошу? Вы против наказания розгами?

— Да, против. В школах, в домах, где бы то ни было. Знаю, что розги применяют часто, но я хочу, чтобы Робину никогда не довелось изведать, что это такое.

Почему? Захотелось закричать Стелле, — Почему такое отношение у Миссис Саймондс именно к розгам, ведь в отношении очень и очень многого она казалась приверженной традициям до мозга костей!

— Это было желанием моего покойного мужа Мюррея, — сказала Миссис Саймондс, словно прочитав мысли Стэллы, — Когда он учился в средней школе, его пороли с чрезвычайной жестокостью. У меня нет ни малейшего желания посылать Робина в подобную школу, как бы сильно не ратовала за это моя золовка.

— Понимаю, — проговорила Стелла осторожно.

— Привыкает ли Бобби к жизни в деревне? — поинтересовалась миссис Саймондс.

Стелла вздохнула:

— Он цепляется за меня. Думаю, он робок и пуглив.

— Когда рядом Робин, то Бобби не кажется робким и застенчивым.

Он просто еще не достаточно большой, чтобы у него появился здравый смысл, и он понял, что ему следовало бы быть робким и осторожным.

Она вглядывалась вдаль, туда, где дальше по дороге бежали двое мальчиков, лавируя зигзагами и раскинув руки, как будто это крылья самолетов,

— Да, не кажется.

— У вас астма, не так ли? Поэтому вас не призвали в армию? — поинтересовалась миссис Саймондс.

— Да, — честно сказала Стелла; она вся внутренне сжалась, приготовившись, что сейчас ее снова начнут за это осуждать.

— Раньше никогда не видела, чтобы Робин бегал, и чтобы при этом у него не появлялась сразу же одышка.

— Может, его легкие окрепли? — предположила Стелла.

Миссис издала хмыкнула вежливо, но уклончиво:

— Ваша сестра говорила, как долго она хотела бы, чтобы Бобби пробыл в Хайбери?

Можно подумать, это решение зависит от кого-то иного, кроме как от самой лишь миссис Саймондс.

— Нет, Джоан не любительница писать письма, если только ей не нужно чего. С февраля я получила от нее только два письма, — Стелла замялась, — я не виделась с сестрой с похорон ее мужа.

— И, тем не менее, вы взяли на попечение ее сына, — утвердительно сказала миссис Саймондс.

— Куда ж еще ему было деваться?

Но произнеся эти слова, Стелла поняла, что это лишь часть правды. Да, кроме нее у Бобби никого не было. И да, он был всего лишь ребенок. Но все было не так просто. Если бы она только могла, она уехала бы из Хайбери! Она бы уехала в Лондон, Нью-Йорк, Шанхай — без разницы, куда, лишь бы не оставаться в Хайбери, где ее все знали и откуда не было выхода.

Но что бы она стала делать, если бы все ж смогла добраться туда — в Лондон, Нью-Йорк, Шанхай — она понятия не имела.

— Эта проклятая война принесла столько горя! Мы должны делать все, что только в наших силах, чтобы защитить наших детей, — сказала миссис Саймондс.

Стелла посмотрела на свою собеседницу и заметила, что миссис Саймондс неотрывно глядит на своего сына, но взгляд у нее отсутствующий, словно она мыслями не тут, а где-то очень далеко.

— Мастер Робин так сильно похож на своего отца, — сказала Стелла.

— Да, похож.

— Мистер Саймондс был добрым человеком, — высказала она свое мнение.

— Да, был, — ответила вдова, поникнув головой. — В тот день, когда он погиб, в мире стало меньше еще на одного порядочного человека, а миру в наши дни так сильно нужны порядочные люди. Взять, к примеру, тот же госпиталь для выздоравливающих. Мюррей был бы рад, если бы его дом стал местом, где столько людей могут отдохнуть и восстановить силы. А не могу воспринимать это иначе, как вторжение в мой дом. Между прочим, я попросила Синтию поговорить с миссис Джордж и объяснить ей, что надо уважать ваши нужды.

Стелла от удивления даже отпрянула:

— Вы действительно сделали это?

Миссис Саймондс улыбнулась ей хоть слабой, но озорной улыбкой:

— Есть такие битвы, где никак нельзя допускать поражений. Накануне я проверила, как обстоят дела с пайками, и теперь рада сообщить, что ситуация, сложившаяся на кухне — одна из выигранных мною битв.

Стелла была поражена этим великодушным жестом миссис Саймондс.

— Мэм, если бы я осмелилась, я подумала бы, что мистер Саймондс хотел бы, чтобы вы были счастливы.

Но тут что-то изменилось, казалось, в самом воздухе, и Стелла заметила, как напряглась и выпрямилась спина Миссис Саймондс.

— Мисс Аддертон, не позволяйте себе лишнего, — огрызнулась миссис Саймондс. Тут же незримые стены, отделявшие женщин друг от друга, опять вернулись на свое место, границы стали четкими: вот работадательница, вот кухарка.

— Я прошу прощения! Я… всего лишь хотела… я… — ога пыталась подобрать правильные слова.

— Ожидаю, что ужин будет подан половину восьмого, как обычно, — прервала Стеллу миссис Саймондс и прошла мимо нее, оставив ту стоять в полном одиночестве. Деревянная мостовая закончилась, уступив место проселочной дороге, что вела к Хайбери Хаус.

Весна

Эмма

Апрель 2021

В связи с необходимостью сокращения штатов Фонда, мы приняли решение отложить конкурс на замещение вакантной должности руководителя отдела консервации на неопределенный срок. Это ни коим образом не является отражением отношения комитета по подбору кадров к Вам как к кандидату. Примите мои личные искренние извинения.

Эмма в последний раз отсканировала письмо от исполнительного директора Королевского общества ботанического наследия, пришедшее по электронной почте, а после заблокировала этот телефонный номер. Почти три месяца от них не было ни слова, поэтому она ничуть не удивилась бы тому, что вакансия уже успешно закрыта, но она все еще чувствовала себя уязвленной тем, что они заставили ее ждать так долго, чтобы просто поставить перед свершившимся фактом. Она знала, что является достойным кандидатом!

Чем больше она думала об этом, тем яснее видела потенциал — все то добро, которое она могла бы принести, имея в своем распоряжении выделенный бюджет и полагаясь на авторитет Королевского общества ботанического наследия. Этим утром она уже успела зайти в мессенджер и проверить бизнес-аккаунт своей компании Turning Back Thyme, но то, что она там обнаружила, отнюдь не помогло ее успокоиться. Она осознала: если произойдут еще хоть какие-то задержки касаемо проекта в Хайбери Хаус, то к концу года в запасе у нее будет заметно меньше денег, чем ей хотелось бы.

И это еще не принимая в расчет неумолимо приближавшуюся авансовую выплату налогов — ее бухгалтер скоро примется гоняться за ней словно гончий пес, непрестанно напоминая об этом.

— Тебе не нужна работа по найму. У тебя есть собственная компания, — пробормотала Эмма себе под нос, заталкивая мобильник в холщовую сумку, валявшуюся на переднем пассажирском сидении пикапа, который Чарли тюнинговал в американском стиле, и заглушила двигатель. Умолкли «Марта и Ванделлаз», певшие из своей студии звукозаписи Midverse в Калифорнии про то, что любовь подобна жаре, и в салоне машины стало тихо-тихо.

Что ж, она продолжит делать то же, что и раньше: возглавлять, идти вперед, не оборачиваться.

Эмма толчком распахнула дверь пикапа; и к тому моменту, как добежала до парадной двери в Хайбери Хаус под холодным проливным апрельским дождем, хлеставшим в лицо, смогла взять себя в руки. Те тридцать клематисов, которые ей были позарез нужны для рабатки и чайного садика, благополучно переждут ливень в кузове, но вот если насквозь промокнет клапан сумки — тут можно будет рехнуться!

Словно по волшебству дверь дома распахнулась и Эмма практически влетела внутрь, — промчавшись мимо Сидни, которая, как и Бонни с Клайдом, была абсолютно сухая. На черно-бело-серой плитке прихожей поскользнулась, затормозила, остановилась: свисавшие отовсюду полотнища, которые захламляли это помещение в ее первый приезд сюда, исчезли, хотя в воздухе все еще витал слабый запах недавно нанесенной краски. Хайбери хорошеет, впрочем, она тоже делает успехи.

— Я увидела, что вы подъехали, — улыбнулась Сидни.

— Благодарю, — кивнула Эмма, держа свою сумку в одной руке, другой она пыталась отжать мокрые волосы. Собаки танцевали вокруг нее, как всегда, чрезвычайно взволнованные.

— Бонни, Клайд, лежать! А где Чарли? — спросила Сидни, всматриваясь в припаркованный грузовичок.

— Он латает свою узкую лодку. Крыша дала течь, — объяснила Эмма.

— Он живет в этом плавучем доме-лодке? — спросила Сидни, нахмурившись.

— Он ночует там, когда у него есть работа близ Гранд-Юнион-Канал, иначе он жил бы в съемном коттедже, так же как сделала я.

— Ему это нравится? — спросила Сидни.

— Когда погода хорошая.

— Это же Англия…

— Хорошая погода бывает недолго. Уж я-то знаю. Свою узкую лодку он купил в середине лета, и тогда он не мог говорить ни о чем другом, кроме того, как он будет плавать на этом моторном узком катере по каналам чудными солнечными деньками. — Весельчак и добряк Чарли был гением логистики и мастером по разруливанию проблем, но абсолютным нулем в долгосрочном планировании.

— Давайте я вам дам полотенце, — предложила Сидни.

Эмма была не против того, чтобы ее работадательница отвела ее в подвал. Ей часто легче было согласиться с Сидни, чем пытаться убедить эту женщину в том, что ее помощь либо не требуется, либо от нее помощь принимать не хочется. Однако неожиданно для себя самой, Эмма очень быстро привыкла соглашаться с прихотями Сидни. Также на это повлиял и тот факт, что ее работодательница, казалось, наслаждалась тем, что делала жизни других людей чуть-чуть проще и немного ярче. Поэтому Эмма сейчас и решила, что большая толика гостеприимства ничем не повредит.

— Вы бывали тут, внизу, раньше? — бросила Сидни через плечо.

— Нет, еще не доводилось.

— Когда-то тут жила прислуга, — обе женщины как раз спустились с лестницы, остановившись на ее нижней площадке, и Сидни указала налево, — Там кухня. Винным подвалом мы пользуемся до сих пор. Но вот в старой буфетной кто-то когда-то за прошедшие полвека умудрился установить стиральную и сушильную машинки.

Следом за Сидни Эмма проследовала в просторное подсобное помещение, где и располагались эти стиралка с сушилкой, там в стену был встроен валлийский комод и несколько шкафчиков, которые были явно из одного мебельного гарнитура.

Сидни без промедления открыла один из шкафчиков и вынула оттуда аккуратно сложенное полотенце цвета слоновой кости.

— Спасибо, — сказала Эмма.

— Я как раз собиралась ставить чай, если хотите, присоединяйтесь ко мне.

Учитывая то, что лил дождь, Эмма не горела желанием выходить из дома наружу, в сад, поэтому ответила:

— Конечно.

— Чудесно! — Сидни прямо вся засветилась от радости, такой искренней, что Эмма почувствовала себя виноватой в том, что редко принимала ее приглашения на чай, надо было делать это почаще.

Пока она шла по коридору, она успела отжать воду из своих волос и забрать их в длинный хвост уже на подходе к кухне. Однако переступив порог, резко остановилась.

— Ух ты!

Это, должно быть, была самая красивая кухня из всех, что ей доводилось видеть. В центре — громадный кухонный остров из гранита и дерева, покрашенного так, чтобы имитировать серый камень, со встроенной газовой варочной поверхностью посредине.

Почти вся дальняя стена была выложена темно-зеленой агатовой плиткой, перед этим кухонным фартуком была установлена обычная духовка. Еще там были широкие разделочные столы, глубокая белфастская раковина, в которую могли бы поместиться напару Бонни с Клайдом, а также шкафы, выполненные в оттенке чуть белее темном, чем центральный остров.

Эмма понимала, что кухня находилась фактически под землей, естественный свет проникал сюда лишь сквозь несколько крохотных окошек под самым потолком, но каким-то образом создавалось ощущение, что в этом помещении полно воздуха. В довершение ко всему этому, в бело-голубой кувшин с небрежной элегантностью был поставлен букет незабудок.

— Это потрясающе, — выговорила она.

Сидни зарделась:

— Спасибо. Готовка — моя страсть, и когда мы въехали, мне хотелось убедиться, что кухня у нас практичная.

— Она выглядит более, чем практично. Здесь хочется готовить! И это мне, кто в принципе разготавливать не любит.

Сидни засмеялась:

— Эндрю сказал то же самое, когда увидал планы архитектора. Я заварю чай. Присаживайтесь.

Эмма обошла кухонный остров и там и села на один из черных барных стульев, полузаставленных под выступ столешницы. Эмма наблюдала, как Сидни наливала воду в чайник и опорожняла его, прежде чем положить внутрь чайные пакетики, а потом ополаскивала водой две чайные кружки, прежде чем направиться за молоком к холодильнику.

Почти одновременно с тем, как закипела вода, Сидни поставила перед гостьей блюдце с тоненьким кусочком торта c посыпокой из лимонной цедры:

— Угощайтесь, если хотите. Над этим-то я как раз и колдовала.

— Это ваш рецепт? — спросила Эмма.

— Торт с посыпкой из лимонной цедры с фисташками и маком, — гордо ответила Сидни, заливая чайник кипятком, — Не думаю, что он у меня пока получается именно такой как надо, но подать его вам к столу мне уже не стыдно.

— Меня уже тыщу лет никто не угощал домашней выпечкой. Спасибо, — сказала Эмма.

— Как продвигаются дела? На этой неделе я, к сожалению, не могла часто присутствовать, знаю.

Эмма напряглась, выпрямилась. Подобные разговоры происходили обычно в саду, где она могла показать Сидни и Эндрю все то, что ее команда успела выполнить.

— Мы хотели начать засаживать рабатку два дня назад, но шли такие дожди, что почка превратилась в болото, — начала Эмма.

— Саду хорошо, садовнику плохо, — улыбнулась Сидни.

— Типа того. Чарли и Зак некоторое время заплетали лимонные деревца. Пройдет несколько лет, прежде чем они примут свой идеальный вид, такой как было задумано, но жесткая обрезка даст свой результат. Джесса и Висал работали над беседкой-газебо.

— То есть работали в помещении? — уточнила Сидни, наливая чай в кружку, которую поставила перед Эммой и слегка пододвигая к ней молочник.

— Спасибо. Да, так и есть. Они будут делать все, что только могут, покуда не наступит время перенести результаты их трудов наружу и там собрать.

— А что насчет зимнего сада? — спросила Сидни.

Это был тот самый вопрос, который Эмма задавала себе непрестанно, он закрался в ее подсознание, буквально изводил ее с того самого момента, как она впервые увидела этот сад. Что же было за той непроницаемой кирпичной стеной? Что было там спрятано?

— Мы обрезали плетистые розы там, где они разрослись в другую часть этого сада. А все остальное, кроме них… — Эмма передернула плечами, — Мы дождемся, пока оно отомрет, и тогда увидим, станет ли легче проникнуть, спустившись вниз, в сад, не повредив ничего ценного.

— Вы имеете в виду растения или людей? — спросила Сидни.

Эмма вовсе не была любительницей пить чай с очень сладкими десертами, поэтому попробовала лишь кусочек лимонного торта, не большой и не маленький, а просто достаточный, чтобы быть вежливой. Для нее вкус выпечки оказался слишком насыщенным. Она резко глянула на свою работадательницу:

— Это гораздо, гораздо вкуснее, чем я ожидала.

Сидни засмеялась:

— О, благодарю!

— Простите, я имела в виду…

— Я же шучу, — быстро успокоила Эмму Сидни, отправляя в рот очередной кусок торта: — Людей, которые мне симпатичны, я немного дразню.

— Вчера я собиралась послать вам сообщение — я обнаружила еще несколько фотографий сада, — продолжила Сидни.

— Каких они годов? — спросила Эмма, мгновенно сконцентрировав рассеявшееся внимание.

— Ну, они были спрятаны в старую гостевую книгу, и все они подписаны для неких Клаудии и Джона Саймондсов. Я проверила семейную Библию. Артур Мелькорт умер в 1921 году. Дом перешел старшей из его дочерей, Клаудии, поскольку его сын был убит на Первой мировой войне. Когда она вступала в наследство, она была замужем за Джоном Саймондсом, но потом развелась в 1923-м.

— У вас есть семейная Библия? — переспросила Эмма, наблюдая, как Сидни пересекает кухню и подходит к маленькому столику.

— Да, в библиотеке, на специальной подставке. Ее не трогали много лет. Она же весит тонну. Но вся история нашей семьи записана на ее первых страницах. Сидни взяла со столика и высоко подняла какой-то зажелтелый конверт: — Вот то, что нам нужно!

Эмма взяла конверт и вытащила из него пачку фотоснимков. На большинстве фотографий были изображены группы людей, позировавших в разных частях сада.

— Это похоже на теневой цветник, не так ли? — спросила Сидни, указывая, чрез плечо Эммы, на фотокарточку, лежавшую в самом верху пачки.

— Это он. Я была права, предполагая, что Винсента для этого полутенистого миксбордера использовала астильбу, ее раньше называли «ложной козлиной бородкой». В теневых садах, созданных ею в более поздний период, это стало своего рода автографом. Но ни в приходных ордерах, ни в ее изначальных планах астильб я не видела. Возможно, она использовала повторно уже имевшиеся растения из садово-парковых угодий Хайбери.

— Аккуратнее, — сказала Сидни.

Эмма перетасовала это фото под самый низ пачки и принялась разглядывать лежавший следующим снимок — несколько женщин пили чай в газебо.

— Мне надо показать это Джессе и Вишалу. Они будут счастливы узнать, что их дизайн беседки очень близок к оригинальному. — Она поднесла фото поближе к лицу: — А столбики газебо, похоже, обвивают розы. Чарли проиграл мне десять фунтов — он думал, там клематисы и жасмин, а я думала, что розы. И те, и те были в списке растений для высаживания в подробной спецификации к чайному саду, но для тамошних цветников Винсента не оставила никаких планов.

— То есть от фотографий есть толк? — нетерпеливо спросила Сидни.

— Да, они пригодятся, — согласилась Эмма.

— Это хорошо.

Эмма расслабленно откинулась на спинку своего барного стула:

— Могу ли спросить почему вы настолько целеустремленно хотите реставрировать сад именно таким, каким он был? Большинство людей с легкостью тут снесли бы подчистую все и поверху засыпали торфом.

— Вам следовало бы отобрать кокарду садовника за то, что такое говорите, — подколола ее Сидни.

— Я серьезно. Большинству людей все равно.

Сидни на миг задумалась:

— Вы когда-нибудь любили место настолько, что оно буквально проникло в плоть и кровь?

Эмма отрицательно покачала головой:

— С тех самых пор, как я начала работать, я никогда не задерживалась в одном месте достаточно надолго.

— Не думаю, что это зависит от количества времени, которое вы проводите где-то. Это про то, как чувствуете. Я и не вспомню, чтобы было такое время, когда я не любила Хайбери. Может, это так оттого, что это поместье принадлежит нашей семье уж очень давно. Дедушка унаследовал его от своей матери, Дианы, когда папе было лет десять. По-видимому, дедушка всегда был немного странным и тяжелым в общении человеком, но после смерти его матери он стал еще угрюмее. Они с бабушкой прожили в браке всего пару лет — бабушка забрала детей и ушла от него. Папа думает, что это произошло из-за того, что дедушка, наверное, был в депрессии, а мне кажется, что в те времена про такое не говорили. В любом случае, папа вырос и, думаю, она делал все возможное, чтобы поддерживать хоть какое-то подобие общения с дедушкой — ради меня. Дважды в год мама с папой хватали меня в охапку и ехали наносить визит в Хайбери. Каждый раз это давалось трудно, но я все же умудрилась влюбиться в это место. Оно мне казалось сказкой из Викторианской эпохи, даже когда я повзрослела и уже могла понимать, какое тут все стало убогое. Думаю, для одного дедушки дом был слишком велик, но он отказывался расставаться с ним.

— И вы хотите вернуть это место к жизни, — c пониманием произнесла Эмма.

— Этот дом заслуживает того, чтобы здесь снова были люди, чтобы его вновь наполняли смех и любовь. И сад тоже.

Эмма взяла со стола фотографии:

— Если вы не возражаете, я покажу эти фото Чарли и мы сможем реализовать только что узнанную информацию. Мы начнем засаживать зеленые комнаты сада и цветники как только прекратится ливень.

— Как вы побеседовали с Генри? — спросила Сидни.

Эмма поерзала в своем кресле при мысли о том, насколько часто всю неделю после их встречи она проверяла свой телефон:

— Мы поговорили, но на контакт он не идет.

Он был одним из источников информации, не более. Но это не объясняло, почему она начала слушать альбомы Motown с той поры, как познакомилась с ним.

— Я поговорю с ним, чтобы, так сказать, получить отчет о проделанной работе. А еще лучше вы сами расспросите его. Завтра он участвует в викторине в пабе, — сказала Сидни.

— Я…

— Но прежде чем вы скажете мне, что якобы завтра вечером вы заняты — снова заняты! — просто знайте, что не та ситуация, когда на вас давят. Мы не станем заставлять вас пройти обряд инициации или типа того. Можете спросить Чарли — пару недель назад он туда ходил.

Ага, а на следующий день Чарли явился на работу с головной болью, утверждая, что его втянули в спор с каким-то профессором философии из Уорикского университета и что он не заметил, как бармен подменил его опустевшую кружку на полную и так много раз.

Эмма улыбнулась Сидни в ответ:

— Я ценю это, но не уверена, что буду свободна.

— Как-нибудь в ближайшие недели я подловлю вас в нужное время в нужном месте и в хорошем настроении, и вы пойдете с нами туда и вам там понравится.

— Как-нибудь в ближайшие недели, — поддакнула ей Эмма. В конце концов, может быть, ей пойдет на пользу провести немножко времени в пабе.

Бэт

12 апреля 1944 год

Моя дорогая Бэт,

Ты даже представить себе не можешь, с каким нетерпением я жду твоих писем. Они напоминают мне, что не только ма и па ждут меня дома и молятся, чтобы я вернулся живым.

Те маленькие портретики, которые ты мне отправила — всех лэнд-герлз и четы Пенворти — очень хорошие. Мне даже кажется, что я со всеми ними знаком в действительности. Мне особенно нравится та твоя зарисовка, на которой Стелла гоняется со скалкой за Бош. Если бы тут, на фронте, были такие женщины, мы бы выиграли гораздо быстрее.

Странно, что в Хайбери Хаус ты ни с кем из бойцов так и не познакомилась, а ведь там на излечении много солдат. Однако, может, это и к лучшему. Я бы очень хотел, чтобы ты сберегла себя для меня.

Со всей моей любовью,

Колин.

Весеннее солнце так сильно припекало, что Бэт, выходя из ворот фермы Хайбери Хаус, сняла с головы свое кепи. На прошлой неделе местный фермер, некий мистер Джонс, упросил мистера Пенворти, чтобы тот «одолжил ему на время ту ленд герл, потому как она умеет водить трактор». Ее работадатель уступил, но с условиями, и условиями жесткими.

— Она молодчина, наша Бэт. У меня тут мужики работали, так она с любым из них наравне, — вот что сказал про нее мистер Пенворти. Она услышала это случайно, когда отскребала грязь с трактора: — И глядите тут мне! Если я хоть слово от нее услышу, что вы с ней худо обращались!

Бэт казалось, что ее сердце переполнилось чувствами, став вдвое больше. И в следующий раз, едва завидев мистера Пенворти, она так стала улыбаться ему, что тот, сильно смутившись, буркнул себе под нос что-то про девиц-хохотушек.

Но видать в тот день позвали не только ее одну. На дворе у мистера Джонса она увидела аж с дюжину лэнд-герлз, стоявших полукругом. Она спешно встала к ним, кивком поприветствовав Кристину и Энн с молочной фермы в Комброке, и Элис, девушку, которой едва исполнилось восемнадцать и которая приехала в Олдерминстер помогать пасти овец. Последний раз она видела этих девушек в конце мая на деревенских танцах. Тогда каждая из них надела свой самый лучший наряд, на ногах прочерчены линии так, чтобы казалось, что на них чулки, глаза подведены карандашом, а губы накрашены помадой. Помада была одна на всех и ее берегли до той самой поры, пока мужчинам не будет позволено приехать в увольнительную. Мужчины служили в Маунтфордe на авиабазе Уэллсборн. Теперь же перед ней стояли те же самые девушки — тщательно умытые и одетые в одинаковые мешковатые зеленые свитера и просторные прочные штаны. Без косметики и с убранными волосами они выглядели поразительно юными, но Бэт решила, что это из-за того, что они и вправду были очень молоденькие.

— Добро пожаловать на Ферму Хайбери Хаус, леди, — поприветствовал мистер Джонс, бросая скептический взгляд на каждую из них: — Не знаю как у вас на фермах, но здесь — запомните это! — я не потерплю никакого нытья. Если вы работу выполнять не могете, то я ушлю вас туда, обратно, откуда явились. Ясно вам?

— А что за работу-то мы будем работáть? — спросила какая-то рослая девица, которую Бэт не знала, и криво ухмыльнулась.

Она произносила гласные с таким шиком, что остальные девушки стали бросать на нее взгляды, и даже Бэт бросила на нее еще взгляд попристальней. Кроме того, говоря это, девица сильно подалась вперед из общего полукруга стоявших, словно дожидаясь, когда же ее выдворят вон.

Мистер Джонс фыркнул:

— Расчищать угодья подле господского дома. У нас неделя на то, чтобы раскорчевать и засеять этот участок.

Бэт приуныла, подумав о том, как много красоты было принесено в жертву этой войне. Каждый раз, когда мистер Пенворти отправлял ее с посылками в усадьбу, она отваживалась заглянуть хотя бы на немного в сад. Дойти до озера она не осмеливалась из-за риска, что ее заметят либо медперсонал госпиталя, либо слуги, но ей нравились зеленые комнаты сада, с их удивительными укромными уголками, куда можно было спрятаться. Она как-то попыталась расспросить Стеллу про зеленые комнаты, но приятельница ответила, что у нее каждый божий день дел невпроворот и делать ей больше нечего, чем в саду обретаться.

— Которая из вас умеет водить? — спросил мистер Джонс. Руки подняли Бэт и Кристин. — Ключи в замках зажигания, сами найдете. Остальные идут пешком.

Бэт, опередив свою соперницу, быстро подошла к одному из тракторов и залезла в кабину.

— Поеду с тобой, ты не против? — прозвучал чей-то голос, говоривший стоял с другой стороны трактора.

Бэт высунулась из кабины, перегнувшись через спинку соседнего сиденья, и увидела ту шикарную девицу, которая пялилась на нее, уперев руки в боки.

— Тогда полезай быстрее!

Забиралась она долго и с трудом, за это время Бэт успела выдавить педаль и включить зажигание. Трактор издал рев и ожил.

— Давно за баранкой? — спросила ее неожиданная попутчица.

— Месяца два-три, — ответила она.

Попутчица пожала плечами:

— Мне и так сойдет. Я Петунья Брейли-Хаторн. — Трактор поехал. Петунья расхохоталась: — Имечко жуткое, знаю, но это лучше, чем то, каким называет меня мамáн.

Бэт не удержалась и поинтересовалась:

— И каким же?

Петунья скорчила рожицу:

— Лепесточек.

Бэт расхохоталась:

— Ты права. Петунья лучше. Я Бэт Педли.

Мистер Джонс прикрикнул на них:

— Я вам плачу не за то, чтобы вы тут знакомства заводили, леди!

— Он вообще нам не платит. С гнильцой мужичок. Платит правительство, — деловито сказала Петунья.

Бэт прикусила губу, сумев подавить усмешку.

То, что Ферма Хайбери Хаус располагалась в ближайшем соседстве к самому Хайбери Хаус, никакого удивления не вызывало, поскольку когда-то она являлась одним из владений этого поместья. Однако располагаться «дверь-в-дверь» в сельской местности — это нечто совершенно иное, чем в городе, потому медлительному трактору понадобилось добрых десять минут, чтобы доехать до полей, представлявших собою границу земельных угодий Хайбери Хаус.

За это время Бэт уяснила, что Петунья никакая не шикарная деваха. Она была bona fides[40] голубых кровей — дочерью второго из сыновей одного барона, который принял наследство от своей любимой тетушки и сумел это скромное состояние приумножить до потрясающих размеров.

— До войны папá занимался банковским делом, но сейчас он чего-то там делает по работе для Государственного казначейства. Вероятно, военные облигации. А мамáн до войны просиживала зад в нескольких попечительских советах, но как только Германия захватила Польшу, она принялась заниматься военной благотворительностью.

— Как же ты стала лэнд-герл? — спросила Бэт, выруливая к теплицам, находившимся на территории имения.

— Ты имеешь в виду, почему я ввязалась вот это вот все, а не пошла на флот в «Рены»[41]? — захохотала Петунья.

Бэт покраснела:

— Извини, я просто подумала, ведь служба во флоте — это…

— … то, куда хотят пристроиться все детки-мажоры, такие как я, — закончила предложение Петунья, по-доброму улыбнувшись: — Мне нравится быть на свежем воздухе.

Воображение Бэт тотчас нарисовало картинку того, как на охоте Петунья, в красном жакете и бриджах для верховой езды, перепрыгивает на своем коне широкие стремительные ручьи.

— И не только верховая езда и охота, — добавила Петунья, будто прочитав ее мысли: — Я рыбачу, занимаюсь греблей, кэмпингом, хайкингом. Винить в этом надо моих братьев.

— Сколько у тебя братьев? — спросила Бэт.

— Трое, и каждый из них может быть и чудным, и раздражающим одновременно.

— Мне бы хотелось, чтобы у меня был брат. Или сестра, — призналась Бэт. Если бы у нее были родные братья или сестры, то все могло бы сложиться иначе. Ее родители все равно бы умерли и ей все равно пришлось бы уехать жить к тетке Милдред, но, быть может, тогда она бы не была настолько одинока.

Довольная Петунья продолжала болтать:

— Если я на природе, я чувствую себя самой счастливой. Мне показалось, что стать лэнд-герл — это гарантия того, что я смогу и на открытом воздухе находиться, и службу нести. Думаю, папá это на какой-то миг озадачило, но мамá просто счастлива, что я больше не стою у нее на пути.

Они ехали вдоль липовой аллеи, и Петунья от восторга открыла рот.

— Красотища ведь, да? — спросила Бэт. Она преисполнилась странного чувства гордости за то, какой вид открылся им с берега озера на дом вверх по склону холма: — Как по мне, так это, наверное, самое красивое место, которое я когда-либо видела.

— Мне кажется, срубить это все ради каких-то бобов, или что там они собираются сажать тут, — настоящий позор! — сказала Петунья.

Они припарковались позади другого трактора, Бэт заглушила мотор. Недалеко от особняка медленно прогуливались на костылях несколько раненых, в шезлонгах полулежали другие раненые. Бэт чувствовала на себе их взгляды — любопытные, не враждебные — и она поняла, почему: не каждый день обитатели госпиталя видели, как трактором управляет женщина.

Она начала спускаться из кабины, и вдруг кто-то из мужчин подал ей руку. Бэт обернулась через плечо и увидела, что на нее снизу вверх глядит и улыбается белоснежной улыбкой капитан Гастингс — без куртки, в одной рубахе, манжеты рукавов были расстегнуты.

— У, тебя, похоже, все схвачено, но мне показалось, что следует тебе все же предложить помощь. На всякий случай, — сказал он.

Трудясь на Ферме Темпл Флосс, Бэт пропадала в амбаре и в полях, поэтому с тех пор, как она и капитан Гастингс беседовали в прошлый раз, прошла неделя, и девушка с удивлением отметила, насколько рада видеть его. Но, при этом она почувствовала себя немного виноватой из-за того, что в тот раз в письме Колину уверяла его, успокаивая, что в Хайбери она едва ли разговаривала хоть с кем-то из раненых солдат.

Но, ответив улыбкой на улыбку капитана Гастингса, она ощутила, как где-то внутри нее зародилась неизведанная волна тепла, и поняла, что ее тянет к этому мужчине. Она взяла его за руку, могла спрыгнуть из кабины самостоятельно. Однако приземлившись, невольно поморщилась.

— Я твое раненое плечо задела, — пробормотала она.

— Ничего.

— Капитан Гастингс…

— Если я позволю себе из-за какого-то никчемного ранения стать хоть на йоту менее учтивым, то в тот же день мне придется подписать свою полную капитуляцию, мисс Педли, — сказал он.

— Ну, а мы не можем подобную капитуляцию принять. Петунья, — обратилась Бэт к своей новой подруге, — это капитан Гастингс. Иногда он прогуливается вдоль полей мистера Пенворти и останавливается поболтать.

— Прекрасное имя, — сказал он.

Петунья смерила его взглядоми расхохоталась:

— Имечко жуткое, но так уж меня зовут.

— Что привело трудработниц в Хайбери Хаус сегодня? — спросил он.

Бэт словно протрезвела:

— Мы обязаны сровнять с землей здешние сады.

— В самом деле? — он удивленно вскинул брови.

— Эту землю реквизировали, — объяснила Петунья. Она нахмурилась: — Вы, кажется, удивлены.

Здоровой рукой он потер тыльную сторону шеи. Капитан Гастингс выглядел озадаченным:

— Вообще-то не удивлен, per se[42]. Этим утром я видел, что Миссис Саймондс вернулась из Лондона. В разговоре она упомянула, что днем собирается провести время в саду, после того, как поможет нескольким из наших парней надиктовать письма домой.

Бэт нахмурила брови так, что между ними залегла морщинка:

— Но разве собственники не должны получать уведомление, если их земли реквизируют?

— Так оно и есть, — ответил капитан Гастингс.

— Что если мистер Джонс ошибается? Что если он превышает полномочия? Миссис Саймондс надо знать о его приказе, — затараторила Бэт, едва успевая словами выразить мысли, быстро мелькавшие в ее голове. Она говорила, говорила и не могла остановиться. Если оставался хоть малейший шанс сохранить прекраснейшее место еще хоть на какое-то время, она просто обязана была попытаться!

— Спасибо вам, капитан Гастингс, — девушка повернулась к Петунье: — Задержи мистера Джонса — уж постарайся запереть этого старого скакуна в стойле! Забросай его вопросами. Будь язвой, ты это умеешь.

— Мне это труда не составит. Но куда ты? — прокричала Петунья ей вслед.

— Мне нужно найти миссис Саймондс.

Естественно Бэт не могла так запросто вломиться в особняк и потребовать увидеться с леди — владелицей поместья. Миссис Саймондс отродясь не знала, кто такая Бэт.

Но был один человек, кто знал.

Когда Бэт рывком распахнула дверь в кухню, Стелла от неожиданности подпрыгнула, деревянная ложка из ее руки со стуком упала на разделочный стол. Кухарка схватилась за сердце:

— Матушки мои, а я-то уж подумала, к нам враги прорвались.

Бэт, задыхаясь, проговорила:

— Ты правильно подумала. Нужно найти миссис Саймондс, прямо сейчас.

— Миссис Саймондс?

— Где она? Я должна поговорить с ней.

— Ты даже с ней не встречалась ни разу.

— Стелла! — вскричала Бэт: — Нас сюда привезли, чтобы вырубить сад миссис Саймондс.

Стелла сорвала свой передник, быстро размотала длинный плат, которым завязывала волосы, когда готовила:

— Идем со мной.

Она буквально взлетела по ступеням лестницы для слуг, таща Бэт за собой словно на буксире, затем через дверцу, замаскированную под стенные панели, они попали на просторную лестничную площадку, затянутую шелковыми обоями. Изумрудно-зеленый плюшевый ковер приглушил их торопливые шаги, а когда в спешке миновали старинные напольные, так называемые «дедушкины», часы, те пробили одиннадцать.

— Попробуем поискать ее в детской, — бросила Стелла через плечо.

— В которой?

Стелла встала как вкопанная на пороге одной из бывших детских комнат и требовательно спросила:

— Где миссис Саймондс?

— В палате «B», — ответила медсестра, указывая куда-то себе за спину.

Тут она перевела взгляд на ботинки Бэт:

— Ей туда нельзя.

— А если я сниму ботинки? — спросила Бэт.

Сестра немного замялась. Бэт успела скинуть ботинки, причем без помощи рук, а проделав это большими пальцами ног, и, споткнувшись, шагнула вслед за Стеллой в широкие двери.

— Мисс! — закричала им вслед медсестра.

Палата «B» явно была когда-то комнатой для рисования, но теперь от всех художественных принадлежностей избавились, за исключением огромной люстры-канделябра. На больничных койках сидело около дюжины мужчин, у одних, подобно капитану Гастингсу, — руки на перевязях, у других — ноги в гипсовых лубках. У маленького столика за пишущей машинкой — леди в темно-зеленом платье с черным воротничком.

— Миссис Саймондс! — окликнула ее Стелла.

Женщина подняла голову и поглядела на вошедших так же, как и все солдаты и сиделки в палате.

— Мисс Аддертон, вы что тут делаете? — удивленно миссис Саймондс, пальцы ее так и лежали на клавишах машинки. Сидевший на койке возле нее юноша c загипсованной рукой тоже глядел на них с интересом.

— Извините, миссис Саймондс, но у мисс Педли есть неотложная новость, которую она должна сообщить вам, — выдохнула Стелла.

Бэт выступила вперед, и все увидели, что она была необута, в толстых вязаных носках.

— Мисс Педли, — подбодрила ее миссис Саймондс усталым, но твердым тоном.

— Простите меня, что беспокою вас, миссис Саймондс. Я просто обычная лэнд-герл, — начала она.

— Да, нетрудно догадаться, — сказала Миссис Саймондс.

— Сегодня утром нам велели приехать в Хайбери хаус, — сказала девушка.

Миссис Саймондс недовольно повела подбородком:

— Зачем?

— Мистер Джонс сказал, что вашу землю реквизировали. Прямо сейчас у подножия склона, где луговина, — тракторы! — выпалила Бэт.

— Это абсурд. Они не могут просто так взять и проехать туда и начать выкорчевывать мои сады. Я не получала повестку о реквизиции земельного участка, — в голосе миссис Саймондс зазвучали возмущенные нотки.

— Бэт говорит, ордер у него, — сказала Стелла.

— Мистер Джонс готов начать работы в любой момент, если уже не начал. Он хочет вспахать и засеять эту землю в течение недели.

— Миссис Саймондс, я их вижу, — крикнул один из раненых, приподнявшийся в постели и выглянувший в окно за изголовьем его койки.

— Второй лейтенант Уилкс, сядьте! — рявкнула сиделка.

— Я просто пытаюсь помочь, — буркнул боец.

Миссис Саймондс вскочила из-за пишмашинки:

— Ведите меня к мистеру Джонсу, мисс Педли, будьте добры.

Облегчение нахлынуло на Бэт:

— Да, миссис Саймондс.

Диана

За те месяцы, что миновали со дня гибели Мюррея, Диана узнала, на сколь многое может сподвигнуть человека гнев. Гнев и горе — вот что помогло ей пережить те, самые темные дни, когда по приказу правительства к ее дому на грузовиках стали подвозить, а затем принялись заносить в ее комнаты белые эмалированные рамы госпитальных коек, матрацы, хирургическое оборудование и кресла-каталки для раненых.

Когда Диана стремительно выскочила из бывшей комнаты для рисования в западном крыле особняка, ее вновь переполнял и жег гнев. Ее было слышно, как следом поспешали и не могли за ней угнаться мисс Аддертон и та лэнл-герл.

На лестничной площадке парадной входной лестницы, огромной, высокой и величественной, расположенной в середине здания, она заметила миссис Диббл, которая разговаривала о чем-то с сестрой-хозяйкой.

— Миссис Диббл, — окликнула она. — Мне нужна вчерашняя почта, обе разноски, утренняя и вечерняя, а также сегодняшняя утренняя!

— Да, миссис Саймонд. Я сейчас принесу, — сказала экономка.

— Сейчас же, миссис Диббл! — крикнула хозяйка поместья.

За ее спиной раздались звуки шагов, в их шаркании и шорохе она расслышала тихо произнесенные слова «сад» и «реквизирован». Стиснув кулаки, Диана толчком плечей распахнула двустворчатые французские двери, ведшие на веранду.

Рев тракторных двигателей, доносившийся от подножья холма с берега озера, заставил ее поторопиться — она сбежала вниз по большой луговине, пробежала мимо зеркального пруда туда, где у одного из тракторов толпились в своих одивково-коричневых одеяниях лэнд-герлз. А в кабине сидел мистер Джонс, с покрасневшим лицом смотревший на мужчину в военной форме с рукой на перевязи, который почти разлегся в большом железном ковше трактора и рассматривал оттуда на весь окружающий мир с таким видом, словно растянулся на cофе под лучами нежаркого утреннего солнышка.

— Мистер Джонс! — подбегая, крикнула Диана фермеру.

Мистер Джонс надвинул козырек кепки на лоб и поглядел с прищуром на приближавшуюся к нему женщину:

— Вы и кавалерию привели с собой, да, миссис Саймондс?

Она коротко оглянулась через плечо и увидела, что за ее спиной стоят мисс Аддертон, мисс Педли, Синтия и старшая медсестра. А в дюжине ярдов позади них бежала запыхавшаяся миссис Диббл, высоко размахивая белым конвертом.

— Пожалуй, моя работа тут выполнена, я так думаю, — сказал офицер, грациозно выбираясь из тракторного ковша.

— Как вас зовут? — спросила его Диана.

— Капитан Грэм Гастингс к вашим услугам, мадам, — ответил он, отвешивая такой низкий поклон, какой только мог.

— Благодарю вас, капитан Гастингс, — кивнула она. — Мистер Джонс, я не получала никакого приказа о реквизиции моей земли, поэтому я бы очень хотела знать, что вы делаете в моих владениях.

Фермер сунул руку в карман своего пиджака, вынул какой-то сложенный лист бумаги и протянул ей.

— Вы что, думаете, я полезу за этим наверх, на ваш трактор? — она иронично изогнула одну бровь.

С нескрываемой досадой фермер поднялся со своего сидения в кабине и спустился на землю:

— Вот, нате, мэм. Вы, ясно-понятно, можете прочесть бумагу.

Он был прав. Ровные печатные строчки приказа гласили, что на нужды сельского хозяйства реквизировались все земли поместья Хайбери Хаус.

Ее сад. Он оставался одним из того немногого, чем она еще владела. На протяжении всей этой проклятой войны она делала что только могла, лишь бы сберечь его. А они собираются у нее теперь его отобрать.

— Я просто выполняю приказы, — сказал мистер Джонс.

Тут подбежала миссис Диббл, запыхавшаяся и взмокшая от пота. Она протянула Диане конверт, которым размахивала. Диана медленно надорвала клапан конверта и вытащила копию приказа, адресованную ей.

— Он был во вчерашней утренней почте, — сказала экономка.

— Вижу. — С другой стороны, что решили бы, что изменили бы эти сутки? Против войны не попрешь.

Усилием воли уняв трясущиеся руки, она сложила обратно по сгибам копию приказа, принадлежавшую Мистеру Джонсу, и протянула ему обратно:

— Я так понимаю, что луговиной придется пожертвовать.

Он сунул бумагу обратно в карман своего пиджака:

— Ага, и сад должен идти под вырубку.

— Нет, — проговорила она твердо. — Только не сады.

— Диана, будь же разумна. Приказ есть приказ, — принялась увещевать ее золовка, — Уверена, тебе разрешат сохранить кухонный садик.

— Я действую сейчас абсолютно разумно. Зеленые комнаты — полезны и они — используются. Их нельзя взять и перелопатить, — ответила Диана.

— Какой толк от цветов на войне? — спросил мистер Джонс.

— Цветы — для солдат, — произнося это, она решительно расправила поникшие было плечи.

— Для солдат? — переспросил он.

— Да, — сказала она, — Они — целебные.

— Целиком и полностью согласен с миссис Саймондс, — произнес капитан Гастингс, встав рядом с ней. — Я могу засвидетельствовать целебное воздействие природы на вернувшихся после боев.

— Капитан Гастингс прав, — сказала старшая медсестра. Диана обернулась на нее, но та выглядела все такой же суровой, как обычно, просто в этот раз так вышло, что они очутились в одном окопе. — Мы имеем дело с людьми, которым довелось пройти через, пожалуй, одни из самых тяжелейших испытаний, какие только можно представит. Сад приносит им умиротворение, дает избавление, пусть ненадолго.

— Да неужели? — Диана расслышала тихое ворчание своей золовки.

— Неужели вы хотите лишить раненого, которые только пошел на поправку, шанса побыть в мирной обстановке, мистер Джонс? — строго спросила Диана.

Фермер набычился, помотал головой:

— Приказ о реквизиции….

— Эта земля используется. Приказ касается неиспользуемых земель. Если позже я получу повторный приказ вырубить все сады, так тому и быть. Но сейчас вы можете довольствоваться лишь луговиной, — заявила она.

Обведя взглядом лица окружающих, глядевших на него с ожиданием и надеждой, мистер Джонс хмыкнул:

— Мне тоже высланы строгие предписания, сколько полей я должен засадить. С одной только этой луговиной земель у меня все равно будет недостаточно. Это мне тоже нужно. — Он показал пальцем на длинную полосу цветников.

Диана призадумалась: она понимала, что если мистер Джонс не сдаст то количество урожая, которое от него требуют, то будет обязан ответить, по какой причине, и что из-за этого в Хайбери может нагрянуть правительственная следственная комиссия.

Она коротко согласно кивнула:

— Вы можете взять вот ту небольшую территорию и луговину. Ни больше, ни меньше.

Через мгновение мистер Джонс уже кричал, повернувшись назад:

— Теперь порядок! За работу, леди!

Лишь теперь, когда фермер отвернулся, Диана позволила себе издать долгий вздох облегчения. Теперь сады в безопасности.

— Благодарю вас, капитан Гастингс, — сказала она.

— Не за что, — он склонил голову в поклоне, — Бесславно было бы потерять такую красоту, даже ради благой цели.

— Я признательна за поддержку и вам тоже, — сказала Диана, обращаясь к медсестре.

— Я сказала правду. Сады действительно помогают бойцам, — ответила та.

— Тогда, прошу вас, поощряйте их, чтобы они пользовались садами по назначению. Ну а уж если кому придет на ум захватить с собою на прогулку по зеленым комнатам пару секаторов, я буду счастлива найти для них заделье, — сказала она.

Медсестра кивнула:

— Уверена, среди наших раненых найдутся такие, кто искренне захочет и будет физически в силах осуществить это ваше пожелание.

— Мисс Педли, я не знаю, как и чем отблагодарить вас за все то, что вы сделали сегодня. Эти сады много значат для меня, — Диана умолкла на какое-то время, стараясь проглотить ком в горле, — Пожалуйста, не стесняйтесь пользоваться всеми садами в любое время, как только вам заблагорассудится.

— О, я не могу…

— Бэт у нас художница, — встряла в разговор мисс Аддертон.

Диана удивленно приподняла бровь:

— Вот как?

— Я просто делаю карандашные наброски, то там, то здесь. Ничего более, — смутилась мисс Педли.

— Она меня нарисовала на обрывке картонной коробки, так быстро, знаете ли. Я глазам поверить не могла. Получилось ну вылитая я, — поделилась мисс Аддертон.

— Рисованием я просто балуюсь, — настаивала мисс Педли.

— Надеюсь, вы не собираетесь сделаться одной из тех женщин, которые отказываются верить в себя и зарывают в землю собственные таланты, — сказала Диана.

Не повторяй мою ошибку.

Девушка уже была готова продолжить возражать, даже рот приоткрыла, но подумала и — кивнула головой в знак согласия.

— Хорошо, — сказала Диана.

Ты не отказывалась верить, ты просто сдалась, сдалась по всем фронтам.

— Мисс Аддертон, уверена, у вас имеются обязанности на кухне, к которым пора вернуться, — добавила хозяйка поместья.

Она не стала ждать ответа. Вместо этого Диана пошла обратно к дому прямо по прекрасной зеленой луговине, которой не суждено встретить свое следующее лето.

Она засунула руки в карманы своего длинного кардигана — никак не могла унять дрожь в руках.

Уже в доме, на подходе к своему укромному убежищу — тем немногим комнатам, что не были у нее отобраны и еще оставались ее собственностью, — она увидала отца Делвина: он сидел в кресле-каталке, вытянув раненую ногу перед собой, костыли стояли рядом.

— Вы можете любому генералу преподать пару уроков того, как надо проявлять силу, миссис Саймондс, — своеобразно поприветствовал он ее

— Откуда вам известно, что там стряслось? — спросила она, осторожно вытаскивая руки из карманов.

Он жестом указал на лужайку:

— К сожалению, это было легко, как дважды два. Просторную ровную луговину, такую как эту, в какой-то момент они непременно захотели бы оттяпать для сельхознужд. Трудармейки на тракторах лишь подтвердили это мое опасение.

— Да, что ж, большая часть сада может оставаться нетронутой. По крайней мере, сейчас это так, — сказала она.

— Сад многое значит для вас, — произнес он.

Она непроизвольно расправила плечи:

— Сад нужен бойцам.

— Но ведь в этом сокрыто нечто большее, не так ли, миссис Саймондс? — она не ответила, тогда он указал на пустое кресло-каталку возле своего: — Прошу, сядьте же.

— Вы хоть понимаете, что в моем собственном доме не я приглашаю вас присесть, а приглашаете меня присесть вы, — хозяйка особняка обратила его внимание на покоробившую ее фразу.

— Разве вам никогда не хотелось, чтобы кто-нибудь позволил вам передохнуть хоть на минутку, — задал он встречный вопрос.

У нее защемило в груди. Отчего такая мелочь, такая простая фраза, так глубоко ранила ее? Почему одна лишь мысль о том, что кто-нибудь может увидеть, как много злобы и горечи скопилось там, в глубине ее души, внушала ей такой страх?

— Я не могу отдыхать, — проговорила она, все же сев в кресло. — Я нужна Хайбери.

— Хайбери всего лишь дом, — парировал он.

— Я нужна Робину, — не сдавалась она.

— Робину вы действительно нужны, но он отнюдь не позабытый-позаброшенный малыш.

— Он раньше был серьезно болен.

— Но нынче, буквально на днях, я видел, как он бегает с Бобби Рейнолдсом. Если так пойдет и дальше, в один прекрасный день вы можете обнаружить, что он стал капитаном школьной команды по регби.

— В школу-интернат я его отправлять не стану.

— Точно не станете? — спросил армейский священник, — Что ж, в любом случае, полагаю, мы с вами оба знаем, что Робин — это вовсе не та причина, из-за которой сегодня утром вы мчались вниз по лугу.

Она мрачно посмотрела на него:

— В чем тогда причина?

— Вы сами-то как думаете?

Мюррей.

Когда-то она и помыслить не могла, что полюбит Хайбери Хаус — переехав в него после замужества, она оказалась бы так далеко от всех своих немногих подруг, родителей, любимой учительницы игры на арфе. Но пока она колебалась, ехать или нет, Мюррей настаивал. Он говорил, что будущих детей растить им лучше всего будет в сельской местности. Что до своей хирургической клиники в Лондоне он уж как-нибудь придумает на чем добираться. Что она будет жить в сельской местности и станет заниматься только их домом, украшать его.

— Тебе не придется ни о чем беспокоиться, дорогая, — говорил он, стоя за ее спиной, воркующим голосом ей на ушко, обнимая ее за талию, подбородок его уютно устроился в ямке на ее плече. — Ты только подумай о всех тех просторах, которыми мы будем владеть, особняк ведь огромный. Детская для наших ребяток. Комнаты для гостей. А для своей арфы ты сможет обустроить музыкальную гостиную, свою собственную. Ты влюбишься в это поместье.

Она, сидевшая за туалетным столиком, с полураспущенными волосами, из которых выпала половина шпилек, извернулась в кольце его рук и поцеловала его. А потом она сказала да.

Мюррей был прав. Диана влюбилась в Хайбери Хаус. Было невозможно не влюбиться — в те, их самые первые, дни, в те прекрасные летние дни. чтобы сбежать от шума и пыли ремонтных работ, которые велись в доме, молодожены брали покрывало, кучу диванных подушек и уходили в зимний сад. «Наш сад» — так называли они это место. И она почти верила, что они были единственными, кто знал о нем. Муж медленно запускал свои пальцы в ее волосы и как бы расчесывал их, при этом развивая, разглаживая все кудряшки, которые она так старательно навивала на бигуди накануне, но ей было совершенно не жаль своей прически.

— Что тебе известно про сад? — спрашивала она мужа.

— Лишь то, что я прочел в бумагах, обнаруженных в кабинете.

Она переворачивалась на живот, обвивая своей рукой его шею, чтобы приблизить его губы к своим:

— Скажи мне, — шептала она, почти касаясь его губ своими.

Он целовал ее. Она забывалась, теряла себя под его поцелуями. Теперь она только лишь могла вспоминать об этом да несбыточно мечтать, чтобы снова оказаться там.

Когда он отодвигался, его рука медлила, задержавшись на ее бедре в том месте, где заканчивался ее шелковый чулок.

— Когда-то давным-давно…

Она смеялась:

— Это сказка?

— Кто же рассказывает эту сказку? — спрашивал он, игриво щелкая резинкой чулочной подвязки.

— Ты рассказываешь. Прости, что перебиваю.

— Когда-то давным-давно, — вновь начинал он, — жила-была женщина по имени Винсента, и была она очень талантливым садоводом. Мой дед нанял ее…

Эта история длилась и длилась, но внимание Дианы рассеивалось, поскольку ее муж вновь и вновь ласкал ее волосы, до тех пор, пока она не засыпала, ее голова покоилась на его коленях.

Когда Мюррей умер, она убрала оба ключа от зимнего сада — их сада — положила их в глубокое блюдо, стоявшее на каминной полке в библиотеке. Она не могла заставить себя войти в тот сад. Когда-нибудь потом Джон Хиллок, садовник, или кто-нибудь из деревенских мальчиков — его помощников, попросит миссис Диббл извлечь один из ключей, чтобы прибраться там. Потом они аккуратно вновь запрут сад и вернут ключ на место, а она вновь повернется спиной к каминной полке в попытке все забыть.

— Горе может быть мощной силой, — сказал отец Делвин, прервав ее воспоминания.

— Прощу прощения?

— Вам разрешается горевать по вашему мужу, миссис Саймондс, — сказал он.

Она поглядела вдаль поверх луговины, над которой в воздухе висел черный дым, шедший толчками из выхлопных труб тракторов.

— Знаете, сколько людей мне уже говорили это — «Благословенны плачущие, ибо они утешатся»?

— Глава пятая, стих четвертый, Евангелие от Матфея, — кивнул он.

— Столько людей на похоронах подходили ко мне и говорили это. Единственный, кто не сказал, был отец Билсон.

— И поэтому, я так понимаю, в этом доме доброго священника до сих пор приглашают к ужину, — сказал отец Делвин.

Она склонила голову.

— Что вы помните о похоронах мужа? — спросил отец Делвин.

Ощущение, что ее сдавили — с одной стороны родители, с другой стороны Синтия. Ощущение, что ее поймали в ловушку, вынудив сидеть на церковной скамье, где все смотрели на нее. Она хотела выбежать стремглав из церкви, потому что если бы ей это удалось, то, быть может, она сумела бы бежать достаточно быстро для того, чтобы убежать от всего этого.

— А потом мы все встали и мне пришлось выходить первой. Мой отец поддержал меня под локоть, чтобы помочь мне встать. Я едва чувствовала ноги, но каким-то образом сумела переставлять ноги одна за другой. Потом, пройдя так полпути к выходу по проходу между рядами скамей, я больше не смогла двинуться с места.

— Вы были в шоке, — мягко сказал отец Делвин.

Она помотала головой:

— На моей свадьбе со мной приключилось то же самое. Я шла, опираясь на руку моего отца, но неожиданно будто примерзла к месту. Все собравшиеся смотрели на меня.

— На вашей свадьбе все они были рады за юную невесту. На похоронах вашего мужа все они были печальны из-за того, что они сочувствовали той боли, которую вы испытывали.

— Те люди ничего не знали о моих чувствах, — эти слова, вырвавшиеся из ее уст, были горьки и жестоки. — Они хотели увидеть, как я сломаюсь. Увидеть, как вдова будет рыдать на руках своих родителей, такая беспомощная из-за того, что ее муж мертв.

— Уверен, что никто так не думал, — сказал отец Делвин.

Она рассмеялась коротким сухим смехом:

— Тогда у вас, отец, больше веры в людей, чем у меня. Я не хотела доставлять им удовольствие наблюдать за моим горем. Я стояла остолбенело до тех пор, пока не почувствовала, как моя мать, поддерживавшая меня, до боли стиснула свои пальцы у меня на талии. Она обняла меня таким образом, чтобы все выглядело со стороны, будто бы она меня поддерживает, но я ощутила, как все сильнее сжимается ее хватка. «Ты сама теперь мать», — прошипела она мне на ухо. За это я возненавидела ее, но она была права. У меня был Робин, и о нем мне надо было заботиться. Я не имела права разваливаться на части, ведь у меня оставался мой сын.

— Я сделала все, что от меня зависело, чтобы обеспечить ему нормальную жизнь. Он ходит в школу вместе с другими мальчиками. Он практически ни в чем не нуждается, не смотря на нормирование продуктов и промтоваров. Если бы я только могла, в этом доме ничего бы не поменялось. Однажды дом достанется ему.

После похорон, по вечерам, за скудным ужином, когда за столом не было никого, кроме Синтии, Диане очень хотелось послать бабулю за сыном, чтобы та привела его из детской к ней сюда, в столовую. Но она не делала этого — решила не взваливать ношу своего горя на плечи своего сына. Поэтому так и сидела одна, упрямо и гордо вздернув подбородок, не моргая, чтобы сдержать слезы, — стараясь скрыть зиявшую внутри пустоту, грозившую расколоть ее душу.

— Мы все вынуждены как-то с этим жить, — все говорила и говорила она, чувствуя, что не в силах остановиться, понимая, что ей необходимо выговориться, — Я ничем не отличаюсь от моей подруги и одноклассницы Марселлы, которая тоже потеряла мужа, — в его корабль попала торпеда немецкой подлодки, — или от жены моего двоюродного брата — ей сообщили, что его самолет не вернулся на базу, пропал где-то над Францией.

— В этом вы, несомненно, правы, Миссис Саймондс, но помните, что вы не обязаны в одиночку тащить на себе весь Хайбери.

Она резко встала:

— Я не нуждаюсь в том, чтобы вы указывали мне, что мне следует делать, а чего делать не следует. Доброго дня, отец Делвин.

Она вошла в двери своих комнат, затворив их за собой, а он так и не произнес ни слова ей вслед.

Винсента

Среда, 3 апреля, 1907 год

Хайбери Хаус

Сплошная облачность

Мэтью Годдард доказывал, что он настоящий мужчина и слово свое держит. В тот день он заехал за мною в Хайбери Хаус, чтобы нанести совместный визит Мистеру Джонстону его поместье Хидкот Манор.

Но мое удовольствие от предвкушения предстоящей загородной прогулки с возможностью пообщаться с другим садоводом было основательно подпорчено Миссис Мелькорт — она встала во входных дверях, смотря на то, как ее брат берет меня под руку и усаживает в свою двуколку, далеко не новую, однако все еще прочную. При виде того, как мистер Годдард взобрался на козлы, она поджала губы, но тут он щелкнул вожжами и двуколка тронулась.

Мы ехали мимо полей Глостершира, вдоль цветущих изгородей из терна и ильма. В Хидкот Манор нас встретил младший помощник конюха — он крепко придерживал лошадь, пока мы выбирались из двуколки. Другой мужчина, постарше, с сединой на висках, пояснил, мол, мистер Джонстон сейчас беседует с управляющим поместьем, но вскоре присоединится к нам, а мы сейчас, если желаем, можем уже начать осмотр угодий.

Мы пошли неспешным шагом, в молчании — мистер Годдард предоставил мне самостоятельно изучать этот сад, которым управлял мистер Джонстон, и раскрывать постепенно его секреты. Когда же мистер Годдард задавал вопросы, все они были разумными, точными. И хотя эти вопросы выказывали, что ему, пожалуй, недоставало творческого вдохновения, но глаз у него был хорошо наметан — структуру этого новаторского сада он, кажется, понимал.

В низинках, там, где лежали тени от деревьев, высаженных вдоль полей, все еще лежал снег: мы подошли к тому месту, где возделанный, окультуренный сад уступал место сельским просторам. Колючий ветер трепал полы моего шерстяного пальто, и, спасаясь от его пронизывающих порывов, я плотнее укутала шею в свой вязаный шарф-кашне.

— Вы совсем замерзли? — спросил мистер Годдард, у него между бровей залегла глубокая морщина.

— Видала погоды и похлестче, — сказала я с улыбкой.

Позади за нашими спинами хрустнула обломленная кем-то ветка, я обернулась на этот звук.

— Ба, Годдард! — с явным американским акцентом приветственно воскликнул незнакомый мне мужчина.

— Джонстон, — мистер Годдард обменялся с ним крепким рукопожатием, затем повернулся ко мне: — мисс Смит, могу ли я иметь удовольствие представить вам мистера Джонстона.

— Взаимно, рада знакомству с вами, сэр, — сказала я, протягивая руку.

— Добро пожаловать в Хидкот Менор, мисс Смит. Холод он словно и вовсе не чувствовал, хотя одет был чересчур опрятно — в одежду, слишком чистую для того, чтобы заниматься в ней работами по саду, — поэтому, вполне могло быть, продрогнуть до костей он просто еще не успел.

— То, что вы здесь возводите, прекрасно, — сказала я.

— Не сравнить с тем, что было тут раньше. В Хидкоте сад был маленький, а практически все, что вы видите вокруг, было полем, — принялся рассказывать мистер Джонстон, когда мы зашагали обратно по направлению к его дому. — И я надеюсь, когда-нибудь здесь повсюду будет произрастать множество разнообразных сортов растений. Конечно же, все это будет тщательным образом спланировано, — добавил он с улыбкой.

— Воплотить какую-либо фантазию силами природы — это одна из задач, стоящих перед садоводом, — сказала я.

— Совершенно верно, — согласился мистер Джонстон, — А еще есть мистер Годдард, которому в растениях интересна не столько их красота, сколько научный подход к разведению этой красоты.

— Вы судите меня слишком сурово, — добродушно запротестовал мистер Годдард. — Изучить какое-либо растение означает понять сами основы его красоты. Узнать, как скрестить две розы, чтобы создать розу более красивую и более выносливую, — это не просто открытие, это откровение.

Мистер Джонстон повернулся ко мне с заговорщическим видом:

— Вам бы попросить его показать вам его теплицы.

— Мистер Годдард был настолько добр, что уже приглашал меня на свою ферму Вистерия, — улыбнулась я.

Мистер Джонстон удивленно поднял брови:

— Это так?

— Мисс Смит взяла на себя труд согласиться с просьбой моей сестры включить в разработанный ею дизайн сада некоторые из моих роз, — сказал мистер Годдард.

— И ничуть мне это не затруднительно, — быстро проговорила я. Это было правдой. Мне нравилось быть в его обществе и нравилось то, как он, кажется, не умеет скрывать свое восхищение тем, что зачаровывает его.

А еще больше мне была по нраву его легкая манера общения. В своем отношении ко мне он не кидался из крайности в крайность — он и не обращался со мной так, словно я сделана из хрупкого костяного китайского фарфора, и не обращался со мной как с чудачкой, которая из прихоти примеривает на себя роль садовника.

Что подумал об этой словесной перепалке между нами мистер Джонстон или же не обратил на нее внимания, мне было не понятно. Вместо этого он просто попросил:

— Расскажите мне о своих планах относительно Хайбери Хаус.

Я вкратце описала, какие там почвы, и он улыбнулся, когда я упомянула зеркальный пруд.

— А что с зелеными садовыми насаждениями? — спросил он.

— Посадки свободные и естественные, как если бы сад этот возник ниоткуда полностью сформированный, — сказала я, взволнованно теребя в пальцах широкие листья гортензии. — В Хайбери все зеленые комнаты будут характеризоваться повторением растений, применяемых для создания бордюров, однако мне бы не хотелось, чтобы из-за этого складывалось общее ощущение чрезмерного официоза. К примеру, я собираюсь высадить вот такую же гортензию виллозу в саду поэта либо окантовать по краям водный садик, хотя для нее, возможно, там будет маловато тени. И тогда бог знает, что под ней может навырастать?

— Несомненно, повылазят там сорняки, им лишь дай им почву получше, — улыбнулся мистер Джонстон.

Вдали у дома какой-то человек замахал руками, пытаясь привлечь внимание мистера Джонстона.

— Прошу меня простить, но, как видно, я там им срочно нужен, — сказал мистер Джонстон. — Пожалуйста, не стесняйтесь — можете бродить и гулять везде, где захотите. Знаю, что оставляю вас в хороших руках — он с ухмылкой взглянул на мистера Годдарда. — Но когда соберетесь уезжать, надеюсь, вы не забудете разыскать меня, чтобы попрощаться.

— Я очень счастлива, что вы привезли меня сюда, — сказала я, когда владелец поместья Хидкот бодро пошагал прочь.

— Это мне следует быть вам благодарным, мисс Смит, — сказал Мистер Годдард, беря меня за руку.

Я засмеялась:

— За что же вы должны меня благодарить? Я ничего не сделала.

— За то, что вы дали мне то, чего я желал.

У меня перехватило дыхание, когда наши взгляды встретились, такого напряжения во взгляде его синих-синих глаз раньше я не никогда видела:

— Что же это?

— Время, проведенное с вами.

— Мистер Годдард…

Он накрыл мою руку своей, осторожно и нежно сжав:

— Я лишь хотел, чтобы вы знали. Ничего более. А теперь, пойдем обратно к дому?

Эмма

— Мам, я это знаю, — говорила Эмма. Свой мобильник она сжала в руке так крепко, что суставам пальцев стало больно.

— Ничего не понимаю. Ты что-нибудь сделала не так? — ее мать переспрашивала одно и то же третий раз за десять минут

— Эйлин, — отец сказал это таким тоном, каким говорил всегда, когда ее мать принималась возмущаться особенно неистово.

— Вакансию заморозили. Такое случается постоянно, — пыталась объяснить Эмма, сворачивая на Бридж Стрит и пересекая по мосту Тач-Брук, которая из-за недавних обильных весенних дождей превратилась из неширокой речки в полноводный поток

— Эмма, ты расстроилась? — спросил папа.

Расстроилась ли она? Уж точно была задета ее гордость — этого отрицать она не могла. Также она не могла игнорировать, что велик был соблазн уйти работать на организацию, а не на себя: безопасность, пособия, регулярно выплачиваемая зарплата, отгулы на праздники. Сейчас у нее не было ничего из вышеперечисленного, но зато у нее была Turning Back Thyme — ее компания, ее команда.

— Эмма? — забеспокоился ее папа, заждавшийся ее ответа.

Она поправила сползавшую с плеча свою холщовую сумку, набитую продуктами.

— Я думаю, — сказала она.

— Я могла бы позвонить Бетани, — не унималась мать. — Хоть она теперь высоко летает и у нее имеет большие связи, но мы с ней выросли в одном квартале в районе Кройдон, и она об этом еще не забыла. Муж ее кузины играет, вроде бы, в гольф с исполнительным директором Королевского общества ботанического наследия.

— Мам, не надо, спасибо. Это не поможет, если у них не выделено бюджета на ту вакансию. Ко всему прочему, работу над заказом в Хайбери я завершу совсем не скоро, не раньше чем через несколько месяцев, — ответила Эмма. А про то, чтобы взвалить на себя еще больше работы, даже и речь пока не идет, она будет в силах сделать это тоже лишь много месяцев спустя. Ох, вот бы было здорово клонировать себя, чтобы, таким образом, одновременно работать на двух работах …

Эмма услышала, как к ней приближается какой-то мотоцикл, его двигатель стрелял громкими хлопками в глушитель.

— Ты где? — спросил папа.

— Просто иду домой, — сказала она.

— Домой? — спросила мать.

— В Боу Коттэдж, — поправила она себя.

— Хорошо, потому что нам тут на миг послышалось, что это прозвучало, словно…

— Ой, отстань от нее, Эйлин, — сказал папа со смехом. Эмма живо представила, как он при этих словах игриво пихает локтем жену.

— Все, что я хочу сказать тебе, Эмма, так это то, что уж если ты соберешься осесть где-то, так пусть это будет где-нибудь поближе к Лондону или в Суррее. Только не Мидлендс, — сказала мать.

— Я сейчас нахожусь меньше, чем в 10 милях от трассы М40, которая прямой стрелой упирается в Лондон, — возразила Эмма, — А могла бы вообще умотать да хоть в Инвернесс, помнишь, я там в предыдущий раз работала.

— Шотландия, — у ее матери аж дыхание перехватило. — Это все Чарли виноват.

Эмма закатила глаза, выражая свое несогласие. Занятая телефонным разговором с родителями, она незаметно для себя быстро дошла из поместья в деревню Хайбьери, вокруг были лавки, магазинчики.

— Чарли, все то время, сколько я его знаю, в Шотландии не жил. И вообще, никто нигде обосновываться не собирается.

— Она сейчас нелепа и сама это понимает, — сказал папа. Громкую связь он при этом отключил и теперь голос его звучал гораздо гуще, чище

— Я не такая, — Эмме было слышно, как там, на заднем фоне, мать упрямо оправдывалась.

— Она сейчас нелепа, — сказала Эмма.

Ей было слышны шаги, папа вышел в другую комнату, там продолжил разговор:

— Все дело в том, что она никак не может забыть, каково это — постоянно беспокоиться о деньгах. Вот почему она тебя так настойчиво заталкивала в университет

— А я вместо вуза пошла учиться на курсы при Королевском садоводческом обществе, — проговорила Эмма; все тогдашние материны аргументы она преотлично помнила до сих пор: — В университете я была бы несчастна.

— Я это знаю. Но также я знаю и то, что твоя мать хочет добра, — сказал папа.

Эмма вздохнула:

— Да, намерения у нее добрые, знаю.

— Ты хорошая дочь, — сказал он.

— Вы вдвоем могли бы как-нибудь выбраться в Хайбери. Вам тут может понравиться, — сказала она.

— Если это произойдет, думаю, что твоя мать будет переживать не больше и не меньше, чем всегда.

— Когда мне было лет двадцать, меня ее реакция реально напрягала, — сказала она.

— А теперь? — спросил он.

— Теперь я считаю, что я взрослая и имею право устанавливать границы, а мама может уважать их. Хотя бы их бóльшую часть.

— Умничка, — сказал папа.

Неожиданно Эмму кто-то легонько похлопал по плечу, она обернулась и увидела Генри. На нем была черная футболка с надписью Jones & Cropper & Steinberg & Jackson. Он слегка помахал рукой в знак приветствия.

— Пап, может, перезвонишь мне завтра? Мы могли бы поподробнее обсудить ваш приезд, — предложила она.

— В любое время, милая, — сказал он.

— Простите, что прервал, — произнес Генри, когда она завершила звонок.

— Просто подловила родителей кое на чем, — сказала она, — Я не поняла, что написано на Вашей футболке?

Он скосил глаза на буквы у себя на груди: — Это Booker T. и M.G.’s, — ответил так, словно это была самая очевидная вещь на свете.

— А-аа, — она сделала мысленно засечку на память не забыть, когда вернется домой, найти в интернете, что это означает.

— Вы близки с родителями? — спросил он.

— В основном да, — хотя мама выносит мне мозг большую часть времени. Она постоянно боится, что я всю свою жизнь бездарно потрачу на компанию, которая вот-вот разорится.

— Правда? — спросил он.

Она обиженно усмехнулась:

— Нет, но когда я объявила, что хожу на курсы, чтобы стать ландшафтным дизайнером, это ее явно не привело в восторг. Так же она отреагировала и через несколько лет, когда я решила начать собственный бизнес, — сказала она.

— Чем же по ее мнению следовало вам заниматься? — спросил Генри.

Она пожала плечами:

— Без понятия. Она была секретаршей в приемной одного адвоката, недолго поработала, но этого хватило, чтобы, когда я подросла, она принялась капать мне на мозг, что я обязана стать адвокатом.

— Ну, то, что дети разочаровывают своих родителей, это уже нормально.

— Разве фермерство — не тот же самый бизнес, которым занимался и ваш отец? — спросила она.

— Видели тот юмористический скетч «Монти Пайтон», где отец-драматург бесится и злится на своего сына за то, что тот решил стать шахтером-угледобытчиком?

— Конечно. Они высмеивают почти каждый роман, когда либо написанный Д. Г. Лоуренсом.

Он кивнул:

— Это был папа.

— Так что ваш отец хотел, чтобы вы занялись чем-нибудь иным, не фермерством…

— Но фермерство — это было все, что умел делать такой бунтарь как я, — ни о какой другой профессии подумать не мог.

Он жестом указал куда-то себе за спину:

— Зайдете?

— Зайду? — Она подняла взгляд и увидала вывеску над пабом «Белый Лев».

— Я подумал, может, на этой неделе вы уступите просьбе Сидни и все же зайдете, — объяснил Генри.

— Очень хотела бы, — сказала она и тут же сама удивилась сказанному. — Но у меня с собой это. Она высоко подняла сумку с продуктами.

— Скоропортящееся что-нибудь там есть? — спросил Генри.

— Бутылка молока и греческий йогурт.

— Пойдемте со мной, — Он был уже на полпути к двери паба, обернулся и добавил: — Если хотите.

Эмма все еще колебалась. Ей еще надо было скорректировать бюджет и свести таблицу. Еще она должна была выйти на связь с поставщиками материалов для реставрации садовых скульптур. И ей, вероятно, следует все же открыть и прочесть электронное письмо ее бухгалтера, которое она избегала весь день. Но увидев, как Генри держит дверь паба открытой перед нею, она отчетливо поняла, что идея вернуться домой в пустой коттедж ее абсолютно не привлекает.

Внутри паб был крутой; люди столпилмсь вокруг круглых столов и высоких барных стульев. На каждом столе, уставленном запотевшими стаканами, было приготовлено по листу бумаги и карандашу. Из-за стены сомкнутых людских спин ей не удалось разглядеть Сидни и Эндрю.

Когда Генри пробрался сквозь толчею к бару, он наклонился к самому уху Эммы и, перекрикивая песню Little Mix, спросил:

— Что будете пить?

— Одну пинту пива, пожалуйста, — прокричала она.

Он протянул руку:

— Давайте сюда мне ваши покупки.

Она было нахмурилась, но отдала ему свою холщовую сумку. Тут же откуда-то из-за их спин появилась барменша, немолодая очень загорелая женщина с сильно подведенными глазами и длиннющими черными нарощенными волосами.

— Генри, ты что, замышляешь что-то нехорошее? — спросила она.

— Точно, именно на это и рассчитываю. Дина, это Эма Лоуэлл. Она работает над реставрацией сада Сидни и Эндрю, — сказал Генри.

Дина из-за барной стойки помахала рукой, высоко вскинутой над головой:

— Любой друг Сидни и Эндрю в «Белом Льве» желанный гость. А вот этого парня поберегитесь, — Дина кивком головы указала на Генри, — Я регулярно вышвыриваю его из этого паба с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать.

— Буду иметь в виду, — кивнула Эмма, заправляя волосы за уши.

— Дай нам две пинты, хорошо? — попросил Генри.

Дина взяла пинтовую стеклянную кружку и принялась цедить в нее из бочки пиво с той легкостью, которая достигается долгой практикой,

— Викторину ждете?

— Да, кажется, — смутилась Эмма.

— Люси начнет через пару минут, — сказала Дина, ставя перед Эммой полную кружку.

— Дина, ты не будешь против, чтобы вот это заткнуть куда-нибудь в холодильник? — попросил Генри, протягивая барменше сумку с продуктами. Когда Дина посмотрела на негос подозрением, он прибавил: — Это не мое, это Эммы.

— Для Эммы с радостью, — сказала Дина, выставляя другую наполненную пинтовую кружку напротив Генри. — За все восемь пятьдесят.

Эмма шевельнуться не успела, как Генри заплатил за всю выпивку. Она запротестовала, было, но Дина сказала:

— Разрешите ему. Пусть это будет епитимьей для него за то, когда он станет настаивать, что знает верный ответ и это будет стоить вам выигрыша.

— Дина, вы точно не против? — спросила барменшу Эмма.

— Если бы он для себя, я отказала бы. А вы не стесняйтесь, приносите продукты свои, когда заблагорассудится, — Этот лот викторины может и подождать пару минут, сначала лучше выпить, — сказала Дина и ушла обратно в бар.

— Она мне нравится, — сказала Эмма, отхлебывая из своей кружки глоточек пива.

— Мне-то по закону положено, чтобы она мне нравилась. Она моя тетка. Когда я готовился к моим выпускным школьным экзаменам, то почитывал кое-что из Пи Джи Вудхауса. Когда Берти Вустер своей тетушке Агате дал прозвище «гроза племянников», я отлично понимал, что он имел в виду. Пойдемте, давайте попробуем протолкаться через всю эту толпу.

Генри выставил вперед плечо и стал пробиваться вперед, в то время как Эмма делала все возможное, чтобы не пролить свою выпивку и чтобы никто не запутался в длинной лямке ее маленькой висевшей на плече сумочке. Когда толпа расступилась, она очутилась прямо напротив Сидни, Эндрю и еще двоих людей, сидевших за низким столом.

— Привет! — воскликнула Сидни, вскочив и чуть не сшибив свой бокал с джином, — Я не знала, что вы собираетесь прийти!

— Я поймал ее как раз напротив паба и затащил в логово, — ухмыляясь, сказал Генри.

— Добро пожаловать, — поприветствовал Эндрю.

— Вот сюда, садитесь, а я представлю вам окружающих, — сказала Сидни, стаскивая свою сумку с соседнего сиденья.

— Спасибо, — сказала Эмма.

— Вот Джая Сингх. Она руководитель отдела по организации мероприятий для монастря в Кинтон Темпл[43], это совсем рядом, дальше вниз по улице.

Эмма пожала руку этой молодой женщине, поразившись тому, как сильно побита сединой копна ее волос.

— А вот Колби Пауэлл. Он профессор Уорикского университета. — сказала Сидни.

— Я здесь пинч хиттер, так таких игроков называют в Штатах, — сказал Колби.

— Колби наш резидент в Америке, — сказала Джая.

— Приятно познакомиться с вами обоими, — сказала Эмма.

— Леди, джентльмены и прочие, — раздался голосиз микрофона, — мы готовы начинать.

Гвалт в пабе притих, превратившись в монотонный шум, а стоявшая на сцене женщина подняла брови жестом приветствия, видного издалека:

— Так гораздо лучше. С большинством из здесь присутствующих я знакома всю жизнь, на мою беду. Поэтому представлюсь тем, с кем еще не знакома. Я — Люси МакФарлейн и я буду вести для вас сегодняшнюю викторину. — Крики и улюлюканье толпы. — Достаточно! Вы все знаете, викторина в пабе — дело серьезное. Так что приготовьте ваши карандаши, и наш первый раунд будет «Спорт».

Эндрю издал разочарованный стон, а Сидни придвинула свой листок поближе: — Этот раунд возьмем на себя Колби и я. Конечно, только в том случае, если у вас, Эмма, нету какого-нибудь секретного банка знаний о спорте, который вы готовы излить на всех нас.

— Я иногда смотрю футбол, а мой папа притворяется, что любит крикет, — призналась Эмма.

— Великолепно. Мой муж зол до крикета, но он, увы, в отъезде по делам, — сказала Джая.

— Буду очень стараться, — сказала Эмма.

Эндрю чокнулся ободком своего бокала с ободком ее кружки:

— С таким названием команды как «Угроза трезвости», это все, на что любой из нас может надеяться.

«Угроза трезвости» продула.

Проиграли вчистую.

— Поверить не могу, что «Искусственный интеллект» снова победил, — ворчала Сидни, когда она с Эммой и Эндрю с Генри шагали пешком вниз по Черч-стрит. Колби, который все время потягивал винишко, но за целый вечер выпил один-единственный стакан, раньше всех уехал домой, в коттедж при университете, сам сев за руль и оставив компанию догуливать в баре. Джая махала им вслед от парадной двери своего коттеджа на Хэзер-лейн. Боу Коттэдж находился в том же конце деревни, что и дорога, ведшая к Хайбери Хаус, поэтому так получилось, что Эмму до дома сопровождал целый эскорт. А она, как ни странно, и не возражала.

— Ты каждый раз это говоришь, — Эндрю чмокнул Сидни в лоб.

— Но в этот раз с нами была Эмма. Предполагалось, что мы выиграем, — сказала Сидни, поглядев на нее, и расплылась в доброй пьяненькой улыбке, — вы играли очень хорошо. Без вас в раунде про геологию мы бы вообще не справились.

— Это факт, — сказал Генри, молча шедший рядом.

— И про французскую литературу, — прибавил Эндрю.

— Это был случайный выигрыш, благодаря моим выпускным школьным экзаменам. Любой, кто говорит, что любит «Постороннего» Камю, просто выпендривается, — сказала она, губы плохо ее слушались, в этом была виновата третья пинта, на которую уболтал ее Эндрю и за которую сам заплатил.

Сидни показала пальцем на своего мужа:

— Это любимая книжка Эндрю.

— Не все выпендриваются, — быстро проговорила Эмма, — Я имела в виду только тех, кто бахвалится тем, что читал роман в оригинале. Пруста, например.

— Он как раз дочитал последний том «В поисках утраченного времени». На французском, — коварно добавила Сидни.

Вот так был удар! Эмма готова была взмолиться святому-покровителю всех садовников, кто бы он там ни был. Ну тут и Сидни, и Эндрю, и Генри дружно расхохотались.

— О, видели бы вы только свое лицо сейчас! — выговорила Сидни, загибаясь от смеха.

— А как вы это произнесли, — взвыл Генри.

— Я так извиняюсь, Эндрю, — пробормотала Эмма.

— Это сущая правда, и я действительно понтуюсь этим, хотя это и показуха, — сказал Эндрю снисходительно.

Она прижала ладонь ко лбу:

— Чувствую себя идиоткой.

— Время от времени мы все говорим то, чего на самом деле не имеем в виду, — сказала Сидни, кладя руку ей на плечо.

Даже хотя Эмма знала, что ей следует вывернуться из-под руки Сидни, — по целому ряду причин, начиная социальными границами и заканчивая соображениями профессионализма, — она этого не сделала. Дружеское платоническое прикосновение пробудило к жизни ту часть ее души, которая долго дремала.

— Как бы то ни было, от команды-участницы викторин в пабе вы так легко не отделаетесь. вы понадобитесь нам на следующей неделе, — сказала Сидни.

— Вернется муж Джаи, — Эмма вновь пыталась запротестовать.

— От него толк будет только лишь, если весь раунд нам будут доставаться вопросы про крикет, — парировал Генри.

— Когда такое случилось в прошлый раз, половина команды заявила свои жалобы, — сказал Эндрю.

Эмма вопросительно взглянула на Генри и он пояснил:

— Мы заткнули ведущей рот кляпом.

Сидни замедлила шаг и остановилась на развилке дороги:

— Нам туда. Генри, а ты?

— Хочу проводить Эмму до дома, — отозвался Генри.

— Это ни к чему, — начала было Эмма, — вам лучше пойти с Сидни и Эндрю.

— Я настаиваю. Выдайте мне индульгенцию на то, чтобы я притворился джентльменом, — сказал он с улыбкой.

Она подумала, было, привычно запротестовать, но махнула на все рукой и позволила ему делать, что хочет он.

После того, как Сидни с Эндрю помахали им на прощание, она и Генри повернули в сторону Боу Коттэдж.

— Вы действительно не обязаны были это делать, — еще раз попыталась отказаться Эмма.

— На самом деле у меня для вас появились кое-какие новости. В конце концов у меня выдалось время перебрать бабулины старые бумаги. Я обнаружил некоторые альбомы с набросками, которые вы искали.

— Там есть зарисовки сада? — спросила она с надеждой.

Улыбка тронула уголки его губ:

— Зарисовки сада. Рисунки растений и их отдельных частей. И даже портреты нескольких солдат.

— Как бы я хотела их рассмотреть.

— Я бы мог бы завезти их вам домой, — сказал он.

Она замялась, но потом кивнула:

— Да, мне этого бы очень хотелось.

— Тогда договорились, — сказал он. — Я так и сделаю.

— Вот я и дома, — сказала она, когда они дошли до Боу Коттедж.

Она поправила лямку сумки с продуктами так, чтобы удобнее было доставать связку ключей из сумочки, нащупала их, но, вытаскивая, выронила на тротуар.

Она нагнулась, чтобы поднять их, но Генри был быстрее. Он схватил ключи первее, а ее рука накрыла его руку сверху. Их взгляды встретились, и на какой-то миг она не осознавала вокруг ничего, кроме звука его дыхания и не видела ничего кругом, а только как ночной ветерок взъерошил его темные волосы.

— Я рад, что вы сегодня пришли в паб, — сказал он нежно.

— Даже если это получилось случайно? — спросила она.

— Бывает, лучшие события происходят случайно.

Затем он выпрямился, отдавая ей ключи. Ее рука подрагивала, когда она взяла их.

— Доброй ночи, Генри, — сказала Эмма.

По короткой садовой дорожке она подошла к своей входной двери и умудрилась отпереть ее с первого раза. Она включила свет, повернулась, чтобы затворить за собой входную дверь, и увидела, что он все еще стоит и ждет и смотрит, благополучно ли она зашла в дом. Когда их взгляды пересеклись, он едва заметно улыбнулся ей, сунул руки в карманы и, повернувшись спиной, зашагал прочь вниз по переулку.

Стелла

Стелла перечитывала письмо сестры — тонкий листок самой дешевой писчей бумаги дрожал в ее руках. Мистер Джеффриз, начальник почтового отделения, был настолько любезен, что принес письмо от Джоан прямо к дверям кухни, когда разносил вечернюю почту.

20 апреля, 1944 год

Дорогая Эстрелла,

Писать мне нелегко, да и бумагу теперь достать труднее, чем когда-либо. Лондон снова бомбят, я не могу забрать Бобби обратно в Бристоль, это опасно. Город до сих пор весь словно одна большая воронка от предыдущих авианалетов.

Мне необходимо, чтобы он еще немного побыл у тебя. Здесь некому приглядывать за ним. Я работаю сменами на патронном заводе до темноты, иногда прихожу домой засветло. Скажи ему, что мамочка очень по нему скучает, я выберусь повидаться с ним, как только смогу. И прежде, чем ты спросишь, — нет, я не знаю, когда точно это получится.

В твоем последнем письме ты спрашивала про деньги ему на одежду и другие вещи. Ты разве не получала денег, что я выслала тебе две недели назад? Может, кто-то на вашей почте нечист на руку. Я слышала, что, бывает, хозяйки крадут письма, которые приходят их работницам, если похоже, будто в конверте деньги. Тебе и впрямь следует быть поосторожнее, Эстрелла.

Ой, меня прямо распирает, так я хочу рассказать тебе, — тут недавно вечером нескольких наших фабричных девушек пригласили на танцы американские солдаты. Эти мужчины все выглядели словно кинозвезды — короткие стрижки уложены на пробор, а таких отличных зубов я ни у одного мужчины не выдывала. Я плясала джиттербаг[44] и …

Стелла выронила письмо из рук, оно упало на стол. Она не знала, чего ожидала от Джоан, но уж точно не этого.

Это вообще удивительно, что Джоан вдовствовала так долго. При этой мысли ее сестру прямо передернуло от негодования по поводу ее ветрености. Но это была сущая правда. К тому времени, когда война закончится, Джоан уж точно не останется одна. В этом-то Стелла была как пить дать уверена.

Но так как же быть с Бобби? Две недели назад никаких денег Джоан не присылала, и в это письмо тоже ничего не было вложено. Каждый раз, когда племяннику было что-то нужно, Стэлле приходилось залезать в свои собственные сбережения, заработанные трудом, — деньги, которые она мечтала пустить на то, чтобы начать новую жизнь, таяли. Мальчику понадобились учебники? На них ушли деньги, отложенные на покупку билетов на поезд до Лондона. Он потерял шапку по пути в школу? Новая шапка обошлась во столько, что можно было бы заплатить за обеды на неделю в мебелированных гостевых комнатах в столице. Бобби порвал свою рубашку, лазая по деревьям с Робином? Новая рубашка стоила столько, что этих денег хватило бы для оплаты курсов секретарей-машинисток, но, что оказалось еще более ощутимым, теперь, в военное время, на нее пришлось потратить драгоценные купоны на одежду.

Она так старалась делать для своего племянника все правильно. Он был одет, обут и накормлен. Она устроила так, чтобы он мылся сразу после того, как они с Дороти перемоют посуду, остававшуюся после ужина миссис Сайсондз, поэтому была уверена, что воды ему хватит. Она умудрялась даже помогать ему делать домашние задания к школе, хотя с прискорбием понимала, что у нее катастрофически не хватает знаний, чтобы не отставать от того потока вопросов, которые теперь, казалось, непрерывно кипели в его голове, а потом так и выплескивались из него. Она прочувствовала все, как говорится, радости и гадости материнства, причем, похоже, ей достались лишь гадости.

Послышался топот ботиночек вниз по выложенному плиткой коридору, ведущему к кухне, — то приближался ее племянник. Стелла быстро свернула письмо и сунула в карман.

— Бобби, привет! — крикнула стоявшая у плиты миссис Джордж.

Сияющий Бобби подбежал ко второй кухарке, обхватил своими ручонками ее за ногу, теперь он был вовсе не похож на того перепуганного маленького мальчика, которого привезли в Хайбери два месяца назад.

— Привет, миссис Джордж. А я сегодня ежика видел, — воскликнул он.

— Правда? Ежика — днем? — спросила кухарка, взъерошила мальчику волосы, а потом мягко подтолкнула его прочь и вновь приняться помешивать мутноватый суп.

— Он перебегал дорожку.

— А откуда ты знаешь, что это был еж, а не ежиха? — спросила миссис Джордж.

Маленький мальчик выглядел серьезным:

— Знаю и все.

— Привет, Бобби, — Стелла крикнула через всю кухню. Племянник пересек кухню, подошел к ней, но не обнял. Она приподняла полотенце для чайной посуды и заглянула по него — там лежали две буханки черного хлеба.

— Я получила письмо от твоей мамы. Она пишет, что очень сильно по тебе скучает, — продолжила Стелла. Осмотрев хлеб, с чувством выполненного долга, она от зачерствевшей буханки отрезала тонкий ломоть. Мазнула его чуть-чуть маргарином. Поставила блюдце перед Бобби, положила на него этот ломоть, и мальчик сразу же откусил большущий кусок.

— Больше не получишь ничего, до самого чаепития вечером, — напомнила она мальчику.

Следующий кусок, который Бобби откусил, был поменьше:

— Где мамочка? — спросил он с набитым ртом.

— Она должна оставаться дома, ведь у нее работа на заводе, — ответила Стелла. Письмо от сестры, с такими несправедливыми словами, казалось, обжигало, даже через карман и было тяжелым, как камень.

— Почему она не может работать тут? — спросил он.

— У нее очень важная работа, она помогает фронту, — объяснила она. Джоан бы очень понравилось, услышь она, как ее сестра говорит это.

— Я хочу помогать.

— Это очень опасно, даже для таких больших мальчиков, как ты, — сказала она.

Его глазки расширились, в них заблестели слезы.

— Мамочку ранят? — спросил он тоненьким голосочком.

Божечки, во что же сейчас она ввязалась. Она неумело обняла мальчика:

— Твоя мама в безопасности.

— Я хочу, чтобы она была тут, — захныкал мальчик.

— Она не может, Бобби, — Стелла пыталась его утешить.

— Но там бонбы!

Она отпрянула, потрясенная:

— Почему ты думаешь, что там будут бомбы?

На другом конце помещения кухни, она это почувствовала, миссис Грант и мисс Паркер изо всех сил старались делать вид, что не обращают на эту сцену никакого внимания. Одной только миссис Джордж была дарована благодать не таясь, а с милосердной жалостью, сложив руки под грудью, глядеть на этот обмен репликами.

— В школе один мальчик сказал, что фашисты взорвали Лондон, а еще они взорвали Коверти, — рыдал Бобби, уткнувшись Стелле в грудь.

— Правильно говорить «Ковентри», — поправила она его. Когда она заметила, что миссис Джордж смотрит на нее неодобрительно, то добавила: — Фу, какую мерзость сказал тот мальчик.

— Он сказал, что на мамочку упадет бонба, — он продолжал плакать.

Миссис Джордж покачала головой, показывая свое отвращение к бессердечию другого мальчика, Стеллу это утешило, теперь она знала, что они едины, по крайней мере, на этом фронте.

— Бобби, — она ласково положила ладонь ему на голову, — Обещаю, что с твоей мамой не случится ничего плохого. — Джоан для этого слишком везучая. — А тебе пока надо пожить тут. Тебе разве плохо в Хайбери Хаус?

Весь перед ее блузы промок от его слез. Но при этих словах он поднял свою головку и кивнул.

— Ты станешь играть с мастером Робином всеми его хорошенькими игрушками. Когда он отлепился от нее, она поморщилась при виде потоков слез и соплей, которыми мальчик измарал ее блузу. Она хотела, было, тотчас бежать к себе наверх, чтобы переменить одежду, но вместо этого вытащила свой застиранный, но чистейший носовой платок и утерла личико племянника.

— Он милый, — шепнула она ему.

— Думаю, твоя мама хочет, чтобы ты в Хайбери отлично провел время, а когда вернешься домой, у тебя останутся чудесные воспоминания о днях, прожитых тут. Не так ли?

— Да.

Она наклонилась таким образом, чтобы ее глаза и глаза мальчика находились на одном уровне: — Итак, сегодня никакого рева больше?

Он кивнул.

— Хорошо. Тогда хочешь еще хлебушка? — спросила она, хотя с трудом могла представить, что на этот комковатый хлеб польстится кто-нибудь, кроме вот этого пятилетки, который никогда не ел хорошо поднявшихся буханок из белой мягкой муки.

— А можно еще с джемом? — он глядел на нее из-под своих длинных ресниц.

Сама удивляясь себе, Стелла фыркнула и засмеялась:

— Можно, нахаленок ты этакий. Но только сегодня.

За джемом она пошла в буфет — банка с джемом была убрана на высокую полку подальше от маленьких ручонок. Бобби знал, что джем, намазанный на его хлеб, был редким угощением. Стелла за два военных года едва ли хоть раз позволила себе попробовать джем. Сахар, шедший на него, был слишком дорог. Два раза по осени, когда приходила пора закатывать в банки урожай ягод, она обнаруживала, что тех продуктовых купонов, которые причитались маленькому семейству Саймондсов, не хватало, чтобы наскрести достаточно сахара на варку джема, и это не считая прочих нужд.

Когда она вернулась, то обнаружила, что Бобби экзаменует Мисс Паркер на предмет того, что она знает о ежиках, совершенно сбив с толку эту молодую женщину, уроженку города Лидс, которая до своего приезда сюда, в графство Уорикшир, ни одного из этих созданий, вероятно, и видом не видывала.

Стелла отрезала еще один тонюсенький ломтик хлеба и открутила крышку банки с джемом. И точнехонько в тот момент, когда она озиралась вокруг в поисках ножа для масла, кто-то подошел к ней неслышно с другой стороны огромного кухонного разделочного стола. Она подняла взгляд и заметила миссис Джордж, которая…улыбалась.

— Вы очень хорошо с этим справились, мисс Аддертон, — сказала та.

Я не знаю, что делаю! Стелла хотелось кричать. Скажите мне, что делать!

— Со временем станет полегче, — продолжала миссис Джордж.

— Я ему не мать, — сказала Стелла.

Миссис Джордж покачала головой:

— Сейчас для этого мальчика самый близкий человек на всем белом свете — это вы.

Стелла взяла протянутый ей нож молча, без единого слова.

Как только Бобби разделался со своим вторым перекусом, тетушка выпроводила его из кухни, чтобы он пошел дальше играть, а сама принялась сервировать чайный поднос для миссис Саймондс. Хотя свежие чайные листья для заварочного чайника имелись, но муки было совсем немного, поэтому Стелле, чтобы испечь сконы[45], пришлось прибегнуть к овсяной муке и затворить тесто на воде. На масле она пекла сконы последний раз очень давно, еще на Рождество.

Стелла осторожно несла поднос вверх по лестнице для слуг. Вообще-то его следовало бы отнести Дороти или миссис Диббл, но они обе по уши погрязли в стирке: стало невозможным отсылать грязное белье в прачечную теперь, когда стольких прачек мобилизовали на военную службу, а оставшихся завалил своей стиркой госпиталь.

Умело семеня гусиным шагом, ставя одну ногу перед другой, не отрывая стоп друг от друга, она продвигалась вдоль по коридору, миновала то, что раньше было гостиной на две персоны, затем то, что некогда было обеденной залой, таким образом добравшись до утренней комнаты и остановилась на ее пороге. Она постучалась и лишь затем толчком отворила дверь, как научила ее Миссис Диббл.

— Это чай, мисс Аддертон? — спросила миссис Саймондс. В той части комнаты, откуда прозвучал ее голос, кроме нее, сдвинув стулья, сидели также мисс Синтия, старшая медсестра МакФерсон и какой-то священник, который одновременно являлся и пациентом.

— Да, миссис Саймондс.

— Вы можете поставить поднос там, — сказала миссис Саймондс, махнув рукой в сторону маленького буфета. — Кто-нибудь хочет чаю?

— Я с огромной охотой выпил бы чашечку, — священник улыбнулся Стелле, в то время как она осторожно огибала столик для завтрака, который по нынешним временам вынужденно использовался как основной обеденный стол для хозяйской семьи. — Что вы сегодня испекли для нас, мисс Аддертон?

— Овсяные сконы, — сказала она, мысленно порадовавшись, что додумалась взять тарелку поменьше, а лепешки сложить на нее высокой горкой.

— Какая вкуснотища, — улыбнулся священник.

— Отец Делвин, возможно, вы хотели бы начать? — сказала озадаченно миссис Саймондс, стрельнув глазами.

Когда хозяйка едва заметно кивнула, Стелла изобразила некое подобие реверанса. Ей было больно чувствовать себя старомодной, а каждая секунда, проведенная здесь, рождала в душе у нее обиду и возмущение.

Однако прежде чем она дошла до двери, Мисс Синтия остановила ее, позвав своим тоненьким голосочком:

— Быть может, вы могли бы помочь нам, Миссис?..

— Мисс Аддертон, — подсказала миссис Саймондс своей золовке таким тоном, который подразумевал, что к этому времени пора бы уже было и выучить имена тех, кто каждый вечер готовит для нее еду.

— Мисс Аддертон, — произнесла мисс Синтия.

— Если вам угодно, — сказала Стелла, заложив руки за спину жестом спокойствия и уверенности в себе.

— У нас тут возникла своего рода дилемма. Некоторые медсестры просят устроить танцы, тут, в Хайбери Хаус, — сказал отец Делвин.

— Я не потерплю, чтобы сестры танцовали с пациентами, которые находятся на их попечении, — отрезала мисс Синтия резким тоном.

— Полагаю, немного поразмыслив, вы все же поймете, что это моя ответственность принимать подобные решения от имени моих медсестер, сказала старшая медсестра.

— Вы ведь, конечно, не будете завидовать тем нескольким несчастным, кто окрепли настолько, чтобы получить шанс пошаркать по полу, — улыбнулся отец Делвин.

— Меня беспокоит вовсе не шаркание по полу, — мисс Синтия чопорно скрестила руки на коленке, — Для медсестры стало бы совершенно неуместным танцевать с мужчиной, находящимся под ее опекой. Потому как это может создать в палатах полнейший беспорядок.

— Всему свое время и свое место, так что сейчас можно позволить немного веселья. Кроме того, одна сестра на десять бойцов — не такое уж и хорошее соотношение, — сказала старшая медсестра.

— И это тот случай, когда могут пригодиться связи миссис Саймондс. А то где же нам взять людей для массовки? — спросил отец Делвин.

— Я бы хотела обратить внимание на то, что я еще не согласилась устроить танцы в моем доме, — сказала миссис Саймондс.

Стелла стояла и смотрела на них, а они, все четверо, так и не находили правильного ответа.

— Вы можете откровенно высказать ваше мнение, — мягко произнес отец Делвин. — Это дружеский вопрос.

— Ну, есть ведь лэнд-герлз, — начала Стелла. — У меня вот есть одна подруга, и она говорит, что у них устраивают танцы и на них приходят девушки со всей округи.

Священник хлопнул в ладоши:

— Замечательная идея!

— Еще вы могли бы пригласить летчиков и техников с авиабазы. А еще некоторых военнослужащих, — добавила она, вспомнив, что на аэродроме служили к тому же и девушки — обслуживающий персонал, набранный из женского вспомогательного подразделения ВВС.

— А если с базы придут офицеры, то если что — сразу парней построят, — сказала старшая медсестра.

— И это может быть чайный танец. Нет ничего более целомудренного, чем чайный танец, — сказал отец Делвин.

Мисс Синтия посмотрела на него со злым прищуром:

— Вот уж никак подумать не могла, что эту затею церковь благословит.

— Я достаточно хорошо знаю людей, а мужчин особенно, и поэтому понимаю: когда они в смятении, они особенно несносны.

— Женщины тоже, — пробормотала старшая медсестра едва слышно, ее губы касались края чашки.

— Хорошее музыкальное сопровождение к танцам поднимет их боевой дух, а также, смею полагать, приободрит и ваших нянечек, сестра МакФерсон, — сказал Отец Делвин.

Мисс Синтия покачала головой:

— Нет, не думаю, что это будет правильно. Я действительно не могу допустить, чтобы мои медсестры скакали на танцульках ни с ранеными, ни с пилотами.

— Мои медсестры, — напомнила старшая медсестра комендантше госпиталя.

— Теперь я понимаю, почему никому из Отряда добровольной помощи не хотелось бы быть замеченным в поддержке подобного рода мероприятия, Синтия, — сказала миссис Саймондс.

Отец Делвин вздохнул.

— Спасибо, Диана. Я ценю, когда кто-либо способен зреть в корень, — сказала мисс Синтия.

Стелла, которую хозяйка до сих пор не отослала обратно на кухню, заметила, как какая-то мысль мелькнула в глазах у ее работадательницы, когда та повернулась к ней.

— Тогда, раз уж я приглашаю лэнд-герлз в Хайбери Хаус, не сможет ли ваша приятельница мисс Педли передать другим девушкам эту новость? — спросила ее миссис Саймондс.

Чашка мисс Синтии клацнула о блюдце, когда та поставила ее задрожавшей рукой.

— Но ты ведь только что сказала….

— Я никогда не говорила, что танцев не будет. Я сказала, что ты как заведующая этим госпиталем для выздоравливающих можешь не поддерживать это. Однако Хайбери Хаус все еще мой дом и я еще имею право устроить танцы, — сказала Миссис Саймондс.

Мисс Синтия набрала воздуха и выпалила:

— Напомню тебе, что в бальной зале в настоящее время размещается Палата «C». И я не могу санкционировать сворачивание данных мест ради какого-то легкомыслия.

Миссис Саймондс махнула рукой:

— Танцы будут на веранде. Мы можем слегка рискнуть и надеяться на то, что погода не испортится. Но, думаю, эффект будет восхитительный. Вы ведь считаете так же, не правда ли?

Стелла не смогла сдержатся и лицо ее расплылось в широчайшей улыбке. Танцы в Хайбери. Что-то будет!

— Мисс Аддертон, хотя это, конечно, больше обязанности Миссис Диббл, но не могли бы вы случаем узнать сколько там припасено в нашем винном погребе? — спросила миссис Саймондс.

Отец Делвин засмеялся:

— А как же насчет чайных танцев?

— Когда я была молодой девчушкой, дебютанткой, мне никогда не хватало терпения дождаться чайных танцев. Этакое нечто, тепленькое да безвкусное. Если уж я и намерилась закатить вечеринку, это будет хорошая вечеринка, — сказала Миссис Саймондс.

Мисс Синтия начала заметно бледнеть:

— Младший медперсонал…

— Если позволите, миссис Саймондс. Мне кажется, вы сочтете возможным, что можно было бы продавать билетики по шесть пенсов за штуку, а вырученные деньги пожертвовать на какое-нибудь благое дело, ну там в Британский Красный Крест или в Королевский армейский сестринский корпус королевы Александры, — предложила Стелла.

Миссис Саймондс бросила на нее уничтожающий взгляд и на какой-то миг Стелла подумала, что ее работадательница начнет возражать. Но вместо этого ее лицо хозяйки поместья просияло.

— Думаю, это отличная идея, мисс Аддертон, — сказала миссис Саймондс.

— В самом деле, это же так благородно, и я уверен, что любой человек в Хайбери Хаус будет рад принять в это участие, — согласился отец Делвин.

Мисс Синтия, потерпев поражение, в бессилии откинулась на спинку своего стула:

— Если что-нибудь произойдет…

— Пациенты и медсестры не животные, Синтия. Они будут способны контролировать себя пока танцуют фокстрот, — отрезала миссис Саймондс.

— Я буду счастлив взять на себя роль сопровождающего-компаньона. В ближайшее время я танцевать точно не буду, — сказал отец Делвин.

— Конечно. И я уверена, что к вам присоединятся отец Билзон и мисс Билзон, также как и я сама, — сказала Миссис Саймондс, — Так что все ваши девушки будут под хорошим присмотром, устраивает ли это вас, старшая медсестра?

— Да, устраивает, — ответила она.

— Так тому и быть. А теперь прошу извинить меня, леди, вынужден покинуть вас: некоторые пациенты из Палаты «А» выразили интерес к изучению Библии, — сказал отец Делвин, затем тяжело поднялся, опершись для этого на спинку стула и на свои костыли.

Мисс Синтия также встала, все еще осуждающе качая головой. Следом вышла из комнаты старшая медсестра, на ее обычно суровом лице играла легкая улыбка.

Как только их оставили одних, миссис Саймондс все же сказала:

— Мисс Аддертон, вы пришли на помощь как нельзя кстати. Ах, как же мне приятно, что я смогла пререиграть мою золовку-комендантшу и победить на ее собственном поле. Однако теперь мне придется обзвонить кучу знакомых, чтобы выяснить, с кем именно на авиабазе вести мне дальше переговоры. А вы, пожалуйста, попросите мисс Педли пригласить на танцы ее приятельниц.

— Вы взаправду имели это в виду? — спросила Стелла.

Миссис Саймондс глянула на нее:

— Будьте добры напомнить также мисс Педли, что ей действительно можно будет гулять в садах в ее свободное время. Она может попросить миссис Диббл разыскать меня, и я сама проведу ее по садам.

— Благодарю вас, миссис Саймондс. Мне кажется, она немного смутилась, потому как навязываться не хотела, но я ей про приглашение напомню.

Выражение лица ее работадательницы, казалось, смягчилось, но миссис Саймондс тут же быстро овладела собой:

— На этом все. Вы можете унести чайный поднос.

Стелла не могла понять миссис Саймондс. Та с одинаковой легкостью могла как похвалить, так и отослать прочь.

Стелла вновь принялась составлять чашки и блюдца на чайный поднос, болезненно осознавая, что не такая грациозна и не настолько бесшумна, как надлежало бы быть правильной служанке. Миссис Саймондс взяла в руки книгу, но не открыла, а вместо этого сказала: — Ваш племянник, похоже, у нас тут вполне обжился.

Стелла резко остановилась. Уставленный чайной посудой поднос был тяжел, от этой тяжести у нее ныли ладони. Она сказала:

— Да. Мэм. Спасибо, что позволили ему остаться.

— Робин им очень увлечен, — сказала Миссис Саймондс.

— Да, — сказала Стелла осторожно.

— На днях они показывали мне представление — пьеску, которую сами сочинили. Пьеса была очень умная. В частности, Бобби — очень талантливый мим.

— Ой, я и не знала. — Смотреть пьеску Бобби ее не пригласил. Или, может, он и звал, но она была чересчур занята, не могла сделать перерыв. — О, мимика у него, как у моей сестры. Джоан всегда отлично перенимала песенки, стоило ей лишь раз услыхать их по радио. Она может петь не хуже, чем Джуди Гарлэнд или Дороти Ламур.

— Каковы планы вашей сестры в отношении мальчика?

— Планы? — переспросила Стелла.

Миссис Саймондс сделала неопределенный жест, помахав рукой:

— Каким она видит его образование? Его будущее?

— Стелла в изумлении вытаращила глаза на свою работадательницу. Бобби был сыном строителя, убитого в бою. А мать Бобби, казалось, больше интересовали танцы, а не материнство. На какое будущее для этого мальчика могла она рассчитывать?

— Полагаю, после школы он пойдет работать, — в конце концов сказала она.

— Мальчик он смышленый. Когда он еще немного подрастет, я смогу помочь устроить его в хорошую школу, — миссис Саймондс замялась, — Конечно, если его матери это будет угодно.

— Спасибо вам. Уверена, Джоан будет за это очень признательна, — солгала Стелла. Она была простой служанкой, такой же, как была до этого ее мать. Вот и все, чего она теперь достигла в жизни, в то время как ее младшая сестрица изо всей мочи рванула из Хайбери Хаус и ничто не тянуло ее назад. Сомнительно было, что Джоан захочет иметь какие-либо дела с хозяйкой поместья теперь, когда она больше не нуждалась в благоволении миссис Саймондс.

— На этом все, мисс Аддертон. Благодарю вас, — проговорила миссис Саймондс, открывая свою книжку.

Стелла, надув губы и низко наклоня голову, вышла из комнаты, оставиы леди предаваться отдыху.

Винсента

Вторник, 25 апреля, 1907 год

Хайбери Хаус

Дождь, дождь и опять дождь

Я никогда не понимала людей, которые называют себя «садовниками», а сами отказываются возделывать землю, ибо не подобает леди или джентльмену пачкать руки. Мне их, пожалуй, даже жаль.

Они никогда не испытывали то ни с чем не сравнимое волнение, когда первый раз втыкаешь садовую лопату в весеннюю, рыхлую почву, отбрасываешь в сторону первый ком дерна из перепревших за зиму листьев и веток, ощущая его сладкий, землистый аромат, — а все бесчисленные вопросы, так мучавшие тебя до этого, стихают.

Они, не желающие марать в грязи свои садовые фартуки, лишают себя возможности вдыхать глубоко этот свежий воздух, разминая в ладонях, пропуская между пальцев комья влажного, свежего глинозема.

Они не знают, каково это, когда, словно с поля битвы с победой возвращаешься, отрясаешь пыль с одежд на пороге и входишь в свой дом, скорей-скорей, к своей заслуженной чашке чаю.

Хотя, с другой стороны, им не доведется впасть и в то ужасное смятение, когда ты застигнут внезапным ливнем, а укрыться негде.

Сегодня я работала в саду поэта одна — вкапывала вешки с привязанными к ним флажками, размечая план посадок на южном миксбордере, — когда небеса разверзлись. Хлынувший ливень немедленно вымочил мою блузу так, что она облепила грудь и бедра будто пластырь. Пытаясь собрать вешки под проливным дождем, я нахлобучила по самые брови свою холщовую шляпу. Внезапно тучи разорвала молния, грянул гром, а я, клацая от страха зубами, бросила весь инвентарь, подхватила юбки и побежала к моему коттеджу.

Бежала я через променад, раскисшая слякотная грязь налипла на подол, от чего он стал неподъемным. Шквалистым порывом сорвало шляпу с моей головы, ветер поднял мне волосы дыбом, затем бросил их, мигом промокшие и безвольные, обратно мне в лицо.

Завернув за угол коттеджа, я приметила фигуру какого-то человека, который укрылся под узким навесом парадного входа и в нетерпении мерил шагами крыльцо.

— Мистер Годдард? — окликнула я, вглядываясь сквозь пелену дождя.

Он поглядел на меня из-под своей промокшей шляпы, улыбнулся своей всегдашней, словно немного сонной, улыбкой:

— День добрый, мисс Смит. Чудная у нас погодка, не правда ли?

— Что вы здесь делаете? — спросила я.

Он поднял кожаный саквояж:

— Принес подарки, — Его улыбка погасла, — Но чтобы я мог их вручить, вы должны подняться на крыльцо. Это будет не так-то просто в такой ливень.

Он попытался отодвинуться в сторону так, чтобы уступить место под укрытием навеса мне, но я жестом запретила ему: — Я вымокла уже вся насквозь. Нету смысла и Вам тоже промокнуть.

Я достала из кармана ключ от коттеджа и открыла дверь:

— В сложившихся обстоятельствах, думаю, нам с вами следует просушить обувь, — улыбнулась я, оглядываясь на него через плечо.

Мистер Годлдард помялся, но когда я принялась расшнуровывать ботики, он робко поставил на пол свой кожаный саквояж и тоже начал расшнуровывать свои. Когда он разулся, я подошла к дровяной плите, чтобы раздуть остывшие угли. Обернувшись, я увидела, что он поставил свои ботинки у стеночки рядком с моими. При виде этого я остолбенела. Конечно же, бессчетное количество раз видела я обувь моего брата Адама, оставленную рядом с моей. Но сейчас я испытала какое-то совсем иное чувство.

— Могу сделать нам чай, пока вы переодеваетесь в сухое.

— О, простите бога ради, я совсем позабыла про манеры, — начала, было, я.

— Это мне надо извиняться. Ввалился в ваш дом без предупреждения. Быть может, мне следует…

— Нет, прошу, останьтесь. А чай сделаю я. Это же мой дом, пусть и на время, пусть он и на земле Мистера Мелькорта, — я двинулась к двери в кухонку.

Мистер Годдард мягко придержал меня за локоть, и я замерла перед ним:

— Мисс Смит, пожалуйста, позвольте мне, могу вас уверить, я не такой уж беспомощный холостяк.

Через тонкую промокшую ткань блузки я ощутила тепло его руки, лежавшей на моем предплечье, и меня всю ознобило. Я кивнула, потому как не была уверена, что если отвечу, то дрожь в голосе меня не выдаст.

Уединившись у себя в спальне, я стянула с себя мокрую одежду, развесила на железном изножье кровати и стала переодеваться.

О, как же приятно было телу в сухой сорочке и чулках, в мягких блузе и юбке. Но прическе моей спасенья не было — во что превратились мои некогда уложенные волосы, после того как были прижаты шляпой несколько часов, смотреть не было никакой мочи. Тогда я просто наскоро прочесала их расческой и прихватила на затылке лентой, чтобы убрать пряди от лица. Окончив туалет, я почувствовала себя вновь восемнадцатилетней девушкой, свежей и преисполненной надежд.

Когда я вернулась в гостиную, было слышно, как на кухне запосвистывал закипавший на плите чайник. Огонь в печке, начал разгонять сумрак ненастного дня. Но вместо того, чтобы сесть подле огня, я направилась прямиком к большому столу в центре комнаты. На нем были разложены планы, каталоги и письма.

Я взяла очки и окунулась в этот мир садов, не замечая больше ничего вокруг. И я уже разбирала детализацию плана сада поэта, даже начала делать кое-какие наброски его корректировки, как меня вернуло в реальность чье-то вежливое покашливание. Передо мною стоял мистер Годдард, обеими руками еле удерживая поднос, сервированный всем, потребным для чаепития.

— Куда мне это поставить? — спросил он.

Я быстренько расчистила от бумаг место на столе. Он осторожно поставил чайный поднос и придвинул себе стул.

По привычке я начала расставлять чашки, взяла чайное ситечко:

— Вы добавляете молоко?

— Да, и кусочек сахару, хотя Хелен и полагает, что это выглядит с моей стороны ужасно ребячливо, — усмехнулся он.

Я отколола для него кусочек сахара, опустила в чашку и передала чашку Мистеру Годдарду:

— Вы можете пить чай так, как вам заблагорассудится.

— Этот совет не удивляет меня ни на йоту, ибо он ваш, — сказал он, откидываясь на спинку стула, сгибая ногу в колене и ставя на него свою чашку с чаем.

— Что вы имеете в виду? — спросила я.

— Вы не перестаете меня поражать. Вы — удивительная женщина, которая осуществляет все, что задумает, не дожидаясь, когда кто-либо другой выскажет об этом свое мнение.

Я почувствовала, как к моим щекам прилил жар:

— Это не так. Сама суть моей работы подразумевает, что я вынуждена должна принимать во внимание точки зрения немалого количества людей.

— Вы про то позабыли, мисс Смит, а я-то видел, как вы очаровали мою сестрицу и ее муженька.

— Не думала, что это мне удастся, — выпалила я прежде, чем успела сообразить, что ни к чему бы мне это говорить.

Однако он лишь рассмеялся:

— Вы видели гостиную Хелен — раззолоченная, богатая. Дай моей сестрице волю, мы б жили в доме с узловым садом в стиле Людовика Четырнадцатого, с гигантскими фонтанами карарскорго мрамора в конце каждой линии обзора. Что до Артура… Не знаю, имеется ли у Артура во всем его теле хоть единая творческая жилка.

— Не считая его поэзии? — спросила я.

— Вы слишком добры к его поэзии, — сказал он. — Сад Артура, скорее всего, мог бы являть собою участок, на котором — лужайка со скульптурами да топиариями[46] и больше ничего.

— Вы забыли, что я для него создала сад скульптур.

Какое-то мгновение Мистер Годдард молча изучающее глядел меня:

— Верно, вы его создали, так же как и сад поэта. Но я подозреваю, вы сделали это, поскольку понимаете, что это означает в противном случае. Потакая притязаниям Мелькортов, вы сумели создать то, чего хотели вы сама. Разве это они просили вас сделать один из садов полностью белым?

Я улыбнулась, не отнимая чашку чая от губ, сказала мягко:

— Нет.

— Знаете, я долго удивлялся и никак не мог постичь, почему вы решили создать именно такие зеленые комнаты. Но, в конце концов, думаю, я это понял.

— Так что же это? — спросила я.

— Каждая зеленая комната сада представляет собою некий этап в жизни женщины. Чайный садик — это то, где собираются компания, чтобы полюбезничать, с единственной целью — выдать девушку замуж. Сад влюбленных говорит сам за себя. А свадебный сад — это ее превращение из девушки в женщину. Далее следует садик для детей. Я бы предположил, что лавандовая прогулочная дорожка изображает ее женскую сущность. Сад поэта означает некую иную разновидность романтики, несли сад влюбленных. — Мистер Годдард перебрал лежавшие на столе планы и вытащил из их вороха детализацию плана сада скульптур: — Афродита, Афина, Гера. Все образцы скульптур в этом саду будут изображениями одного и того же женского архетипа. Я прав?

Я посмотрела на него, открыв рот. Это был такой маленький трюк, который я иногда использовала, — связать все посадки единой темой. Но никогда ранее я не делала это настолько вопиюще явно. Раньше никто никогда и не замечал ничего. Никто, кроме этого мужчины, который заглянул в самое сердце.

— Единственное, чего я никак не уразумею, так это то, каким образом ко всему этому подходят водный и зимний сады.

— Я всегда была убеждена, что вода вдохновляет на созерцание и самонаблюдение. Она отражает внутреннюю жизнь женщины — вот что я имела в виду.

— А зимний сад? — спросил он, весь подавшись вперед.

— Ее смерть, конечно.

Он вновь откинулся на спинку стула; его чашка была допита почти до дна: — Я еще не показал вам, что я для вас принес.

Он извлек свой кожаный саквояж, темно-коричневый от старости и дождя; я затаила дыханье, когда застежка была открыта. Он вынул ворох муслина и принялся разворачивать, держа сверток на коленях. Когда, наконец, он развернул его, я увидала три растения, чьи корневые системы были связаны друг с другом.

— вы принесли мне гортензии, — выдохнула я.

— Гортензия виллоса. Когда вы приезжали в Хильдкот, я случайно услышал, как вы упоминали, что они вам нравятся, — сказал он, вставая со стула, протягивая мне одно из растений и снова садясь на место. — Мистер Джонстон был счастлив услужить, отдав мне их в обмен на доставку в его имение несколько сортов роз, которые он подумывает посадить у себя.

— Вы принесли мне гортензии, — повторила я, трогая один из листьев. — Спасибо вам..

Я подняла взгляд и увидела, что он неотрывно смотрит на меня с такой нежностью, что у меня перехватило дыханье. Такое выражение лиц я видела раньше — так смотрели друг на друга мои родители в те минуты тишины, когда, как они считали, никто их не видел. Никогда ранее я не думала, что кто-либо посмотрит так на меня, и я знала, что я не могу отвернуться, не ответив на его невысказанный вопрос.

Я нарочно положила цветок, встала, обогнула стол и остановилась перед мистером Годдардом. Он не отводил своего взгляда от моих глаз, когда я протянула руки ему. Он взял мои руки в свои ладони, большим пальцем ласково погладил тыльную сторону моей кисти, выводя на моей коже крошечные узоры. Какой-то миг мы просто стояли так, недвижно, затем он медленно потянул меня вниз, усаживая к себе на колени.

— Мисс Смит… Винсента…

Правой рукой он отвел мою руку и обнял меня за талию. Поднял левую руку и коснулся подушечкой большого пальца моей нижней губы.

— Я сюда пришел не для того, чтобы… — прошептал он. — Это …

Я поцеловала его теплую ладонь и прошептала:

— Я знаю.

Он, ласково взяв меня за подбородок, нагнул мою голову, чтобы поцеловать меня.

Долгие годы меня никто не целовал. Я могла вспомнить, как при поцелуе бьет до дрожи и пронзает страсть, но я забыла, какое же утешение дарит поцелуй.

Это чувство прикосновения кожи другого человека к твоей коже. Надежность пары рук, обнимающих тебя и удерживающих.

Мы танцевали в тиши — его руки обнимали меня за спину, в то время как я вжималась в него, мои руки обнимали его за шею, когда он целовал меня, так требовательно, что от страсти я выгибала спину. Когда мои пальцы, обвивая тыльную сторону его шеи, зарылись в его влажные волосы, я вознесла хвалу Господу за этот ливень.

Прогоревшее полено упало, ударившись со стуком о железную дверцу печки, и мы отпрянули друг от друга. Оба засмеялись над этим нашим глупым испугом, но момент был испорчен. Я выскользнула из его объятий, и тотчас затосковала по его теплу, по исходившему от его одежды успокаивавшему запаху влажной шерсти.

— Винсента, — сказал он через мгновение.

Я вздохнула:

— Я все понимаю, Мистер Годдард. Вы брат моей работадательницы, и…

— Я хочу, чтобы ты называла меня Мэтью, — перебил он меня, — Я не хочу, чтобы мы снова называли друг друга «мистер Годдард» и «мисс Смит».

— Но почему? — спросила я, когда он надевал свое все еще мокрое пальто и накидывал на плечо лямку своей сумки-саквояж.

— Потому, — он улыбнулся, — что я отчаянно хотел поцеловать тебя с того самого мига, как впервые увидел.

Бэт

5 мая 1944 год

Моя дорогая Бэт,

Благодарю тебя за твое письмо. Ты даже представить себе не можешь, как же сильно я скучаю по ферме. И когда я читаю о том, что ты сажаешь, что выращиваешь, это помогает мне утолить тоску.

Для моего командира я словно колючка в боку коню. Но, думаю, я сумею его стреножить достаточно крепко для того, чтобы он таки подписал мне увольнительную и я смог вскоре вернуться домой назад в Англию. Я так нестерпимо хочу увидеть тебя.

Как только я получу отпуск, сразу приеду в Уорикшир и разыщу тебя. Не могу дождаться.

Со всей моей страстью,

Колин

Бэт перехватила из одной рукой в другую коробку, в которой лежали ее графитовые карандаши и ее драгоценный альбом для зарисовок, чтобы вытереть ладонь о юбку. Она стояла у ворот Хайбери Хаус и глазела на огромный железный дверной молоток в форме львиной головы, не решаясь постучать.

Сегодня, в свой выходной, она была в гражданской одежде. И сегодня Бэт была преисполнена решимости, наконец-то, выполнить то, приняться за что она так боялась уже несколько недель к ряду. Сегодня она будет рисовать эскизы в саду миссис Саймондс.

— Ты должна туда пойти, иначе она не поверит, что я тебе передала ее разрешение, — так сказала Стелла ей за чашкой чаю, заваренного из уже дважды спитой заварки, когда Бэт привезла очередную продуктовую доставку в господский дом в прошлый раз.

— Но я не могу туда пойти! Миссис Саймондс не захочет, чтобы ее беспокоили такие как я. Ты ж сама говорила, что она крута нравом.

— Не знаю, насколько жестка она. Никак не могу ее раскусить, честно. Она так изменилась с той поры, как только приехала в Хайбери.

— А какой она была тогда? — спросила Бэт.

— Самая что ни на есть застенчивая невеста, как ее обычно рисуют на картинках. Предоставила мистеру Саймондсу все устраивать, а сама знай на своей арфе лишь поигрывала.

— На арфе?

— Видать, тогда поигрывала. Как бы то ни было, на мужиков, что выгружали инструмент из кузова хозяйского грузовика, глядела она зорким ястребом. Думаю, она и дышать забыла, покудова арфа не очутилась в музыкальной комнате и не была настроена, да, именно так.

— Теперь, когда ты рассказала про арфу, я представить не могу, чтобы хозяйка играла на каком-нибудь другом инструменте. Она такая величественная, арфа ей впору, — призналась Бэт.

— Ну, она не всегда была такая. Помню, я тогда была кухонной горничной, а командовала нами старая кухарка Миссис Килфолд. Так вот не забыть мне вовек, как Миссис Саймондж вся прям аж извелась из-за меню для своего первого званого обеда. Миссис Килфорд едва из кухни ее не выставила, — рассказала Стелла.

— Смотря на нее сейчас, ни за что и не подумаешь, будто она когда-либо сомневалась в себе хоть немного, — сказала Бэт, на что ее приятельница лишь фыркнула слегка раздраженно.

Краем глаза Бэт заметила колыхание занавесок в одном из окон особняка и обернулась, как раз вовремя, чтобы увидать, как из того окна высунул голову какой-то любопытствующий солдатик. Она залилась краской, но все же взялась за кнокер на входной двери. Через несколько мгновений миссис Диббл отворила дверь.

— Мисс Педли! — воскликнула экономка, — вы сегодня не в униформе.

— Утро доброе, миссис Диббл. Да, сегодня я в гражданском. Надеюсь, вы не возражаете, что я вошла через парадную, ведь это миссис Саймондс сама позволила мне прийти, если захочу…

— О, сад. Да, тебе лучше войти. — сказала экономка, отступая на шаг назад. — Сегодня вниз по дороге где-то был затор, а из Бирмингема, из одного тамошнего госпиталя приехали четверо раненых. Но вот только больше коек свободных нету для них. Все наше домохозяйство в смятении. Даже нас ума свели, это нас-то, кто ни единого дела общего с госпиталем иметь, мол, не будет, так нам сперва говорили. Хотя каким таким манером мне в этом во всем не участвовать, хотелось бы мне знать.

— Я могу прийти в другой раз, — смутилась Бэт, незаметно продвигаясь назад к выходу.

— Нет, нет, ты стой там, — крикнула ей миссис Диббл, удаляясь вниз по коридору, ведшему от левого крыла парадной лестницы, и скрылась за его поворотом.

Бэт переминалась с ноги на ногу. Мимо нее прошла одна из медсестер, толкавшая кресло-каталку с раненым, посмотрела на незнакомую ей девушку с любопытством. Бэт втайне очень хотелось, чтобы, откуда ни возьмись, появился бы сейчас капитан Гастингс. Но она понимала, что в это время дня он, скорее всего, совершает одну из своих долгих прогулок в одиночестве.

Капитан каким-то незримым чутьем угадывал, когда мистер Пенворти будет на одном из своих полей, и он туда приходил, совершенно случайно, конечно же, причем за одну неделю раза два. Фермер много смеялся и говорил Бэт, чтобы та занимала капитана, а он чтобы мог доделать свою работу.

Как она выяснила, чтобы развлечь капитана Гастингса, надо было совсем немного. Никогда раньше она не причисляла себя к тем девушкам, которым есть что сказать, причем сказать много, или у которых на все имеется свое мнение, много мнений. Но, быть может, это было оттого лишь, что раньше ни у кого не возникало желания спросить ее мнение. Капитан Гастингс же желал знать не только, как она подыскала себе эту работу, а и про то, что она думает о ходе войны? Что она стала бы делать, если б не была лэнд-герл? Каково это быть сиротой? Как ей жилось в доме ее тетки? Какие фильмы ей нравятся больше всего и какие книги она недавно прочитала?

Для девушки, выросшей практически в тиши, такой натиск был подобен электрическому разряду, это было не комфортно, это шокировало. Но на чем большее количество вопросов она отвечала, тем большим она хотела делиться. Так же дело обстояло с ужинами у миссис Пенворти или с постоянным нытьем Рут. Так же было и когда Бэт делала что-либо верно, а Мистер Пенворти одобрительно ворчал на нее. Или когда она входила в кинозал или выходила на танцплощадку, а стайка трудармеек хором все скандировали ее имя.

Она и не подозревала, насколько одинока была раньше, до того, как в ее жизни появились все эти люди.

Когда миссисс Диббл вновь вернулась, не было похоже, что она вообще куда-либо торопилась.

— Теперь пойдем, — экономка жестом подозвала Бэт. — Миссис Саймондс примет тебя в библиотеке.

Бэт припустила трусцой, стараясь не отставать, и не сбавляла хода даже, когда миновала двери комнат, переделанных под больничные палаты. Посреди палаты «С», в свете хрустальной люстры-канделябр, две женщины спорили шепотом.

— Это старшая медсестра МакФерсон и миссис Риз, начальник административно-хозяйственной части госпиталя, это она отвечает за операции. И вот так они просидели все утро, — объяснила миссис Диббл.

— Как же быть с теми пациентами, кому не хватило места в госпитале? Что с ними делать?

— Не знаю. Я, как и все, хочу помочь нашим бойцам чем только могу, но госпиталь не моя забота, я веду хозяйство господского дома, — миссис Диббл остановилась напротив дубовой двери, покрытой олифой, — Стой тут, я доложусь о тебе.

Оставленная в коридоре Бэт почувствовала себя вновь школьницей у дверей директорского кабинета. Ей слышно было, хоть не отчетливо, как экономка называет ее имя. Затем дверь широко отворилась и миссис Диббл жестом подозвала Бэт заходить.

— Здравствуйте, мисс Педли, — миссис Саймондс поприветствовала ее через всю комнату. Бэт сразу заметила, что у хозяйки дома сегодня другая прическа — та высоко заколола свои густые темные волосы, по-видимому, для того, чтобы защитить их от пыли, летевшей сверху, со стеллажей, — не иначе как затеяла в библиотеке генеральную уборку с перетряхиванием и перестановкой книг.

— Доброе утро, миссис Саймондс. Надеюсь, я вас не сильно отвлекаю, — начала было говорить девушка.

— Вовсе не беспокоите. Я рада, что вы-таки решились воспользоваться возможностью посетить мои сады. В это время года они как раз начинают проявлять себя во всей своей красе.

— Спасибо вам, — проговорила Бэт.

— Будете рисовать? — спросила Миссис Саймондс.

Лэнд-герл взглянула на свои рисовальные принадлежности, которые все это время крепко прижимала к груди, и немедля опустила руки, однако свою коробку из рук не выпустила:

— Да.

— У меня лично никогда не было особого таланта к рисованию, к величайшему сожалению моей матушки. В своем отношении к этому она была скорее викторианкой, ибо твердо верила, что любой леди следует быть умелой в рисовании, живописи, танцах, пении, а также во владении по крайней мере одним музыкальным инструментом. Я же доставила ей немалое разочарование, не сумев стать такой идеальной, разносторонне развитой, ученицей.

— Не могу даже вообразить такое, мэм, — сказала Бэт.

— О, талант у меня имелся. Просто он без остатка весь был отдан арфе. Я питала глупые иллюзии, что однажды смогу играть профессионально, но, конечно, это было невозможно.

— Арфа — это такой прекрасный инструмент. Вы все еще играете?

Миссис Саймондс поджала губу:

— После того, как я вышла замуж, игру на арфу я оставила. Желаете пройтись по саду?

Это неожиданное перескакивание с одного предмета разговора на совсем другой выбило Бэт из колеи на какой-то момент, но она сумела собраться и ответила:

— Да, я бы очень сильно хотела.

Из стоявшей на каминной полке чаши Миссис Саймондс выудила большой железный ключ:

— Идемте.

Бэт поспешила следом за леди вдоль по коридорам и трепетала от благоговения, глядя на то, как та, казалось, не шагала, а плыла. Подумав, девушка решила, что в этом был свой смысл: миссис Саймондс принадлежала тому классу, среди представителей которого быть дочерью джентльмена до сих пор имело значение. Поэтому к элегантности, должно быть, она была приучена с младых ногтей.

— В этом саду мало что изменилось с той поры, когда он только-только был распланирован, — рассказывала миссис Саймондс, в то время как они прогулочным шагом миновали зеленую комнату, все растения в которой были нежных пастельных оттенков, но Бэт удалось посмотреть на них лишь украдкой, лишь мельком, — Муж мой мог бы рассказать Вам об истории создания сада гораздо более детально. В семье именно он был этаким ученым-всезнайкой, но, боюсь, являлся чересчур схоластом. То, что знаю я наверняка, так это то, что это чайный садик. В нем есть беседочка-газебо, очень милая, хоть сейчас выглядит неважно, ее явно надо подкрасить. Мне, несомненно, вскорости придется поговорить об этом с мистером Гиллиганом.

— Это прекрасно, — воскликнула Бэт, когда они вышли к другому участку, где повсюду, посреди оттаявшей по весне, перепревшей за зиму и еще не убранной листвы, на высоких крепких стеблях гордо держали свои головки алые тюльпаны.

Миссис Саймондс глядела вокруг и было заметно, как напряжение покидало ее:

— Да, это прекрасно, не так ли? Когда жасмин расцветает, здесь стоит божественный аромат. А сейчас я отведу вас в мою любимую часть сада.

Они шли по петлявшей тропке через разные боскеты, покуда не вышли на дорожку, отсыпанную битым щебнем, которая привела к железным воротам. Эти ворота Бэт уже видела, когда в первый раз попала в усадьбу.

— Это — зимний сад, — сказала миссис Саймондс.

Пока она отпирала зимний сад, Бэт исподтишка огляделась, но той игрушки, которую она заметила в прошлый раз, когда была тут, сейчас нигде было не видать.

В кольце стен зимнего сада все звуки, казалось, звучали глуше — и если бы весь мир был одним огромным радиоприемником, здесь он бы умолк, словно кто-то невидимый переместил движок регулятора его громкости вниз. И высаженная вдоль северной стены этого кругового сада рощица деревьев с кроваво-красными стволиками, с молодой, но уже бледной листвой, и чаша бассейна в самом центре сада, полного недвижной водой, — все было тихо здесь.

— Мне нравится тишина, — призналась миссис Саймондс, окидывая взглядом все вокруг.

— Почему вы закрываете его? — спросила Бэт.

— Когда Мюррей ушел на войну, а за садами усадьбы стала ухаживать я, то узнала, что в этом саду имеется несколько скверных растений — они выглядят красиво, но к ним нельзя подпускать ребенка, который все тянет в рот. Я опасалась, что Робин забежит сюда. — Миссис Саймондс замялась. — Хотя, думаю, по-настоящему запирать я стала этот сад после того, как Мюррей погиб. Когда мы с ним только приехали в Хайбери, мы провели тут много дней.

— Этот сад для вас особенный, — произнесла Бэт.

Миссис Саймондс поглядела на ключ, зажатый в руке, и лоб ее прорезали морщины:

— Да. Особый.

Повисла гнетущая тишина, тишина, стеной вставшая между ними, тишина, явственно наполненная воспоминаниями этой молчавшей женщины. Но когда миссис Саймондс подняла взгляд на Бэт, она усилием воли вновь придала своему лицу то самое выражение, которое все окружающие привыкли на нем видеть, — выражение чувства собственного достоинства, равнодушного к мнению других

— Оставляю Вас наедине с вашими рисунками, мисс Педли. Если желаете рисовать в зимнем саду, обращайтесь к миссис Дибли, она даст вам ключ. Ключей два, так что ей следует иметь возможность вернуть его на место, несмотря на то, что у меня имеется другой ключ. вы можете отдать ей ключ, когда закончите делать наброски. А если в сад посмеют проникнуть мальчики, вы уж, пожалуйста, приглядите за ними хорошенько, — сказала миссис Саймондс.

— Вы уверены? — спросила Бэт.

Хозяйка поместья уверенно кивнула и вложила ключ в ладонь лэнд-герл:

— Мисс Педли, у меня такое чувство, что если кто-нибудь и сумеет оценить всю красоту зимнего сада, то это будете вы.

Бэт уже дважды зарисовала и уже дважды успела стереть набросок растения, чьи цветки были очень похожи на капюшон-куколь монашеской рясы. называвшегося, вроде бы «синеглазка». Но она не могла бы сказать этого наверняка, не видя, как цветет это растение. И тут Бэт заслышала детские голоса. Она вскинула голову как раз вовремя: две темноволосые фигурки в синих одеждах мчались наперегонки к воротам зимнего сада. «Он открыт!» — раздался пронзительный вопль.

Пару секунд спустя в тишину сада ворвались двое мальчиков. Бэт тотчас признала в одном из них Бобби, племянника Стеллы, — она запомнила его с того раза, когда ей приказали доставить продукты для господского дома в субботу, а это бывало чрезвычайно редко, вот потому Бобби тогда и был не в школе. А второй мальчик, тоже темненький, но чуть повыше росточком, — это, должно быть Робин Саймондс.

— Привет! — крикнула она, сложив руки на своем альбоме для зарисовок.

Двое мальчишек тут же застыли как вкопанные, словно застигнутые за каким-то озорством.

— Вы кто такая? — спросил Робин.

— Я… — подыскивая слова, Бэт огляделась по сторонам, — …знакомая твоей мамы. А ты кто?

— Я Робин, а он Бобби. Мы — друзья навсегда, — сообщил мальчик.

Бобби улыбнулся во весь рот. Сердце Бэт екнуло. Она вспомнила как же сильно хотелось ей, чтобы у нее был хотя б один друг, тогда, давным-давно, в те одинокие годы после смерти ее родителей. Колин стал для нее спасением: письма от него а также нечастые, случайные встречи с ним в городке были тогда для нее поистине бесценны.

Однако сейчас, когда она получала от него письма с фронта, ей никак не удавалось отделаться от одного, изводившего ее теперь неотвязно чувства — от чувства страха. Бэт боялась, что будет обязана отвечать на все его письма. И опасалась, что ей придется делать все возможное и невозможное, чтобы соответствовать тому, что он напридумывал себе о ней.

Ее захлестнуло чувство вины перед Колином, и, словно бы пытаясь неосознанно стряхнуть с себя эту невидимую сеть, в которой совсем запуталась, она протянула руку для приветственного рукопожатия — сначала одному мальчику, затем другому — и принялась усиленно трясти их ручонки:

— Я Бэт Педли.

— А что ты делаешь? — спросил Бобби, довольнешенький от того, что теперь он торжественно рукопожатый, совсем как большой.

— Я рисую. А что делаете вы?

— Играем в пиратов. Там сокровище зарыто, — сказал Робин.

— Что это я тут слышу? — загремел чей-то голос из-за стены. Уже болтаете с хорошенькими леди? Не слишком ли вы юны для этого?

— О! — Бэт вскочила и принялась выбираться из обмятого гнезда из травы, которое устроила себе, сидя в зарослях, тут же уронила свой альбом для зарисовок коробку с карандашами. Ведь от ворот прямиком к ней шел капитан Гастингс.

— Мы поможем! — закричал Робин, устремляясь вперед. Мальчики чуть ли не драку затеяли, возясь в траве подле ног Бэт, за право cобрать рассыпанные карандаши.

— Привет, мисс Педли, — сказал капитан Гастингс, — Похоже, что вы, сама того не желая, обзавелись парочкой прекрасных принцев.

— Они истинные рыцари в сверкающих латах, — согласилась она, засмеявшись.

— А вы что такое рисуете? — спросил Робин.

Бэт наклонила свой альбом для зарисовок вниз так, чтобы мальчикам было видно:

— Я рисую вот эту синеглазку.

— Хочу рисовать! — вскричал Робин.

— Я тоже! — следом за ним, словно эхо, закричал Бобби.

— Мальчики, — упредил их капитан Гастингс, — мисс Педли поделиттся с вами бумагой, пожалуй, не сможет, ее больше нет.

Лица мальчиков расстроено вытянулись.

— Ой, все в порядке, — поспешно проговорила Бэт. — Есть, есть еще листочки, я могу поделиться.

Она открыла альбом на последней странице: там, засунуты под клеенчатую обложку, у нее хранились конверты от писем Колина, также туда она припрятывала все листовки, на которых печатный текст был только с одной стороны. Расточительство тратить хорошую бумагу на плохие идеи. Поэтому она зачастую делала черновые беглые наброски на клочках и только после перерисовывала их в альбом. Конец этой сложившейся не от хорошей жизни привычке положил так внезапно предоставившийся счастливый случай получить возможность порисовать в садах господского особняка.

— Вот, держите, — сказала она, протягивая каждому мальчику по листочку бумаги и по одному карандашу, — Боюсь только, вам придется поискать себе какую-то гладкую поверхность, на чем рисовать, поскольку других фанерок кроме той, на которую кладу свой альбом я, у меня с собою нет.

Оба рысью припустили к шедшей вкруг всего зимнего сада дорожке, выложенной каменными плитками, и уселись там на корточки, держа в ладошках одолженные карандаши.

— Увидев отпертые ворота, они пришли в восторг. Знал бы я, что вы в саду делаете зарисовки, уж я б их сюда не допустил, чтобы не мешали вам, — сказал капитан Гастингс.

— И совсем они мне не мешают. Детей я люблю. Надеюсь, когда-нибудь мне выпадет мне случай познакомиться с Робином.

— Так вы уже знакомы с Бобби? — спросил мужчина.

Бэт опять уселась на вымятой ранее прогалине в траве; он, немного помедлив, уселся рядом.

— Его тетя — это мисс Аддертон, она кухарка в Хайбери Хаус, мы с ней подружились, когда я начала возить в господский дом продукты с фермы раз в неделю.

— Вы раздавали мальчикам листочки, а я не удержался — заглянул в ваш альбом и заметил, что у Вас там несколько конвертов с надписанным на них номером полевой почты. Вам кто-то пишет с фронта?

Щеки девушки вспыхнули, но она сумела, не опуская глаз, выдержать его пристальный взгляд: — Пишет друг, которому очень нужно, чтобы кто-нибудь в ответ прислал доброе словечко ему с родной стороны.

Капитан Гастингс улыбнулся, скупо, самыми уголками рта.

— Вы ведь сейчас опять идете на прогулку в поля Мистера Пенворти, да? Возьмете мальчиков с собой? — быстро спросила она.

Капитан расхохотался и отрицательно покачал головой:

— Станете ли вы обо мне хуже думать, если я скажу, что надеюсь, что мальчишки за мной не увяжутся? Они хорошие пареньки каждый сам по себе, но когда собираются вдвоем, энергии у них хватит на то, чтобы раскатать по бревнышку весь Бирмингем.

Какое-то время мужчина и девушка сидели молча, наблюдая, как мальчики рисуют, уткнувшись в свои листочки, даже позабыв, хотя ненадолго, что собирались на охоту за сокровищами.

— Как ваше плечо? Подживает? — спросила Бэт. Капитан до сих пор носил руку на перевязи, но было видно, что теперь ранение доставляет ему гораздо меньше беспокойства чем тогда, когда они встретились впервые.

Мужчина скосил взгляд вниз, на свое предплечье и локоть, видневшиеся из-под распахнутой полы шинели:

— Забавно, что вы спросили. Как раз вчера доктор пытался выяснить, понадобится ли мне еще одна операция.

— Простите, — сказала девушка, хотя поймала себя на ощущении, что испытала облегчение, такое эгоистичное чувство. Ведь, едва успев открыть глаза поутру, она принималась с нетерпением ждать встречи днем ни к кем другим, а лишь с ним — и только с ним.

Ей нравилось то, как он слушает ее. Нравилось, как однажды он протянул руку и ответ от ее лица случайно выбившуюся из ее прически прядку. Когда он вылечится, то уедет, а она к этому не готова.

— Мне никогда не грозило, что руку мне оттяпают, не то что некоторым бедолагам. Но она будет худо двигаться, хирург опасается. Я втолковывал ему, что мне не надо ни тюки с сеном метать, ни по горам лазить. Мне просто надо, чтобы я смог вернуться обратно к моим бойцам.

— Вернуться обратно?

Он склонил голову и поглядел на Бэт изучающе:

— В Хайбери ведь нас латают не просто так, а чтобы потом отправить назад, на фронт.

— Но вы же были ранены…

Он пожал здоровым плечом:

— Несмотря ни на что, я попросился обратно, на передовую. Уже восемь лет я солдат. Никакого другого ремесла я не знаю. Бойцы, служившие под моим командованием, до сих пор там, на передке, рискуют своими жизнями. Не могу же я бросить моих парней.

— Но, наверняка, есть другие люди, которым вы тоже нужны, — настойчиво продолжала она.

— Жены у меня нет. Мои родители за меня волнуются, но подозреваю, они волновались бы все равно, вне зависимости от того, что именно я делаю на войне. С вами все хорошо? Вы так побледнели.

Она прижала руку к виску:

— Мне даже думать невыносимо, что вас снова могут ранить.

Он взял ее за руку. Время замедлилось, словно золотистый сироп, вытекающий из жестяной банки.

— Мисс Педли, сегодня, еще до того как я поймалв саду этих хулиганишек, я надеялся разыскать вас, даже если бы оказалось, что вы на отгуле.

— Почему вы разыскивали меня? — спросила она.

— Дни, когда я вижусь с вами, нравятся мне гораздо больше тех дней, когда я вас не вижу, — он провел своим большим пальцем по суставам ее стиснутых кулачков. Она сидела, боясь пошевелиться. Тогда он накрыл ее руки своей большой ладонью.

— Мисс Педли… Бэт — я хотел просить вас о большом одолжении — позволить мне сопровождать вас на танцы, которые через две недели устраивают благотворители.

— Вы хотите пригласить меня на танцы? — переспросила она.

— Если вы сама намереваетесь пойти туда, — ответил он и смутился. Бэт впервые видела его вот таким, смущенным, без его всегдашней самоуверенности. Таким, словно он не был уверен, что она скажет да.

— Я с великой радостью пошла бы с вами, — сказала она.

Его рука сжала ее руки:

— Замечательно.

Так они сидели, покуда мальчикам не наскучило рисовать. Мальчуганы отыскали пару палок и, вообразив, что это автоматы, принялись гоняться друг за другом.

— Ну, мне пора выдвигаться, пока капитан Крюк не выколол глаз Черной Бороде, — он отпустил ладони Бэт, поскольку ему пришлось опираться на свою здоровую руку, помогая себе подняться: — Мы оставим Вас в покое.

Она еще бормотала слова прощания ему вслед, а он уже поймал мальчишек, устроив молниеносную облаву и согнав их вместе. Робин и Бобби вернули карандаши Бэт и поблагодарили ее, а потом капитан Гастингс их выпроводил из зимнего сада. Она подумала, что он тоже сейчас уйдет. Он действительно ступил было на порог ворот, но быстро обернулся и, сделав несколько длинных шагов, снова очутился рядом с ней. Он наклонился к ней. чтобы поцеловать ее, поняла она. Ее губы приоткрылись. Но он поцеловал ее в щеку. Она ощутила тепло его губ на своей коже. От волнения она на миг закрыла глаза. Но он тут же отпрянул.

— Вот так, — прошептал он. Он подался, было, к ней. Но в последний момент, было понятно, он сделал усилие над собой и вновь отпрянул: — Вот так.

А потом он ушел.

Ошеломленная Бэт сидела какое-то время, не в силах двинуться. Раньше ее никогда не целовали. С губ ее сорвался короткий смешок — не веря в случившееся, она покачала головой, подняла свой альбом для зарисовок и стала торопливо по памяти рисовать двух мальчиков, прилежно склонивших головы над клочками бумаги.

Эмма

Май 2021

Эмма откинула голову на обитую тканью спинку стула для патио, который она притащила из сарая, что стоял в саду при Боу Коттэдж.

— Ты заснешь, если просидишь в такой позе слишком долго, — сказал Чарли.

Она приоткрыла один глаз, искоса взглянула на него и тотчас снова зажмурилась от потока послеполуденного солнечного света. Теперь, когда весна уверенно повернула на лето, дни становились все длиннее. Садовый инструмент был весь собран и упакован, и Эмма вновь пригласила Чарли пропустить по стаканчику.

— Звучит заманчиво, — сказала она.

Он засмеялся:

— Теперь ты понимаешь, зачем я в прошлом году принес те палубные стулья.

— Я до сих пор понять не могу, и как это ты умудряешься жить на узкой лодке, ведь она такая…

— Узкая? — спросил он, оскаблившись, — Мне там нравится. Не приходится париться насчет того, как ужиться с соседями, которых терпеть не можешь.

— И ты волен куда угодно плыть по волнам? — спросила она.

— До тех пор, пока не отыщу место для швартовки. А потом снова надо отчаливать. Мы поведем лодку по каналу вверх к Эйвону через несколько шлюзов, — рассказал он.

— Ага, так ты нынче пойдешь через шлюзы вверх по каналу. Помнится, когда ты в предыдущий раз заманил меня на свою лодку, то пообещал, что мы будем неспешно дрейфовать вниз по течению, устраивать пикники и загорать на крыше рубки. Вместо этого каждые двадцать минут мне приходилось помогать тебе шлюзоваться. А потом вообще пошел ливень.

— Такое уж оно, английское лето, всегда рискуешь, — сказал Чарли, и, наклонив свою бутылку пива по направлению к Эмме, но не чокаясь с ней, отпил из горла. После паузы продолжил: — Что мы слушаем?

Она взяла свой смартфон, глянула на экран телефона: — пел Рой Редмонд «Ain’t That Terrible».

— Эта вещь не из тех, что ты обычно слушаешь, — сказал он.

— Просто, похоже, я доросла до того, чтобы начать слушать музыку в стиле соул. Это музыка счастья, — сказала она.

— Я знаком с тобой десять лет, из них пять лет проработал с тобой, и за все это время я слышал, что ты ставишь лишь три вещи, — он принялся разгибать пальцы, подсчитывая, — Инди-рок, типа The Killers или Razorlight, разное старье и жуткую попсу.

— Леди Гага — никакая не жуткая попса. И вообще, мои музыкальные вкусы улучшаются. Ты должен быть счастлив.

— Обычно ты слишком консервативна и менять что-то не любишь. Тут что-то не так! — провозгласил он с апломбом. Да, так умеют раздражать лишь самые лучшие друзья.

Эмма снова прикрыла глаза:

— Не понимаю, о чем это ты. В любом случае, ты ошибаешься. Я непрестанно меняюсь. В этом и состоит прелесть неприкаянности, когда у тебя нет нигде никакого дома.

— Кто-то стучится, слышишь?

Она со вздохом села, прислушиваясь. Действительно, кто-то стучал.

— Никто не знает, что я живу здесь, — сказала Эмма.

Чарли хмыкнул:

— Ты в деревне. Здесь все знают, где ты живешь.

Эмма бросила на него испепеляющий взгляд, поставила свою бутылку пива и вскочила. Тотчас запротестовали мышцы ног, рук, спины — у нее, казалось, заныли все косточки. Весь день она помогала своей команде перетаскивать с места разгрузки сотни растений, чтобы ребята уже завтра смогли начать копать и сажать. Она также помогала устанавливать столбы беседки-газебо, перелопачивать торфокомпост, подвязывала клематисы в свадебном саду и розы в саду влюбленных, и так далее, и тому подобное. Список дел, казалось, был нескончаем, и вот теперь ее тело ощущало все последствия.

Выходя из внутреннего дворика-патио, она всмотрелась в темень коттеджа и внезапно больно ударилась голенью о кофейный столик — куда она ни ставила этот столик, везде он был ни к месту и, казалось, куда ни пойди, он стоял на самой дороге. Чертыхаясь, Эмма на одной ноге допрыгала почти до самой входной двери, распахнула ее, потянув на себя, точнехонько успев до того, как человек, стоявший снаружи на крыльце с другой стороны двери, вновь постучал.

— О, это вы, — проговорила она, нагнувшись и растирая ушибленную голень.

Генри захохотал:

— Это я. Ты как, в порядке?

— Извини. Рада тебя видеть. Рада, что ты пришел. Просто я только что пребольно шарахнулась о кофейный столик, — сказала она.

Кофейные столики они такие, самые коварные изо всей мебели — выпрыгивают на тебя, когда меньше всего ожидаешь.

Эмма хихикнула:

— Что-то типа того. И тут она заметила на его плече сумку-почтальонку: — Там альбомы для зарисовок твоей бабушки?

Он похлопал по сумке:

— Пойман с поличным. Можно зайти ненадолго?

— Прости. Конечно, заходи.

Он вошел, притворил за собой входную дверь и огляделся по сторонам: — Я тут не бывал с тех пор как Мистер и Миссис Маллиган продали Боу Коттедж. Здесь хорошо.

— Он просто сдается в аренду, вот я и взяла его, со всем как оно есть. Она поглядела на его рубаху, там была нарисована бутылка, фонтанирующая Кока-Колой, а поверх этого надпись Lou Rawls. — Кто такой Лу Ролз?

— А ты посмотри потом «Бурный понедельник» и послушай «Love is a Hurting Thing».

Вот и еще две позиции в плейлист, подумала Эмма. — Мы в саду позади коттеджа. Хочешь бутылочку пивка? — спросила она.

— От одной не откажусь. Кто это мы?

— Чарли. Лучший друг и правая рука. Он был самый первый, кого я наняла на работу в свою компанию Turning Back Thyme.

— И впрямь настоящий друг.

— Не знаю, что бы я и делала без него, — сказала она. И это было правдой. Если бы Чарли однажды заявил ей, что увольняется, она была бы в равной мере и счастлива за него, и одновременно почувствовала бы себя опустошенной.

Они довольно долго пробыли в кухне, так что она успела вынуть из холодильника пиво, открыла крышечку и протянула бутылку ему.

— В нашей компании пополнение, — крикнула она Чарли, выходя в сад через двухстворчатую французскую дверь, — Чарли, это Генри Джонс. Он владелец Фермы Хайбери Хаус, ближайший сосед Уилкоксов.

— Думаю, мы могли пересекаться раньше — на викторине, в пабе, но не помню тебя, ты же не записывался ко мне в команду. Рад познакомиться с тобой лично, приятель, — сказал Генри.

— Как тебя сюда занесло? — спросил Чарли. То, как он расслабленно откинулся при этом на спинку своего стула, ввело бы в заблуждение кого угодно, но только не Эмму — она слишком хорошо его знала. Чарли был в полной боеготовности и оценивающе оглядывал вошедшего. Она зыркнула на него сердито и Чарли ухмыльнулся

— Эмма думала, что у меня найдется кое-что полезное для ее исследования. В Хайбери в войну жила моя бабуля, — сказал Генри.

— А, ты тот самый парень, у кого те скетчи, — сказал Чарли, кидая взгляд на Генри, как если бы эта догадка только что на него снизошла, а потом принялся разглядывать его рубаху. Затем он большими глотками допил остаток пива в своей бутылке и встал: — Ну, тогда я оставляю вас тут вдвоем разбираться со скетчами.

— Тебе незачем уходить, — сказала она.

Чарли улыбнулся:

— Ага. Дайте мне знать, что нароете, договорились?

После того, как Чарли попрощался и ушел, она обернулась на Генри.

— Меня всегда разбирало любопытство, на что мог бы быть похож сад, который садовник создает не на заказ, а сам для себя, — сказал он.

Эмма поглядела кругом на сад коттеджа — жухлая трава с проплешинами да несколько поникших кустов. Ее передернуло от отвращения при виде этого:

— Это все арендовано, потому я с этим ничего не стала и пытаться сделать.

Он кивнул:

— Должно быть, это очень некомфортно так долго пробыть вдали от дома, ведь мой дом — моя база, как говорится.

— Своего дома у меня нет. Как только работа над каким-то заказом близится к завершению, лавочка вот-вот прикроется и надо мною нависает угроза влиться в ряды обычных порядочных садовников, чтобы добыть средства к существованию, то, как правило, у меня уже на подходе имеется следующая работенка и я подыскиваю следующее место, куда заселюсь.

— Сильно смахивает на бродяжничество, — сказал он.

Она пожала плечами:

— В самом деле у меня нет ни единой причины оставаться на одном месте.

Он приподнял бровь, удивляясь:

— Что, если бы кто-нибудь привел Ввм причину для этого?

Слово «да» было уже почти готово сорваться с ее губ. Но она смогла не дать ему быть произнесенным вслух — пусть это останется не более, чем мыслью в ее голове. Чему именно она собралась ляпнуть да? Пофлиртовали и хватит. Но на что большее могла она рассчитывать с мужчиной, которого едва знала?

Она несколько раз притворно кашлянула, словно бы прочищая горло, и жестом указала на сумку:

— Альбомы для зарисовок?

— Альбомы. Их там три, — он подтащил свой стул поближе к ее стулу и принялся вынимать альбомы из сумки, а она изо всех сил старалась не замечать ту исходившую от него волну тепла, что вторглась в ее личное пространство, ведь она обычно держалась от окружающих на приличном расстоянии.

— Бумага, на которой выполнены эти зарисовки, не очень хорошего качества, — тем временем говорил он.

— Во время войны бумага была дефицитной и выдавалась по купонам.

— Это ты тоже, наверное, узнала с того продвинутого экзамена по истории, который сдавала в школе?

— Да, а еще потому, что слишком много времени болталась возле работников архивов.

— Что ж, можешь быть счастлива, узнав, что бабуля на своих зарисовках проставляла даты, — он открыл обложку одного из альбомов, — Вот, как здесь, в правом нижнем углу.

— Очень полезно.

— Там несколько набросков лиц и рук разных людей. Думаю, некоторые из них — это пациенты, которых отправили сюда лечиться после ранений. А вот этот набросок выглядит, словно бабуля перерисовала какие-то фотографии с пейзажами — этот самолет вполне могла быть заснят на взлетном поле, оно было тут, неподалеку. Но больше всего в этих альбомах рисунков сада, — сказал он, слегка подбрасывая свернутый многократно лист так, чтобы он полностью развернулся — то, что было на нем изображено, должно быть, это была большая луговина, вся распаханная и засаженная ровными рядами овощей.

— Часть сада была реквизирована под сельхозугодья. Я видела фотоснимки этого, — сказала она, водя пальцем по бумаге как раз под первым рядом этих посадок, нарисованных простым графитным карандашом.

— Винить за это надо было моего деда, боюсь, хотя папа всегда говорил, что дедушка в 50-х помогал засеивать эту луговину вновь травой.

— Мы сейчас восстанавливаем зеркальный пруд, который был когда-то прямо вот тут, — сказала она, постукивая заскорузлым ногтем по рисунку.

— Если вы посмотрите альбом дальше, то там много зарисовок частей растений, — сказал он.

Эмма листала рисунки и видела на их бархатно-вельветовой бумаге серые изображения шалфея, раскидистых деревьев лещины, элегантой лаванду, склоненного меконопсиса, похожих на облака гортензий.

— Твоя бабушка была очень талантлива, — сказала она.

Они досмотрели этот альбом почти до конца, Генри перевернул очередную страницу, и тут у Эммы перехватило дыхание. Прекрасный сад с плавно изогнутыми кирпичными стенами, высокие деревца кизила, тянущие свои ветви к небу, и пышная палая листва. В центре сада — неглубокий пруд, представляющий собой пологую глиняную чашу, заполненную водой. А над этим карандашным рисунком бабушка Генри написала «Зимний Сад».

— Оказывается, вот как он должен был выглядеть, — выдохнула Эмма.

— В чем дело? — спросил Генри, склоняясь над рисунком.

— До сих пор нам не удалось проникнуть внутрь этого сада. Через ворота в него нам не попасть, поэтому тратим время, прорубая тропу туда сквозь заросли, но нету ни одного детального плана сада. А я боялась повредить что-нибудь невозместимое. Поэтому работы здесь постоянно отодвигаются все ниже и ниже в нашем перечне дел по восстановлению садов Хайбери.

— Рисунок-то этот поможет? — спросил он.

Она кивнула: — Теперь я знаю, как зимний сад выглядел, когда достиг зрелости.

Сад, что на рисунке, не в точности тот самый сад, который посадила Винсента — вообще, у садовников ничто и никогда не получается именно так, как они намеревались, потому что некоторые растения гибнут, некоторые приживаются. Но, по крайней мере, данный рисунок задает нам четкое направление, куда двигаться.

Генри сел прямо:

— Хорошо. Рад, что рисунок пригодился.

Эмма изучающе разглядывала эту страницу. Ей бы так хотелось стоять там, в середине Зимнего сада, наполненная водой неглубокая чаша пруда перед ней, и чтобы привести там все вновь в порядок.

Она даже помотала головой, возвращаясь в реальность:

— Много еще страниц еще в этом альбоме?

— Только эта, — он со своего стула дотянулся и перелистнул скетчбук на последнюю станицу. На была всего одна зарисовка — двое мальчиков сидят на фоне кустов, головы склонены, на лоб одного из детей падает длинная до бровей челка, он смотрит, как другой катает игрушечный грузовик.

— Этот детальный скетч чудесен, — сказала она, восхищаясь тем, как эти прерывистые карандашные линии складываются в настолько уверенный рисунок.

— Мне всегда хотелось узнать, кто эти мальчики.

— Я бы сказала, что это дед Сидни и один из его товарищей по играм. Когда я в следующий раз буду в особняке, могу спросить Сидни. Вероятно, у нее есть какие-нибудь фотографии, — сказала Эмма.

— Ты можешь взять альбомы и держать их у себя столько, сколько тебе нужно. Я сэкономлю твое время, — предложил Генри.

— Я ценю то, что ты мне их доверяешь.

Тут плейлист переключился, одна песня сменила другую, и погрузившийся в вечернюю темноту дворик— патио заполнил голос отис Реддингс.

— Я счастлив помочь, но предупреждаю, мой интерес ко всей этой истории сильно очень подогрет, — сказал он.

Она, после непродолжительной заминки, ответила: — Знаешь, если уж у тебя приключится нестерпимая потребность поглядеть зарисовки, ты можешь заглянуть на огонек.

— Берегись, я ведь могу и не устоять перед приглашением женщины, у которой такой хороший музыкальный вкус, — он кивком указал на портативный

— Есть один такой парень, ходит тут такой, в этих вот рубахах c логотипами разных музыкальных групп. Это из-за него я начала слушать всю эту музыку, которую раньше обычно и слушать не стала бы. Тут какая-то сила внушения, гипноз, не иначе.

— Надеюсь, он не сильно достает тебя? — спросил Генри.

— Нет, — ответила Эмма, — он вовсе мне не мешает.

— Хорошо, — проговорил он, вставая, — ну, пора мне сваливать c твоей дороги.

— Нет, тебе совсем не обязательно, — сказала она.

— Насколько уставшей ты себя чувствуешь прямо сейчас?

— По шкале от одного до десяти? — спросила она, — на одиннадцать, наверное.

Он засмеялся: — Вот поэтому мне и пора идти.

Она тоже встала, взяла у него опустевшую бутылку. А он снова огляделся по сторонам.

— Цветочные горшки, — провозгласил он.

— Что, прости?

— Ты бы могла достать несколько горшков и устроить контейнерный сад. Тогда ты смогла бы взять их с собой в твой следующий съемный коттедж в следующую деревню, где будешь жить во время своей следующей работы, — пояснил он.

— Генри, ты вроде как домой идти собирался, — рассмеялась она.

— Ухожу, ухожу.

Она проводила его до парадной входной двери, прислонилась к дверному косяку и стала глядеть, как он выходит на уличное крыльцо.

— Спасибо за пиво, — сказал он.

— Всегда пожалуйста.

Она стояла смирно и тихо-тихо, пока он брал ее руку в свою и наклонялся к ней, чтобы поцеловать — сперва в одну щеку, потом в другую. Он слегка отступил и проговорил севшим от волнения голосом: — Я с нетерпением жду, когда увижусь с тобой снова скоро.

Затем он улыбнулся — той освещавшей все его лицо улыбкой, которая ей так нравилась, — и прогулочным шагом зашагал прочь.

Сложив руки на груди, Эмма взирала на своих сотрудников, трудолюбиво сновавших, словно рой пчел, по Саду поэта. Вишал и Зак разгружали и расставляли контейнеры с растениями у клумб в соответствии с теми детализированными схемами, которые она срисовала с планов Винсенты. Чарли и Джесса, идя за ними следом, методично вынимали эти растения из горшочков, высаживали в грунт. Из приемника, что принес накануне кто-то из ребят, настроенного на волну Би-би-си Радио Один, разносились тяжелые, гремевшие жестью и оловом звуки хард-рока, за которыми было не слыхать никаких звуков, издаваемых командой, поглощенной тяжелым трудом.

Эмма весь этот день провела, тщательно просматривая альбомы с зарисовками. Бабушка Генри проделала отличную работу — фактически, она запротоколировала весь сад таким, каким он был в 1944 году. Зарисованные ею части растений, все аккуратно помеченные ярлычками, были поистине бесценны. А те растения, которых она не сумела распознать, такие как табак душистый или аконит, вероятно, представляли собою интерес лишь летом.

Первый раз за все время с момента своего приезда в Хайбери Хаус Эмма почувствовала, что зимний сад больше не является для нее непреодолимой проблемой, а стал еще одной, причем несложной, задачей.

Но, естественно, чтобы взяться за эту задачу, было необходимо начинать уже решать эту задачу на самом деле.

— Чарли! — позвала Эмма, стоя на входе в Сад поэта.

Он поднял взгляд на нее, поправил на голове свою неизменную бейсболку: — Чего?

— Подмогни мне, а?

Он воткнул в землю свою лопату, разогнул спину, и направился вк Эмме, на ходу отряхивая штаны на коленях:

— Тебе что нужно-то?

— Хочу сегодня попытаться проникнуть в зимний сад.

Он негромко присвистнул: — Сегодня?

— Ну, полезу только я одна. Мне позарез надо внутрь. Думаю, тогда смогу выяснить, где же именно нам потом прорубать проход так, чтобы не нарушить ничего важного, — она показала ему один из набросков, выполненный бабушкой Генри: — Если верить этому рисунку, вдоль вон той стены внутри сада нет ни роз, ни скульптур, ни деревьев.

Он почесал шею, зевнул и стал всматриваться в буйные заросли, в тот хаос ветвей, что стремился наружу из-за стен зимнего сада:

— Уверена?

Она кивнула:

— Уверена.

— Тогда айда за стремянками.

Из старого нежилого коттеджа садовника, куда они сложили на временное хранение свои некоторые самые дорогостоящие или опасные инструменты, Чарли с Эммой мигом приволокли две стремянки, кусторез, пару секаторов и мачете. Одну из лестниц прислонили к стене зимнего сада — и Эмма начала взбираться наверх.

— Поберегись! У твоей головы — вот такенный прутняк! — крикнул он остерегающе, крепко удерживая основание стремянки. Толстый побег плетистой розы был всего дюймах в шести от ее лица.

— Поняла! — откликнулась она сверху. Но уже через полминуты сунулась головой точнехонько в эту усыпанную колючками петлю и, матерясь, принялась из нее выпутываться.

— Ловко ты!

— Поглядела б, как ты бы тут запел! — заорала она вниз. Эмма закатила глаза, выражая так охватившее ее раздражение.

Она ломилась наверх, в нависавшее над нею сплетение ветвей, по пути срезая мешавшие ей ветки. Даже встав на цыпочки, Чарли едва дотягивался, передавая ей из рук в руки те инструменты, которые она просила. А мачете она привязала бечевой себе справа на бедро, словно Индиана Джонс.

В конце концов она добралась до гребня стены и Чарли аккуратно передал ей другую стремянку в сложенном виде. Эмма, стараясь держаться подальше от листвы, принялась изо всех сил совать эту лестницу вниз, проламывая ею заросли. Пока девушка спускалась, ее дважды словно кинжалом больно ткнула какая-то ветка, а еще она умудрилась рукой схватиться прямо за колючий плетистый побег какой-то розы. Если б на ней не было рабочих ботинок и садовых перчаток, она здесь вся сплошь бы изранилась, искололась, исцарапалась.

Когда, наконец-то, ступня ее коснулась земли; она взглянула наверх сквозь толщу листвы и обнаружила, что между перекрывающих друг друга крупных густых листьев ей видны лишь отдельные маленькие кусочки неба.

— Как ты там? — позвал Чарли, сквозь эти заросли его голос доходил глухо.

— Ты у ворот? — крикнула она в ответ.

— Оббежал кругом только что. Как это выглядит изнутри?

Она огляделась по сторонам; запах сырого гниющего подлеска был похож на запах какого-то парфюма.

— Похоже, нам понадобится лебедка — без нее ничего из того, что мы тут выкорчуем, через стену не перетащить.

— Тихохонько вскрыть замок как вариант, — сказал он.

Она озиралась кругом: — Не вариант. Не могу объяснить, но это будет… как-то неправильно, что-ли.

— Лады. Если можешь, выруби-ка там внизу прогалину, чтобы нам обоим развернуться места хватило, а я постараюсь спустить инструменты, — крикнул он.

Она вытащила свое мачете, ухватила какую-то ветвь и хорошенько вдарила по ней. Уже полчаса спустя Чарли осторожно переступал с верхней ступеньки одной стремянки на верхнюю ступень другой.

— Ненавижу лазить по верхотурам, — бормотал он.

— Да знаю я, знаю.

Он передал вниз свой секатор и, только ступив на землю, туда, где стояла Эмма, выдохнул с облегчением:

— Так…вот он, зимний сад.

— Или Сад Целесты.

— Мне-таки интересно, кто же такая она была, эта Целеста? — спросил он.

— Все, что ни делают садовники, они делают намеренно. Из природного хаоса мы создаем порядок. Если Винсента назвала это место садом Целесты, была на то какая-то причина, — сказала она.

— Но разве это не было написано чьим-то чужим почерком, не ее? — спросил он.

— Да, но для того, чтобы добавить эту надпись на чертежи, Целеста должна была многое значить для того, кто это сделал.

— Ты могла бы связаться с профессором Уэйлоном, — предложил Чарли. Тот человек, чье имя он упомянул, был академик, до этого уже несколько раз помогавший Эмме справиться с мудреными вопросами, возникавшими в ходе ее исследований.

Эмма раздраженно сморщила лоб: — Думаю, он до сих пор на Севере в своем ежегодном творческом отпуске.

Будучи в творческом отпуске, этот чудаковатый профессор резко прекращал всяческое общение и лишь раз в месяц совершал вылазку в ближайшую деревушку, чтобы запастись провиантом и забрать скопившиеся письма.

— Письмецо от тебя он был бы получить не прочь. Другие письма он, может, и читать не станет, но только не твое письмо, — сказал Чарли.

Она кивнула:

— Пошлю ему письмо и спрошу, не знает ли он, с чем может быть связан этот сад и некая Целеста.

Чарли, уперев руки в боки, огляделся по сторонам: — Тут настоящие джунгли.

— Веселенькая задачка, — сказала она, приподняв бровь, в волнении и удивлении.

— Мы по-разному понимаем слово «веселый», ты и я. К примеру, спроси меня, что я собираюсь делать на этих выходных, — сказал он, притягивая вниз какую-то ветку и намереваясь ее срубить.

— Ну-ка, дай угадаю. Ты на своей лодке спустишься вниз по одному из каналов и закатишься там в паб.

Он бросил на нее взгляд: — Окей, отлично, угадала. Ты что делаешь?

— Протяни мне секатор, — когда он протянул, она отрезала ту ветку, которая пыряла ее в спину, — Мы пойдем вон туда.

— Эмма, что ты делаешь в эти выходные? — спросил он вновь.

— Подумываю, а не съездить ли мне в какой-нибудь садоводческий торговый центр.

Он засмеялся:

— Тебе еще садоводства не достаточно?

— На самом деле я подумывала о том, чтобы раздобыть несколько цветочных горшков. Для Боу Коттедж.

Он остановился:

— Но тогда тебе придется обязательно забрать их с собой, когда будешь съезжать оттуда, — сказал он.

Она улыбнулась:

— Тогда хорошо, что у тебя есть грузовичок с прицепом, не так ли?

Винсента

Пятница, 17 мая 1907 года

Хайбери Хаус

Тепло, небо ясное

Сегодня — сегодня вечером — столько всего произошло! Я дрожу от волнения, словно девчонка.

Я никогда не была завзятой модницей. Были у меня вечерние платья для ужина. Однако бальное платье — это нечто несколько иное. Вот почему в начале сегодняшнего вечера, надевая свое лучшее вечернее платье и чуточку запутавшись в его кружевных рукавах, я испытала легкое беспокойство. Мне довелось побывать на бесчисленном множестве званых ужинов, но нынешний ужин был не просто ужином. После него будут танцы, бальная зала будет полна женщин, одетых в самое лучшее. Я бы уже давным-давно заранее придумала какой-нибудь повод и отпросилась у миссис Мелькорт, умолив ее разрешить мне не идти на устраиваемые ею танцы, если бы не надежда увидеться там с Мэттью. С той поры, как он поцеловал меня, миновало три недели, за это время мы виделись друг с другом лишь очень недолго и никогда наедине.

Каждый первый вторник месяца он чаевничает со своей сестрой и взял себе за правило после этого совершать с ней пешую прогулку по разрабатываемому саду. Дважды мне показалось, что я подловила момент, когда Мэттью смотрел на меня — я работала на длинной клумбе, а он и миссис Мелькорт курили сигары на веранде, — но я не была уверена, смотрел он все же иль нет.

Я не хотела беспокоиться насчет Мэттью и насчет того, что он мог бы подумать про меня после той нашей интерлюдии, нона самом деле меня это заботило.

Каждый поцелуй, что случался в моей жизни, был просчитанным риском, тем не менее, тому риску, на который я пошла с Мэттью, я радовалась. Но могла лишь надеяться на то, что он этому был тоже рад.

На том вечере он точно бы присутствовал, наряду с самыми лучшими семьями графств Уорикшир, Глостершир, и Оксфордшир. На ужине поздним вечером перед балом мне повстречались три такие пары — все эти мужчины были видные промышленники, со своими женами — приехавшие с севера, из Лондона, понадобилось три ездки экипажей, чтобы забрать их всех с железнодорожной станции. Нынче утром, направляясь к деревенскому книготорговцу, я услыхала, как несколько деревенских кумушек оживленно болтали, обсуждая наряды тех заезжих дам.

На самом подходе к особняку, я еще раз обдернула, поправляя, рукава своего платья и, прежде чем войти в дом с веранды через французские двери, вновь повыше, чуть ли не к самым локтям, натянула свои белые перчатки.

Мисис Крисли была занята, помогая группе из четверых гостей с их верхними одеяниями и шляпами, потому я оставила свою шаль на буфете и прошмыгнула через прихожую незамеченной. Однако невидимкой я оставалась не слишком долго. Не успела я сделать и трех шагов в гостиную, как ко мне кинулась Миссис Мелькорт, приветственно протягивая руки.

— Моя дорогая мисс Смит, — говорила она, улыбаясь и вся сияя, — вы именно та женщина, которую я хотела видеть. Леди Киннер, могу ли я представить вам мисс Смит?

Я сделала реверанс и стала разглядывать эту леди, надеясь, что это даст мне какую-нибудь подсказку, которая поможет мне понять, почему миссис Мелькорт сегодня оставила свою привычную ледяную манеру обращения. Несомненно Леди Киннер женщиной была выдающейся. Она несла себя так, словно грациозность и хорошие манеры были для ее существа настолько же фундаментальны, как кровь и кости. Свои серебристо-седые волосы она носила круто завитыми и тщательно уложенными в прическу-облако. А ее платье — лиловое, с заниженной линией талии — было покрыто черной сетчатой накладкой.

Она была очень миниатюрна, маленького роста, ее глаза светились незаурядным интеллектом. Она мне сразу понравилась.

— Мисс Смит, когда миссис Мелькорт рассказала мне, что вы — та женщина, которую мистер Мелькорт избрал для того, чтобы преобразить сады Хайбери Хаус, я была рада и восхищена. Моя дорогая подруга миссис Бартоломью не переставая воспевала дифирамбы вам, вы сотворили просто какую-то магию в ее поместье Авенлан, — сказала леди Киннер.

Я скромно сдержанно улыбнулась:

— Благодарю вас, леди Киннер. Я признательно ценю акколады миссис Бартоломью, особо касаемо ситуации с Авенланом, — я бросила взгляд на миссис Мелькорт, — Этот дом выстроен высоко на скалах Дувра, и морской ветер продувает сад насквозь. В таком окружении многие растения вообще не выживут, так что было жизненно необходимым провести тщательнейшую селекцию каждого сорта.

Также поперек всего имения мы построили ветрозащитные стены и разбили аллеи деревьев, но при этом ни одна стена и ни одна аллея не перекрывает виды из дома на море.

Сама работа была не страшна — страх вызывал требовательный характер самой миссис Бартоломью. Эта упрямая женщина, не боясь высказывавшая собственное мнение, знала про деревья-эндемики Британских островов столько же, сколько и я. В ходе этого проекта мы яростно спорили по разным моментам, и к его концу мы обе были блистательными специалистками по флоре Островов, ведь каждая стремилась доказать, что другая ошибается.

Словно прочитав мои мысли, леди Киннер сказала:

— Уверена, что миссис Бартоломью оказалась энергичной клиенткой.

— Можно сказать и так, — ответила я.

— Лаура всегда была такая, с тех самых пор, как мы обе были девочками, — сказала меди Киннер, в этих словах была любовь, — вы уступали?

— Когда я была права, я не уступала. Наша самая напряженная битва была за один ряд живой изгороди из лаванды обыкновенной. Я сказала, что в саду на побережье в них нету никакого смысла, но она настаивала, поэтому мы высадили этот ряд, чтобы посмотреть, выживет ли лаванда, — она погибла пять недель спустя.

— Что сделала она? — спросила леди Киннер.

— Спросила, счастлива ли я, доказав свою точку зрения. — Я сказала, что да, тогда она подняла руки вверх и сказала: — Проблема в том, мисс Смит, что вы и я слишком похожи, а это означает, что я не могу не полюбить вас.

В течение всего этого обмена репликами миссис Мелькорт глядела на нас, склонив голову на один бок, словно бы взвешивая, насколько далеко вверх по социальной лестнице заведет меня эта непринужденная беседа с меди Киннер.

Затем Леди Мелькорт встряла в наш разговор:

— Леди Киннер, такая досада, что Ваша племянница не смогла приехать. Присутствие такой «английской розы» на нашем маленьком танцевальном вечере было бы истинным восторгом.

— Терезу очень опечалило то, что она пропустит это событие, но еще три недели она пробудет в Бостоне и вернуться оттуда покамест не может — она водится со своей тетушкой по материнской линии, — рассказала мне леди Киннер.

— Мэттью будет по ней скучать. Прошлой осенью, когда они познакомились, знаю, что ему чрезвычайно понравилось находиться в ее обществе, — сказала Миссис Мелькорт.

Что про это думала леди Киннер, я так никогда и не узнала, поскольку миссис Мелькорт получила от прислуги сигнал о том, что ужин готовы подавать, и поэтому, опершись на руку джентльмена, чей статус был выше всех из присутствовавших гостей, — это был муж леди Киннер, сэр Терренс Киннер, — прошествовала прочь, туда, где сервировали званый ужин.

Повсюду вокруг меня джентльмены вставали в пару с теми леди, которых им следовало сопровождать на ужин, об этом, без сомнения, их заранее отдельно проинформировала миссис Мелькорт. Я стояла там, разглаживая юбки моего платья и чувствуя себя гораздо более, чем немного потерянной, когда около меня возник Мэттью.

— Мисс Смит, честь провести вас в залу, полагаю, имею я, — сказал он, подставляя свою руку таким образом, чтобы я могла взять его под локоть.

Я закусила губу и просунула свою ладонь в сгиб его руки:

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Годдард, благодарю вас.

Пока мы шли к гостиной, я осмелилась сказать:

— Я могла бы предположить, что как брат нашей хозяйки вы могли бы быть поставлены в пару с какой-нибудь более достойной женщиной. Возможно, с племянницей леди Киннер?

Он фыркнул и рассмеялся:

— Уже второй год пошел, как Хелен проталкивает кандидатуру мисс Терезы Орлеон; эта женщина на 15 лет младше меня и заинтересована мною столь же мало, сколь и я ею.

— Она не выгодная партия?

— Его ладонь укрыла мою ладонь, как раз в тот момент, когда мы входили в двери и были на виду у всех гостей:

— Она великолепная партия, но у меня решительно не имеется амбиций, подобных тем, что есть у моей сестры.

— Вы, верно, уже подумывали о женитьбе. Этого следует ожидать от вас, — сказала я.

Он скосил взгляд в мою сторону:

— Несомненно, это вы уже подумывали о замужестве. Это было бы ожидаемо от вас.

Мой рот оставался крепко, решительно закрытым.

Мэттью сжал мою руку:

— Я рад, что на сегодняшнем вечере мисс Орлеон не присутствует. К этому званому ужину я предпочел бы сопроводить вас.

Все то время, пока он вел вокруг стола к свободному стулу и выдвигал его, я поворачивала мысленно эти его слова то так, то эдак. Когда я увидела, что он взялся за спинку резного дерева стула возле меня, я подняла взгляд, чтобы поблагодарить его за внимание.

Даже отсюда было заметно, как сидевшая на почетном месте во главе стола миссис Мелькорт нахмурилась.

— Твоя сестра кажется недовольной, — сказала я, усаживаясь и наблюдая за ним.

Он склонился ближе ко мне:

— Сегодня, немногим ранее, я убедил одного из лакеев поменять местами именные карточки. Предполагалось, что меня усадят между женой викария и миссис Филсом.

— Мистер Годдард, — проговорила я в притворном ужасе, но едва сдерживая смех, готовый слететь с моих губ.

— Обещаю вам, мисс Смит, нет никого, с кем бы более охотно сел рядом за столом, несли чем с вами.

Я хочу написать больше, но, думаю, мне нужно будет днем обдумать все то, что произошло после ужина, и уже беспристрастно понять, насколько я смелая. А сейчас я откладываю в сторону ручку и говорю доброй ночи. Доброго утра. Доброго дня.

Суббота, 18 мая 1907 года

Хайбери Хаус

Небо ясное

Я прилежно отлынивала от моего дневника, но, знаю, я должна записать то, что случилось после званого ужина миссис Мелькорт, хотя бы даже единственно для того, чтобы однажды иметь возможность оглянуться на это и вспомнить, что это не было плодом моего воображения.

После того как последняя перемена блюд была унесена со столов и леди удалились в гостиную, чтобы дать джентльменам время испить портвейна, начали съезжаться те гости, что были приглашены лишь на танцы. Я не особо утонченная танцовщица и потому балы представляют для меня мало интереса. Поприсутствую час-другой и ускользну, так обещала я самой себе, подхваченная толпой, устремившейся в бальную залу.

Однако даже я не могла отрицать, что, когда танцующие пары начали вступать в закруживший их затем вихрь вальса, сам воздух был пронизан романтикой. И хотя я находилась в безопасности, сидя за столом, поодаль от танцевального паркета, мои ноги непроизвольно стали притопывать в такт музыке, льющейся я из-под смычков скрипок. Над гулом голосов то и дело взмывали ввысь, будто тоже танцуя, звонкие, словно колокольчики, переливы смеха и, казалось, все танцующие сверкают в лучах электрического света огромной потолочной люстры-канделябр. Миссис Мелькорт праздновала триумф — ее нынешний бал затмил все балы, допрежь даваемые в этой сельской округе.

Я видела, как эта леди собственной персоной вела в четырех танцах подряд. Ее муж стоял возле нее, а в нескольких футах позади четы Мелькортов, некий мужчина в танце обвивал рукой неизвестную мне даму в зеленом — это был Мэттью. Лишь только раздались первые такты музыки, его сестра подкараулила, перехватив его по пути, потому следующие двадцать минут он провел, покорно выводя на паркет каждую юную леди, что приводили и ставили перед ним.

Я закрыла глаза, раздумывая, а не было ли это знаком, что пора бы мне незаметно исчезнуть, подхватить свою шаль и вернуться пешком обратно в коттедж садовника.

У меня были обязанности, которые следовало непременно выполнить завтра поутру (но переделать все эти дела казалось едва ли возможным и к концу года).

Я нашла под столом свои туфли на каблуке, обулась и направилась к одной из открытых дверей, что вели из бальной залы на веранду. Шаль свою я заберу на следующее утро, покуда обитатели дома будут еще крепко спать. Мне было слышно, как музыка стихла, — леди и джентльмены менялись танцевальными партнерами.

Я уже была в дверях, когда оклик мужского голоса остановил меня.

— Ты же ведь не собираешься уходишь, не так ли?

Оглянувшись через плечо, я искоса взглянула на того, чей силуэт темнел на фоне сияющих огней бала:

— Мистер Годдард?

Он переступил порог, встав на ступень лестницы, ведшей вниз, прочь, к веранде:

— Мне больше нравилось, когда я был для тебя просто Мэттью.

Я посмотрела кругом, в страхе, что кто-нибудь мог услышать эти слова. К счастью, мы были совершенно одни, хотя имелось так много причин, по которым нам обоим не следовало бы этого делать. Мы находились в доме моих нанимателей. Более того, я была женщиной, что работает и живет одна. Лишь мой статус дочери джентльмена и моя безупречная доселе репутация позволяли мне пользоваться этой привилегией.

И все же…

— Ты ведь еще не собираешься отправляться спать, — сказал он.

— Не могу себе вообразить, чтобы возможность потанцевать со мной имела какую-либо привлекательность для всех тех джентльменов, там, в зале, — сказала я.

— Я бы очень хотел потанцевать с тобой, — он провел пальцем по моей обнаженной руке от предплечья до запястья: — С того самого момента, как окончился ужин, я все пытался пробиться обратно к тебе. Но сестрица моя, как оказалось, определенно решила завладеть мною всецело.

— Хотелось бы мне знать, почему, — сказала я, приподняв бровь.

Он протянул мне руку:

— Идем.

Лишь миг я колебалась прежде, чем дать ему увлечь себя прочь — туда, куда не достигают ничьи взгляды из высоких окон бальной залы, вдоль по липовой аллее, в чайный садик.

Ворота затворились за нами с мягким металлическим щелчком, но он уводил меня все дальше вглубь сада.

— Мэттью….

— Еще чуть подальше, — проговорил он.

Остановились мы в саду влюбленных. Я смотрела, как он, словно пытаясь что-то отыскать, обошел кругом весь этот садик, залитый серебристым светом от стоявшего высоко в ночном небе полумесяца.

— Что ты ищешь? — спросила я.

— Ищу, нет ли тут кого-нибудь еще, — улыбка тронула уголки его губ, — Кажется, мы одни.

Его рука скользнула вверх по моему предплечью, к моему плечу, к моей шее. И вот уже моя щека покоится в его нежной ладони, будто в лодочке. А затем он поцеловал меня, не таясь, открыто, глубоко. И я ответила ему таким же поцелуем.

Целовать его — для меня это как подставлять лицо лучам весеннего солнца и блаженствовать в потоке тепла, растекающегося по моей коже после долгих месяцев зимы. Добрый, пытливый и страстный — вот каким он был по сути своей. И всякий раз это было новое откровение.

Когда, наконец, мы отступили друг от друга, я прислонилась к его груди, укутанная объятием его рук. Я сознавала, что мне следует уйти, сделать хоть один шаг прочь. Если бы я это сделала, наутро я смогла бы проснуться и вернуться к своей прежней жизни. Я сумела бы притвориться, что страстью пылаю лишь к моим садам. Однако я узнала, каково это, когда тебя касаются вот так — я жаждала этого — и мне было до боли жаль, что этой частью своей сущности я пренебрегала настолько долго.

Теперь я целовала его сама. Мои руки зарылись в его волосы. Я вдыхала его запах. Словно тонкое податливое тростниковое удилище, я склонялась, вжимаясь в тепло его тела.

Но эти чары разрушил чей-то смех, раздавшийся откуда-то поблизости, и мы оба отпрянули друг от друга, отступив на шаг.

Смех раздался снова — дальше, несли нам послышалось сперва. Мы оба вздохнули с облегчением.

Мэттью склонил голову, прислонившись лбом к моему лбу, вновь взял мою руку, на тыльной стороне моей ладони выводя невидимые круги своим большим пальцем.

— Винсента, — мое имя он произнес будто молитву.

Это было сказано с таким благоговением, что я не могла поступить иначе, чем прошептать:

— Пойдем ко мне в коттедж.

— Кто-нибудь может увидеть нас вместе.

— Жди тут десять минут, а потом иди следом за мной. Ни у кого не вызовет подозрений то, что ты проверяешь теплицы.

— Посреди ночи? — спросил он.

— Это лишь пойдет на пользу твоей репутации эксцентричного садовода.

В ответ он со смехом фыркнул, запустил руку в свои густые волосы, пропустив пряди меж пальцев, и, решившись, сказал:

— Через десять минут я пойду следом за тобой.

Мое сердце билось так сильно, что стук его отдавался в горле, в смятении шагала я по дорожке, что петляла через зеленые комнаты сада, а затем вывела меня на променад.

Как только я очутилась в своем коттедже, то сразу направилась к своему туалетному столику и принялась высвобождать свои волосы из того изысканного узла, в который уложила их служанка в начале этого вечера. Одну за одной вынимала я шпильки, кладя их на блюдечко китайского фарфора и каждый звук, с которым очередная шпилька звонко стукалась о блюдце, пунктиром старинной китайской пытки отмерял мое томительное ожидание.

Раздался тихий стук в дверь — в точности через десять минут после того, как я оставила Мэттью в саду. Когда я добежала до входной двери, он уже вошел в дом — сюртук снят, шейный платок развязан и свисает с его шеи двумя длинными полосами поверх его рубахи.

Без слов я повернулась к нему спиной — и через плечо следила, как он расстегивает каждую из множества пуговиц на моем платье своей твердой, терпеливой рукой.

Бэт

21 мая 1944 год

Моя дорогая Бэт,

Знаю, прошло слишком много времени с той поры, как я выслал тебе предыдущее мое письмо. Это все война виновата… тяжким грузом давит она, проклятая, одна она засела в уме.

Парни в моем взводе о таком не говорят, но я сказать могу. Только вот на днях Паркер начал приходить в себя, а то ведь несколько недель к ряду ходил как в тумане, все из-за того письма, что получил от жены своей. Он теперь гордый молодой отец, дочь у него родилась, однако не известно, через сколько недель или месяцев увидит он свою дочурку, если вообще уцелеет на этой войне.

Порой я сомневаюсь, честно ли я поступил, попросив тебя быть моей. Правда в том, что я всегда задумывался, а что было бы, коль твоя тетушка жила б поближе к нашей ферме. Что если бы ты не уехала, когда мы были детьми или если б я сказал тебе верные слова тогда, когда мы видались с тобою в прошлом году.

Слишком много «если» в одном письме. Просто знай, что я всегда жду-не-дождусь твоих писем.

Со всей моей любовью и привязанностью,

Колин.

— Хорош уже возиться со своим подолом! — Рут снова шлепнула Бэт по руке, когда та опять принялась обдергивать на себе одолженное у подружки платье.

— Ты славно выглядишь, — сказала Петунья, смеясь. Девушки шагали по длинной, мощеной толченым гравием и обсаженной по обе стороны липами дороге, поднимавшейся вверх, на холм к Хайбери Хаус.

Лэнд-герлз отправились на танцы все вместе, вшестером, похожие в своих лучших нарядах на стайку взбудораженных попугайчиков. Кристин и Энн на двух старых велосипедах заехали на ферму Темпл Фосс, чтобы забрать по пути Бэт и Рут. Кроме того, к ним присоединились Петунья и еще одна девушка по имени Джемайма, для которой в Южном Уорикшире все было внове и которая еще только начала набивать мозоли на руках.

Капитан Гастингс — он попросил, чтобы Бэт звала его просто Грэм, — попытался было настоять на том, чтобы самому зайти за ней на ферму и проводить до поместья.

— Так будет правильно, — сказал он накануне днем.

А она рассмеялась:

— Что может быть правильным, коль война идет? Кроме того, Вам нету никакого резона проделать весь этот путь лишь для того, чтобы вернуться точнехонько туда, откуда вы вышли. Я пойду с другими девчатами, а вы сможете встретить мня там. Буду чувствовать себя ну чисто Золушкой, пробирающаяся на бал.

Он обиделся, но согласился, а она была и рада, ведь собираться вместе с подружками было так весело. Это было похоже на то, как если бы вокруг нее носилась ватага сестер, которых ей так не хватало. Рут учила Кристин, как подкалывать локоны на висках. Энн перепробовала каждый образчик губной помады на ферме, прежде, чем остановила свой выбор на коралловой. Бэт же не успела ни с кем ничем обменяться, до того самого момента, пока все девушки не пришли в полнейший восторг, поскольку миссис Пенворти убедила своего мужа отвезти их в господский дом на телеге.

— Интересно знать, будут там солдатики? — сказала Энн своим хриплым голосом, когда вдали показалось поместье.

— Летчики там будут. Много-много летунов, — сказала Рут настолько решительно, что Бэт стало почти жаль этих самых летунов.

Она улыбнулась своей соседке по комнате, такой обычно угрюмой. Но было практически невозможно, чтобы всеобщее воодушевление не захватило и ее. Танцы были что надо — c огромных фронтонов особняка свисали гирлянды, а между ними колыхалось натянутое полотнище, на котором красовалась эмблема местного аэродрома. Ходил слух, что миссис Саймондс отворила-таки свой винный погреб, хотя Стелла и сказала Бэт, что не поверит, пока сама не узреет это воочию.

Но самым замечательным было то, что мужчина, который ей нравился, ждал ее.

Быть может, ей следовало бы чувствовать себя более виноватой. Ведь нынче утром почтальон принес очередное письмо от Коллина. Бэт наскоро прочла его и сунула в коробку возле своей кровати, решив, что разберется с ним попозже.

Больше так продолжаться не могло. Она сказала Коллину «да», согласившись быть его девушкой, лишь оттого, что не знала, как ответить ему «нет». Ей никогда не было достаточно одной лишь переписки с ним. А теперь, когда ее мир расширился, она стала совсем другой, совсем не той девушкой, которой он позвонил, прежде чем его, вместе с остальными новобранцами, погрузили на корабли, чтобы отправить на войну. Теперь одних лишь его писем было мало.

Когда они подошли к парадной двери Хайбери Хаус, Петунья крепко стиснула руку Бэт:

— Ты волнуешься, что сейчас увидишь своего капитана?

— Да, я волнуюсь, — ответила она и в ослепительном сиянии нынешнего счастья оставшееся в прошлом чувство вины совершенно померкло.

— Тогда бежим скорей, отыщем его!

Лестничная площадка уже вся была запружена мужчинами, женщинами, кто в военной форме, кто в гражданской одежде, — перемешались все. Танцы должны были начаться в шесть. Так было решено поступить для того, чтобы не нарушить приказ закрывать по вечерам все окна светомаскировочными шторами, а воспользоваться тем, что сейчас, в конце весны, дни стали длиннее и темнело гораздо позже. Никто из собравшихся даже не задумался о том, что в мирное время для начала танцевальной вечерники шесть вечера показалось бы им немыслимо рано. Ведь все они намеревались выжать из сегодняшнего вечера столько радости, сколько возможно.

Под звуки «I’ll Be Seeing You» Бэт словно бы проплыла через ярко освещенную лестничную площадку к широко распахнутым французским дверям, ведшим на веранду. Сестра Уортон собрала у подруг их билетики, они мигом скинули свои польтушки и протянули их Дороти, служанке, которая выглядела так, как если бы тоже была полна отчаянной готовности к тому, что ее тоже обязательно кто-нибудь да пригласит танцевать.

Борясь со своими мелочными страхами, Бэт шарила взглядом по переполненной танцплощадке, выискивая Грэма. Что если он внезапно заболел? Или, быть может, его выписали раньше, несли он думал, а он не смог ни словечка ей об этом послать? Или может он переменился к ней?

— Вот ты где.

Она развернулась на каблуках вокруг себя и улыбнулась облегченно. Это был он, стоял себе, такой высокий, в своей парадной форме, держа в правой руке несколько веточек орхидей.

— Ты такая красивая, — сказал он, наклоняясь. Чтобы поцеловать ее в щеку.

Она притиснула руку к груди, до сих пор не в силах привыкнуть к тому, что грудь ее так сильно трепещет, каждый раз, когда он придвигается так близко:

— Спасибо.

Он протянул цветы:

— Для тебя.

— Они прекрасные, — сказала она, нюхая их. Булавка удерживала ленточку, которой были обернуты стебли — корсаж! Этот мужчина умудрился раздобыть для нее посреди провинциального Уорикшира в разгар войны настоящий цветочный корсаж.

— Спасибо, — пробормотала она, прикалывая корсаж на свое платье цвета неви.

— Танцевать будем? — спросил он, жестом указывая на танцплощадку.

Тогда только она заметила, что он больше не держит руку на перевязи:

— Твоя рука! Повязка…

— Доктор передумал насчет операции. Как раз сегодня утром он сказал мне, что я могу снять перевязь. Еще с воскресенья меня предупредили и талдычили на каждом шагу, чтобы я не натруждал эту руку. Но никакой доктор не в силах отговорить меня от того, чтобы я провел в танце хорошенькую девушку кругом по всему танцполу, ровно столько, сколько звучит медленная песня.

— Тогда мы этим танцем и отпразднуем это событие, — сказала она, беря его руку. Они протиснулись в толпу, где были и летчики Королевских ВВС, и армейские офицеры, и женщины-добровольцы из Вспомогательных частей ВВС, и лэнд-герлз, и госпитальные медсестры, и врачи. Когда они отыскали на танцплощадке незанятый пятачок, то Грэми обнял Бэт рукой за талию и притянул к себе:

— Вот так, — сказал он.

— Где ты нашел орхидеи? — спросила она.

— Есть у меня кой-какие собственные способы, — ответил он, сверкнув глазами. Когда она рассмеялась, он добавил:

— Хайбери Хаус не единственный особняк в округе. Случилось мне столкнуться с Лордом Уолфордом из поместья Брэмбридж Манор, он выгуливает своих псов время от времени. Его дом был реквизирован под школу, но он отказался покидать его, поскольку у него там ценная коллекция призовых орхидей. Когда я объяснил ситуацию, он срезал для меня несколько.

— Он отдал тебе свои призовые орхидеи? — переспросила она.

Нахмурившись, он поглядел на нее сверху вниз:

— Я сказал ему, что сегодня их будет носить самая прекрасная девушка на свете. Где-то совсем в глубине души Лорд Уолфорд оказался чуток старомодным романтиком.

Он прижал ее еще теснее к себе, и оказалось таким естественным, что ее голова словно сама собою склонилась ему на плечо.

— Тебе так не больно, да ведь? — спросила она, заглядявая ему в глаза.

— Не больно, — ответил он.

— Хорошо, — прошептала она, уткнувшись в теплое шерстяное сукно его форменного кителя.

Когда песня отзвучала, она неохотно сделала было шаг в сторону, осознавая, что повсюду вокруг них другие пары сейчас тоже расходятся и покидают танцпол. Но хотя он отпустил ее руку, а его другая рука соскользнула с ее талии, он тотчас сплел свои пальцы с ее пальцами в замок:

— Как тебе идея прогуляться по саду? — спросил он

Она бросила взгляд по сторонам:

— А нам разве можно?

— Не думаю, что миссис Саймондс станет возражать, — сказал он, высоко вздернув подбородок и указывая этим жестом туда, где хозяйка дома смеялась, слегка протестуя, в то время как какой-то старший по званию офицер увлекал ее танцевать.

— Я никогда раньше не видела ее такой счастливой, — в изумлении сказала Бэт.

— Не думаю, что она часто смеется. Для нее это кажется постыдным. Он потянул девушку за руку: — Идем.

Она позволила, чтобы он таким образом, тяня за руку, довел ее до липовой аллеи. Над ними в нежном свете подступавших ранних сумерек колыхалась молодая зеленая листва.

— Ты когда-нибудь думала, о том, что будет, когда война закончится? — спросил он, сгибая руку, чтобы она могла взять его под руку, но ее рука осталась неподвижно опущенной, тогда он сам взял ее руку и положил на сгиб своей.

— Разве мы все не думаем об этом?

— Я имею ввиду, думала ли ты о том, что станешь делать тогда ты? Или о том, куда ты поедешь тогда? — спросил он.

Она какое-то время молчала:

— Я думала, что, возможно, я могла бы просить у мистера и миссис Пенворти разрешения остаться. То есть, если, конечно, я им нужна, — она снова замолчала. — В Доркинг вернуться я не могу.

— Почемуо не можешь?

— Там для меня больше дома нет. Моя тетка дала мне понять, что свой долг в отношении меня она выполнила. Теперь я сама по себе.

— Прости.

— Ничего, я не в обиде. Когда она меня приютила, у меня в целом свете никого не было, или же мне оставалась прямая дорога в сиротский приют. Но она с самого начала ясно дала понять, что ей меня не надо.

— Как такое может быть, чтобы ты да никому не нужна была? — он помотал головой.

Она не стала притворно скромничать, принимая этот комплимент. Ей нравилось слушать, как Грэм говорит все это. Колин тоже ей в письмах писал милые слова, но она не могла избавиться от ощущения, что это какая-то пантомима, игра в счастливую пару.

— Что бы ты хотела делать, если бы могла поменять что-нибудь в своей жизни? — спросил Грэм.

— Я бы хотела быть среди людей, которым есть до меня дело, — сказала она машинально, — я бы осталась в Хайбери. Я перезнакомилась со всеми здешними людьми с окрестных ферм. Когда я прихожу в деревню, все лавочники узнают меня. Библиотекарша придерживает книжки для меня лишь потому, что думает, что они могут мне понравиться. А когда я раз в неделю привожу в фермы продукты в господский дом, у Стеллы всегда уже наготове горшок кипятку, чтобы нам с ней вместе почаевничать. Даже миссис Саймондс добра ко мне. Раньше ко мне так никто никогда не относился.

— И ты не мечтаешь о жизни в Лондоне? — спросил он.

Она пожала плечами. В этот момент они как раз вышли на тропинку на вершине пригорка, откуда был виден Сад скульптур:

— Что там есть такого для меня в том Лондоне?

— Я думал, все девушки хотят наряжаться и по театрам да ресторанам ходить, красивой жизни хотят, — сказал он с усмешкой.

Она остановилась, пальцами сжав его руку, делая ему знак остановиться тоже. В воздухе плыл пьянящий запах первых, только зацветающих бутонов лаванды:

— Если бы мне были нужны все эти вещи, ничего плохого в том бы не было, но мне этого не надо. Мне другое надо.

— Столько всего, о чем я хочу расспросить тебя. Задать тебе тысячу вопросов. Одного дня с тобой мне не хватит, мне тысяча дней понадобится, — тут он посерьезнел, — Бэт, я хочу знать, могу ли я надеяться, что те дни ты захочешь провести так, чтобы рядом с тобой был я.

Ее рука, до этого расслабленно лежавшая на его руке, сжалась крепче:

— Грэм, не пойму, о чем ты спрашиваешь меня?

Она смотрела, как он встает перед нею на одно колено и берет ее руку.

— Я не знаю, когда эта война закончится, но я знаю точно, что когда она закончится, я хочу вернуться домой к тебе, — от сильнейшего волнения он нервно сглотнул, а затем задал вопрос: — Элизабет Пэдли, окажешь ли ты мне величайшую честь, согласившись стать моей женой?

— Грэм, мы едва знаем друг друга, — выдохнула она.

— Если эта война научила меня хоть чему-нибудь, так это тому, что жизнь слишком коротка для того, чтобы ждать, покуда узнаешь, чего хочешь, — произнес он.

— Ты уверен? — спросила она.

— Думал, я буду единственным, кто тут задает вопросы.

— Будь серьезным. Мы о женитьбе говорим. Это навсегда.

Он склонил голову и прижался лбом к ее руке, что сжимал в своих ладонях.

— Ты права. Просто я… Те дни, когда я встречал тебя в полях или в саду, были счастливейшими днями в моей жизни. Бэт, ты — маяк во мраке ночном. Пожалуйста, будь моей.

Столько причин было для того, чтобы ответить «нет». Она знала его всего несколько коротких месяцев. Она не была знакома с его семьей. Она должна была разобраться в запутанном клубке своих отношений с Колином. И все же, сейчас, когда она неотрывно глядела сверху вниз на этого мужчину, который глаз не сводил с нее, ни одна из этих причин не имела значения. Он был единственным, кто был ей нужен.

— Да, — сказала она, голос ее был тих и спокоен.

— Да? — переспросил он.

Она засмеялась:

— Да!

Он рывком выпрямился, обхватил ее за талию своей здоровой рукой и, стремясь всем телом к ней, поцеловал ее надлежащим поцелуем — их первым поцелуем. Она утонула в его нежности, у нее подкашивались ноги, она запрокинула голову, его ладонь, словно надежная лодка, удерживала ее затылок, а его губы медленно скользили по ее губам. Она вцепилась в лацканы его кителя, почти бессознательно, стремясь продлить это мгновение.

Наконец, он, почти задохнувшись, оторвался от ее губ, большим пальцем провел ласково по линии ее запрокинутого подбородка:

— Я был практически уверен, что ты ответишь «нет». Но раз уж ты не сказала мне «нет»… Из внутреннего кармана кителя он достал какой-то плоский сверток: — Кольцо для тебя я обязательно раздобуду, немного погодя, а до той поры, может, ты согласишься принять вот это.

Она развязала шпагат, развернула коричневую бумагу и вынула то, что было в свертке. Это оказался длинный узкий железный пенал, на крышке которого красовалась надпись «Дервент»:

— Ты купил мне карандаши?

— Для твоих рисунков.

Она обняла и поцеловала:

— Ты чудо что за мужчина! — Она засмеялась и поцеловала его снова: — Как ты только помыслить мог, что я скажу «нет»?

Он нежно, подушечкой большого пальца, постучал по ее губам:

— Оттого, что я никогда не был счастливым.

— Это не может быть правдой, — сказала она мягко.

— Я никогда не был особым умником. Чтобы стать дельцом, у меня тоже голова никогда не варила. Да и в армию-то я пошел оттого, что понятия не имел, куда податься, но оказалось, что в солдатском деле я хорош. Мне понравилось вести за собой бойцов — в этом был толк. А потом меня подстрелили.

— А теперь ты идешь на поправку, — сказала она.

Он поцеловал ее снова, но ничего не ответил. И лишь теперь она начала все понимать:

— Ты уезжаешь из Хайбери?

— Требуются офицеры в Пионерский корпус.

— Но мы же только что обручились…

— Бэт, я обязан идти туда, куда армия пошлет. Я буду писать письма, а в каждую-прекаждую увольнительную буду приезжать в Хайбери, — пообщал он.

Все повторялось так же в точности, как с Колином, снова и снова повторялось. Только на этот раз Грэм сделал ей предложение лицом к лицу и теперь они с ним были помолвлена.

— Что если тебя снова отправят на фронт? — спросила она, хватаясь за его руку.

Он отрицательно помотал головой, осторожно пошевелил плечом поморщился:

— У меня все еще есть в запасе способ увильнуть, чтобы они не заслали меня на передовую.

— Но ты же говорил, что пошел на поправку. Тогда нам не следовало танцевать, — сказала она.

Он погладил ее по волосам:

— Оно того стоило. Я сделаю все, что в моих силах, лишь бы ты была счастлива. Обещаю. А пока, раз уж мы не можем начать жить вместе, как подобает, я удостоверюсь, что о тебе хорошо позаботятся. Мои родители будут рады, если ты станешь жить в Глочестере у них.

— Я не могу. Я ведь служу в трудармии, — сказала она.

— Не сейчас. После войны, — сказал он.

— Но к тому времени ты ведь уже разделаешься с армейской службой, — сказала она.

Он улыбнулся ей, но улыбка получилась печальной:

— Служба — это все, что мне когда-либо удавалось хорошо.

— И что мы станем делать тогда? — спросила она, — Где мы жить будем?

— Если меня направят служить на постоянную базу, мы сможем жить там вместе.

— Если… — сказала она.

— Моя мама всегда хотела дочку.

Твоя мама вообще-то хоть знает про меня? Твой отец знает?

— А теперь давай вернемся и поделимся со всеми нашей счастливой новостью! — сказал он, протягивая ей руку

Она уставилась на него, едва сдержав эти невысказанные слова, а в душу ей уже закрадывались первые сомнения. Для Грэма все было решено на раз. А вот ее жизнь его предложение превратило в полнейший хаос. Теперь ей надо было как-то написать Колину — надо объяснить ему все то, что случилось с ней здесь, пока он там сражается. При одной мысли об этом у нее скрутило живот. Она с ужасом представила, как он открывает ее письмо, в предвкушении, что в нем много милых маленьких историй про Хайбери и много смешных зарисовочек про всех тех хороших людей, что окружают ее там, а вместо этого обнаружит весть о том, что она предпочла другого мужчину.

Колин, я не люблю тебя.

Она взглянула на Грэми незаметно, из-под ресниц. А его она любит? А он любит ее? От мужчин ожидаемо, что они станут говорить о своей любви, уговаривая девушку пойти за них замуж, не так ли? Отчего же он ни разочку не сказал ей ни словечка о своей к ней любви?

И все же, теперь, когда с Грэми она помолвлена, мысль о том, чтобы н е становиться его женой, была просто-напросто невообразима.

Бэт глубоко вздохнула. Они со всем справятся, постепенно все уладится, одно за одним.

Диана

— Стаканчик хозяйке этой чудесной вечеринки?

Диана улыбнулась отцу Делвину, принимая стакан белого вина из рук сестры-сиделки Холт:

— Неужели нянечки вам теперь даже винцо приносят, отец Делвин?

— Боюсь, эти костыли сделали меня совсем беспомощным. Сестра-сиделка Холт была настолько добра, что уважила мою просьбу, когда я объяснил ей, что вино предназначалось вам, — сказал отец Делвин.

— Благодарю, — сказала Диана этой женщине, что была немногим моложе ее, та коротко кивнула в ответ и поспешно удалилась. Диана искоса глянула на полкового священника: — Знаете ли, нянечки все боятся меня.

— Неужели, вы ведь такая сердечная! — Воскликнул он. Она фыркнула со смеху, но тут же прикрыла рот: — Простите.

— Приятно видеть вас смеющейся, — ответил он.

— Я смеюсь.

— Редко.

— Еще один душеспасительный совет от пастыря душ человеческих?

— Совет мужчины, который надеется, что вы цените его как друга, в противном случае он вынужден будет увериться, что являет собою пренеприятнейшего человека с самого момента своего заезда в Хайбери Хаус, — проговорил отец Делвин.

— Нет, вы отнюдь не неприятный, — сказала она, взглядом инспектора обозревая вечеринку, — Хорошо видеть в доме хоть чуточку веселья. Это то, чего хотел Мюррей.

— Сегодня вечером вы доставили радость очень и очень многим людям, а также сделали на этом неплохие деньги, — кивнул отец Делвин.

Диане подобная точка зрения, как бы точнее выразиться, не то чтобы льстила… но была вполне приятной и приемлемой. Когда она и Мюррей переехали в Хайбери Хаус, уже чересчур длительное время тут управлял штат обслуги, и делалось это совершенно устаревшим, закостенелым способом. Мюррей с энтузиазмом принялся за его ремонт, но врачебная практика в Лондоне требовала непрестанного внимания, потому вся ответственность за ремонт свалилась на Диану. Хайбери стал Диане родным домом. Она кропотливо трудилась над тем, чтобы вернуть его в тот вид, когда здесь жили Мелькорты — чтобы он вновь стал местом, где собираются люди. Местом для вечеринок и флирта, для радости и дружбы. Даже теперь, когда танцплощадка была заполнена ранеными и женщинами, одетыми в военную форму, была надежда, что когда-нибудь этот дом снова сможет стать таким, каким был когда-то.

Диана слегка наклонила стакан по направлению к танцплощадке, как бы салютуя собравшимся там: — Все это стоит того, чтобы увидеть, как наша сестра-хозяйка горячо обсуждает с вон тем майором ВВС США деятельность женского Добровольного отряда медпомощи. А он в это время пытается оттеснить ее на танцпол и увлечь в танце хотя б на полчаса.

Отец Делвин чуть наклонил голову, чтобы тоже поизучать эту любопытную пару: — Они могли бы довольно-таки прекрасно смотреться вместе, а вам как кажется?

— Гммм, — она одобрительно хмыкнула, — Теперь, если нынче вечером Синтия выйдет из своего кабинета и станет танцевать, я больше никогда ни одного слова худого не скажу против нее.

Две медсестры, стоявшие поблизости, услыхав это, захохотали-загоготали.

— Лучше давайте будем надеяться, что это не придет ей на ум до конца сегодняшнего вечера, — ответил отец Делвин.

— Она все еще злится на то, что я отклонила ее предложение. Это я-то, которая никогда не была большой любительницей вечеринок и сборищ? Когда священник приподнял брови, выражая удивление, она продолжила: — О, если вас принуждают к этому, и довольно долго, вы научаетесь танцовать, болтать и смеяться. Таково быть дебютанткой. Но мне все это далось непросто,

— Одна из причин, отчего я влюбилась в Мюррея было то, что он являл собою все то, чем не являлась я. Если мне для счастья хватало наблюдать за людьми из своего уголка комнаты, то он был в самом центре, веселя всех своим остроумием. Мне же было гораздо интереснее оставаться в безопасности моей комнаты для занятий музыкой.

— Как вы с ним познакомились?

— Фактически это случилось во время одного танца. Некий его родственник, который знал мою матушку, попросил, чтоб он ангажировал меня на танец, а он оказался столь галантен, что согласился.

Мы потанцовали, а затем весь оставшийся вечер он беседовал со мной о музыке. Это позже я выяснила, что ему, бедолаге, медведь на ухо наступил и что он совершенно не способен вести никакую мелодию, но тогда он заметил, что говорить про музыку очень нравилось мне. Три месяца спустя мы были помолвлены, и я обнаружила, что уже не так сильно возражаю против танцев и званых ужинов. Теперь, когда со мною рядом бы он.

— Вы очень любили его, — сказал отец Делвин.

Она распрямила плечи, несмотря на то, что неизбывное горе тяжким грузом давило на них: — Любила, да. Он открыл мне совершенно другой мир.

Прежняя Диана жила-поживала себе под родительским кровом, а все благонамеренные решения за нее ради ее же блага принимала ее мать. Замужество стало вызволением из этой западни.

— Задумывались ли вы уже над тем, на что похож будет следующая часть вашей жизни? — спросил отец Делвин.

Она прижала к груди бокал с недопитым вином, неосознанно тихонько покачиваясь, будто убаюкивая, утешая себя, как одинокое дитя в колыбели, но вдруг, внезапным толчком, преисполнилась решимости: — Да, пожалуй, придется задуматься об этом, после войны, когда утихнут все бои.

Тут в их сторону направился высокий военный с угольно-черными волосами.

— Надеюсь, вы не станете возражать против того что я так поспешно прямолинеен, — обратился он к Диане, — Но, я так понимаю, вы хозяйка этого вечера?

Диана вскинула брови, но прежде чем она успела вымолвить хоть что-то, отец Делвин, шутливо сложив губы трубочкой, услужливо подсказал ему: — Она это, она.

Мужчина, приложив руку к груди, отвесил изящный короткий полупоклон:

— Командующий авиа-крылом Эдмунд Грэйсон, я хотел бы поблагодарить вас лично за сегодняшний вечер. У моих ребят имеется совсем немного возможностей слегка подвыпустить пар, как говорится, а эта затея дала им такую возможность, они долго с нетерпением этого ждали.

— Для Королевских ВВС мы готовы на все, что угодно, — сказала она, зная, что прозвучало это слегка двусмысленно, но ей было все равно.

Командующий крылом Грэйсон на миг умолк, а затем сказал:

— В таком случае разрешите поинтересоваться, не согласитесь ли вы потанцовать.

Диана подняла повыше свой бокал: — Боюсь, мои руки заняты.

Отец Делвин быстро перехватил свои костыли таким образом, что сумел практически выхватить у нее стакан: — Насладитесь танцем, миссис Саймондс.

Она, было, начала возражать, но затем остановила себя. Какой вред от одного-единственного танца? Она приняла протянутую ей Грэйсоном руку, позволяя ему вывести ее на танцлощадку.

— С той поры, как я танцовал, прошло очень долгое время. Надеюсь, вы не сочтете меня слишком неповоротливым, — сказал он.

Она засмеялась: — Могу вам обещать, что сколь долгим бы ни было то время, я не танцовала еще дольше.

— Такого не может быть. Красивая женщина, как вы, должна все время танцовать, — сказал он.

Он что, флиртует?

— В последний раз я танцовала, когда ездила в Лондон повидаться с мужем, он был в отпуске. Мы отправились тогда в ресторан отеля «Дорчестер».

— О, вам придется просить мужа взять вас туда вновь, — сказал он.

— Муж мой больше не придет с войны.

Она почувствовала, как руки Грэйсона, обнимавшие ее, на миг окаменели, но танец он не остановил: — Мне чрезвычайно жаль слышать это, миссис Саймондс. Представить не могу, чтоб я стал делать без моей жены, Флоран, и я никогда даже думать не хотел о том, чтобы сталось с ней, если бы что-нибудь случилось со мной.

Тогда почему ты воюешь?

Ей захотелось выкрикнуть этот вопрос, но ответ на него она знала так же хорошо, как и он. И это нисколько не умаляло его мужественности.

— Когда погиб Ваш муж? — спросил ее Грэйсон.

— В августе 41-го, — сказала она.

— Вообразить не могу, насколько это тяжело было вам.

— Это длилось долго, — сказала она; хотя не каждый день это ощущалось равно невыносимо тяжело, — Он пошел добровольцем. Не стал дожидаться, пока призовут. Я…

— Не хотели, чтоб он шел? — предположил командующий.

— Не хотела.

— Порой мужчина ощущает такую ответственность за свою страну, которая слишком велика, чтоб ее позволительно было игнорировать.

— Однажды он сказал нечто в этом роде. Я говорила ему о его обязанностях перед нашим сыном, передо мною. Не думаю, что действительно когда-нибудь до конца прощу его. Диана подняла голову, взгляну в лицо этому малознакомому офицеру: — Не знаю, зачем я сейчас говорю вам все это.

— Порой легче рассказать незнакомцу, — сказал он.

Она бросила взгляд через плечо офицера на отеца Делвина, в полной уверенности, что эта нежданная, вновь обретенная ею искренность, была результатом его навязчивости. Так много времени она провела, запирая за собою все двери, удостовериваясь, что ни у кого нет ни единого ключа. Однако отец, как оказалось, был всерьез намерен вскрыть каждый из навешенных ею замков и позволить потоку солнечного света вновь ворваться в ее душу, разгоняя тьму.

— Возможно, вы правы, — сказала она.

Они продолжили танцевать молча, покуда Командующий Грэйсон не повернул ее в танце на четверть оборота, таким образом, что она смогла увидать, как миссис Диббл на краю веранды отчаянно машет ей. — Думаю, кто-то пытается привлечь Ваше внимание.

— Ради всего святого, что там могло стрястись? — спросила она, нахмурив брови так, что меж ними залегли глубокие морщины. А когда она увидала, кто стоял возле экономки, то ее сердце рухнуло как в омут.

— Что не так? — спросил Грэйсон.

— Это мистер Джеффриз, наш почтмейстер. В нерабочее время он выходит на улицу только, если у него какие-то срочные новости.

— Телеграмма, например, — проговорил он.

Почтмейстер высоко махал рукой, в которой сжимал какой-то скомканный клочок бумаги.

Они остановились. Медленно тишина повисла надо всею верандой, поскольку вокруг них другие пары тоже начали замечать происходившее на веранде. Даже оркестр перестал играть. миссис Диббл шла сквозь расступавшуюся перед ней толпу, за нею угрюмо плелся мистер Джеффриз. Когда они остановились напротив Дианы, почтмейстер протянул ей телеграмму.

— Я не думаю, что это следует откладывать до утра, — сказал он.

Диана опустила взгляд, прочитала имя, написанное на бумаге, и дыхание застряло у нее в горле:

— Нет, — ее голос сорвался, — Вы очень правильно поступили, мистер Джеффриз. Благодарю.

— Простите меня, миссис Саймондс, — прошептала миссис Даббл и медленно зашагала обратно, шаркая и еле переставляя ноги.

Несомненно, экономка не хотела быть тем человеком, кому доведется огласить эту новость, но Диана не могла ее в том винить. Она тоже не хотела, но хозяйкой Хайбери Хаус являлась она. И это была ее ответственность.

— Прошу вас извинить меня, командующий авиа-крылом Грэйсон, — сказала она.

Он кивнул ей в знак сочувствия, коротко поклонился.

Она зажмурила глаза, вдохнула, а затем оглядела веранду. Она увидала, мисс Педли и капитан Гастингс поднялись вверх по ступеням и остановились в замешательстве при виде этой немой сцены, но провела взглядом мимо них, дальше. Наконец, возле французской двери, что вела в двойную гостиную, заметила она адресата этой телеграммы.

Она вытянулась в струну, увидав, как на лицо той женщины озарила страшная догадка. Затем надежда, а вдруг она ошибается. И, в конце-концов, понимание. Что Диана не изменит направление своего взгляда и не посмотрит в лицо кому-нибудь другому.

— Мисс Аддертон, думаю, нам надо где-то уединиться, — сказала она.

Рукой мисс Аддертон вцепилась в предплечье Дианы:

— Нет. Прошу. Только не Джоан.

Джоан. Мать маленького мальчика, который так быстро сдружился с Робином.

Диана заметила, как откуда-то из-за ее спины метнулись мисс Педли и Капитан Гастинс, успев подхватить падавшую без чувств мисс Аддертон:

— Давай, Стелла, — Вокликнула мисс Педли. — Пойдем внутрь, вот так, шагай, давай уйдем, прочь от всех этих людей.

Диана смотрела, как мисс Аддертон кивнула, подчиняясь лэнд герл, и та завела ее в дом.

— Вниз по коридору вторая дверь — Моя утренняя комната, отведите ее туда. Там будет более конфиденциально, — успела Диана шепнуть капитану Гастингсу.

Они усадили мисс Аддертон на софу, в то время как Диана ждала поблизости, чувствуя себя неловко в собственном же доме. мисс Педли сидела около кухаркаихи, гладила ее по спине, шептала утешения ей на ухо. Медленные, но твердые звуки ударов костылей отца Делвина, приглушаемые застилавшим пол ковром, дали знать, что отец уже близко. Капитан Гастингс в это время взял один из графинчиков, что стояли в буфете, и плеснул в стакан бренди, не скупясь, налил высотой с палец.

Когда все было улажено, Диана развернула телеграмму.

Мисс Аддертон поглядела на нее снизу вверх глазами, до краев полными слез: — Я не могу это читать. Могли бы вы? Пожалуйста?

Диана оглянулась вокруг, вглядываясь в лица других присутсвовавших в комнате: — Уверена, здесь есть тот, кто гораздо более, чем я, подходит для этого. отец Делвин?

Руки мисс Аддертон, сжимавшие стакан, дрожали так, что бренди вот-вот расплещется: — Пожалуйста.

Дрожащими пальцами Диана сама развернула телеграмму и начала читать машинописные буквы:

ПРИСКОРБИЕМ СООБЩАЕМ ФАБРИКА РАЗРУШЕНА ПРЯМОЕ ПОПАДАНИЕ АВИАНАЛЕТ ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ тчк ДЖОАН РЕЙНОЛДС ПОГИБЛА НА МЕСТЕ тчк

Мисс Аддертон в обмороке рухнула на софу. Рядом с ней рыдала мисс Педли. Мужчины стояли поодаль, угрюмые и мрачные.

Диана поглядела вновь на телеграмму, которую еще держала в опущенных руках, и все, что она могла подумать, было: Несчастный мальчик.

Лето

Винсента

Вторник, 27 июня, 1907 год

Хайбери Хаус

Жарко

До Мэттью я никогда не понимала, как женщина может потерять голову от мужчины. Это было так, как если бы, спустя долгие годы тренировок, я теперь перестала быть способной видеть прямо. Он ослепил меня страстью, нежностью и своими прикосновениями. Меня его объятья пъянили, и когда бы мы ни рассоединяли их, я обнаруживала, что жажду еще и еще.

Я осознаю, что это было ошибкой — той, первой ночью поцеловать его и позволить ему притти ко мне в коттедж. Но я чувствовала, что это было правильно. И теперь мне так легко опирать ему дверь, вновь и вновь, как только ночная темень и тишина опустятся на окрестности Хайбери Хаус. Каждый раз мы гасим огни в моем коттедже и под покровом сумрака сплетаемся в объятиях друг друга. Он уходит лишь тогда, когда по всему небу протягивается полоса розово-рыжей зари.

Мы договорились, что если не хотим быть застигнутыми, то нам придется стать более осторожными. И так, ощущая себя героиней какой-нибудь грошовой книжонки, бульварного романа, я начала оставлять моему любовнику записочки в стволе засыхавшего дерева с искривленным стволом, немного пониже дупла, дерево это стояло на расстоянии примерно одной мили на самом краю дороги, ведшей из деревни вверх на холм, почти на самом повороте к Хайбери Хаус. Теперь я могу сказать, уверенно и не таясь, что сделалась настоящей мастерицей по части придумывания всевозможных предлогов для того, чтобы совершать рисковые отлучки из особняка в деревню.

Однако сегодня, в самом начале вечера, я побывала на ферме Вистерия по причинам нисколько не надуманным.

Мне нужно было еще больше роз. Предполагалось, что розы сорта Бэль Луиз будут оплетать арки, размещенные в четырех точках Свадебного сада, а мой новый фаворит — роза фетида сортов Биколор, Сувенир д’Альфонс Лавалле и Розерай де Лей — будут с искусной небрежностью разбросаны по всему Саду поэта, чтобы мы не никогда даже помыслить не могли забыть о том, что любовь похожа на красную, красную розу.[47]

Экономка Мэттью гостила у своей сестры, поэтому я знала, что в нашем с ним распоряжении будет почти весь вечер. И мы наслаждались, проводя это время лишь вдвоем, — Мы были словно парочка детей, что подкрались к банке с вареньем и теперь тайком поедают его, совершенно счастливые.

Но время близилось уже к четырем часам, поэтому мы заставили себя вновь одеться. Я неловко сама застегнула себе корсет, косточки корсета врезались мне в тело сильнее, чем обычно.

— Эта летняя жара ужасна, — простонала я.

Мэттью засмеялся: — Давай я поиграю в служанку для леди.

Он ласково затянул на моей спине корсетную шнуровку, затем натянул поверх моего корсета лиф, надел на меня юбку, блузу, чулки и ботинки.

Все это время, глядя на него, я изумлялась, насколько же всецело он изменил меня с момента того, первого поцелуя. Я читала книги, а сама думала, что про них мог бы сказать он. Заслышав, как во внутренний двор Хайбери кто-то въезжает на коне, я ждала, затаив дыхание, когда смогу увидеть, не он ли это приехал.

Закончив шнуровать мне ботинки, он поцеловал меня в ямку под внутренним сгибом коленки: — Когда я смогу увидеться с тобой снова? Как сейчас. Когда светит солнце.

— А когда снова сумеешь устроить так, чтобы все люди в окрестностях твоего дома были заняты чем-нибудь другим? — спросила я со смехом.

— Винсента, я не хочу продолжать воровать у судьбы вот такие мгновения, как это.

Внезапно меня накрыла волна изнеможения, словно каждый нерв в моем теле вдруг обрел сверхчувствительность. Эти же самые слова были в каждом из его писем мне, которые он прятал в живой изгороди. Но до сих пор он никогда этих слов не произносил.

— Если люди узнают, добра нам ждать не придется, — продолжила я. Не имело значения, как бы он ни стал пытаться затем разделить ответственность за то, что мы творили с ним вдвоем, на кону стояла репутация только одного из нас — Моя. В тот самый момент, когда я пошла в сад ночью с мужчиной, с которым не была помолвлена, я нарушила не только границы собственности, я преступила все рамки приличий. А когда мы сняли друг с друга одежды и занялись любовью, я окончательно и бесповоротно стала падшей женщиной.

— Я не допущу, чтоб тебе причинили хоть малейший вред, — пообещал он, его лоб соприкасался с моим лбом, его руки обвивали мою талию.

— Я знаю, что ты попытаешься. Это было все, что он мог. Если его сестра и ее муж прознают, меня выставят из Хайбери Хаус.

Рисковала я не только лишь работой. Я могла потерять все. Пенсионного аннуитета[48], оставшегося после смерти моего отца, едва хватало на прожиток моему брату Адаму, не говоря уже обо мне. Я могла сколь угодно воображать себе, что я вольный художник, но я работала из-за того, что была вынуждена. И теперь и я, и мой брат, мы оба зависели от моего заработка.

Мэттью было проще. Даже имея на своей репутации налет эксцентричности, что стелился за ним, словно шлейф, подобно запаху одной из его роз, он все равно имел выбор — у него были варианты. Он мог жениться либо не жениться. Он мог начать свое дело либо не заниматься бизнесом вовсе. Он мог просто жить.

— Если бы ты только позволила мне доказать тебе, что ты мне можешь доверять, — сказал он, будто читая мои мысли.

— Мне не надо тебе доверять, — сказала я.

Он заключил меня в кольцо своих рук: — Мы все нуждаемся в том, чтобы хоть кому-то доверять, Винсента.

Я принялась изгибаться, не в силах вынести то, как он смотрел на меня — с такой открытой, честной надеждой. Я позволила ему увещеваниями выманить у меня еще один поцелуй, пока он провожал меня, идя от дома через внутренний двор, к моей повозке.

— Слать мне письма будешь? — спросил он. — Я проверяю нашу изгородь каждый день.

Румянец залил мои щеки, но все, что я могла сделать, лишь коротко кивнуть, а затем щелкнула поводьями. Но покуда моя лошадка неспешной трусцой выкатывала повозку со двора, я не смогла удержаться от того, чтоб не оглянуться на него — он стоял в калитке, неотрывно провожая меня взглядом.

Суббота, 29 июня, 1907 год

Хайбери Хаус

Жарко

Я солгала Мэтью. Я не написала ему сегодня утром, как обещала. Я проснулась, намереваясь написать письмо, но как только я натянула свой садовый фартук и ступила за порог двери моего коттеджа, то услышала крики и рев. Я поспешила к воротам между Хайбери Хаус и фермой и обнаружила, что обычно невозмутимый мистер Хиллок в смятении. Должно быть, одно из указаний моего брата Адама прочли неверно, поскольку вместо четырех телег гравия у ворот чинно выстроились девять тележек, запряженных осликами.

Я потерпела полное фиаско с гравием, однако кое-как разобралась с этой проблемой. Но затем на меня свалилась очередная неприятность — теперь касаемо зеркального пруда.

А затем сын мистера Хиллока, Молодой Джон, и еще один из садовников, Тимоти, вместо того, чтобы дружно гнуть пруты для садовых арок, повздорили и разодрались (подозреваю, разлад у них пошел вовсе не из-за способа сооружения тех арок для плетистых роз, а из-за некоей молодой деревенской леди).

Так все и шло весь день вчера — то одно, то другое. В итоге я окончательно умаялась к вечеру и у меня не было сил даже ручку занести над бумагой, не то чтобы черкнуть хоть краткую запись в дневнике. Посему я лишь сейчас, покуда выпиваю свою чашку чая завтракаю тостом, что приносит мне служанка каждое утро, выкраиваю несколько минуток, чтобы записать эти несколько строк. Далее сразу примусь за письмо к Мэттью.

Стелла

Июнь 1944

Стелле следовало бы приглядывать за Бобби, чтобы увериться, что он не скидывает вещи с полок в магазинчике миссис Ярли, но она ничего не могла поделать с собою — Все стояла да пялилась на два чемодана, что лежали на полке прямо перед нею. Они не то чтобы блистали какой-то особой красой, но раньше она, бывало, заходила сюда, чтобы просто поглядеть на них и помечтать, что однажды в них будут сложены ее пожитки.

Даже теперь ей бы хотелось снять с полки один из них и забрать с собой в Хайбери Хаус — идти бы вот так по пыльной, нагретой солнцем дороге, а чемодан чтобы ударял ее по ноге. Она бы кинула его на свою кровать и до отказа натолкала бы в него одежду, сверху положила бы вырезанные из журналов картинки всех тех мест, куда хотела отправиться в путешествие, а еще сверху — свою курсовую работу. Потом она бы взяла этот чемодан, дошла бы до станции и на поезде бы уехала.

Она бы бросила все. Все осталось бы позади. Уорикшир. Хайбери Хаус. Склоки с миссис Джордж. Крики и стоны раненых, заполнявшие этот дом по ночам, глубокой ночью, каждую ночь. Вонь йодоформа, неистребимая, всепроникающая. Осточертевшее дребезжание тележки с лекарствами, которую сиделки каждый день катят то туда, то обратно по коридору мимо кухни, слишком близко к ее кухне.

Но главное, она уехала бы, наконец, от Бобби. Бросила бы его.

Чувство вины слабенько зашевелилось где-то глубоко-глубоко в ее душе.

Еще до того, как миссис Саймондс зачитала вслух телеграмму, Стелла уже уверенно знала, что именно хозяйка озвучит. В тот же самый миг, когда на веранду вышел мистер Джеффриз, Стелла поняла, что известие, которое он принес, предназначено именно ей, но все надеялась, все молила, чтоб то горе, что пришло в ее жизнь тем вечером, миновало бы ее, постигло бы кого-нибудь другого.

Когда миссис Саймондс прочла последнее «тчк», Стелла пала без чувств — она потеряла свою единственную сестру, да, но также сейчас умерла ее мечта о той, иной жизни, которую она так долго и так страстно ждала. Она никогда не выберется из Хайбери. Никогда не переедет в Лондон и никогда не пригодятся ей все те навыки, которым она так увлеченно и старательно обучалась. Никогда ей не видать тех мест, что на ее вырезках-картинках.

Позже Бэт рассказала ей, что затем миссис Саймондс поднялась в мансарду в чердачную спаленку Стеллы, чтобы самой сказать о случившемся Бобби. И, судя по всему, именно хозяйка Хайбери утешала и укачивала, прижав к себе, этого безутешно рыдавшего мальчика.

С той поры Бобби перестал засыпать самостоятельно, не спала и Стелла, вслушиваясь по ночам в то, как он глухо всхлипывает, уткнувшись в подушку, не в силах остановиться. После того, как всю следующую неделю ей подавали либо недожаренные блюда либо подгорелую еду, миссис Саймондс все поняла и заявила, что на какое-то время Бобби переселится в детскую к Робину, под пригляд к Нэнни.

— Вы собираетесь куда-то ехать?

Звук чьего-то очень знакомого голоса выдернул Стеллу из мира грез и воспоминаний и вернул в реальность, в полуподвальный магазинчик миссис Ярли.

— Мисс Аддертон? — тот же голос раздался вновь, но теперь хозяйка поместья говорила строже и раздраженнее.

Поэтому молодая кухаркаиха постаралась на своем лице изобразить как можно более приветливую улыбку, прежде чем повернуться к той, кто платила ее зарплату: — Здрасьте, миссис Саймондс. Я знать не знала, что вы тоже собираетесь пойти в деревню, не то я загодя взяла бы с собой список покупок для вас.

Миссис Саймондс нахмурила брови: — Время от времени, для собственного удовольствия я ненадолго выбираюсь из дома. вы уже вполне поправились, мисс Аддертон, все ли у вас в порядке?

Мой племянник осиротел. Я и так ненавижу ту жизнь, которую вынуждена вести, теперь же и вовсе никогда не смогу изменить ее. А в остальном…

— Я в порядке, — сказала Стелла.

— Как Бобби привыкает к своему новому окружению? — спросила миссис Саймондс.

Стелла воззрилась на свою нанимательницу, пытаясь отыскать в выражении ее лица либо злой умысел, либо осуждение, но в голосе этой стоявшей напротив нее женщины не было и намека ни на то, ни на другое.

— Нэнни мне говорила, что порой он просыпается посереди ночи, но в кроватке возле мастера Робина он, похоже, спит крепко, — через мгновение она добавила: — Спасибо вам, что разрешили это.

— Не переживайте слишком, — сказала миссис Саймондс, — У детей душевная организация устойчивая.

Вдруг позади них раздался грохот разбившегося стекла. Обе женщины обернулись вкруг себя и увидали Бобби, стоявшего у кучи стеклянных осколков, рядом на полу лежало нечто, напоминавшее крупный спелый желтый плод айвы.

— Бобби! — едва смогла выговорить Стелла, хватая воздух ртом, — Что случилось?

Он заревел.

В отчаянии она поглядела кругом: повсюду осколки, фрукты и сахар… — о, господи, сахар!

— Ты что, полез на эту полку, Бобби? — спросила она, отчаянно желая, чтоб он сказал нет.

Но услыхав этот вопрос, он зарыдал еще горше.

— Бобби, ответь, — сказала она, начав постепенно осознавать, что вокруг столпились другие покупатели и что у владелицы магазина пунцово-красное от злости лицо, — Прошу, не реви.

— Перестань орать на меня, — провыл он.

— Я не ору! Но, вообще-то, она именно орала. Она схватилась за голову, оглаживая волосы с моментально взмокшего лба, вся в растерянности, что ее делать сейчас с племянником: вытрясти из него всю душу или укрыть его в своих объятиях? Или и то и другое одновременно? Как быть, она не знала.

— Бобби, — проговорила миссис Саймондс мягким голосом. Эта элегантная леди протиснулась через толпу, переступая через осколки, и теперь стояла около зареванного мальчика в луже из сиропа и айвового сока, — Ты поранился?

Боже правый! Она даже не подумала спросить об этом. Ей следовало проверить, не порезался ли он? Не набил ли он себе шишку?

— Ты поранился, Бобби? — переспросила миссис Саймондс, ласково взявши его за плечико.

Швыркая носиком, Бобби помотал головой.

— Это хорошо, да ведь? Мы не хотим, чтобы ты поранился, иначе как ты сможешь играть с Робином? — сказала миссис Саймондс, — А теперь мне ты можешь рассказать, что случилось? Все будет хорошо. Просто расскажи мне.

— Я думал, там шоколад, — сказал мальчик тихонько, словно пискнул мышонок.

— Должна признать, окажись он там, это было бы чудо. По нынешним дням шоколад редкостное лакомство. Ты попытался влезть на эти полки, чтоб дотянуться до него? — спросила миссис Саймондс.

Снова кивок, на этот раз утвердительный.

Столпившиеся вокруг покупательницы сердито заквохтали, осуждающе зацокали языками. Но Стелла так свирепо зыркнула на них, что одна или две из этих дам даже отступили на шаг назад.

— Миссис Саймондс, это была дюжина банок с айвой в сиропе, — проговорила владелица магазинчика, заламывая в отчаянии руки.

Дюжина банок? Во сколько обойдутся одни только эти банки, не говоря уже о купонах на сахар!

— Я позабочусь об этом, миссис Ярли. Однако, думаю, может лучше сперва прибрать бы этот беспорядок, не так ли? — спросила миссис Саймондс.

Стелла в изумлении смотрела, как владелица магазина действительно ретировалась, а затем вернулась с метлой и совком для сора.

— Дайте, — сказала Стелла, протягивая руку.

Покуда она заметала осколки, а миссис Ярли, принеся швабру и ведро с водой замывала сиропную лужу, миссис Саймондс осматривала Бобби, не порезался ли он. И Стелла дивилась, глядя на то, как по-доброму она обращалась с мальчиком, как ласково утирала ему слезки.

Когда весь разгром был убран, миссис Саймондс сказала: — А теперь, Бобби, помнишь ли ты то, чему тебя учили в школе про последствия?

Он замялся.

— Все, что мы делаем, оказывает какое-либо влияние на что-то или на кого-то. Ты знаешь, что ты не должен был лезть на эти полки, не так ли?

Его губа задрожала, но он не заревел снова, что делало ему честь: — Да, миссис Саймондс.

— Хорошо. Я рада, что ты не поранился, но тебе придется принять наказание, с разрешения твоей тетушки, — Миссис Саймондс перевела взгляд вверх, на Стеллу, и та кивнула, робко соглашаясь. Ей не доводилось никогда раньше наказывать какого-либо ребенка.

— Мне как раз нужен помощник для одной большой затеи в библиотеке. Каждый вечер в течение следующих двух недель ты будешь приходить в библиотеку сразу после школы и помогать мне. Ты понимаешь?

— Да, миссис Саймондс, — шепотом ответил мальчик.

— Хорошо, — сказала миссис Саймондс, — Пожалуйста, пришлите счет в Хайбери Хаус и я его оплачу.

— На эти закрутки пошла добрая уйма сахару, — сказала миссис Ярли.

— Убытки сахара я тоже учту, — пообещала ей миссис Саймондс, а затем обернулась к Стелле: — Ну что ж, теперь пойдемте к дому?

— Ступай же, Бобби, — Стелла сделала знак племяннику, еще раз пробормотав извинение перед миссис Ярли.

Маленький мальчик смирно шагал пообок с ней через всю деревню, но как только они отошли подальше и стало ясно, что с Черч Стрит их больше не видно, он начал выкручивать свою ладошку из ее руки.

— Бобби, почему бы тебе не побежать вперед? Поглядим, сумеешь ли ты догнать мисстера Гиллигэна? Он уже свернул вон туда, в переулок. Он пришел в деревню прикупить еще шпагата, которым подвязывают плетистые розы, — сказала миссис Саймондс.

Не успела Стелла отпустить его ручонку, как Бобби умчался стремглав. Она смотрела, как он убегает прочь, рубашонка топырится на спине, выбившись из штанишек.

— Я думала, что мистер Гиллиган ходил в деревню нынче утром, — сказала Стелла.

— Да, утром, — сказала миссис Саймондс.

Какое-то время они шли молча, Стелла отлично осознавала ту огромную пропасть, что лежала между ними.

— Я молилась о девочке.

Стелла в полном непонимании взглянула на свою спутницу: — Что, прошу прощения?

— Когда я вынашивала Робина, я молилась, чтобы у меня была девочка. Я думала, что если у меня родится малышка, мне будет легче, ведь я, по крайней мере, знала, каково это быть девочкой. Но в тот самый миг, когда я услыхала самый первый плач появившегося на свет Робина, я поняла, что хотела лишь его и никого иного. Но это не означит, что не бывало трудно.

— Когда мистер Саймондс ушел в мир иной…

Миссис Саймондс деланно коротко хохотнула: — Задолго до того. Даже до войны Мюррей мотался туда-обратно в Лондон, где у него была хирургическая практика. Нэнни тоже уезжала: каждую неделю по средам вторая половина дня у нее был выходная. Вот тогда я, сидя одна-одинешенька этими долгими-долгими часами, задавалась вопросом, как мне еще хоть миг выдержать с Робином, в подобном одиночестве. Стоило мне на секунду отвернуться, как он то начинал карабкаться то на шторы в детской, то принимался скакать с софы на стол, на самый край столешницы.

— Что вы сделали, когда чаша терпения переполнилась? — спросила Стелла.

— В один прекрасный день я взяла сына с собой в Зимний сад да и заперлась там с ним вместе, так чтобы он не мог сбежать от меня, покуда я пытаюсь докончить вышивать Мюррею носовые платки.

— Это сработало?

Миссис Саймондс рассмеялась с неподдельным удовольствием: — Естественно нет. Стоило мне на секунду отвернуться, как он то пытался выдернуть из земли какую-нибудь розу, то попробовать на зубок червяка, которого только что обнаружил.

Это воспоминание, должно быть, было для нее чрезвычайно светлым — наполненное таким теплом, которым она никогда ранее не делилась со своей наемной работницей — но Стелла не смогла даже улыбнуться. Вместо того она, в конце-концов, произнесла вслух те самые слова, что комком застряли у ней в голе, что ощущала она несколько дней кряду: — А я не знаю, как это сделать.

— Сделать что? — осторожно переспросила миссис Саймондс.

— Стать для него матерью.

Стелла знала, что обязана что-то чувствовать — и, о да, она испытывала чувства, да еще какие.

Ей не хватало ее сестры. Она была в гневе на ту бомбу, что упала точнехонько на то здание, где находилась Джоан. Она была зла на то, что Джоан умерла и, таким образом, увильнула от исполнения своих материнских обязанностей. Но, главным образом, она ощущала полнейшее отсутствие в себе любви к этому маленькому мальчику.

Ведь отнюдь не предполагается, что тетушки обязаны положить всю свою жизнь и отдать свою душу за ребенка, это матери должны делать. Не так ли?

— Вы не обязаны быть для Бобби матерью. Это была роль Вашей сестры, — сказала миссис Саймондс.

— Он один-одинешенек на всем белом свете, — ответила она.

— Разве у него нет родственников с отцовской стороны? — спросила ее нанимательница.

— Нет. Во всяком случае, никого, о ком бы рассказывала Джоан.

— Что ж, Ваш племянник не одинок. У него есть вы, — сказала миссис Саймондс.

— Не знаю, достаточно ли меня, — чистосердечно, словно на исповеди призналась ей Стелла.

— Этого никто из нас не знает. Уверена, отец Делвин сказал бы, что именно поэтому мы в своей жизни встречаем столь много людей, — сказала миссис Саймондс.

Стелла нахмурилась. За все те года, что она проработала в господском доме, она и вообразить себе не могла, что однажды будет вести подобную беседу со своей нанимательницей.

Показались столбы из красного кирпича, к которым некогда крепились главные въездные ворота имения Хайбери Хаус. Стелла заприметила, как вдалеке, у одной из кирпичных колонн, обрамлявших проезд к особняку, стоит, прислонившись, Бобби. Он отдыхивался так, как если б пробежал долгую гонку. На ум Стелле закралось подлое подозрение, что, когда они войдут в ворота и подойдут поближе к мальчику, она обнаружит, что он весь в дорожной пыли, налипшей на брызги от магазинного сиропа.

— Не вечно же будет так тяжело, станет и полегче, — сказала миссис Саймондс.

— Спасибо вам.

Они пересекли подъездную дорогу и уже входили под сень колоннады, миссис Саймондс твердо кивнула: — Миссис Аддертон, я хотела поговорить с вами про чай. вы и вправду должны сочинить какой-то другой рецепт для лепешек-сконов. Две последние партии были жестки как камень. Я отказываюсь верить в то, что во всем графстве Уорикшир не сыскать хорошей муки.

Все те незримые нити душевной привязанности, что Стелла начала было испытывать по отношению к миссис Саймондс, помимо их ролей работадательницы и работницы, при этих словах рассыпались в прах.

Привычное равновесие было восстановлено.

Бэт

Вторник, 1 июня, 1944 год

Милая моя Бэт,

Уже скучаю по тебе, а это я еще только прибыл на базу. Путь из Хайбери был долгий и тягомотный, а еще труднее дорогу делало то, что я знал, что с каждой проделанной милей я все дальше от тебя. Ты ведь не забудешь меня, там, далеко к северу, в Мидленде, пока я тут, посередь моря, гляжу на волны.

Люблю,

Грэми

Суббота, 3 июня, 1944 год

Хайбери, Уорикшир

Милый мой Грэми,

Я все еще до конца поверить не могу, что ты уехал, но каждый раз, когда я спрашиваю себя, когда же мы вновь увидимся, не могу не чувствовать благодарность, что ты в Саутгемптоне, а не в Италии. Если это звучит эгоистично, ты должен простить меня. Я знаю, что нет на свете ничего, чего бы ты жаждал больше, несли чем снова быть со своими бойцами, но Стелла говорит мне, что только помолвленной разрешается быть капельку эгоистичной.

Когда ты уехал, я проплакала все утро, но не очень-то горжусь этим. мистер Пенворти, милейший человек, жалеючи меня, отослал меня не в поле, а помогать миссис Пенворти. Она же лишь головой покачала, сказала, мол, печально видеть, как вас двоих молодых разлучили, да и бухнула передо мною на стол целую вязанку луковиц, велев нашинковать их мелко для похлебки, поскольку, мол, плакать сильнее, несли теперь, я все равно не смогу.

Затем заглянула Петунья посидеть со мной. И даже Рут была очень добрая, не иначе как из-за всего этого.

Но ты не переживай. Я решила быть очень храброй. Я стану, как прежде, исполнять все мои обязанности дела по ферме, и буду ходить в кино с Петуньей, и продолжу делать зарисовки в саду миссис Саймондс. Все-все были невероятно добры ко мне, даже миссис Ярли, деревенская лавочница, перестала лупить свои глаза на меня, когда я захожу купить простые карандаши (твои карандаши я берегу для чего-нибудь очень особенного, не беспокойся).

В это письмецо я вкладываю один из рисунков сада — Место, где мы первый раз поцеловались. Может, посылать тебе такое — это слегка сентиментально, но я хочу, чтобы ты помнил, как тут вовсю цветут цветы и как летнее солнышко нагревает плиты дорожки. Не думаю, что где-нибудь в целом свете есть место прекраснее.

Люблю навек,

Бэт

Суббота, 3 июня, 1944 год

Хайбери, Уорикшир

Дорогой Колин,

Я до сих пор не получила ни весточки от тебя, и боюсь, мое предыдущее письмо, должно быть, затерялось. Или, может, ты, просто-напросто, не хочешь разговаривать со мной. Я могу это понять.

За Грэми нету мне прощения. Знай, я не намеревалась, чтобы все вышло вот так. Я не хотела сделать тебе больно.

Все, о чем я прошу — твое прощение.

Прошу, попытайся понять.

С нежностью,

Бэт

Понедельник, 5 июня, 1944 год

Хайбери, Уорикшир

Милый мой Грэми,

Надеюсь, ты не станешь возражать, если я вышлю тебе еще письмо, не получив от тебя ответ на предыдущее. Знаю, тебе, должно быть, не просто урвать время, чтобы написать, в то время как ты обустраиваешься и привыкаешь к своей новой роли. Помню, как много времени мне понадобилось, покуда я не научилась выполнять все поручаемое мне под приглядом мистера Пенворти.

Сегодня я была не только лишь работницей, а еще и пастушкой. Рут и меня услали в Олдерминстер, где в помощь мистеру Беккеру вообще-то назначена Элис, тамошняя пастушка, но надо же довести до конца стрижку овец.

Петунья там тоже была (она передает тебе привет и спрашивает, сколько еще ей ждать, пока она станет, наконец, подружкой невесты). Понадобилось какое-то время, чтобы научиться валить овец и пользоваться стригальными ножницами.

Одна овца чуть было не лягнула Рут прямо в лицо — угодила своим копытом ей в плечо. Я тебе рассказывала, что Рут порой бывает ужасно невыносима в своем нытье, но сегодня у нее на то была веская причина. Когда мы вернулись домой, у ней все плечо было один сплошной синячище, плечо аж почернело. Если бы у нас была лишняя говядина, уверена, миссис Пенворти поделилась бы с Рут шматком, чтобы приложить его к этому кровоподтеку.

Однако, как ни тяжел был труд, мне понравилось. Мы помогали взвешивать ягнят и выгонять их в загоны на разные выпасы. Невозможно не поддаться их очарованию — они такие милахи. А мягче их шерсти мои руки не знавали ничего с того самого момента, как я стала трудармейкой.

Я все думаю и думаю про нашу свадьбу. Нет смысла устраивать ее в Доркинге. Вдруг ты захочешь предпочесть Колчестер, не знаю, но может, можно будет пожениться тут, в Хайбери?

В здешней церкви мне пока довелось побывать всего раз пять, не более, но тутошний викарий кажется очень пристойным человеком. И столько моих друзей из Хайбери, а еще, я уверена, что и доктора, и нянечки из госпиталя были бы в восхищении от возможности пожелать нам счастья в такой день.

Ну, я что-что слишком замечталась наперед. Мне следует отложить это письмо в сторонку и идти помогать миссис Пенворти с ужином.

Люблю навек,

Бэт

Вторник, 6 июня, 1944 год

Хайбери, Уорикшир

Милый мой Грэми,

Еще один день прошел без твоего письма, а я-то надеялась, его принесут утренней почтой. Я уговаривала себя не переживать, но ничего не могу с собой поделать. Еще так много нам предстоит узнать друг о друге…

…прости мой неровный почерк. Ручка дрожит в руке. Вышеизложенное я написала еще до того, как пошла в поля. Я намеревалась приняться за это письмо снова, когда вернусь, если с вечерней почтой от тебя тоже не будет весточки. Но вместо этого, по пути я узнала про Вторжение.

Мистер Пенворти на своем тракторе возит беспроводной радиоприемник, и мы в поле за ланчем слушали БиБиСи, но тут Джон Снэггл зачитал вслух специальный информационный бюллетень. Мне никогда не забыть, как у меня сердце ухнуло и полетело куда-то вниз, как услыхала я те слова: «Наступил День Ди[49]».

Я не могу не волноваться: а вдруг тебя отправили на пляжи Нормандии. Вот оттого ты не слал писем мне все те дни, хоть обещал, что станешь мне писать как минимум каждый день. Сегодня я буду слушать по радио речь короля — так же, как и вся наша страна — и молиться, чтоб ты был цел и невредим.

Я люблю тебя. Мне следовало сказать это тебе тогда, в саду, но я была в таком шоке и такая счастливая и такая ошарашенная тем, что ты хочешь жениться на мне.

Я люблю тебя, я люблю тебя,

Я люблю тебя,

Бэт

Вторник, 6 июня, 1944 год

Хайбери, Уорикшир

Дорогой Колин,

Прошу, напиши мне и скажи, что ты в безопасности.

С нежностью,

Бэт

Среда, 7 июня, 1944 год

Хайбери, Уорикшир

Милый мой Грэми,

Я не жду от тебя ответного письма. Я могу лишь надеяться, что ты не в Нормандии, но я боюсь, судя по твоему молчанию, что ты там. Я могу лишь молиться за тебя и за твоих бойцов.

Я люблю тебя,

Бэт

Четверг, 8 июня, 1944 год

Хайбери, Уорикшир

Милый мой Грэми,

Мы все молимся за вас. Каждый из нас.

Миссис Саймондс была на кухне, когда я привезла продукты с фермы Стелле, и когда она меня спросила, есть ли от тебя вести, я так зарыдала, что едва могла говорить. Она обняла меня и прижала к себе крепко-крепко, ни слова не сказавши.

Вернись ко мне, Грэми. Вернись ко мне.

Я люблю тебя,

Бэт

— Ненавижу постирочный день, — простонала Рут.

Бэт подхватила тяжелую корзину с мокрыми простынями, для равновесия примостив на бедро: — Открой мне дверь, ладно?

Рут кинулась открывать. С самого Дня-Ди, казалось, все и каждый из кожи вон лезли, чтобы ей помочь, все были такие добренькие. Бэт это ценила — действительно ценила — но она была бы счастлива взвалить на себя вдвое больше работы, чтобы таким образом избыть непрестанный страх за своего миленка.

Каждое утро она тщательнейшим образом просматривала газеты, что привозил для нее мистер Пенворти — он с фермы ездил в деревню специально за ними. Все обитатели фермерского дома собирались возле беспроводного приемника, в надежде услыхать по новостям хоть крупицу информации. Никто из них, естественно, не ожидал услышать по радио имя Грэми или что хотя бы передадут более детальную сводку про Пионерский Корпус, к которому он был приписан после того, как был выписан по выздоровлению из госпиталя в Хайбери Хаус, но это давало им возможность занять себя хоть чем-то. Это давало возможность надеяться.

Поставив свою корзину со стиркой на земь, на траву, что пахла так свежо, так пряно, Бэт примостила ее поустойчивее под растянутыми поперек двора веревками, на которых сохло уже другое белье, вынула из кармана пригоршню прищепок и прицепила их на рукав своей блузки. Рут брала из вороха еще мокрых простынь в корзине самую верхнюю, скрученную жгутом, расправляла. Затем вдвоем девушки перебрасывали один край простыни через веревку и Бэт прикрепляла его прищепками на нужное место.

— Завтра вечером танцы в Лемингтон-Спа, — сказала Рут.

Бэт уклончиво что-то промычала.

— Там будет Петунья, — Рут попыталась заговорить с ней снова. Это был явный знак того, как сильно она переживает за Бэт. Бэт знала, что ее соседка по комнате Петунью на дух терпеть не может, и было дело, она даже обозвала ее одной из тех девиц-лошадниц, которые не способны говорить ни о чем другом, кроме как про линии скрещивания пород да обсуждать в каком уезде лучше охотиться. Но Бэт подозревала, что правда заключалась в том, что, при всем своем отвращении к Женской земледельческой армии, Рут нравилось быть самой изысканной среди работниц. Но когда поблизости оказывалась Петунья, ее было трудно затмить.

— Пойди я, танцы не будут в радость ни одной из вас, — сказала Бэт.

— Ты ж не можешь просто сидеть на своей кровати и киснуть.

— Могу и буду, коль захочу, — сказала она.

— Чудненько, — сказала Рут, швыряя следующую смотанную жгутом простынь обратно в корзину с такой силой, что перевернула бы корзин и все вывалилось бы на землю, если бы Бэт не подскочила и не подхватила ее.

— Я ценю то, что вы пытаетесь делать, — сказала Бэт более мягким тоном, — Действительно ценю.

— Бэт! Бэт! — из дома выскочила миссис Пенворти и побежала к ним, маша руками.

— Что там? — спросила Бэт, так и застыв, держа держа белье в руках.

— Тебе почта! Два письма!

Простынь вывалилась из рук Бэт и упала в траву, а она кинулась бежать к миссис Пенворти, что бежала ей на встречу. На пол-пути они встретились, Бэт выхватила у фермерши письма, сразу узнав почерк на одном из конвертов.

— Грэми, — Выдохнула она, отбрасывая прочь другое письмо, торопясь надорвать конверт в первого.

Понедельник, 19 июня, 1944 год

Милая моя Бэт,

Не могу сказать тебе, где я или что я делаю, но знай, что я жив и здоров.

Твой навек,

Грэми

P.S. Я влюбился в тебя в тот самый момент, как увидал тебя на макушке трактора мистера Пенворти.

Колени Бэт подогнулись:

— Он жив.

Он жив и он любит меня.

Рут и миссис Пенворти повалились на траву рядом с ней, схватив ее в охапку, обняв в четыре руки.

— Я так рада, любимушка ты наша. Я так рада, так рада, — приговаривала миссис Пенворти.

Все трое долго так сидели, тихо раскачиваясь вперед-назад, пока, наконец, Бэт не отняла свои руки от них обеих.

— Второе письмо, — сказала она.

Две другие женщины отпустили ее. Рут вскочила и побежала туда, где на траве, за спиной у Бэт, валялось отброшенное письмо, подняла его с земли. Сердце Бэт ухнуло вниз, как с горы, когда она увидала надписанный рукописным почерком адрес.

— Это от Колина, — проговорила она.

— Тебе надо его открыть, — сказала Рут.

— Бэт кивнула.

— Пойдем, давай оставим ее ненадолго в удинении, — сказала миссис Пенворти, обхватила Рут за плечи рукой и повела ее к дому.

Дрожащими руками Бэт вскрыла конверт от Колина, вынула письмо. Было в нем одно только слово: Нет.

Эмма

Июль 2021

Эмма стащила с головы свою рабочую панаму и носовым платком утерла пот с бровей — привычку эту, давно уже, переняла она у отца, когда помогала ему по саду. Он бы затем встал, отер пот с шеи и громогласно объявил, мол, пора б испить чего-нибудь холодненького. Тогда она вприпрыжку побежала бы вверх по садовой дорожке к дому, на кухню, где мама, имевшая обыкновение посиживать у окна в то время, как они работали на грядах, уже наполнила высокие стаканы лимонадом.

Сейчас она бы пол-царства отдала за стакан холодного лимонада. Очень сильное потепление, настоящая волна тепла, накрыло территорию всей Англии, весь Уэльса и частично Шотландию. За последние несколько лет такие волны стали привычным симптомом неполадок в климате и вся Британия, где у совсем немногих людей в жилищах имеются кондиционеры, страдала от них. Внутри Боу Коттэдж тоже стоял жар, ночь не принесла с собой ни капли прохлады, Эмма практически не сомкнула глаз, даже при непрестанно включенном на полную мощь вентиляторе. Утром, когда она придя на работу, поздоровалась со всеми, Чарли рассказал, что он спал на крыше своей лодки, под открытым небом, в свете звезд, а проснулся от того, что пес его соседа по лодочному причалу лизнул его в лицо.

Сегодня она была рада работать в зарослях Зимнего сада. Здесь было тихо, спокойно — уже одно это было привлекательно, само по себе, по такой-то жаре. Но было здесь и еще кое-что. Различные зеленые комнаты вызывали разные чувства. В Садике для детей, с его веселым полевым разнотравьем и такими ажурными вишневыми деревьями в цвету, настроение создавалось игривое. В Чайном саду все было формально, исполнено приличий. А Зимний сад обладал некоей уравновешенностью, эта гармоничная умеренность вызывала у Эммы состояние подобное тому, которое испытываешь, вступая под своды храма. Что бы ни было в мире снаружи стены, какие бы потрясения не происходили в стремительно текущей там жизни, но стоило лишь перелезть через стену и спуститься на землю с внутренней стороны, как Эмма тут же начинала ощущать, как энергетика этого странного места сгущается и окутывает ее плечи, нежно, утешающе.

Чарли эту энергетику тоже ощущал, но его она не затягивала с такой силой, как влекла к себе Эмму.

— Тут явно что-то есть и мне это явно не нравится, — сказал он, перелезши через забор, и весь передернулся, как только его ступня коснулась земли, — Здесь тоска.

Слово «благоговение», пожалуй больше подходит, решила она, вспомнив бледную карандашную надпись. Сад Целесты. Воспоминание.

— Тук-тук, к вам можно?

На гребне стены Эмма увидела Сидни, стоявшую на вершине лестницы: — Привет!

— Надеюсь, вы не станете возражать, если я спущусь вниз, просто я подумала, что от ворот мне до вас не докричаться, — сказала Сидни.

— Лезьте, но смотрите не свалитесь. А то всей моей страховки не хватит, — ответила Эмма.

Сидни рассмеялась: — Обещаю не падать.

— Хотите спуститься и посмотреть сад? — спросила Эмма.

— Мне очень бы хотелось.

Едва она успела попросить свою нанимательницу быть осторожнее, как Сидни тут же перемахнула через гребень стены и, вцепившись в садовую стремянку, принялась быстро спускаться. Лишь когда та встала обеими ногами на твердую землю, она выдохнула с облегчением.

Сидни откинула волосы с лица и огляделась по сторонам: — Тут, внутри, ну чисто джунгли. Не знай я это место лучше, решила бы, что очутилась в лесу.

— Боюсь, леса гораздо лучше саморегулирутся. А здесь абсолютно все заросло, — сказала она.

— Здесь захватывающе. Подумать только, сколько всего вы уже сделали здесь.

— Спасибо, — искренне сказала Эмма, ей было приятно, что хозяйка поместья оценила их труд, — Вам здесь что-то конкретное понадобилось или вы просто из любопытства?

— Здесь, пожалуй, можно спасаться от шума, знаете, от ремонта в доме стоит такой шум. На самом деле, мне кое-что надо спросить у вас. Мы с Эндрю тут побеседовали и теперь хотим узнать, взялись ли бы вы за кухонный садик.

— Кухонный сад?

— Я знаю, что он не имеет такой исторической ценности, как этот, Зимний сад, но нам действительно очень хотелось бы заново разбить кухонный садик и снова начать им заниматься. Мы просто не знаем, с чего начать, — сказала Сидни.

— Кухонный сад подобного размера был предназначен для того, чтобы прокормить семью владельцев дома и всех их слуг, так что припасов в нем выращивалось на дюжину человек, если не больше. вы хотите такой же большой, уверены?

— Он был бы не только лишь для нас. У меня был разговор с одной учительницей из местной начальной школы и она сказала, что ребятишкам бы так полезно проводить весеннее-летний семестр в этом саду, узнавать больше о растениях. Я подумала, что этот сад мог бы стать частично функциональным, а частично учебным.

Идея была фантастическая. Чем младше возраст детей, которые впервые попадают в сад, тем сильнее они могут полюбить садоводство, когда подрастут.

— Что вы станете делать с излишками продукции? — спросила я.

— Генри предложил забирать их у нас. Помимо поставок своим основным пищевым дистрибьюторам, он также участвует в нескольких фермерских инициативах для местной коммьюнити, а еще продает напрямую ресторанам, и все такое.

Эмма всего раз десять-двенадцать проходила через этот кухонный садик, но у нее в воображении уже вырисовался примерный план того, что можно будет сделать с этим пространством. Придется заново построить высокие гряды и соорудить над ними долговременную прочную систему из укрывного материала и сеток, чтобы держать подальше бабочек-капустниц и лесных голубей. А чтобы быть уверенным, что всегда имеется на подходе что-нибудь уже вполне спелое и что в любой момент можно снять созревший урожай какой-нибудь огородной культуры, придерживаться метода последовательной посадки, а еще…

Нет. Она забегала сильно вперед. У нее уже был забронированный заказ после Хайбери Хаус — современный сад бонсаев для одного инфлюенсера в Бервик-апон-Твид. И в ее расписании не будет никакого свободного окна, куда можно было бы вставить этот чайный садик. И не важно, насколько заманчива была бы эта возможность подзаработать еще деньжат.

— Мне очень жаль, Сидни, но я не думаю, что смогу продлить свою работу у вас. Кроме того, кухонные сады — не моя специализация. Хотя у Чарли имеется кое-какой опыт фермерства в городе.

Лицо Сидни разочарованно вытянулось, но в следующий миг на нем, как ни в чем ни бывало, засияла улыбка. Все же Эмма успела это засечь.

— Я могу порекомендовать вам нескольких своих коллег, которым очень хорошо удаются подобного рода проекты, — быстро проговорила Эмма.

— Это было бы великолепно, — сказала Сидни любезно, — Простите, что ворвалась, в то время как вы работали. Я предварительно пыталась послать вам СМС, действительно пыталась.

— СМС?

В заднем кармане своих рабочих брюк Эмма нашарила телефон и торопливо извлекла его. Увидела, что пропустила СМС-ку от Сидни, а так же, глянув на уведомления из закрытой переписки со своей семьей, обнаружила, что в этом чате тоже пропустила несколько строк:

Мама: Мы решили приехать повидать тебя через две недели! Мы выезжаем на машине в субботу.

Папа: Если тебе это будет не затруднительно.

Мама: Мы хотим поглядеть тот сад, над которым ты сейчас работаешь.

Папа: Айлин, ты не можешь сама себя приглашать в гости в сады посторонних людей.

Мама: Эмма все устроит.

Эмма аж застонала.

— Что-то не так? — спросила Сидни.

— Вы не будете возражать, если через несколько недель мои родители заглянут, чтобы поглядеть сад? Им любопытно, они всегда были такие, с тех самых пор, как я только начинала работать, тогда это было достаточно близко от них, так что они могли приехать посмотреть, — сказала она.

— Конечно, им просто-таки следует приехать! А вдобавок, после этого, почему бы вам всем не остаться на чай? — предложила Сидни.

— Вы уверены? Мамуля моя вас допечет своими расспрашиваниями, что да как устроено у вас в доме. Она не самая утонченная женщина на свете, — сказала она.

— Думаю, я смогу это уладить, — Сидни повернулась, было, к лестнице, но остановилась: — Чарли ведь не является вашим партнером-совладельцем Turning Back Thyme, не так ли?

— Не является. А почему вы спрашиваете?

— Если у Чарли есть опыт в обустройстве огородов, то, как вы думаете, он мог бы заинтересоваться нашим кухонным садиком и заняться им на условиях разового контракта? — спросила Сидни.

— О, я даже и не знаю, на самом деле, — удивленно сказала Эмма.

— Вы бы не стали возражать, если я бы его спросила?

— Конечно, не стала бы. Он может делать все, что ему вздумается, — сказала она, и пока говорила это, то поняла, что Чарли, наверно, запрыгает от восторга, когда узнает, что ему выпал шанс услужить Сидни.

— Вы уверены, что не возражаете? — переспросила Сидни.

Эмма покачала головой: — Действуйте. И спасибо вам еще раз за приглашение на чай.

— Я рада, что вы сможете прийти, — сказала Сидни.

Когда, наконец, она снова осталась в одиночестве, Эмма взяла секатор и продолжила воевать с подростом.

Весь день и весь вечер в голове Эммы так и вертелись все те вопросы, которые Сидни задавала ей про Чарли. Никогда раньше Эмму нисколько не интересовало, хотел он он работать сам на себя?

Но, возможно, ей давно следовало задуматься об этом? Он вполне мог заниматься дизайном, он это умел, но он всегда говорил ей, что ему больше по душе физическая сторона их работы.

И хотя это могло быть эгоистично, она не могла стерпеть даже одну только мысль о том, что Чарли так сказать, отстрелит свою спасательную капсулу от падающего истребителя — от их команды. Но мысль об этом была для нее невыносима не потому, что он стал бы тогда ей конкурентом, а потому что ей бы стало его очень не хватать. Он всегда знакомил ее с каждой своей новой подружкой, и она всегда ходила с ним в пабы во время всех трансляций домашних матчей по снукеру серии турниров Home Nations. Она была на похоронах его матери. А он бы тем самым, кто отвез ее в больницу, когда она сломала себе предплечье, свалившись со стремянки. Чарли был ее помощником, ее правой рукой, ее доверенным лицом, ее лучшим другом.

Вот отчего Эмма на следующее утро после разговора с Сидни заявилась на работу, вооружившись парой стаканчиков кофе.

— На вот, — сказала она, толчком послав один из стаканчиков через весь стол к Чарли.

— Эт че? — спросил он.

— Кофе, — сказала она.

Он вылупил глаза: — С чего бы?

— Друг не может дугу уже и кофе купить?

Он поднял свой стаканчик, подозрительно осмотрел напиток: — Они что, переборщили с фундуком?

— Ага. Ты ведь всегда пьешь самые выпендрежные напитки, — сказала она.

— От небольшого выпендрежа вреда не бывает, — сказал он, снимая крышечку со своего одноразового стаканчика, чтобы поостудить горячущий кофе, от которого валил пар. Отпил маленький глоточек: — Нормалек.

— Рада.

Он приподнял стаканчик за ободок и пальцем указал на нарисованный на нем знаменитый зелено-белый логотип:

— Ближайшая подобная забегаловка в десяти минутах езды отсюда. А ты всегда селишься от своей работы в паре минут ходьбы. Ты двадцать минут перлась туда на машине, чтобы купить мне кофе? Зачем?

Эмма воинственно выставила вперед подбородок: — Ты когда-нибудь подумывал о том, чтобы свалить из Turning Back Thyme?

Чарли пожал плечами: — Конечно, только об этом все время и думаю.

— Чего? — прошипела она.

— Ну, на прошлой неделе ты уронила мне на ногу лопату.

— А еще, было дело, ты не правильно привязала мою лодку и мы чуть не врезались в откос речного берега.

На это его обвинение она не придумала, что бы такое ответить в свою защиту, кроме как в ответ самой напасть на него: мол, во время того путешествия на его нэроуботе весь экипаж был из Turning Back Thyme, все тогда выжрали уже по нескольку коктейлей Pimm’s, не только она одна, да и вообще, никому в таком состоянии не следует доверять пришвартовывать узкие лодки к причалам.

— Так ты хочешь уйти? — спросила она.

— Бывает, я подумываю об этом. Пять лет проработать в одной компании — долгий срок, пусть даже мой босс — ты. Были проекты, в которых мне хотелось попробовать свои силы, но наше тогдашнее расписание мне не позволило. Он сделал паузу, чтоб отпить еще глоточек кофе: — Но мне нравится то, что мы мутим тут. Да и тесная компашка у нас подобралась.

— Этого не так уж мало, — буркнула она.

Он коротко улыбнулся ей: — К чему все эти вопросы? Что стряслось?

Она вздохнула: — Сидни надумала восстанавливать кухонный сад. Но после Хайбери мы должны будем перебираться в Берик, приниматься за работу там. А я выбилась из льготного периода поставок, когда мы обнаружили чертежи Винсенты. У меня не получается втиснуть еще и ее кухонный садик в наш график.

— А еще ты не занимаешься овощными культурами, — сказал он, заканчивая начатую ею мысль.

— Она хочет попросить тебя.

Он склонил голову на бок:

— Как она прознала, что меня это могло бы заинтересовать?

— Я болтанула ей, что ты имел дело с овощами.

— Ай молодца.

Долгое молчание повисло между ними, пока, наконец, Чарли не сказал: — Эмма, у меня не горит от тебя свалить. Совсем неважнецким другом оказался бы я, начни сейчас бодаться с тобой. Однако, знай, я не собираюсь застрять навечно в твой команде, не велико счастье. Я вообще-то кой в чем шарю.

— Знаю, ты многое умеешь. Я что-нибудь придумаю.

— Уверен, ты выкрутишься. Он поднял свой стаканчик с кофе: — Но если ты еще хоть раз снова задумаешь подкупить меня, чтоб вывести на разговор, я пошлю тебя далеко и надолго, так и знай.

Винсента

Понедельник, 1 июля, 1907 год

Хайбери Хаус

Жарко, сухо. Это лето не закончится никогда.

Случилось столь многое, с того момента, как я делала предыдущую запись тут. С трудом понимаю, с чего начать.

Когда солнце миновало зенит, а полуденный воздух, казалось, загустел от жары и лени, я достала из моего письменного ящика то письмо, что написала накануне утром к Мюррею. Будучи едва ли сносной наездницей, я решила пройтись пешком до нашего тайника в той живой изгороди. Подумала, что было б хорошо размять ноги, которые слишком часто сводит судорогой оттого, что когда я копаю, то сижу на корточках.

Однако, когда передо мною пролегла деревенская дорога, вся раскаленная от жара, я начала сожалеть об этой своей самонадеянной затее. Меня объял шедший от травы сухой стойкий запах. В столбах солнечной пыли толклась мошкара. На лугу, равнодушно поглядев на меня, низко промычала какая-то не доенная корова, но большая часть стада, разумно отыскав тень, возлежала под небольшой купой дерев.

Я испытала истинное облегчение, когда достигла, наконец, того поворота дороги, за которым живая изгородь прерывалась одиноко стоявшим английским дубом, почти уже мертвым. Минует еще немало лет, покуда дуб этот не рухнет наземь, если только какая буря не вывернет его с корнем раньше. В его засохшем стволе пустельга устроила себе гнездо — В дупле, что расположено было столь высоко, что я не могла до него дотянуться. Однако несколько пониже на этом стволе был древесный наплыв — этакий узел. Обычный прохожий никогда б не заметил его, но я не могла миновать его, ни пешком, ни на лошади, без того, чтобы не кинуть на него взгляд, поскольку это был наш с Мэттью почтовый ящик.

Как обычно, я подошла к этому приметному месту и подпрыгнула, стремясь достать письмо. Мои пальцы коснулись какой-то бумаги, а когда я вытащила ее, то обнаружила два письма. Я поморщилась. С того раза, как мы виделись последний раз, он успел написать два письма, а я свое письмецо черкнула карандашом лишь нынче утром.

Я засунула оба его письма в левый карман моего передника и только сунула руку в правый карман за своим письмом, как чей-то голос окликнул меня.

— День добрый, мисс Смит.

Я крепко зажмурилась, поскольку знала наверняка, что когда обернусь, то обнаружу сидящую в открытом экипаже миссис Мелькорт, а Михельсон, ее кучер, станет делать вид, что не слышит ни единого слова.

Я снова, но теперь уже расслабленно, сунула руку в правый карман, нашарила там пальцами носовой платок, вытащила его и, поворачиваясь, сделала вид, что промокаю пот со лба.

— День добрый, миссис Мелькорт, — сказала я.

Женщина слегка нахмурилась: — Вполне ли вы здоровы?

— Должна признаться, должно быть, я переоценила нынешний полдень. Я отправилась, было, на прогулку, но, как оказалось, лишь перегрелась.

— Имеется несколько гораздо более приятных мест для прогулок, несли чем эта дорога, — сказала миссис Мелькорт.

— Это правда, но сын мистера Хиллока, Джон, сказал мне, что заприметил недалеко отсюда пшеницу хохлатую, — проговорила я первую пришедшую мне на ум ложь.

— Что это такое?

— Это редкий цветок, — сказала я.

На миг эта женщина воззрилась на меня. Но затем кивнула в сторону экипажа: — Ежели вы уже вдоволь поохотились за цветами, то, быть может, захотите насладиться поездкой обратно до особняка. И обратно к вашей работе.

Это слово ужалило меня, в точности, как она и намеревалась. Не было ничего на свете, чего бы я хотела сейчас меньше, несли чем ехать добрую милю, а то и больше, в одном экипаже с женщиной, которая все эти последние дни, казалось, едва терпела мое присутствие в своем доме. Но настаивать на том, чтобы вернуться в особняк пешком, было бы с моей стороны глупо. Этим я лишь наврежу себе сама, а также окончательно собью свои и без того натруженные ходьбой ноги.

Я кивнула, соглашаясь, и Михельсон слез с козел, чтоб отворить передо мною дверцу. Подобрав свои юбки, с его помощью я взобралась в экипаж.

Когда я уселась напротив и наискосок от миссис Мелькорт, она сказала:

— Я только что была с визитом у Леди Киннер. вы вспомните ее, она была на балу.

— Да, я припоминаю. Надеюсь, она в добром здравии.

— Да, как и полагается любой женщине, с таким количеством денег и столь малым числом обязанностей, как у нее. Ее племянница вернулась из Бостона.

Я вся напряглась, обострив все свое восприятие, хотя делала вид, что рассеянно слежу взглядом за сельскими пейзажами, проплывавшими мимо.

— Мисс Орлеон такая воспитанная молодая леди и вполне очаровательная. Мэттью был ей представлен, когда ездил в Лондон на Сезон в прошлом году.

Мои брови взлетели вверх непроизвольно.

— Неужто это так забавно, что Мэттью посетил Сезон? — спросила миссис Мелькорт.

— Он, кажется, вполне довольствуется своими розами на своей ферме Вистерия.

— Жизнь — это нечто большее, чем цветы, мисс Смит. У него есть долг — жениться, а я твердо намерена проследить, чтобы женился он удачно. Он более не может продолжать жить от щедрот мистера Мелькорта.

— От щедрот?

— Мой муж предоставляет в пользование Мэттью ферму Вистерия, а также оплачивает прочие его нужды.

Мы погрузились в неловкое молчание и ехали так, покуда не завидели въездные ворота Хайбери Хаус. Я взглянула на миссис Мелькорт, подумав, что пора поблагодарить ее за то, что подвезла меня обратно, как вдруг она наклонилась ко мне вплотную:

— В этом домовладении вы занимаете своебразную позицию, мисс Смит.

— Я не думаю о себе как о ком-то, кто имеет какое-либо отношение к этому домовладению, поскольку здесь я не более, чем гостья, — сказала я.

миссис Мелькорт еще ближе приклонила ко мне свою голову:

— И все же мой муж платит вам заработную плату за вашу работу. Гостям платить не принято.

Я была уже готова ответить, когда мое сердце начало сильно колотиться, а моя голова стала вдруг легкой и пустой. Я прижала руку к груди.

— Мисс Смит, вам дурно? — спросила меня миссис Мелькорт второй раз за нынешний день, от ледяного звука ее голоса, казалось, даже раскаленный летней послеполуденной жарой воздух мог остыть.

Это странное ощущение поглотило, было, меня, но тут же рассеялось. Я чуть покачала головой: — Я в порядке, благодарю, — решив, что, как только вернусь в свой коттедж садовника, то тотчас же приложу к шее влажное полотенце и распущу шнуровку корсета.

миссис Мелькорт, прищурившись, глядела на меня: — Вы выглядите слегка бледной.

— Вздор, — сказала я, покуда Михельсон останавливал экипаж. Из конюшни выскочил мальчик — помощник конюха и поймал брошенные ему кучером поводья, удерживая лошадей.

Я уже встала, когда миссис Мелькорт сказала: — Вам лучше позволить Михельсону помочь вам спуститься наземь.

— Я сделана из более прочного материала, чем большинство дам, — сказала я. Ногу, дрожавшую и подламывавшуюся, я уже поставила на ступеньку короткой лестницы, разложенной так, чтоб спуститься с подножки экипажа вниз. Мое сердце снова поплыло, но я сделала глубокий вдох. Одна ступенька. Две ступеньки. Три ступеньки.

Когда мой ботинок коснулся земли, весь окружающий мир перед моим взором сжался вдруг до одной точки, не более булавочной головки размером, а затем все стало черным.

Когда я открыла глаза вновь, оказалось, что я смотрю в лицо незнакомому мужчине в черном пальто, внушительные бачки кудлатились по бокам его лица, по последнему писку моды конца прошлого века.

— Вот вы и вернулись к нам, мисс Смит, — сказал он, отсаживаясь назад.

— Кто?.. — я попыталась сделать усилие и сесть, но не сумела, а лишь поняла, что не знаю, где нахожусь, и понятия не имею, как я тут очутилась.

— Я Доктор Ирвинг, — сказал он.

— Что произошло?

Доктор Ирвинг оглянулся через плечо и я осознала, что в дверном проеме, заполнив его без остатка, виднеется миссис Крисли, — стоит, сложив руки на груди.

— Вы в моей гостиной. вы упали в обморок, во внутреннем дворе особняка, — сказала экономка.

— Вы помните, как обмерли? — спросил Доктор Ирвинг.

Я закрыла глаза, крепко зажмурилась, пытаясь припомнить: — Помню, как спускалась из экипажа.

— Миссис Мелькорт сказала, вы упали в обморок, — сказала миссис Крисли.

Я нахмурилась от того, настолько ледяным был тон миссис Крисли. Эта женщина всегда была учтива, но в тот момент я почувствовала себя словно служанка, что утюгом подпалила хозяйкины кружева.

— Уверен, мисс Смит была бы признательна за чашечку чаю, — сказал Доктор Ирвинг. — Не чересчур крепкий, но с большим количеством сахару.

Глаза экономки недовольно сузились, но, тем не менее, она кивнула и ушла.

Стоило двери закрыться за ней, улыбка сошла с лица Доктора:

— Мисс Смит, вы раньше когда-либо испытывали подобные обмирания?

— Нет.

— У матери вашей имелась ли привычка обмороков? — спросил он.

— Я не была осведомлена о такой ее привычке. Она мертва.

Он прикусил губу:

— А какие-либо иные симптомы вам доводилось испытывать ранее?

— Я не понимаю. Симптомы чего?

Он вздохнул: — Вы ранее чувствовали, что не в силах есть либо пить?

— Нет.

— Головокружения?

— Нет, кроме как нынче днем.

— Прошу Вашего прощения за то, что столь прямолинеен, но не замечали ли вы, что одежда Ваша уже не так сидит на вас, как прежде? — спросил он.

Я нахмурилась:

— У меня в гардеробе есть определенные вещи, которые сидят на мне лучше, чем другие. Но вы должны понять, Доктор Ирвинг, в моей работе имеются аспекты, которые требуют физической активности такой степени, которой большинство леди заниматься не доводилось.

— Я не могу выискивать вину в Вашем горячем желании физически упражняться, мисс Смит. На самом деле, хотел бы я, чтоб побольше леди и джентльменов заняли бы себя активностями на свежем воздухе

— Тогда вы согласитесь, что со мною не случилось ничего дурного и что со мною все в порядке.

— Я действительно извиняюсь за интимность этого вопроса, мисс Смит, но когда был самый последний раз, что вы ожидали вашу менструацию?

Я резко вскинула на него взгляд:

— Что?

— Когда была ваша последняя менструация? — спросил он, как если бы переводил для кого-то, кто говорит на другом языке.

В уме я произвела лихорадочно быстрый подсчет, изо всех сил стараясь припомнить тот самый последний раз, когда мне понадобился тот ворох лоскутов, которые я хранила в плоской коробке в своем шифоньере. Несомненно, это было всего лишь несколько недель назад. Когда мы сооружали беседкимежду Садом поэта и Водным садиком. Помню, мне тогда пришлось отпрашиваться, чтобы поправить….

Это было два месяца назад, еще до званого вечера у Мелькортов.

— Доктор Ирвинг, — голос мой стал громче, поскольку во мне нарастала паника, — Вы ведь, конечно, не предполагаете, что…

— …что вы можете ожидать ребенка? Боюсь, когда крепкая и здоровая леди падает в обморок, а затем экономка, которую позвали помочь ослабить ей корсет, обнаруживает, что эта самая леди носит шнуровку своего корсета значительно слабее, чем предполагают метки на ней, я обязан задать этот очевидный вопрос.

— Стоит жара. Ни одной леди не по нраву носить свой корсет туго к телу, когда погода такая, как нынче, — настаивала я.

Доктор посмотрел на меня с некоей симпатией.

Стыд обрушился на меня. Одно дело, если доктор предполагает, что я могу ожидать ребенка, но коли прознала экономка…

Я спрятала лицо в ладонях. Мне нужно было время подумать. Время, чтобы понять, что я могу сделать, поскольку я не должна потерять ни этот сад в Хайбери, ни мои средства к существованию.

Через мгновение доктор сказал:

— То есть, я так понимаю, вы не были осведомлены о возможности подобного положения.

Мне это даже в голову никогда не приходило.

— Мне 35 лет, — сказала я.

— Множество женщин, старше чем вы, родили благополучно здоровых детей, — сказал он.

Я нервно сглотнула:

— Доктор Ирвинг. Я не замужем.

— Ах. Да. Ну, я так и понял, когда миссис Крисли назвала вас мисс Смит.

Я схватила его руку:

— Я не могу иметь этого ребенка.

Он выдернул руку, отшатнувшись, его добродушная шутливость улетучилась:

— Мисс Смит, обдумайте очень осторожно, что вы скажете дальше. В этом мире есть вещи, которые являются не только лишь хулой на Господа, но и одним из преступлений.

Я откинулась назад на подушки, к несчастью своему зная, что этот доктор не станет помогать мне, даже если знает как.

Он принялся собирать свой инструмент и аккуратно укладывать эти вещи в свой коричневый кожаный медицинский саквояж.

Он был уже на полпути к двери, когда я остановила его: — Доктор Ирвинг, пожалуйста, не могли бы вы быть столь любезны оказать мне услугу не рассказывать мистеру и миссис Мелькорт.

Доктор прижал пальцы к спинке носа неосознанным жестом человека, находящегося в растерянности: — Мистер Мелькорт спросит меня, поскольку платит мне.

— Если б вы могли сказать ему, что лечили меня от некоего нервного расстройства….

— Я не стал бы выдавать эту тайну, если бы на Вашем месте была какая-нибудь леди. Но мисс Смит, вы-то отлично знаете, что, в некотором роде, не имело бы ни малейшего смысла, что я сказал бы Мелькортам или чего бы не сказал. Они узнают. Все и каждый узнают.

— Спасибо вам, доктор, — сказала я слабо.

Он ушел, и комната погрузилась в тишину, а я осталась в пучине отчаянья.

Диана

Июль 1944

Диана срезала ножницами длинный стебель еще одного распустившегося цветка, нагнулась, чтобы положить его к вороху других в неглубокую корзину, да так резко, что нечаянно боком толкнула садовую тележка, которую толкала рядом с собой и на которой стояла ее корзина, тележка подпрыгнула, но не перевернулась. Повсюду вокруг в чайном садике, гудели толстые пчелы, на летнем солнцепеке они обленились и уже не сновали, как обычно, по своим делам, а медлительно летали.

Это время года ей всегда нравилось. Зиму она любила тоже за царственную роскошь ее снежного убранства, но морозы переносить совершенно не могла и всю зиму страстно ждала, ну когда же в воздухе вновь разольется летний зной. Тогда она с наслаждением, со стаканчиком чего-нибудь холодного и сладкого в руке, допоздна засиживалась на открытой веранде. Раньше, до замужества, живя в доме своих родителей, она никогда не осмеливалась надевать ничего иного, как те хлопковые ночные сорочки, что выбирала для нее ее мать, однако после, в своем собственном доме, узнала ту восхитительную свободу спать обнаженной летом.

И то, что больше ей не приходилось делить такими летними ночами постель с мужем, ощущая жар, исходивший от его тела, словно он был в горячке, — это было одно из очень немногих преимуществ ее вдовства, которым она позволила себе наслаждаться. Да, первое время она не могла уснуть — ей не хватало той привычной тяжести руки Мюррея, обнимавшего ее за спину перед сном, но она ничуть не тосковала по тому, как душно ей было такими ночами в его присутствии. А теперь она отправлялась спасть сразу после того, как принимала прохладную ванну.

Входя в Сад влюбленных, Диана услыхала какой-то женский голос, раздававшийся с другой стороны живой изгороди из соседней зеленой комнаты.

— Помните, важно, чтобы вы стояли недвижно, — говорила эта женщина, затем донеслось мальчишеское хихиканье.

Диана, преисполнившись любопытств, просунула голову сквозь изгородь в Садик для детей. Там, плечо к плечу, прислонившись спинами к одному из вишневых деревьев, сидели Робин и Бобби. В нескольких футах от них расположилась мисс Педли со своим альбомом для зарисовок.

— Мамочка! — закричал Робин, завидев ее. Он вскочил, стремглав кинулся к ней, обнял ее за ноги. Диане казалось, сердце ее вот-вот лопнет, когда она вот так просто глядела сверху вниз на прижавшуюся к ней белобрысую макушку ее сыночка. Порой бывали дни, когда она думала, что то, что он у нее есть, — это истинное чудо; в дни иные он так сильно напоминал ее Мюррея, что от этого она испытывала боль сродни физической.

— Привет, милый. Ты играешь, будто ты натурщик для нашей художницы мисс Педли? — спросила она.

— Она нас рисует, — сказал Робин.

Бобби вертелся рядом: — А еще мисс Педли учит нас рисовать.

— Что ж, это очень мило с ее стороны, — сказала Диана, краем глаза заметив карандаши и клочки бумаги, изчерканныее детскими каракулями, — Однако учительнице следует иметь рисовальные принадлежности, чтобы обесепчить своих учеников. Я попрошу миссис Диббл пошарить в мансарде, авось там, на чердаке, мы сумеем отыскать старые альбомы для зарисовок, в которых рисовала Синтия, когда была девочкой. В них должна оставаться не изрисованная бумага.

— Благодарю вас, — сказала мисс Педли, обхватив руками крест-на-крест свой альбом и прижавши его солнечному сплетению, неосознанным жестом оберегая его.

— Можно мне взглянуть? —

— О, да, — ответила девушка, но все равно какой-то миг колебалась прежде, чем открыть обложку альбома, — Тут немного. Всего несколько почеркушек.

мисс Педли повернула альбом так, чтобы показать незавершенный набросок двоих мальчиков. Голова Робина опиралась о ствол дерева, а голова Бобби была слегка склонена влево. Оба были в шортиках, из широких штанин которых торчали ножки-прутики, так бывает у мальчиков в таком возрасте. И хотя оба выглядели очень похожими внешне, но по характеру они были совсем разными. Робин — самонадеянный, чуть ли не заносчивый. Бобби — более застенчивый, с неуверенным взглядом из-под ресниц.

Очень прелестно. Когда они вот так позируют, легко можно решить, что они двоюродные братья, — казала Диана.

— Мамочка, — Робин начал тянуть ее за руку, — Мамочка, я хочу пойти показать Бобби мою пиратскую пещеру.

— Ты знаешь, тебе не разрешено бывать в Зимнем саду без меня.

Он поколупал землю носком своего сандалика: — Но моя пиратская пещера.

Диана не могла не смягчиться:

— Уверена, это очень хорошая пещера. Когда я закончу срезать эти цветы и отнесу их в дом, я захвачу с собой один из ключей и отведу вас обоих в тот сад.

Мальчики хором закричали ура.

— Я намеревалась спросить, миссис Педли, обсуждали ли уже вы и Капитан Гастингс дальнейшие планы касаемо вашей свадьбы, — сказала она.

— Да. То есть мы их в письмах обсудили.

— Он все еще в Нормандии?

— Он был приписан к Пионерскому Корпусу, поэтому его перебрасывают туда-обратно, хотя часть его базируется в Саутгемптоне. Я не знаю, когда ему дадут увольнительную, но вот тогда мы и поженимся, — сказала мисс Педли.

— Тут сложно строить какие-либо планы, — сказала Диана.

— Да, — Вздохнула мисс Педли, — И я боюсь, все становится еще хуже. Он пытается добиться, чтоб его перевели в ту часть, в которой он служил раньше.

— Этому мужчине пуля едва не размозжила все плечо, — сказала Диана.

Мисс Педли, сама того не замечая, пожевала губу, как бы пытаясь совладать с эмоциями: — Я сначала надеялась, что он смирится с тем, что теперь он тыловой офицер-снабженец. Я не хочу, чтоб он снова водил солдат в бой.

— Вы ему об этом сказали? Попросили подать рапорт о переводе в другую часть, которая останется в Британии?

мисс Педли низко опустила голову и Диана все поняла, ответ не понадобился.

— А что вы сами? Останетесь лэнд герл? — спросила она.

— Да, — со вздохом сказала девушка, так, словно этот непосильный труд был для нее облегчением, а не тяжкой ношей, — Я призвана на военную службу и обязана служить столько, сколько понадобится, если только не забеременею.

— Что вы станете делать в таком случае? — спросила она.

— Грэми говорит, что тогда мог бы договориться со своими родителями, чтоб я переехала к ним.

— Откуда его старики? — спросила Диана.

Плечи мисс Педли поникли еще сильнее: — Из Колчестера.

— Колчестер довольно-таки далеко от Хайбери, а вас здесь, кажется, столько друзей.

— Я знаю, — Мисс Педли вскинула голову и Диана с удивлением заметила слезы в ее глазах, — Простите, с моей стороны глупо расстраиваться из-за этого, просто Хайбери — первое место, где я когда-либо была счастлива.

Бедная девочка. Было ясно, что ей нужна помощь, но, судя по всему, возле мисс Педли уже были несколько женщин, которые были способны направить ее.

— А вы остаться желаете? — спросила Диана.

Мисс Педли кивнула:

— Но это же так глупо. К тому же, Хайбери мне не дом. Ума не приложу, что мне делать.

— Вы уверены, что хотите выйти замуж за этого мужчину? — спросила Диана.

Мисс Педли ответила без малейшего промедления:

— Да. Я знаю его так недолго, но да.

Будь Диана другим человеком, сейчас бы она заключила эту храбрую честную девушку в свои объятья. Был уже раз, когда они искренне, от всей души, разобнимались, — тогда все ждали, затаив дыхание, новостей от Капитана Гастингса с пляжей Нормандии во время Вторжения. Но сейчас Диана не сумела, с такой же легкостью, как тогда, еще раз побороть свою долгими годами сформированную привычку «вести себя пристойно».

Поэтому он сказала: — Что ж, это возвращает нас к вопросу о ваших свадебных хлопотах. Вернется Капитан Гастингс цел и невредим, то, как я полагаю, вы захотите пожениться здесь, в Хайбери. Если вы ходите, я черкну словечко нашему викарию, а он сумеет помочь вам устроить так, чтобы дата венчания пришлась как раз на время увольнительной Капитана Гастингса.

— Ох, и спасибо ж вам, миссис Саймондс. вы так добры, — сказала мисс Педли.

— Каковы Ваши планы касаемо свадебного застолья?

— Про свадебный завтрак я еще даже и не задумывалась. За это даже начинать браться страшно, особенно учитывая продуктовое нормирование, — сказала мисс Педли.

— У вас должен быть свадебный завтрак. И он у вас будет, в Хайбери Хаус, — Выговорила Диана прежде, чем смогла второй раз обдумать это свое скоропалительное предложение или задуматься, а что скажет про это мисс Аддертон.

— В Хайбери? — переспросила мисс Педли.

— На веранде, если захотите, а если пойдет дождь, можно будет расположиться в моей утренней комнате. Хайбери Хаус может и дальше оставаться госпиталем для выздоравливающих, но, думается мне, успешно проведенные в нем танцы доказали, что он все еще способен справиться и сумеет управиться с еще одной вечеринкой, если его призовут на помощь.

Мисс Аддертон, наверное, удар хватит, когда ей сообщат об этой затее и ей придется стать волшебницей и приготовить свадебный завтрак практически из воздуха и из скудных пайков, — Впрочем, скорее всего, она вовсе не будет против. Диана прекрасно помнила то, как мисс Педли ни на шаг не отходила от мисс Аддертон, когда та телеграмма пришла.

Другое дело Синтия — тут могут возникнуть сложности.

— Вы уверены, что это не станет помехой? — спросила мисс Педли.

— Вовсе нет, — солгала Диана, не переставая улыбаться. Свадебный завтрак мисс Педли совершенно точно станет еще одним полем битвы, на котором сойдутся в поединке Диана и ее добродетельная золовка, — Что ж, оставлю вас наедине с вашими рисунками.

Она дошла уже, наверное, до середины этой зеленой комнаты сада, когда мисс Педли крикнула: — Если я после войны соглашусь переехать в Колчестер, я откажусь от слишком многого, что мне так дорого здесь!

Диана медленно обернулась, глянула через плечо:

— Любовь может заставить женщин совершать нелепые поступки. Умных делает дурами. Они отказываются от того, что никогда не намеревались бросить… — она умолкла, — Просто знайте, что можете сказать ему то, что вы хотите. Можете требовать то, что вам нужно.

— От чего отказались вы, миссис Саймондс? — спросила мисс Педли.

Диана поправила свою корзинку, висевшую у нее на сгибе руки, подтянув повыше, и только затем ответила:

— От всего.

Позже в тот день, проделав все свои обычные обходы и навестив всех раненых в их палатах, Диана остановилась напротив двери в бывшую комнату для занятий музыкой, которая была отдана под кладовую, когда в особняк въехал госпиталь.

Она разгладила юбку, выпрямила плечи. Это была всего лишь комната. Комната ни в чем не виновата.

Тем не менее, отворив дверь, она ощутила сгустившуюся в воздухе печаль. Это было сродни чувству, которое испытываешь, сиживая за чаем с человеком, который нынче — не более чем дальний знакомец, а когда-то был добрым компаньоном.

Она тихо затворила дверь за собой. Служанка Дороти должна была приходить проветривать эту комнату регулярно, хоть и понемногу; действительно, воздух здесь был не затхлый, а в солнечном луче, что пробивался в щель между темно-синими шторами, танцевало лишь совсем немного пыли. А в углу, точно там, где она ее и оставила, ее ждала ее арфа.

Она шла к ней так, как мог бы наездник приближаться к пугливой лошади. Пальцами слегка коснулась чехла из фетра. Когда ей было 15 лет, всеми фибрами души она жаждала и мечтала об этом инструменте. Тогда она была талантлива. Ее учитель тогда даже поощрял в ней идею о том, чтобы поступать в консерваторию. Помнится, она спросила на это разрешения у своих родителей. Умоляла об этом. Вместо этого, вскоре после этого, ее услали в Швейцарию, чтобы «покончить» с этим.

Диана благоговейно открыла тканевый клапан фетрового чехла. Фалды его разошлись, упали на пол, явив ее взору деку арфы из орехового дерева глубокого оттенка и медные педали. Подтащив поближе к себе стоявший неподалеку стул, она прислонила инструмент к своему плечу, поддернула чуть повыше свою юбку, села. Сделала глубокий вдох, поставила большой палец руки на струну, и щипком дернула.

Раздавшийся звук был настолько диссонансным, что Диану аж подпрыгнула.

— Инструмент расстроен, конечно, — пробормотала она.

Она уже, было, приготовилась снова поставить арфу вертикально, укрыть чехлом и уйти прочь из этой комнаты, но заметила лежавший на пианино нотный блокнот своего сына. Если Робину можно заниматься музыкой, отчего нельзя ей?

Из книжного шкафа она извлекла свой камертон и свой ключ для настройки арфы, а затем принялась методично работать, медленно возвращая свою арфу к жизни.

Когда, наконец, последняя струна была натянута и настроена на верный тон, Диана поставила руки на струны и взяла первый аккорд одной пьески для арфы издательства Leduc[50]. — В те времена, когда она серьезно и каждодневно занималась музыкой, то могла бы сыграть пьеску эту даже во сне. Однако, хотя ноты она помнила до сих пор, руки ее утратили во многом свою ловкость.

Она довершила пьеску, клянясь себе, что обязательно смажет педали арфы, а затем принялась за партию для арфы из партитуры Шуберта, которую некогда любила. Дойдя до середины произведения, остановилась, чтобы встряхнуть заболевшие руки. Пальцы ее теперь двигались едва ли в половину так проворно, несли когда она играла в последний раз, а было это много лет назад.

Когда час спустя она зачехлила свой инструмент и вышла из комнаты для занятий музыкой, то знала твердо, что больше не намерена ждать так долго.

Винсента

Среда, 24 июля, 1907 год

Хайбери Хаус

Жарко и сухо. Будет ли когда-нибудь снова дождь?

Я пренебрегала своим дневником и последние несколько недель ничего не сюда записывала, но разве может кто-нибудь винить меня за это?

Ожидая ребенка, я узнала, что это — сплошное страдание. С той поры, как Доктором Ирвингом был поставлен этот диагноз, меня постоянно валили с ног то тошнота, то обморок, как если бы теперь мое тело дало обещание предавать меня каждый день.

Сегодня утром я обнаружила себя стоящей на коленях позади куста буддлеи в Садике для детей и пытающейся не дать извергнуться съеденному еще утром скудному завтраку— лишь чай да хлебный тост. Понимаю всю иронию: мне надо сажать этот сад, который, как предполагалось, должен доставлять удовольствие детям, находясь в столь жалком состоянии из-за своего положения, но по этой-то причине мне надо делать все быстрее. Моя беременность станет заметной прежде, чем я докончу мою работу в Хайбери Хаус.

При одной мысли о том, что никогда мне не увидать этот сад завершенным, сердце мое сжималось от боли, но разбитое сердце при незапятнанной репутации лучше, несли разбитое сердце и позор. У меня есть план. Начиная с сентября я примусь изображать недомогание — какое именно, я покамест еще не решила. Заболевание это должно быть серьезным, но не смертельным, а таким, при которым требуется лишь длительный период ничем не нарушаемого отдыха и, если мне повезет, рекомендация какого-нибудь другого врача сменить климат, для чего переехать в более теплую страну. Я оставлю мистеру Хиллоку все чертежи, детальные описания, список растений для посадок, чтобы он смог завершить создавать этот сад. Затем на 6 или 7 месяцев я уеду в какое-нибудь место, где никто меня не знает и я не знаю никого, найму какую-нибудь благоразумную женщину, которая умеют хранить молчание, чтоб она помогла мне в родах.

После того, как дитя будет устроено в какую-нибудь семью, в которой ее будут любить, я возвращусь в Англию.

Это единственный выход.

Везде, куда ни повернись, мне приходилось приносить все больше жертв. Я бросила Мэттью. Не объясняя причин. Не разыгрывая великую трагедию. Вместо этого я стала держаться поблизости от Хайбери Хаус. Больше я не позволяла себе совершать никаких рискованных вылазок к той живой изгороди, а если мне и приходилось идти той дорогой мимо нее, то я решительно глядела в землю прямо перед собой.

Я отерла рот носовым платком, встала, покинув свое цветочное убежище, отряхнула свои юбки. И это пройдет, сказала я себе, также как повторяла себе это каждый день.

— Мисс Смит, — раздался вдали чей-то девчачий голос.

Я откашлялась, прочищая горло: — Я здесь.

Одна из служанок, которая именно, я не признала, просунула голову в дыру в живой изгороди между Садиком для детей и Свадебным садом: — Мисс Смит, вас хочет видеть мистер Мелькорт, он ожидает вас в гостиной.

Мой желудок скрутило. Он все знает.

Я натянуто кивнула, отбросила свои садовые перчатки и инструменты в плетеную корзину, где им полагалось храниться, и подобрала свои юбки, готовая проследовать за служанкой к моему работодателю за расплатой.

Служанка провела меня в двойную гостиную. Словно намеренно, мое увольнение должно произойти в той же самой комнате, где меня наняли на эту работу.

Когда я поглядела по сторонам, то увидела, что мистер Мелькорт был не один. Рядом с ним стоял мужчина очень маленького росточка с необычайно загорелой кожей, что резко контрастировало с сияющей белизной его рубахи.

— Мисс Смит. Простите, что оторвал вас от ваших трудов, — сказал мистер Мелькорт любезно веселым тоном — Вовсе не тоном человека, намеренного рассчитать своего садового дизайнера.

— Отнюдь, — сказала я осторожно.

— Позвольте мне представить вам — Мистер Мартин Шоот, директор Королевского общества ботанического наследия, — Мистер Мелькорт улыбнулся своему гостю, — Он выразил желание познакомиться с вами.

Королевское общество ботанического наследия — престижная и напыщенная организация, которая отказывалась допускать в свои ряды женщин.

Стараясь не хмуриться, я сказала:

— Мистер Шоот, вам придется простить меня за невозможность пожать руку. Я только что была в саду.

Его рука осталась протянутой ко мне: — Немного грязи не сможет мне навредить, мисс Смит. Совсем наоборот. Могу представить, вы более счастливы, когда находитесь в саду, на природе, несли чем когда замкнуты в помещениях.

Неохотно я приняла его руку.

С тех самых пор как мне пришла эта идея дать новую жизнь садам в Хайбери Хаус, я непрестанно вел переписку с мистером Шоотом.

— Мне очень захотелось воочию познакомиться с той женщиной, которая стоит за этим грандиозным проектом, — сказал он.

— И вы неприятно удивлены тем, что вся ответственность за сад, подобный саду Хайбери, может быть возложена на женщину, мистер Шоот?

Я ожидала, что он отреагирует так же, как реагируют столь многие мужчины, когда сталкиваются лицом к лицу с тонко завуалированным женским презрением — негативно отреагирует — но вместо этого мистер Шоот начал смеяться:

— Хорошо же вы меня встречаете, мисс Смит. По тому, как плотно, естественно выполнены Ваши структурные посадки растений, я с большим уважением вижу, что в своем ландшафтном дизайне вы придерживаетесь стиля Уильяма Робинсона.

— И Гертруды Джекилл. Мой отец, незадолго до своей смерти, дал мне ее книгу Лес и сад, — сказала я.

— Интересно, что вы упоминаете работу мисс Джекилл и…

Но прежде, чем мистер Шоот смог закончить начатую им мысль, в гостиную вплыла миссис Мелькорт, а за ней следом шел ей брат.

Увидав меня, Мэттью запнулся о турецкий ковер. Его глаза расширились, губы его приоткрылись, а затем он улыбнулся. Он улыбнулся. Мой желудок скрутило.

— Мисс Смит, вы не в саду, — сказала миссис Мелькорт.

— Вините меня. Я выразил интерес в том, чтобы познакомиться с мисс Смит, а Ваш муж был так добр, что сделал мне это одолжение, — Вставил замечание мистер Шоот.

Губы миссис Мелькорт сжались в тонкую нитку прежде, чем растянуться в наделанной улыбке: — Разумеется. Сказала ли вам уже мисс Смит, что в своей работе в саду она применила розу-другую из коллекции моего брата Мэттью?

Розу-другую? Сейчас весь сад был переполнен розами Мэттью, их стало так много, что невозможно за угол свернуть без того, чтоб не столкнуться с каким-нибудь напоминанием о нем.

Мэтью склонил голову:

— Мой вклад — ничто в сравнении с тем, что создала мисс Смит.

— Ну же Мэттью. Ты чересчур скромен. Видите ли, мой брат — одаренный ботаник, — сказала миссис Мелькорт.

— Моя сестра мне льстит. Я всего лишь человек, у которого его хобби стало его жизнью, — сказал Мэттью добродушно.

— Нет, это не так, — сказала я резко. Глаза всех присутствовавших в миг сфокусировались на мне. Мне бы не следовало более ничего говорить, но я не смогла вынести, чтобы такой человек как Мэттью, с такой страстью и самоотверженностью относившийся к своему делу, принижал свои достижения.

— У мистера Годдарда большой талант к розоводству, — продолжила я, — Он гораздо более, несли я, сведущ во всех тонкостях их скрещивания и прививания. Наблюдать за тем, как он работаем, было истинным удовольствием.

Я поймала улыбку Мэттью, в то время как глаза миссис Мелькорт зло прищурились:

— Наблюдать его за работой? — переспросила она.

— Мисс Смит несколько раз посещала ферму Вистерия, чтобы выбрать розы для сада. И она cамолично скрестила пару-другую роз. Вскоре они должны дать урожай семян, — сказал Мэттью.

— Несколько раз? — спросила миссис Мелькорт с тоненьким смешком, — Я и не подозревала, что мисси Смит проявляла подобный интерес.

— Мнение мисс Смит крайне ценно для меня, — сказал Мэттью, не сводя глаз с меня.

Я ощутила, как глубокая боль сначала кольнула меня, а затем словно разорвала меня изнутри. Я жаждала протянуть к нему руки и коснуться его — иметь право дотронуться до него на виду у всех этих людей. Но это было невозможно.

— Дорогая, быть может, ты могла бы звонком вызвать прислугу, чтоб нам принесли чаю, — сказал мистер Мелькорт, и эта его безобидная просьба несколько разрядила то незримое напряжение, что повисло в комнате.

Его жена кивнула. Однако прежде чем пойти к шнурку звонка, она обратилась к своему брату:

— Мэттью, ты обязан сказать мне, где повесить этот новый пейзаж, что Артур приобрел во время своей предыдущей поездки в Лондон.

Мэттью поник головой:

— Да, Хелен.

Когда она выплыла из гостиной и он медленно вышел следом за нею, с моих плеч словно сняли часть груза, но на меня навалилась новая тяжесть, когда мистер Шоот сказал: — Несколько ранее вы упомянули, мисс Смит, что являетесь одной из почитательниц мисс Джекилл. А подумывали ли вы когда-либо о том, чтобы написать что-либо самой.

— Я выписываю один из журналов для садоводов, но он не предназначен для широкой публики, — сказала я.

— Имеется ли у вас намерение попробовать свою руку в написании какой-либо статьи? Или, быть может, в чем-то большем. Наше Общество начинает выпуск некоего собственного журнала. Мне бы очень понравилось, если б вы рассмотрели возможность писать и присылать свои материалы в этот журнал.

С другого конца комнаты я заметила, как взгляд Мэттью мечется с меня на мистера Шоота и обратно.

— Это невероятно лестное предложение, — сказала я.

— Так вы рассмотрите его? — спросил директор.

— Боюсь, мистер Шоот, я должна его отклонить. Я окажусь в разладе с собственной совестью, если стану писать материалы для некоей организации, которая никогда не позволит мне вступить в ряды ее членов.

мистер Мелькорт запереминался с ноги на ногу: — Мисс Смит….

мистер Шоот поднял руку: — Эта леди поступает совершенно корректно. В последнее время уже начал раздаваться ропот недовольства тем, что женщины исключены из участия в Обществе. Однако я опасаюсь, что изменить мнение Правления окажется задачей невосуществимой. Уверен, мисс Смит, вы понимаете, о чем я.

Я не понимала. Нисколько.

— Отринуть такой шанс… И это при том, что имеется возможность писать о каком-либо саде, о таком саде, как сад здесь, в Хайбери…, — сбивчиво заговорил мистер Мелькорт.

Ах, вот оно что. мистеру Мелькорту было не достаточно того, что я создавала для его и его семейства прекрасный сад. Он хотел сад знаменитый.

— Тем не менее, — осторожно сказала я, — Я должна отказаться, покуда не придет тот день, когда женщин допустят к полноправному членству.

мистер Шоот покачался взад-вперед на кублуках: — Может статься так, мисс Смит, что вы обнаружите, что день этот настал гораздо раньше, чем вы думаете.

Я сдержанно улыбнулась ему: — Я надеюсь на это, мистер Шоот.

Из гостиной Мелькортов я ускользнула так быстро, как только сумела — и широкими шагами поспешила через большую луговину, мимо зеркального пруда, который закончила делать в прошлом месяце, вниз, к озеру, к самому урезу воды.

Удостоверившись в том, что деревья надежно скрыли меня от чужих глаз, я притиснула руку ко лбу, желая унять терзавшую меня головную боль. Мне нужно было время поразмыслить. Мне нужно было место, где поразмыслить. Мне нужно побыть в одиночестве.

Мой план вынашивать этого ребенка то того времени, до которого выберу сама, а затем уехать, казался мне таким ясным, но это было так, пока я была одна. Теперь же, снова увидав Мэттью, я была готова на что угодно, только не к осуществлению этот плана.

О, если б только он был холоден и отчужден или был бы в ярости и негодовании. О, если б только он не выглядел таким счастливым от того, что увидал меня. Нет, он был не просто счастлив. Он был вне себя от радости. Стыд и желание сплелись во мне.

Я не хотела позволить ему уйти, даже не смотря на то, что у меня не было иного выбора.

Я глотала воздух ртом, спиной прислонившись к какому-то дереву, мне отчаянно не хватало воздуха и я боялась, что сейчас вновь упаду в обморок. Я крепко зажмурилась.

— Винсента?

Я открыла глаза. В нескольких шагах от меня стоял Мэттью, протягивая руку ко мне. Когда его взгляд сошелся с моим взглядом, его рука бессильно опустилась, словно он знал, что коснуться меня было бы чересчур.

— Тебе не следовало идти следом на мной, — сказала я.

— Ты убежала прежде, чем я смог поговорить с тобою. Я…Я хотел узнать, что такого я сотворил.

Дюйм за дюймом я отступала от него, огибая ствол дерева, шершавая кора цеплялась за ткань моей блузы:

— Это была ошибка.

— Ошибка?

— Мы оба знаем, что то, что мы делали, было неправильным.

— Как могло то, что мы чувствуем к друг другу, быть неправильным? — спросил он.

— Мэттью, я ношу нашего ребенка.

Его губы раскрылись. Я глядела на него, в отчаянии ожидая от него какого-нибудь знака, что…Я не знала, чего я жду. Жизнь, которую я создала — и которую я полюбила — рушилась вокруг меня, рассыпаясь на куски.

Он медленно спросил:

— Так ты поэтому избегаешь меня?

— С этой любовной интригой должно быть покончено, ради нас обоих. Уверена, ты это тоже понимаешь.

Он с силой отер лицо рукой, собираясь с мыслями:

— Как давно уже ты знаешь?

Я поглядела на него в упор:

— С начала этого месяца. Я упала в обморок и мне вызвали доктора.

— Ты — в обморок? — пробормотал он, не веря, — Мне следовало быть тогда возле тебя.

— Нет, ты не мог. Ты не можешь. Если б Мелькорты прознали,…

— Мне дела нет до того, что моя сестра и ее муж сказали бы. Не настолько уж крепко они контролируют мою жизнь.

Я выпрямилась во весь рост:

— Но у них есть власть разрушить жизнь мою. Если я покину Хайбери, находясь в опале, и люди узнают, почему, я никогда не смогу снова работать. Это мое средство к существованию, Мэттью. Те заказы, за которые я берусь, ими кормлюсь не я одна. Они дают работу также и Адаму. Я не могу оставить моего брата без средств.

— Твой брат мог бы найти другое место, — сказал Мэттью.

— Но сумею ли я? Если у меня будет внебрачный ребенок, я лишусь всей моей респектабельности. Я знаю, ты не обречешь меня на подобную жизнь.

— Я хочу весь мир тебе отдать, Винсента, — прошептал он.

Когда он в этот раз протянул руку ко мне через разделявшее нас расстояние, я позволила его пальцам легонько задеть мои, зная, что это, быть может, самый последний раз, когда мы касаемся друг друга:

— Тогда не суди меня слишком сурово за то, что я намереваюсь рассказать тебе.

И я изложила ему мой план. Все подробности, за исключением того, куда я поеду, чтобы разрешиться от бремени. Он слушал, а я говорила ему, не оставляя недомолвок, что намерена вычеркнуть его из моей жизни. И чем дольше я говорила, тем больше расстояние между нами ощущалось словно непреодолимая пропасть.

Никогда себе не прощу.

Когда я закончила свою речь, Мэттью поглядел вниз, на наши руки, что соприкасались лишь самыми кончиками пальцев:

— Все эти недели я безвылазно сидел на ферме Вистерия, пытаясь понять, чего ж такого я мог сотворить. Из-за чего такого ты бы могла отринуться от меня, ведь ты — это все, о чем я думаю, — он поднял на меня взгляд: — Есть иной путь, Винсента.

Я помотала головой:

— Я все уже решила.

— Нет, ты еще не решила.

— Да, я ре…

— Выходи за меня.

Я отпрянула: — Выйти за тебя?

— Выходи за меня, пожалуйста, — повторил он и его голос сломался, когда он схватил меня.

Я попыталась вывернуть мое запястье из его хватки:

— Ты не обязан делать это. У меня есть план.

— Прекрати болтать о своем плане. Мне нисколько не нравится этот твой чертов план! — Голос его прозвучал жестко, я никогда раньше не слыхивала от него таких грубых слов.

Я сделала шаг назад:

— Я не могу выйти за тебя.

— Почему не можешь? Ты ничего ко мне не испытываешь, скажи честно? — спросил он.

Сказать такое я не могла, и мы оба это знали.

Он откинул с моего лба выбившуюся прядь волос:

— Я знаю, что то, что между нами, для тебя не было мимолетным увлечением — ты пошла на невероятный риск. Когда я ничего не ответила, он попробовал подступиться с другой стороны, так сказать переложить свой парусник на другой галс: — Ты говорила про свою респектабельность.

— Это единственное, что у меня есть, — сказала я.

— У тебя есть я. У тебя есть наш ребенок, — сказал он нежно.

Моя решимость почти дрогнула. Я так сильно жаждала поверить в эти слова, которые он предлагал мне, но это были лишь слова.

— Твоя сестра этого не потерпит. Она испытывает ко мне сильнейшую неприязнь, — сказала я.

— Хелен не сторож мне.

— Я знаю, что Мелькорты — владельцы земли. Ты потеряешь ферму Вистерия.

Он стиснул челюсти:

— И тот доход, который мой деверь каждый год отдает мне в качестве части брачного договора с моей сестрой. Но я потеряю свое право называться благородным мужчиной, если позволю этим причинам удержать меня от исполнения моих обязанностей.

— Даже если ты женишься, люди будут судачить, — я продолжала давить на него.

— Люди хотят верить в любовь.

— Люди хотят верить в падшую сущность других людей, — парировала я.

— Ты всегда такая циничная? — спросил он с улыбкой.

Я уперла руки-в-боки:

— А ты всегда такой идеалист?

Вместо ответа он заключил меня в свои объятья.

— Я нашел ту женщину, на которой намереваюсь жениться. Какой мужчина не стал бы тут идеалистом? — пробурчал он, уткнувшись в мои волосы.

Вопреки всей своей рассудительности, я растворилась в нем. Я так страстно нуждалась в его утешительных уверениях.

— Как же мы этот устроим? — спросила я.

Он коротко рассмеялся: — Ну, я ожидаю, что нас, вероятнее всего, не станут венчать в деревенской церкви Всех святых, если ты это имеешь в виду.

— Но когда мы отыщем другое место, где обвенчаться, пройдет столько времени, что я уже не смогу удерживать в секрете, что жду ребенка.

— В таком случае мы последуем твоему плану. Вместе, — сказал он.

— Уедем?

— Да. Мы тихо обвенчаемся и уедем в путешествие в Италию или Испанию. Это будет выглядеть, как если бы мы уехали, чтобы провести там наш медовый месяц, и это позволит тебе спокойно доносить беременность. Месяц спустя мы напишем домой и сообщим всем, что влюбились в тамошние сельские красоты и решили остаться еще на подольше. У тебя родится ребенок. Мы объявим о его рождении девять месяцев спустя после даты венчания. Затем через пару лет мы вернемся с ребенком, ростом чуть повыше, чем другие двулетки, но кто разглядит это различие?

Тем не менее, оставались и другие риски. Одно неверное движение, одно вылетевшее слово. Скандал может разрушить и его, и мою семью. Будь я более порядочной женщиной, мне бы следовало уйти прочь тогда же, сразу же. Но вместо этого я нервно сглотнула и кивнула: — Тогда мы будем венчаться.

Он поймал мое лицо, заключил в свои ладони, прикоснулся своим лбом к моему:

— Ты не пожалеешь об этом. Я обещаю тебе, — он сделал шаг назад, — Мне следует вернуться в дом. Хелен примется разыскивать меня.

Я смотрела, как он уходит, петляет меж деревьев, пригибая голову и уворачиваясь от ветвей, до тех пор пока он словсем не скрылся из виду.

Сидя тут и записывая эти слова, я знаю, что мне следует быть счастливой. На мне женится хороший, честный мужчина. Я не буду принуждена вынашивать ребенка в одиночестве. Первый раз за всю мою жизнь со мной будет идти кто-то рядом, бок о бок. Но, не смотря на все это, я не могу отделаться от некоего давящего чувства, которое потопляет всю эту радость: что мы наивны, думая суметь убежать от раскачивающегося маятника часов и от того погибельного краха, который неизбежно последует.

Тем не менее, оставались и другие риски. Одно неверное движение, одно вылетевшее слово. Скандал может разрушить и его, и мою семью. Будь я более порядочной женщиной, мне бы следовало уйти прочь тогда же, сразу же. Но вместо этого я нервно сглотнула и кивнула: — Тогда мы будем венчаться.

Он поймал мое лицо, заключил в свои ладони, прикоснулся своим лбом к моему:

— Ты не пожалеешь об этом. Я обещаю тебе, — он сделал шаг назад, — Мне следует вернуться в дом. Хелен примется разыскивать меня.

Я смотрела, как он уходит, петляет меж деревьев, пригибая голову и уворачиваясь от ветвей, до тех пор пока он словсем не скрылся из виду.

Сидя тут и записывая эти слова, я знаю, что мне следует быть счастливой. На мне женится хороший, честный мужчина. Я не буду принуждена вынашивать ребенка в одиночестве. Первый раз за всю мою жизнь со мной будет идти кто-то рядом, бок о бок. Но, не смотря на все это, я не могу отделаться от некоего давящего чувства, которое потопляет всю эту радость: что мы наивны, думая суметь убежать от раскачивающегося маятника часов и от того погибельного краха, который неизбежно последует.

Бэт

Суббота, 12 августа, 1944 год

Саутгемптон

Милая моя Бэт,

Каждый раз, когда я получаю одно из твоих писем, солнце начинает сиять для меня снова. Они — это то, что поддерживает меня, и благодаря им я знаю, что сумею пройти через эту бесчеловечную войну, чтобы вернуться домой к тебе.

Ты спрашивала меня, каково это — работать в тылу. Знаешь, мне нельзя рассказать тебе много, иначе, боюсь, в этом письме останутся одни лишь замазанные черным строки, но я скажу, что это не похоже на то существование на голом инстинкте, которое я испытывал, когда шел в бой. То чувство не заменить ничем. Однако в том, что мы делаем сейчас, я могу видеть хорошее. Вот на дорогу выруливает грузовик, груженый бензином, и я знаю, что это продвинет наши войска пусть не на много, но вперед. Вот доставлены припасы — Мука для полевых пекарен или мясо для армейских магазинов — и я знаю, что бойцы будут сыты.

Как там ферма? Как мистер и миссис Пенворти? Подцепила ли, в конце-концов, Рут какого-нибудь летуна? Эти милые мелочи делают меня ближе к тебе и к Хайбери.

Навести Лорда Уолфорда в Брэмбридж Манор, сделай это для меня. Знаю, ты не захочешь беспокоить человека, владеющего таким большим поместьем, но он человек одинокий и я за него переживаю.

Только пообещай мне, что не позволишь ему очаровать тебя и не выскочишь за него вместо меня. Хоть ему и 73 года, но он граф.

Я тебя люблю.

Твой навек,

Грэми

Бэт смотрела Рут, сидевшую на краю ее кровати и щурившуюся от падавших на нее последних угасающих лучей позднего летнего заката. Рут пыталась накрасить пальцы на ногах лаком, изготовленным по какому-то самодельному рецепту, но эта краска получилась слишком комковатой и провести ей четкую линию никак не удавалось.

— Как думаешь, так лучше? — спросила Рут, задирая ступню повыше, так чтоб Бэт могла ее оценить.

— Не желаю я разглядывать твои ноги, Рут, — сказала она, прятая свое лицо за книгой, которую подняла высоко, к самому носу: — Не могла бы ты, пожалуйста, вернуться обратно на свою кровать?

— Твоя к окну ближе. Кроме того, мне нужно твое мнение, — заныла соседка по комнате, — Я полу-слепая курица, ты же знаешь,

— Носи очки и не будешь, — указала ей Бэт.

— Легко тебе говорить, ты почти замужняя женщина. А я не могу выйти в люди в очках.

— Почти замужняя — это совсем не то, что замужняя, — Бэт напомнила Рут.

За те недели, что миновали с Дня-Ди, она сумела поуспокоиться. Немножко. Сразу после высадки, за все те три долгие недели, от Грэми было всего несколько писем — полевая почта только-только налаживалась. Но когда он начал сопровождать грузы из Саутгемптона в Нормандию и обратно, Бэт начала получать письма через день да каждый день. Грэми не мог рассказывать ей много, про то, чем сейчас занимается, но, казалось, там он был в безопасности, настолько, насколько солдат может быть.

Каждый раз в каждом письме он признавался ей, что любит ее. Каждый раз, когда она читала эти слова, она знала, что выбрала правильного мужчину. Но в голове ее накрепко засели те слова миссис Саймондс: Любовь может заставить женщин совершать нелепые поступки. Умных делает дурами. Они отказываются от того, что никогда не намеревались бросить…

День шел за днем, а Бэт все прокручивала эти слова в уме. Она не была наивна.

Она знала, что после войны между ней и Грэми все будет по-другому. Для начала, тогда она уже не будет лэнд герл. Все ее подружки — Петунья, Элис, Кристин, даже Рут — Вернутся обратно по домам, в свои респектабельные семьи. Стелла тоже покинула бы Хайбери как можно скорее, если бы не Бобби, в этом Бэт была уверена.

Не смотря на все это, она хотела остаться. Там было много людей, которые встретили ее радушно и помогли ей почувствовать себя как дома. Супруги Пенворти, миссис Ярли, семейство Ланг — они жили дальше вниз по дороге и держали овец. Обычно угрюмый мистер Джонс являл собою приятное зрелище в те дни, когда, встречая ее, брюзгливо приветствовал. Даже хозяйка поместья миссис Саймондс, бывая в деревне, приветствовала ее, хотя смешно было бы даже мечтать о возможности дружбы между ними.

В Хайбери она могла бы быть счастлива — В этом она была убеждена — и она не намеревалась упустить это свое счастье в обмен на расплывчатое обещание жизни на армейских базах, кочуя по всей стране, нигде не пуская корни. Она отказывалась снова чувствовать себя сиротой.

— Давай же, — Рут потрясла своей ступней перед самым лицом Бэт.

Она вздохнула и бегло взглянула на пальцы ее ног: — Мои поздравления, выглядит, словно ты накрасила их джемом из красной смородины.

Рут раздраженно фыркнула: — Не могу понять, почему не получается.

— Может, потому, что в рецепте не предполагалось, что ты станешь смешивать лак для ногтей в кухонной мойке миссис Пенворти, — сказала она.

Рут навзничь хлопнулась обратно на кровать Бэт: — Неужто просить хоть чуточку эффектной роскоши — это так много?

Бэт невольно улыбнулась. Ее первое впечатление от Рут — что эта хорошо одетая избалованная женщина будет жаловаться, всегда и на все, на какую бы должность ее ни определили, — до сих пор сохранялось неизменным. Однако Рут не хуже ее знала, каково это — заснуть еще до того, как твоя голова успеет коснуться подушки, поскольку весь день тюковала сено. Она так же, как и Бэт, знала, что такое лопнувшие водяные мозоли на руках, трещины на пятках и обветренные губы. Они обе были лэнд герл и связь эта кое-что да значила.

— Отчего бы нам не сходить завтра в Лемингтон-спра да не поглядеть, а не удастся ли там отыскать для тебя новую помаду, — сказала Бэт.

Рут перекатилась на бок: — Неужто?

— Да. У нас же выходной. Будет весело.

Рут завизжала от удовольствия, а Бэт, усмехнувшись, снова принялась за свою книжку.

Действительно было весело. В Лемингтон-спа, где были магазины, люди и не видать ни одного трактора, Рут стала сама собой.

Бэт позволила, чтоб соседка по комнате прошвырнулась по всем магазинам в поисках нового платья для танцев. Бэт была приятно удивлена, когда, не обнаружив там ничего достойного себя, Рут завернула в универмаг в отдел тканей.

— Думаю, даже при таком скудном материальном довольствии я исхитрюсь раскроить платье так, что лиф будет по всему переду сверху до низу застегиваться на маленькие пуговки, обтянутые этой же тканью, а подол оставлю настолько пышным, насколько будет возможно. Этот кобальтово-синий цвет будет божественно оттенять мои волосы, — сказала Рут, взбивая свои длинные медно-рыжие кудри.

— Будет, — сказала Бэт, когда они пошагали на ж\д станцию, — Но я не знала, что ты шьешь.

Рут ухмыльнулась:

— Откуда ты думаешь, у меня такой потрясающий гардероб теперь, когда мода столь унылая? Просто шью я поздно по ночам, после того, как все улягутся спать.

— Я знать не знала.

— Ты дрыхнешь крепче, могла бы подумать, — Рут вдруг рукой схватила Бэт за предплечье и остановила, — Я бы хотела купить цветок в волосы.

— Ну, хорошо, — сказала Бэт, взглянув на свои часики. Они вполне могли успеть на следующий автобус.

Они лавировали среди толпы людей, что сплошным потоком выходили из ж\д станции на площадь, но никак не могли протиснуться к тому маленькому цветочному киоску, который располагался посреди этой площади.

— Лондонский поезд, должно быть, только что прибыл, — сказала Бэт.

— Интересно, есть ли среди них какие-нибудь новые летчики. Я слыхала, что некоторые уже возвращаются из Нормандии, — сказала Рут, пристально изучая толпу.

— Рут, если ты притащила меня сюда только для того, чтобы….

Из дверей станции выходил Грэми.

Бэт бросилась к нему. Бежала, расталкивая людей. Она была уже почти рядом с ним, когда он, в конце концов, увидал ее. Его вещмешок свалился у него с плеча, когда он широко раскрыл руки и заграбастал ее в свои объятья, целуя.

— Ты здесь. Как ты очутился здесь? — бормотала она, прижимаясь губами к его губам.

— Командир наградил меня внеочередным отпуском. Я заскочил в первый же поезд из Саутгемптона на север. Ты — то единственное место, где я хочу быть.

Прямо там, посреди ж\д станции, под взглядами всего Лемингтон-спа, она целовала его так, словно больше никогда не поцелует его вновь.

Наконец, когда они, задохнувшись, оторвались друг от друга, Грэми прислонился лбом к ее лбу:

— Это в точности так, как любой мужчина мечтает, чтоб его встретили дома.

— Поверить не могу, что ты здесь, — прошептала она.

— Капитан Гастингс, хорошо видеть вас здесь, — их окликнула Рут откуда-то из-за спины Бэт.

— Поди прочь, Рут, — сказала Бэт и ее соседка по комнате засмеялась этой ее шутке.

— Бэт?

При звуке этого голоса вся радость, охватывавшая Бэт, окружавшая ее, словно радужный мыльный пузырь, в один миг лопнула. И она, и Грэми обернулись — и Бэт увидала Колина, в первый раз за почти год, что миновал со времени их последней встречи. Он, казалось, стал выше ростом, несли чем она помнила, хотя заметно исхудал. Его форма выглядела чистой, но поношенной. Однако самым разительным образом изменилось его лицо — оно осунулось, щеки запали, а взгляд стал пустым. Колин выглядел каким-то… омертвелым.

— Колин, — сказала она, ощутив, что Грэми обнял ее.

— Это он? — спросил Колин.

— А ты кто? — парировал Грэми.

Бэт глянула на Рут — та стояла с раскрытым ртом.

— Со всем уважением, Капитан, но ты обнимаешь мою девушку, — сквозь стиснутые зубы процедил Колин.

Грэми весь стал, словно натянутая тетива:

— Ты ошибаешься, Рядовой. Это моя невеста.

— Бэт, скажи ему….

— Прекрати, — она резко оборвала Колина на полуслове: — Вы, оба, прекратите.

— Не ожидал я, что ты — та еще штучка, Бэт, — проговорил Колин.

— Какая такая штучка? — переспросила она.

— Предательница, — он словно выплюнул это ругательное слово.

Грэми рванулся, было, вперед, но Бэт из всей силы стиснула своей рукой его предплечье:

— Стой, где стоишь.

Затем она сделала шаг вперед, к Колину, прямо поглядела ему в лицо:

— Ты что здесь делаешь?

— Получив твое письмо, я сразу же подал рапорт о переводе, но подписанный приказ пришел только что. Мне еле удалось выбить увольнительную на 48 часов — приехать сюда, тебя повидать.

— Лучше бы с родителями повидался. Колин, мы с тобой оба пытались, но я никогда не любила тебя, да и ты меня не любил.

— А теперь ты помолвлена, — Колин помрачнел, — Не думал, что ты это имела в виду. Многие девчонки пишут такие вещи, но на самом деле не имеют это в виду.

Она покачала головой:

— Колин, я жалею, что причинила тебе боль. Я могла бы рассказать тебе больше о Грэми, о том, какие чувства я к нему испытываю, но все так быстро завертелось. Но тут есть и доля твоей вины, Колин. Ты на меня словно из засады напал — позвонил по телефону и попросил стать твоей девушкой перед самой твоей отправкой на фронт. Это было не честно.

Он весь как-то поник:

— Я думал… Я думал, мы друзья.

— Мы были друзьями, но не более того. Тебе просто хотелось, чтобы тебя дома ждала какая-нибудь подруга, а для меня, той меня, которой я была тогда, в Доркинге, этого, возможно, было бы достаточно, но этого не достаточно для меня сейчас, для меня нынешней. Только здесь я зажила по-настоящему, здесь — Моя жизнь. Здесь у меня есть люди, которые меня любят.

— Я люблю тебя, — сказал он, — но она видела, что он и сам-то с трудом верит в эти свои слова.

— Нет, Колин, не любишь. Ты любишь лишь саму мысль о том, что у тебя кто-то есть.

— Твои письма поддерживали меня. Мне помогало то, что не только моя мамка, но и кто-то еще пишет мне, — сказал он.

— Меня это радует. Я всегда буду беспокоиться, как ты там. Но люблю я не тебя. Я люблю Грэми, — сказала она, глядя на своего жениха, который придвинулся ближе к ней, — Я собираюсь выйти за него замуж.

Колин не ответил ничего, Рут погладила его по руке

— Идем, Рядовой… — Рут присмотрелась к нашивкам на форме Колина, — Колин Экклз. Идем, купишь мне цветок.

Все еще ошарашенный Колин позволил Рут увести его прочь, к цветочному ларьку.

— Бедолага, — сказал Грэми.

Бэт приподняла бровь:

— Ты его жалеешь? Ты же чуть в драку не полез с ним прямо посередь вокзала.

— Я думал, он пытается тебя у меня отбить и увести.

— Я не телушка какая-нибудь, которую можно вот так взять и увести. Я — женщина, которая свой выбор сделала, — сказала она.

Он улыбнулся:

— Я женюсь на тебе хоть сегодня, если ты пойдешь за меня, Элизабет Педли.

— На сколько тебе дали увольнительную? — спросила она.

— На 4 дня.

— Мы обвенчаемся в понедельник, послезавтра, — и в же тот миг, когда эти слова сорвались с ее губ, Бэт совершенно четко осознала, что это было именно то самое, чего она так жаждала.

— Ты точно решилась? — спросил он, беря ее щеку в свою ладонь.

Она не хотела больше ждать Грэми. Она не знала, как сложится их жизнь, но они это выяснят. Вместе.

— Я выйду за тебя, Грэми. Но я хочу, чтоб ты знал, что меня не устроит такое счастье, когда прийдется собираться в 24 часа и слепо следовать за тобой повсюду, куда бы тебя ни командировали, — сказала она.

— Ни к чему говорить об этом прямо сейчас, — сказал он.

— Есть нужда. Я хочу быть твоей женой, но я не буду, покуда ты мне твердо не пообещаешь, что у меня будет дом. Постоянный дом.

Он поглядел вниз, на их соединенные руки, — они стояли, взявши друг друга за руки, — и большим пальцем провел по костяшкам ее руки, таким же точно жестом, как тогда, когда он впервые коснулся ее, там, в Зимнем саду: — Окей.

— Окей?

— Ежели это так для тебя важно, то мы сумеем устроить так, чтобы это осуществилось, — сказал он.

Она, все это время стоявшая, замерев и задержав дыхание, выдохнула: — Спасибо тебе. Теперь нам надо спланировать свадьбу.

— Мы могли бы отправиться в Уорик.

Она покачала головой: — Я не хочу свадьбу в холле городской мэрии. Я хочу свадьбу в Хайбери.

— Ты уверена? — спросил он.

— Думаю, тамошний викарий отнесется к нам с симпатией.

— Ты уже всю деревню Хайбери обвела вокруг пальца, не так ли? — спросил он.

— Нет, — сказала она, — Это просто мой дом. Вот и все.

Он сдержанно улыбнулся ей и затем согласно кивнул: — Понятно.

А она понадеялась, что он и взаправду понял.

Эмма

Август 2021

Эмма сидела за большим уличным садовым столом, по правую руку от нее сидели ее мать и папа, по левую руку — Сидни и Эндрю, хозяева поместья. Этот круг бы был должен замыкать Чарли, но он отпросился, поскольку ему было необходимо именно в эти выходные сплавить свою лодку вверх по каналу до Бирмингема. Вместо него это место напротив нее занимал теперь Генри — В кислотно-оранжевой рубахе, на которой шелкографией напечатано одно из фото Билла Уизерса времен его последнего альбома — и продолжал ухмыляться каждый раз, как ее мать говорила что-то типа: — Я так полагаю, у этого дома есть некая собственная стать, не так ли?

Несколько раз Эмме, словно подростку, от стыда хотелось спрятать голову в ладонях и застонать. Но оказалось, что все те двусмысленные комплименты, которые отпускала мать, не могут пробить броню светлого оптимизма Сидни.

— Будь он еще хоть чуть-чуть больше, я бы потеряла в нем Эндрю, — рассмеялась Сидни, поглаживая черную шелковистую шерсть на спине Клайда, сидевшего у ее ног. Бонни, довольная, разлеглась на солнцепеке в нескольких шагах поодаль — идеальная очень хорошая собака, хоть сейчас на фотографию.

— Так много места и это все для двоих человек, — сказала мать, сумев так извернуть похвалу, что та прозвучала словно осуждение.

— Это всецело моя вина. Я всегда очень любила это имение и практически мольбами заставила моих родителей позволить мне выкупить его у них, — сказала Сидни, — Долгое время для меня оно было своеобразным Моби Диком.

— И мы, — Эндрю взял свою жену за руку, — Мы надеемся, что пройдет не слишком много лет до той поры, как нас не будет лишь двое.

Эмма видела, как прозвучавшая в этих словах его любовь передалась Сидни и как ее глаза зажглись ответной нежностью.

— Удачи вам обоим, — сказал папа, — Планируете ли вы что-то еще делать с садом, помимо того его восстановления, которым занимается Эмма?

Сидни и Эндрю переглянулись:

— На самом деле мы давно уже подумывали о том, чтобы вновь открыть его для публики на весенне-летний период, но не в первый сезон после заложения, а через несколько лет, когда сад станет зрелым.

— Действительно? — спросила Эмма, в изумлении даже привстав со стула, — Но как же насчет вашего первоначального проекта сделать доступным для жителей коммьюнити кухонный садик?

— Мы сначала тоже очень хотели именно так поступить, но потом подумали, что стыдно владеть всем этим огромным пространством и не поделиться им, — Сидни сделала паузу, — Я не знала, как к этому отнесетесь вы.

— Это ваш сад. Я всего лишь та, кто недолгое время нанята для того, чтобы поработать над ним. Если вы не возражаете против того, чтобы самим управляться с садом, то могли бы взглянуть на то, как поступили в Кифтсгейт Корт. Тамошние сады до сих пор находятся в семейном управлении, и они совсем неподалеку от вас, — сказала она.

— Не будет ли в таком случае с садом чересчур много возни? — спросила мать.

Эмма дернула плечом:

— Да, но если вы будете взимать маленькую плату за вход, это может помочь компенсировать стоимость некоторых работ, которые требуются, чтобы поддерживать сад в ухоженном виде.

— Это будет замечательная реклама для Turning Back Thyme, не так ли, Эмма? — спросил папа.

— Будет. Только надо понимать, что, когда все будет готово к торжественному открытию, придется без умолку рассказывать посетителям о том, как осуществлялись восстановительные работы, показывать, какие материалы применяли, печатать пресс-релизы и все такое прочее, — сказала она.

— Я и мечтать о вашей помощи могла, а сама я бы запросто могла упустить все это. Я рада, что вам понравилась моя идея, — окрыленная, улыбающаяся Сидни поглядела на родителей Эммы, — Та работа, которую проделывает Эмма, просто потрясающая. Видели бы вы только, на что было похоже это место до того, как она за него взялась.

— Сейчас оно выглядит несколько разнородно, все какими-то проплешинами, вам не кажется? Спросила мать, вытянув шею, словно гусь, и разглядывая длинный цветочный бордюр.

Глаза Сидни сверкнули сдерживаемым негодованием, но Эмма, глядя на нее, сделала ей знак, едва заметно покачав головой. Она-то к таким выходкам привыкла.

— Я все эти проплешины засажу цветами, — сказала она.

— Не возражаете, если мы сделаем еще кружок по зеленым комнатам сада? Там столько всего разного, это просто ошеломляет, — сказал папа, как всегда, став тем самым сапером, кто разрядит любую неловкую ситуацию.

Она не была уверена, намеренно ли он сделал это или же не специально, чтобы разделить их на группы, но все встали из-за стола.

Сидни, Эндрю, Генри и папа — Все они, продолжая держать в руках свои чашки, нестройной толпой двинулись в чайный садик.

— Беседка-газебо, после того, как Джесса и Вишал покрасили ее, выглядит великолепно, — отметил Эндрю.

— А как называется эта бледно-розовая роза, которая увивает ее всю доверху? — спросил папа.

— Я не знаю. Мы пересадили ее сюда из другой части сада. Я раньше никогда не видела такую розу. И, похоже, ее название нигде не зарегистрировано, — сказала Эмма. Она тщательнейшим образом перерыла все планы, составленные Винсентой, но розы этого нигде не маркированного сорта, казалось, вырастали нежданно-негаданно в таких местах, где она этого вовсе не ожидала.

Они разбрелись по чайному садику, а Эндрю и Генри, сопровождаемые Бонни, медленно направились в сторону Сада влюбленных, по пути обсуждая некую службу доставки продуктов «с фермы прямиком к столу», которая недавно начала вести переговоры с Фермой Хайбери Хаус. Наблюдая за ними, Эмма на какой-то миг совсем позабыла, что надо быть начеку, поскольку мать ее рядом и во всеоружии своего острого языка:

— Они довольно-таки милые люди.

Эмма завелась с пол-оборота:

— Так и есть.

— Не слишком зацикленные. Да и Генри этот хорошо выглядит, не по-городскому, конечно, но для фермы вполне сойдет.

Она вздохнула:

— Что значит для фермы сойдет?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Не знаю.

— Загорелое дочерна лицо, грязные руки. Он выглядит, словно все свое время проводит в полях, — сказала мать.

— Руки у него ни разу не грязные, а если уж ты говоришь про него подобные вещи, то давай, скажи им то же самое и про меня, — ответила Эмма, почесывая за ушами Клайда, который ткнулся ей в руку своим мокрым носом.

Ее мать недовольно надула губки; и Эмма поняла, что мать им, скорее всего, уже это высказала.

— Я удивлена тем, насколько фамильярно Сидни к тебе обращается. Обычно такие слащавые сучки, как она, настолько заносчивы, что и слова обслуге своей не скажут, — Выдала тираду мать.

Эмма вылупила глаза:

— Обслуге? Ты в своем уме, мам? Сейчас на дворе не 1860 год и я не китайская служанка. А Сидни — Милая.

— Ты знаешь, тебе не было нужды становиться обслугой. Ты давно могла бы по праву занять свое место в Бристольском университете и теперь быть ровней этим Сидни и Эндрю, — сказала ее мать, — Все твои учителя в один голос твердили, что у тебя талант к юриспруденции или даже к бизнесу.

— Я знаю, что у меня есть талант к бизнесу, поскольку веду бизнес.

— Который того и гляди развалится, не так ли?

— Мам, заткнись! — эти слова вырвались у Эммы совершенно неожиданно. Мать уставилась на нее, ошарашенная тем, что дочка-тихоня ей надерзила, а Эмму понесло так, что не остановить: — Свой выбор я сделала. Я решила, что не хочу поступать в универ, а хочу выучиться на трудовую профессию. Если б я провалилась на экзаменах, ты бы могла мне сказать «вот, что я тебе говорила», поэтому я не стала и пытаться их сдать. Я построила собственное дело, с ноля. Успешное дело, которым я горжусь.

— Тогда зачем же ты все время звонишь, переживаешь из-за платежных ведомостей на зарплату или налоговых отчислений или из-за чего-нибудь еще, что там у тебя стрясется, чуть ли не каждый день? — спросила мать.

— Потому, что мне сложно делать это самой. Это было очень сложно.

— Ты не думаешь обо всех тех вещах, от которых отказались твой отец и я для того, чтобы ты не рисковала так сильно, как когда-то мы, — сказала мать.

— Я не просила вас отказываться от чего-либо! Мам, я никогда не стану одной из тех дам, которые на зимние праздники отправляются на лыжный курорт, а по выходным играют в гольф. Я люблю возиться в саду. Я люблю после работы пропустить пинту-другую эля в пабе Белый Лев. Люблю заходить в каждую деревенскую лавку и здороваться там с каждым встречным.

Я люблю жить здесь, в Хайбери.

Мать какое-то время глядела на нее во все глаза, а потом сказала: — Я за тебя волнуюсь.

— Знаю, что волнуешься, но мне надо, чтоб ты прекратила считать все, что я делаю, ошибкой только из-за того, что я не выбрала ту жизнь, о которой ты мечтала для меня.

— У тебя трудная жизнь, а так не должно было случиться. Твой отец и я так боролись за это до твоего рождения, — сказала мать.

— У меня хорошая жизнь, мам. Жизнь, которую я выбрала. Она просто не похожа на ту, которую выбрала для меня ты. Может, у меня вообще никогда не будет работы в городе и дома в квартале с исторической застройкой и мне необходимо, чтобы ты относилась к этому окейно. И больше не сливай информацию про меня людям, которые, как ты думаешь, могли бы помочь моей карьере. Даже если у них имеется сад, требующий перепроектирования, я слышать не желаю об этом, — сказала Эмма, — Итак, мы О’Кей?

Мать кивнула, практически незаметно, но соглашаясь: — Ладно. Хорошо. Да, я понимаю. Постараюсь больше не пытаться помогать тебе в твоей карьере.

Это было не совсем то, что Эмма пыталась донести до нее, но это было некоей отправной точкой.

— Что еще? — спросила Эмма.

— Я перестану так сильно переживать.

— Хорошо. А еще бы ты могла хоть чуточку больше меня поддерживать, — сказала она.

Мать призадумалась: — Чего ты от меня хочешь?

— Спроси у меня, как идут дела в Turning Back Thyme. Спроси про Чарли, Джессу, Зака и Вишала. Они про тебя всегда спрашивают.

— Это я могу.

Эмма обняла рукой свою маму за плечи и тесно прижала ее к себе:

— Я люблю тебя, мам. А теперь, если ты попросишь Сидни, я уверена, она покажет тебе, как устроен особняк. Она очень гордится всей той работой, которую они здесь проделали.

Ее мама кивнула, соглашаясь, и затем поцеловала дочку в щеку.

Во вторник после того, как накануне ее родители нанесли визит, Эмма зашла в Боу Коттедж, запнувшись о порог, поскольку ей пришлось изловчиться, чтоб не наступить на каталог семян и какое-то письмо, оставленные почтальоном на коврике перед входной дверью. Она совершенно вымоталась. Одна из труб, по которой подавалась вода в Водный сад, лопнула, а чтоб обнаружить течь и устранить, потребовалось перелопатить весь этот сад, сведя на нет все результаты их тяжкого труда. Следующие два дня они заново сажали там все растения, и это выбило их из графика. Снова. Также это означало, что у нее останется меньше времени на работу над Зимним садом.

Эмма уже начала отмечать там вешками те участки, которые будет засаживать новыми растениями, отталкиваясь от рисунков, выполненных бабушкой Генри в военные годы. Чарли целиком и полностью уступил этот проект ей, и это ей было окейно. Каждый раз, перелезая через стену в Зимний сад, она сразу как-то вся успокаивалась, словно это место принадлежало ей.

Да, и сейчас она хотела поскорее вернуться туда, но сначала ей нужно было сытно пообедать, потом долго позамокать в ванной и отоспаться часов этак 15.

Она сбросила с плеча свою рабочую сумку, бухнув ее на кухонный стол, вытащила из нее свой смартфон, чтобы поставить на зарядку — гаджет сдох еще в середине дня. Она только собралась позвонить на городской телефон, который был в особняке, чтобы спросить или Сидни или Эндрю, можно ли ей будет зарядить смартфон у них, если у них отыщется подходящее зарядное устрпойство, но отвлеклась, поскольку пришлось срочно приводить в порядок Водный сад.

Эмма подошла к холодильнику, вынула оттуда контейнер-ванночку с хумусом, надорвала пленку и выдавила хумус в кармашек питы, которая лежала на кухонном разделочном столе. Торчком запихнула питу в тостер, а сама принялась рыться в поисках сыра, чоризо и каких-нибудь фруктов или овощей, хотя они в окружении подобной еды были, так сказать, лишь вежливым поклоном в знак уважения к здоровому питанию. Слишком жарко, лень готовить, но она уже уяснила, что если продолжит так же часто заказывать доставку готовой еды из той китайской забегаловки The Golden Swan в Хайбери, то ее заказы доставщики так и будут приносить с ненужными комментариями насчет того, как же часто они ее видят.

Она резала дольками яблоко, когда вдруг вспомнила про сегодняшнюю почту, по которой прошлась. Положив нож, она вернулась на крыльцо и занесла почту в дом. Она ошиблась — это были два каталога семян, вложенные один в другой, — и какое-то письмо, на конверте которого был надписан от руки ее адрес, а обратного адреса не было. Подсунув палец под клапан, она оторвала его, открыла конверт и вытащила лист плотной хлопковой бумаги.

Ее лицо расплылось в широкой улыбке. Профессор Уэйланд написал это письмо.

20 августа 2021

Моя дорогая мисс Лоуэлл,

Полагаю, вы в порядке. Я был чрезвычайно рад получить Ваше письмо. Мне действительно очень нравятся те маленькие загадки, что вы мне присылаете, а также Ваш жадный интерес к прошлому. Если бы больше представителей Вашего поколения имели бы подобное благоговение перед садами наших великих предшественников.

Меня повергает в трепет то, что вы решили доверить мне эту маленькую загадку касаемо нашей возлюбленной Винсенты Смит. Она была куда как непроста. (Как это чрезвычайно умно с Вашей стороны!) Я не мог припомнить, чтобы с Винсентой когда-либо ассоциировалась некая Целеста, но затем подумал, что забыл об этой великой женщине-садоводе больше, несли большинство людей когда-либо узнают. Когда же я удостоверился, что ни одно из моих изысканий среди книг дома не принесло плодов, то прервал мое счастливое уединение и на пароме прибыл в Университет Хайлендса и островов, где были настолько добры, что позволили мне получить доступ к их исследовательским центрам. В конце концов, спустя три дня изнурительной охоты, вероятно, я разыскал нечто для вас.

Имени Целеста нету ни в одной из архивных бумаг Винсенты. Я сначала подумал, что, быть может, она была знакомой одного из клиентов Винсенты, однако эта тропа завела в тупик. Однако в письмах Адама Смита была разгадка. Долгое время он был помолвлен с некоей юной особой, на которой позже женился, уже после тог, как Винсента переехала из Британии в Америку. В 1903 году, не задолго до начала карьеры своей сестры, он написал своей будущей жене письмо. Ниже я приложил отрывки из него, имеющие отношение к делу.

Ты спрашивала, тоскую ли я по моим родителям теперь, когда я стал сиротой. Совершенно точно, да. Порой, сиживая в своем кресле против камина, я вспоминаю моего отца, глядящего на мою мать с такой любовью, в то время как она склонилась над вышиванием какой-то вещицы гарусом по канве, совершенно не подозревая о его пристальном взгляде. В такие моменты он называл ее своей Целестой (то есть, посланницей небес), поскольку быть женатым на ней было для него истинным раем.

Каким, однако же, романтиком, был Эллиот, отец Винсенты!

Вторая отсылка появляется спустя годы и увязать ее с Вашими целями может быть слишком затруднительно; однако я знаю, что вы любите, чтобы все камни были перевернуты. Последний муж Винсенты, Спенсер Смит, в 1912 году писал ей письмо из их дома в пригороде Бостона в то время как она надзирала за сооружением the Plinth Garden в Миннеаполисе. В нем он пишет: «Порой, когда ты далеко, я возвращаюсь в памяти к тому celestial (то есть, небесному) родству, которое меня ослепило и навек привязало к тебе. Та радость, которая ускользнула из наших пальцев, привела нас туда, где мы находимся ныне. Я надеюсь, ты не ненавидишь меня за то, что я не испытываю никаких сожалений, поскольку теперь у меня есть ты». Затем он просто принимается описывать, в достаточно подробных деталях, насколько пылко он любит свою жену.

Я очень надеюсь, что эти лакомые кусочки окажутся полезны в Вашем исследовании, моя дорогая. Все, о чем я прошу в ответ, — чтоб однажды вы рассказали бы мне, что же это такое, что дало подсказку вашему квесту. Я знаю, что это маловероятно, чтобы вы дали мне даже самый крошечный из возможных намеков, до тех пор, пока вы не будете готовы, но когда вы будете готовы, я молю вас вспомнить обо мне …

Ваш верный слуга,

Уолтер Уэйланд

Эмма раздражено помотала головой, ошеломленная чересчур пространным письмом профессора и тем фактом, что он, получается, уже давно разыскал эту информацию, но, при этом находясь в университетском кампусе, не выслал ей это все е-майлом. Впрочем, чего еще можно ожидать от человека, который запирается от всего мира в изолированном доме на далеком острове и причем ежегодно?

Она перечитала письмо, надолго задержавшись на отрывке из письма Адама Смита к его возлюбленной. Целеста. Посланница небес. Быть может, еще тогда, много месяцев назад, Чарли догадался верно. Сад был назван в честь матери Винсенты. Это казалось единственной связью, имевщей хоть какой-то смысл.

Эмма сфоткала письмо на телефон и отправила его, прикрепив к СМС-ке, Чарли, а затем принялась свайпать свой смартфон. Она нахмурилась, когда долистала до голосового сообщения с неизвестного номера. Она нажала на плэй и поставила на громкую связь:

— Здравствуйте, мисс Лоуэлл. Это Мэй Майлз из Королевского общества ботанического наследия. Понимаю, что данный звонок может стать для вас приятной неожиданностью, но мы ранее в этом году прошли перепроверку бюджета, и я рада сообщить вам, что замораживание нами найма теперь окончено. Если вы все еще заинтересованы в том, чтобы возглавить отдел консервации, пожалуйста, отзвонитесь мне, поскольку мы были очень впечатлены вашим предыдущим интервью.

Эта женщина отбарабанила телефонный номер для обратной связи прежде, чем Эмма успела сообразить схватить ручку или карандаш и успеть записать его. Итак, та вакансия в Фонде снова открыта.

Стелла

— Ну же, Бобби. Так мы целый день прособираемся, — сказала Стелла. В своей спаленке в мансарде она стояла возле своего племянника, держа в руках его курточку-матроску, которую почистила заранее, еще утром. Но она решила одеть мальчика в самый последний момент, чтобы он не успел перепачкать одежду. И вот теперь они рисковали опоздать на венчание Бэт.

— Но тетя Стелла, я почти уже выиграл эту войну, — сказал он, глядя на нее снизу вверх, сидя посреди расставленных по полу солдатиков, все они были явно из одного набора, который он, несомненно, взял на время поиграть у Робина.

— Бобби, — сказала она резко.

— У нас тут вторжение на Таити! — захныкал он, указывая на открытку с этим тропическим островом, которую она когда-то давненько обнаружила в каком-то благотворительном магазине и прилепила к стене на селлотэйп.

Стелла уперла руки-в-боки:

— Ты, я смотрю, раскапризничался.

Но стоило лишь этим словам сорваться у нее с языка, как она тут же пожалела, что не может взять их назад. Ее племянник снова ушел в себя и даже словно стал как-то меньше.

Она откинула волосы со лба. Она снова поступила как дрянь. Полная дрянь. Не смотря на то, что она изо всех сил старалась вести себя с племянников правильно, но каждый раз, когда они оставались вдвоем, она делала какой-нибудь неверный шаг. Лишь на той неделе она пыталась объяснить ему, что он должен ждать, пока его не позовут в детскую, поскольку Робин может не захотеть играть с ним теперь, когда Бобби снова спал в мансарде в своей кроватке, что стояла возле ее кровати. И когда, он, зарыдав, выбежал из комнаты, она, вместо того, чтобы кинуться за ним, в полном расстройстве чувств тяжело опустилась обратно в свое кресло

Все, что она хотела тогда — предупредить своего племянника о том, что пропасть между слугой и господином может, в какой-то момент, стать слишком широка, чтобы ее преодолеть.

Тем не менее, она так и не сумела избавиться от чувства вины, что раскололо ее надвое, в тот самый миг, когда она услышала его горький плач.

— Мы должны выходить, Бобби, надо еще успеть добраться до церкви. Ты ведь помнишь, что сегодня мисс Педли выходит замуж и тебя пригласила, совсем как большого мальчика, — сказала она.

Он поглядел на нее из-под непослушной пряди волос, которую ей никогда не удавалось уложить как следует: — Мисс Педли мне нравится, — сказал он тихо.

— Мне тоже, — сказала Стелла.

Он протянул ручки к своей матроске.

Стелла медленно, ровно выдохнула и помогла ему продеть руки в рукава курточки, натянуть на плечи. Затем еще рах хорошенько прошлась по всей матросске щеткой.

— Ну вот, теперь ты готов, — сказала она, подхватывая свою сумочку, — Пойдем смотреть, как Бэт выйдит замуж.

Стелла отыскала свободное место на третьей скамье, поближе к середине церкви. Венчание было организовано так скоропалительно, что она не знала, кто был приглашен. Она кивнула в знак приветствия миссис Пенворти и нескольким из числа лэнд-герлз. Две медсестры вошли и сели на скамью со стороны Бэт, невесты, а еще другие две — со стороны Грэми, жениха, это он попросил Стеллу позвать их. Еще две сиделки присутствовать не могли — остались в госпитале присматривать за теми из пациентов, кто был слишком болен или кто не мог одолеть даже короткий путь до деревенской церкви, чтобы попасть на церемонию. Там же осталась в доме и миссис Джордж со всей своей свитой фавориток — Младших кухаркаих, но для Стеллы это было облегчением, поскольку она терпеть не могла покидать кухню, если эта женщина была где-нибудь поблизости, ибо чувствовала себя тогда беззащитной.

Взглянула украдкой на середину церкви — там, в своей парадной форме, стоял Грэми. Настоящего красавца отхватила ее подружка, признала про себя Стелла.

Она почувствовала, как ее легонько тянут за руку — Бобби подергал рукав ее бледно-желтого платья.

— Можно я сяду к Робину? — попросил маленький мальчик.

— Сегодня Робин сидит со своей мамой, — сказала она. В это самое время Робин, сидевший на первой скамье, словно услышав, что о нем говорят, обернулся и показал Бобби язык.

Бобби заливисто расхохотался, так что несколько человек повернули головы. К счастью, все они, насколько Стелла могла разглядеть, смотрели понимающе.

— Он хочет, чтобы я сел с ним, — Бобби заерзал на своем сидении, — Он хочет!

— После церемонии будет много времени, тогда и наиграетесь, — сказала она. Ей будет его не остановить, поскольку, не смотря на то, что она была одной из приглашенных гостей, но она же готовила, а затем должна была подавать свадебный завтрак — это был ее подарок молодоженам. Это будет самое лучшее застолье, настолько, насколько позволяет нынешнее нормирование продуктов, некоторые из которых пожертвовала миссис Джордж из припасов Хайбери Хаус, а некоторые выделил госпиталь. И все эти чудеса героизма, проявленного ради новобрачных, увенчает двухъярусный торт, настоящий торт, на настоящих яйцах и масле. И Стелла очень надеялась, что хотя б по одному малюсенькому кусочку каждому да достанется.

Бобби угомонился — сидел на своем месте, скрестив руки на груди, но, по крайней мере, больше с ней не боролся, вырываться не пытался. Понял, что, дуйся ни дуйся, тетку не проймешь этим, лишь, в лучшем случае, выведешь из себя, а то и вообще разгневаешь.

— Вы по невесте или по жениху?

Стелла повернулась к спросившей этой очень приметной женщине, с огненно-рыжими волосами и в отлично пошитом, подогнанном по фигуре платье

— По невесте, — ответила она.

— И я тоже, — женщина беспечно рассмеялась, — Откуда вы знаете Бэт?

— Мы познакомились, когда она начала доставлять провизию с фермы Хайбери в господский дом.

— Ох уж эти продуктовые поставки … — Ворчливо проговорила женщина и затем выразительно покачала головой.

— А еще Бэт приходит, чтоб порисовать в садах.

— И чтоб повидать своего капитана, я уверена. Кто б подумать мог, что она окажется так умна, что именно ей доверят развозить продукты. Эти слова прозвучали с легким оттенком горечи.

— А вы? — спросила Стелла, пытаясь перевести разговор на более безопасные рельсы.

— Я тоже служу в землеройках на ферме Темпл Флосс.

Так это была Рут. Сейчас, когда Стелла лицом к лицу столкнулась с героиней тех историй, что рассказывала Бэт, стало вполне понятно, отчего эта женщина все время притворялась, что все кругом вызывает у нее скуку.

— Приятно с вами познакомиться.

— Я до сих пор поверить не могу, что они сумели-таки это устроить, да еще так быстро, — сказала Рут.

— По моему разумению, об этом похлопотала миссис Саймондс, а викарий был счастлив помочь такой паре, где и жених, и невеста, оба исполняют свой долг перед Родиной, — сказала Стелла и в ее голосе невольно прозвучала нота порицания.

— Я тоже исполняю, что с того? — съязвила Рут, — А вы исполняете?

— Медкомиссия признала, что я не гожусь к строевой службе ни в ATS, ни в WRNS, ни в WAAFs. Женская земледельческая армия меня тоже не взяла бы, поэтому я не смогла заниматься тем, чем занимаетесь сейчас вы, — от волнения у нее вновь покраснела шея и начало жечь кожу от плеч к спине. Стелла продолжила говорить: — Я была добровольцем в местном отряде ПВО, но потом, несколько месяцев назад, стала опекуншей моего племянника.

Как раз в этот момент сиротинушка принялся жужжать так, что слышно стало нас другом конце зала. Тут-то Рут закрыла свой ротик.

Раздались звуки шагов — каблучки кожаных туфелек громко процокали по каменным плитам — и все гости встали. В дверном проеме, обрисованная словно нимбом солнечным светом, появилась Бэт в платье цвета невиблу. На ней была шляпка с белой вуалью — Маленькая дань тому, что это все же одеяние невесты, пошить же свадебное платье было невозможно, поскольку купонов на ткань не хватило. Стелла приложила руку к сердцу при виде ведшего Бэт за руку преисполненного гордости мистера Пенворти — коротенького, крючконосого, похожего на шута Панча[51], — и выглядевшего.

Стелла взглянула в сторону алтаря, перед которым стоял Грэми, сияющий от счастья. Когда Бэт, прошествовав по всему длинному проходу между рядами скамей, подошла уже к ступеням пред алтарем, то вдруг поглядела на свой букет и румянец залил ее щеки.

Отец Билзон поправил свои очки, улыбнулся и заговорил:

— «Благодать Господа нашего Иисуса Христа, любовь Божия и общение Святого Духа с вами».

— И духу твоему, — согласным хором откликнулись, как эхо, все присутствующие в церкви.

После проповеди и чтений, миссис Саймондс сделала несколько шагов вперед, чтобы взять букет Бэт, когда пришло время обмениваться кольцами. При виде этого Стелла нахмурилась, тем не менее испытывая восторг и трепет от того, как ее вежливая и скромная подружка сумела установить такое непринужденное общение с властной и могущественной миссис Саймондс.

Когда викарий объявил Бэт и Грэми мужем и женой, Стелла ощутила, как душе у нее словно бы что-то накренилось и сдвинулось с привычных мест. Это не была ни ревность, ни зависть. Это было осознание того, что сейчас она была свидетельницей чего-то такого, что ей самой, возможно, никогда будет не суждено испытать. Чего-то, что она может сама не захотеть испытать.

Все прихожане вновь встали, теперь в последний раз, чтобы приветствовать новобрачных, в то время пока те шествуют по длинному проходу между рядами скамей от алтаря к выходу из церкви. Когда Бэт проходила мимо, Стелла поймала ее улыбку — никогда раньше не видела она свою подругу столь счастливой.

Но тут ей в предплечье уперлась чья-то коленочка. Стелла осмотрелась и поняла, что это Бобби с ногами залез на сиденье скамьи.

— Бобби, слезь оттуда, — задохнувшись от возмущения, шикнула она на мальчика, — Мы в церкви.

— Мне не видно, — сказал он.

— Мы сейчас уже будем выходить отсюда, — сказала она.

— Я проголодался, — пожаловался он, пока она поправляла, одергивая, на нем курточку.

— Тебе придется подождать, покуда мы не вернемся в дом. Затем она сдаст его на руки горничной Дороти, а сама повяжет фартук и вернется к работе. Даже с помощью миссис Джордж, для свадебного завтрака нужно было сделать еще тыщу дел.

— Нет! — крикнул Бобби. В это время они продвигались к выходу и находились в самой середине длинного прохода между скамьями.

Несколько десятков голов повернулись к ним.

— Нет! — заорал Бобби снова.

— Бобби, прекрати! — прошипела она.

— Нет! — теперь он верещал с нажимом на звук «е» нараспев, так что это «е-е-е» эхом взметнулось вверх, отразилось от арочных сводов, поднялось выше труб органа. Затем он бросился на пол.

Стелла знала, что предполагалось, что она на это отреагирует, но все, что она могла делать, — стоять и смотреть. Она не знала, как заставить его прекратить этот истерический припадок. Все, что она знала, — это то, что она не хотела иметь дела больше ни с одной из его истерик.

Я не хочу это делать. Она словно скинула с плеч давившее ее чувство вины — и оно кануло, как тяжкий камень на дно морское. Она не просила этого ребенка, пусть даже он был ей родной по крови.

Бобби принялся корчиться на полу, а люди начали перешептываться, взгляды их метались с ребенка на нее и вновь обратно. Они как будто ждали, что она остановить эту демонстративную выходку.

— Бобби, встань, — сказала она, голос ее был слабым голосом побежденного.

Он продолжал извиваться, по лицу его катились жгучие слезы.

— Бобби….

— Бобби Рейнолдс, ты встанешь сейчас же!

Резкий голос миссис Саймондс остановил племянника Стеллы.

Он поглядел вверх, на владелицу Хайбери Хаус, широко раскрытыми глазами как если бы только что осознал, что то представление, которое он тут устроил, собрало публику. Вероятно, он никогда не слыхивал, чтоб миссис Саймондс говорила как-либо иначе, чем тихим голосом, как подобает леди, этим голосом она могла и словно бы погладить, и словно бы отшлепать.

Миссис Саймондс положила ладонь на плечо Бобби и начала полу-приседать, покуда практически не встала на колени: — Ты возьмешь себя в руки, поднимешься с полу и извинишься перед отцом Билзоном. За что извиняться, знаешь?

— Я вопил, — сказал он тихо.

— Ты вопил в церкви. Это неприемлемое поведение. Ты понимаешь?

Он кивнул, а Стелла смотрела, как он подымается с полу.

Его матроска была испачкана, вокруг его глаз были красные круги, но он стоял на ногах, и это было больше, чем то, чего Стелла была способна добиться.

— Мне жаль, отец Билзон, — сказал Бобби викарию, который стоял, скрестив руки на груди.

— Я принимаю твое извинение, молодой человек. У всех из нас бывают моменты, когда мы поддаемся слабости, но мы с этим должны бороться, — сказал отец Билзон.

— Теперь, скажешь ты мне, почему ты бился в истерике? — спросила миссис Саймондс.

— Он был…

— Робин, этот вопрос был не к тебе, — сказала миссис Саймондс, даже не взглянув на своего сына, хотя он подошел и встал перед с ней.

— Я голодный и куртка мне жмет и мне жарко и …

Миссис Саймондс подняла руку, жестом призвав к молчанию: — Думаю, я достаточно уяснила ситуацию. Боюсь, тебе придется мириться со всеми этими неудобствами до тех пор, покуда мы не окажемся дома. Ты сможешь быть храбрым мальчиком и сделать это?

Еще один кивок.

— Хорошо, затем иди со своей тетей и она присмотрит, чтобы это все было улажено, — сказала миссис Саймондс.

Когда ее нанимательница выпрямилась, Стелла стиснула зубы и пробормотала спасибо.

— Меня благодарить не за что, — сказала миссис Саймондс.

— Вы сделали так, что он перестал реветь, — сказала она.

Миссис Саймондс сдержанно улыбнулась ей: — Вопрос не в том, чтобы остановить детский плач. Зачастую это вопрос того, чтобы услышать, что же это такое, чего дети хотят. Если они голодны, скажите им, что они бдут накормлены. Если им жарко, дайте им знать, что скоро они будут там, где прохладно. Бобби мальчик умненький. Он понимает эти вещи, но ему всего 5 лет.

— Я буду следить за тем, чтобы он не мешался во время свадебного застолья, — сказала Стелла.

Миссис Саймондс махнула рукой: — Там он заскучает еще сильнее, чем здесь. Отошлите его играть с Робином. Они умеют друг друга развлечь.

Стелла помялась, но кивнула. Она обязана была закончить готовить свадебный завтрак — и в этот день, самый знаменательный изо всех дней, не годится ей отказываться принять то добро, которое для нее делают.

Диана

Когда Диана впервые встретилась с Синтией Саймондс, то была уверена, что ее будущая золовка — само совершенство. Не будучи писаной красавицей, миниатюрная, хрупкая сестра Мюррея была пепельной блондинкой, а ее персиково-сливочная кожа, казалось, никогда не знавала никаких несовершенств. Синтия свободно изъяснялась на четырех языках и могла с любым собеседником, будь то граф или дипломат, вести разговор красноречиво и выразительно. Она была необыкновенно начитанной. И даже когда во время охоты с гончими она скакала верхом, ее одежда сохраняла свой лоск, а лицо ее не утрачивало нарочито бесстрастного выражения. В церковь она ходила, но не слишком часто. Она флиртовала, но лишь самую малость. Она была в точности такой, какой следует быть леди.

Возможно, именно поэтому, Диане было столь отрадно наблюдать, как тот идеальный внешний образ, который выстроила для себя Синтия, — так сказать, ее фасад, — начал идти трещинами. Началось это, когда мать Синтии и Мюррея сбежала в Африку с мужчиной, своим нынешним мужем, даже толком не попрощавшись со своими детьми. Эти мать Мюррея лишилась своих прав на Хайбери Хаус. Диана была очевидцем того момента, когда Синтия узнала, что эта семейная собственность перейдет Мюррею, и Диана видела, какой завистью полыхнул тогда взгляд ее золовки.

Затем, однажды на какой-то вечеринке, Диана осознала, что Синтия выезжает вот уже несколько Сезонов кряду, однако все реже и реже обнаруживает, что ее ангажировали на танец. Та ее помолвка с сыном барона, в 1936-м, так и не была претворена в жизнь. Затем, весной 1939-го, вышел закон о всеобщей воинской повинности и все те молодые мужчины, что когда-то флиртовали с единственной дочерью Саймондса, отправились на призывные пункты, чтобы, пройдя комиссию, стать британскими офицерами.

После этого Синтия изменилась. Страна вступила в войну, война коснулась всей нации, и у Синтия, казалось, за одну ночь, полностью поменялась цель в жизни — отныне она уже не стремилась замуж, а готова была теперь все отдать для победы. В этой своей новой страсти она стала чуть-ли не диктатором, закоснев в своем твердом намерении выиграть эту войну из Хайбери Хаус. Это, а также упрямство самой Дианы, не намеренной ничего менять в своем доме, стало теми двумя искрами, которые подожгли бикфордов шнур раздора, что вспыхнул тогда меж ними.

Однако сейчас, сидя за праздничным столом, Диана внимательно наблюдала за золовкой, державшей в руке бокал купе, — на лице у нее была благостная улыбка, вызванная и выпитым шампанским, и самим свадебным завтраком, которым они только что в полной мере насладились.

— Знаешь, я и забыла совсем, каков вкус шампанского, — сказала Синтия, подымая свой бокал.

— Твоя правда.

— Это вкус счастья, — сказала Синтия.

К своему изумлению, Диана поняла, что невозможное, оказывается, вполне возможно, — не пробило еще четыре, а Синтия уже опьянела.

— Это Боллинджер, специально для тебя, — сегодня Диана вновь отперла винные подвалы и этот ее жест щедрости заставил прижимистую миссис Диббл выглядеть в точности так, словно ее тошнит. Но что это за свадьба, на которой нечем было бы поднимать тосты? мисс Аддертон сделала все, что было в ее силах, чтобы приготовить вкусные блюда из имевшихся продуктов, но было никуда не деться от того факта, что пищевое нормирование все еще в силе. Потому отворить ради праздника практически не початый винный погреб было хорошей идеей.

— Невеста выглядит мило, — сказала Синтия, искоса поглядев в сторону новоиспеченной миссис Гастингс.

— Невесты всегда миленькие в день своей свадьбы. Такое правило, — сказала Диана.

— Ты была очаровательна.

От этого комплимента Диана чуть было со стула не упала, спасло ее лишь самообладание, достигнуто долгими тренировками: — Спасибо.

— Помню, я все думала тогда, какая ж ты красавица и какой красавец мой брат. А еще про то, как это все же странно, что вы, такие оба, да и женитесь.

— Странно?

О, да, не так ли? Когда я впервые тебя встретила, то усомнилась, выйдешь ли ты замуж вообще, — сказала Синтия.

— Когда мы с тобой впервые повстречались, с Мюрреем. я уже была помолвлена.

Синтия только было изготовилась ответить, но тут к Диане подбежал, громко топая, Робин. Пронесся он через всю веранду.

— Мамочка! Мамочка! Смотри, как быстро я умею бегать! — закричал он. Он дышал взволнованно и прерывисто, делал глубокий вдох между каждой фразой. Его догонял племянник мисс Аддертон, почти наступал ему на пятки.

— Робин, сейчас для этого не время, — сказала она, краем глаза следя за своей золовкой.

— Но мамочка! Но Бобби и я столько практиковались, — захныкал он.

— Поди, поиграй в саду, — сказала она, в это время Синтия безуспешно пыталась отхлебнуть еще глоток из своего бокала, но тот был уже совсем пуст.

Дианин сынок подскочил к Бобби, шепнул что-то ему на ухо. Эта двоица захихикала, а затем они оба убежали.

— Да, я не видела, каким образом брак между тобой и Мюрреем вообще возможен, — продолжила Синтия, будто ее никто и не перебивал.

— Почему? — Диана изо всех сил сдерживала свой голос, вот-вот готовый зазвенеть гневом. Ей не следовало задавать этот вопрос — ничего хорошего не выйдет из того, что они сейчас разворошат старое — но она ничего с собой не могла поделать.

Синтия засмеялась: — Разве ж это не очевидно?

— Я из хорошей семьи, ничем не худшей, чем ваша.

Синтия неопределенно хмыкнула:

— Лучше б мать свою спросила.

Диана поникла головой — отрицать снобизм ее матери было невозможно. По правде говоря, семейство Эддинг разбогатело еще во времена Наполеоновских войн, а семейство Саймондс свое благосостояние приобрело лишь тогда, когда мать Мюррея и Синтии вошла в эту семью, принеся мыловарам Мелькортам удачу и Хайбери Хаус в качестве приданого.

— Так что это все-таки было? — спросила она.

Синтия смерила ее взглядом:

— Я думала, мой брат тебя живьем проглотит. Ты была такая серьезная, такая тихоня, а братец мой был тот еще хулиган.

— Мюррей не был хулиганом, — сказала она машинально.

— Ох, Диана, да был хулиганом он, был. Даже ты должна это понимать. Жестоким он не был, но он всегда все желал делать лишь по-своему, а чтобы добиться этого, становился добреньким, когда надо, — сказала Синтия.

— Я ухожу, не стану выслушивать все это, — сказала Диана, вскочив со своего стула, — Поверить не могу, что ты можешь о своем покойном брате такое говорить.

— А я поверить не могу, что ты сама не способна увидеть, что он проделывал это и с тобой.

Ошеломленная Диана откинулась на спинку своего стула обратно, а Синтия придвинулась к ней ближе:

— Когда ты в последний раз была на каком-нибудь концерте?

Диана сглотнула, попытавшись избавиться от ощущения комка в горле, возникшего под действием обуревавшего ее сейчас сильных эмоций:

— Мы переехали в Хайбери. Это не Лондон.

— Ты бы могла тогда найти какие-нибудь подобные мероприятия в Лемингтон-спа или в Бирмингеме. Или могла бы сесть на поезд и поехать на юг — В столицу, с Мюрреем вместе. Он-то в Лондоне все время бывал Без тебя.

— Уж не имеешь ли ты в виду, что…

— Нет, ничего из того, о чем ты сейчас подумала. Несмотря на все свои ошибки, у Мэттю был моральный компас. Но это не означает, что он поступил хорошо, постоянно оставляя тебя одну тут. А ты, безвылазно сидя в поместье, пустила корни и принялась копаться в саду.

— Я стала матерью. Я была вынуждена оставить музыку, — сказала она.

Синтия хмыкнула:

— Нет, тебя к этому не вынуждали, а для пригляда за ребенком имелась няня.

— Было столько дел…

— Более того, ты прекратила заниматься тем, что любишь, задолго до того, как стала матерью, не та ли? — спросила Синтия.

— Концерты могут быть так утомительно-скучны… — она резко умолкла.

— Мой брат ненавидел все моероприятия, где ему приходилось сидеть тихо и позволять кому-то другому еще быть в центре внимания. Концерты, опера, театр — это все было не для него, оттого он убедил тебя, что ты туда тоже ходить не хочешь.

— Я готова 50 гиней поставить на спор, что он и только он был тем человеком, кто настоял на том, чтоб я уехала с ним в Хайбери — туда, где у меня не было ни единой родной и знакомой души, — чтобы он мог строить из себя сельского джентльмена. Уверена, он и тебе говорил, что вы оба будете счастливее, не отвлекаясь на вечеринки и друзей.

— Я не так уж и любила вечерники, — прошипела она.

На самом деле тогда она вечеринки очень любила, но очень старалась разлюбить, потому что это был ее первый брак, и для Мюррея было важным, что у него и его жены вкусы и предпочтения одинаковы. Ей тогда хотелось популярности. Она начала собирать возле себя небольшой женский кружок. И начала уделять ему время, не обращая внимания, был ли Мюррей с ней рядом или же не был. Она только начала жить светской жизнью, как вдруг Мюррей унаследовал Хайбери и вся жизнь их изменилась коренным образом. Само собой, никакому обсуждению это его решение не подлежало. Лондон — неподходящее место для того, чтобы растить детей, доказывал он. Их дом — В Хайбери. Она позволила ему себя убедить. Тогда для нее казалось таким очевидным, что именно это было тем, чего ей следует желать. Но обязана ли она была желать именно этого?

Она словно бы смотрела на прожитые годы из-за стекла, а Синтия только что замахнулась молотком.

— Справедливости ради, скажу, что Мюррей, скорее всего, думал, что то, чего хочешь ты, и то, чего хочет он — одно и то же, очень удобно — ты всегда следовала за ним, в одном шаге от него. У него был Хайбери и важная врачебная практика в Лондоне, большой дом и жена, чтобы сделать его красивым. По его точным спецификациям ты выстроила жизнь, — сказала Синтия.

Но это было не правдой. Хайбери Хаус был ее детищем, поскольку Мюррею он прискучил. Это она ела все дела со строителями, отделочниками, садовниками, отвечая на их вопросы, какие именно латунные ручки покупать и на какой высоте развешивать картины. Это она спорила с тем торговцем, который привез не ту ванну для ванной комнаты хозяина особняка. Дважды. Это она, уставшая и обессиленная, была вся в строительной пыли к концу вечера, каждый вечер задерживаясь на стройке допоздна.

— А что произошло с твоей арфой? — спросила Синтия.

У Дианы скрутило живот. В глубине души она осознавала, что бросила играть на арфе ради Мюррея. И винила в этом его. Иначе почему тот единственный час в день, который она проводила в комнате для занятий музыкой, приносил ей столько радости и рождал в нее такое чувство вины одновременно? Иначе почему она чувствовала себя такой взбешенной, когда вспоминала тот случай, когда он приехал домой из Лондона и обнаружил, что она плачет, поскольку Нэнни в тот день была на отгуле, а у Робина был круп, и у нее за весь не было времени даже принять душ, не говоря уже о том, чтобы позаниматься музыкой в уединении. Тогда он предложил убрать подальше ее арфу, поэтому она зачехлила инструмент, свою единственную отраду, ведь именно так поступает жена, когда ее муж заботится о ее же благе. Она любила своего мужа, но когда думала о том дне, она его одновременно и ненавидела.

— Почему ты тогда ничего не сказала? — спросила Диана.

— Ты бы разве послушала? — пожала плечами Синтия.

— Возможно, послушала бы.

В ответ на это Синтия усмехнулась не весело: — Ты? Та перепуганная молоденькая девушка, которую мой брат, приведя знакомиться, провел перед всеми нами как на параде, но не для того, чтоб получить согласие жениться на тебе, а для того, чтоб продемонстрировать, что он заполучил девушку из семейства Эддинг? Думаю, не послушала бы ты меня. Ты верила каждому его слову и слушалась его во всем.

— Я любила его, — сказала она.

Синтия отрезвила ее: — Я этому рада. Не смотря на все ошибки моего брата, я рада, что он был любим.

Диана смотрела вниз, на свои руки, которые сцепила до боли на коленях. Она не знала, говорит ли сейчас Синтия доверительно или же ведет какую-то игру, но с уверенностью она знала одно — и это знание болью пронзало ее до самых костей.

Медленно она расцепила пальцы и положила руки, повернув ладонями вниз, ровно на коленях: — Я больше не та испуганная маленькая девочка. Не имеет значения, что ты обо мне думаешь, мне никто не будет указывать, как мне вести мое хозяйство или как воспитывать моего сына.

— Знаю.

Диана вскинула подбородок: — Знаешь? Ты проникла в мой дом и принялась руководить там.

— Я сделала это потому, что от тебя толку не было. В тот день, когда пришел приказ о реквизировании дома, миссис Диббл позвонила по телефону именно мне, поскольку ты лишь кинула взгляд на это предписание, но ничего не предприняла, так она сказала.

— Я горевала.

— Я приехала сюда, потому что если б я не вмешалась, то, кто знает, что тогда сталось бы с домом. Посмотри на дом Сэра Паркера в Саффолке — спалили чуть не до тла: воинские части использовали его как полигон, — сказала Синтия.

— Но то, как ты говоришь о доме,…

— А как я о нем говорю? — спросила Синтия.

— Так, словно считаешь, что ему следует быть твоим, — Воскликнула Диана.

Синтия помрачнела: — Я урожденная Саймондс и Хайбери был моим домом задолго до того, как стал твоим. Мне невыносимо понимать, что когда эта война закончится, то госпиталь отсюда съедет и я уеду, а Хайбери Хаус останется тебе.

Диана открыла, было, рот, сказать….но что могла она сказать? Что Синтия сможет приезжать сюда, когда захочет? Подобное соглашение не доставит удовольствия ни одной из них.

— Спасибо тебе, что взяла на себя управление Хайбери в то время, когда я это делать была не способна, — сказала Диана, стараясь контролировать свой голос, осторожно она подняла свой бокал и держала его перед собой словно щит.

— Кто еще тогда мог бы стать комендантом? Ты? — Синтия горько усмехнулась.

— Миссис Саймондс! — раздался чей-то крик. Она вскинула голову и увидала какого-то молодого солдата, торопливо ковылявшего на костылях через лужайку, — Миссис Саймондс!

— В чем дело? — спросила она, а позади нее начал нарастать людской гомон.

— Идите быстрее! Ваш сын.

Бокал выпал из ее руки. Он разлетелся вдребезги, ударившись об пол, в этот момент она уже бежала, расталкивая толпу

— Что с ним? — спросила она, подбегая к солдату, — Где он?

— В том саду, который посредине. Который с воротами, — сказал он, вздрогнув.

Зимний саду. Волна ужаса пронизала ее с головы до ног. Что-то случилось с Робином. Ей надо к нему.

— Диана! — крикнула Синтия ей вслед, но Диана уже неслась вниз по ступеням и наискось через луговину, прямо по траве.

С ним все будет в порядке. С ним все будет хорошо. С ним все должно быть хорошо.

Она обогнала солдата, по липовой аллее добежала до дорожки, ведшей к Зимнему саду. Сквозь плотный шум в ушах — от напряжения кровь прилила к голове у нее — пробился звук детских рыданий.

Он в порядке. Если он плачет, он в порядке.

Когда она увидала, что ворота отворены, она резко остановилась запнувшись о выщербину в одной из известковых плит, которым была выложена эта дорожка. Какая-то медсестра стояла на коленях на земле возле какой-то лежавшей фигуры — Возле Робина.

— Нет! — закричала она, бросилась вперед, упала на колени рядом со своим сыном. Глаза его были закрыты, в углах рта — рвотная пена. Она схватила его за плечики, такие хрупкие, принялась трясти: — Робин!

Словно сквозь пелену тумана она слышала, что Бобби, икая и всхлипывая, пытается ее что-то сказать: — Мы играли и … и он сказал, что эти растения волшебные.

— Простите, миссис Саймондс, — голос медсестры дрогнул, — Я не могу его растормошить. Думаю, он съел это.

Сиделка указала на несколько стебельков красивых пурпурных цветов. Аконит. Такой прекрасный и такой смертоносный.

— Разыщите доктора! — крикнула она сиделке, — Немедленно!

Женщина вмиг вскочила и стремглав понеслась прочь из Зимнего сада. Диана взяла сына на руки и принялась укачивать, как укачивала его тогда, когда он был младенцем.

Что-то коснулось ее предплечья. Это к ней подошел Бобби, медленно, едва переставляя ножки.

— Все будет хорошо, Бобби. С Робином все будет хорошо, — сказала она.

— Он сказал, они волшебные, — запричитал Бобби, обхватив ее ручонками.

— Все будет хорошо, — сказала она, — Все будет хорошо.

Так они и сидели — Диана, укачивавшая своего сыночка, и мальчик, ухватившийся за нее, — В то время как рушилось то, что оставалось от ее мира.

Винсента

Вторник, 12 сентября, 1907 год

Хайбери Хаус

Сплошная облачность, в воздухе пахнет дождем.

Приближается осень.

Этим утром я лежала в кровати, в объятиях Мэттью, его руки покоились на моем, уже начавшем становиться слегка выпуклым, животе. Мне везло: уже пятый месяц, а моя беременность едва заметна.

— Мы можем обвенчаться в деревенской церкви в Уильмкоте, — сказал Мэттью, его пальцы неспешно выводили круги на моем боку, — священник тамошней церкви Святого Андрея человек понимающий и вряд ли станет задумываться, отчего церемония будет так скромна, а свидетелей всего двое.

— Эта церковь обрушится на мою голову, принимая во внимание мое нынешнее положение, — сказала я.

Он поцеловал боковую сторону моей шеи: — Тогда поедем в Лондон или куда еще, где нас никто не знает.

Я повернулась так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу: — Ты уверен, что полностью смирился с тем фактом, что за это Мелькорты нам обоим могут шеи свернуть?

— Хелен уже не один год пытается меня оженить, помнишь? — спросил он с улыбкой.

— Не на мне. миссис Мелькорт для своего брата в невесты желала бы девственницу с деньгами и положением в обществе.

Для женщин, подобных миссис Мелькорт, брак — это некая стратегическая игра, а я близко не подхожу к тому, чтоб иметь шансы на участие в этой борьбе.

— Чем скорее мы поженимся, тем скорее Хелен и Артур придут к тому, чтобы полюбить тебя, — сказал Мэттью, — Тебе не следует волноваться.

— Нам обоим следует волноваться.

Он легонько толкнул меня локтем: — Нас не застукают.

— Это не единственное, чего надо бояться, Мэттью.

Он отодвинулся назад, на свой край кровати: — Чего же тогда бояться надо?

— Наша жизнь изменится — и твоя жизнь, и моя.

— Изменится к лучшему, — сказал он.

— Что будет, если я не смогу больше работать? — спросила я.

Он повернулся на своей подушке так, чтобы смотреть прямо на меня: — Этого не произойдет. Я этого не допущу.

— У тебя может не остаться выбора. выбора может не остаться у меня.

На это он ничего не ответил.

Теперь, когда мы вместе на этом ненадежном спасательном плотике, я не могу понять, как я вообще додумалась до того моего первоначального плана… Но и нынешний наш план, однако, не лучше — Венчаться под вуалью лжи и обмана…Долгое время я вообще не задумывалась о возможности выйти замуж, но вот это вот все — совсем не то, как я хотела бы начать совместное плаванье.

Кроме того, был еще один вопрос. Я смущаюсь об таком даже в дневник записывать, но на самом деле я не знаю, какие чувства Мэттью ко мне испытывает. Я знаю, что он страстный. Я знаю, что он добрый. Я знаю, что он не унывает и верит в то, что мы сумеем построить совместную жизнь, но прийти к этому соглашению нас вынудил наш будущий ребенок. Я не могу не задаться вопросом: а не чувствует ли он, что пойман в ловушку? Я это чувствовала в глубине души.

Я не знаю, любит ли он меня, и я не могу себя заставить спросить его об этом, потому что не хочу знать ответ.

Диана

Сентябрь 1944

Люди. Теперь она никогда не оставалась одна, все время около нее были люди. Глядели на нее или, что было еще хуже, сидели с ней рядом. Все они хотели держать ее за руку, а она этого не хотела, но у нее не было сил оттолкнуть их прочь. Вместо этого она просто сидела, расстелив на коленях один из джемперков Робина, и не отрываясь смотрела в стену, в одну и ту же точку.

Это было чернильное пятно, она была практически уверена. За прошедшие три недели форма этого пятна стала настолько знакома, словно она с ним сроднилась. В другое время и в другом месте она бы, возможно, попросила мистера Гиллигана отскребсти эту полосу обоев и переклеить другие, но теперь она выяснила, что это пятно многое упрощает. Когда она сосредотачивает на нем взгляд, ей не приходится думать.

Ей нужно было отдалиться от всего этого — но тяжкий туман висел вокруг нее, порой сгущаясь вокруг нее так плотно, что она с трудом могла дышать. Из-за этого мир вокруг стал настолько замедленным.

Откуда-то из глубин этого тумана сознание Дианы запечатлевало то, как открывалась, то закрывалась дверь в детскую комнату. На чайном подносе звенел фарфор. До нее доносился запах тоста и яичницы. Две женщины перешептывались.

— Диана, здесь мисс Аддертон, она принесла тебе завтрак на подносе.

Диана оторвала взгляд от своего пятна, подняла глаза вверх и обнаружила, что над ней стоит ее золовка — руки стиснуты, лицо измученное.

— Я принесла для вас несколько яиц, мисс Саймондс, — скзала мисс Аддертон с деланной жизнерадостностью, — Настоящих яиц.

— Вкуснятина, да? — спросила Синтия.

Диана позволила своему взгляду снова зафиксироваться на пятне, пальцы ее вновь принялись ощупывать вывязанные узоры джемперка, — Я не ребенок.

Ее золовка от удивления выпрямилась: — Нет, ты не ребенок.

Когда Диана не ответила, Синтия продолжила: — Однако ведешь ты себя как ребенок.

Кулаки Дианы сжались крепче.

— Тебя постигла огромная утрата. И все это понимают. Однако сейчас много людей страдают не меньше. Некоторые из них — В этом самом госпитале. Твой долг…

— Мой долг был перед моим сыном. Предполагалось, что я сберегу его, — сказала она.

— То, что произошло с Робином, — большая трагедия, — Синтия попыталась вновь.

— Он умер из-за моего сада. Из-за того, что я поленилась спрятать ключи. Он умер потому, что я не выполола аконит, хотя прекрасно знала, насколько смертельным это растение может быть. Он умер из-за меня.

Комната погрузилась в гробовое молчание.

— Ты не в себе, Диана, — сказала Синтия.

Да, и она, вероятно, не придет в себя никогда. Робин — он был тем, что было хорошего в ее жизни, — напоминанием о довоенном прошлом, а также предвестником будущего. Она изливала на него всю свою любовь. Она говорила себе, что держит его возле себя потому, что Мюррей ненавидел свои школьные годы, но истинные причины лежали куда глубже. Она верила, что если она будет рядом, то сын будет цел.

В конце концов, тогда сделать ничего она так и не смогла.

Робин в сознание так и не пришел. Доктора не смогли ничего сделать, чтоб его спасти. Не помогло и то, что весь особняк был полон медицинского персонала. Ее прекрасный мальчик умер ночью, когда она сидела, молча склонившись над ним.

— Я бы хотела, чтобы меня оставили одну, пожалуйста, — прошептала она стене детской комнаты.

Она услышала, как мисс Аддертон ставит посуду с нетронутой едой обратно на поднос. Но, судя по звуку шагов, из комнаты вышел лишь один человек.

— Ведь не повторится снова то же самое, что и с Мюрреем? — спросила Синтия.

Диана медленно повернула голову: — Что?

Ее золовка выдохнула: — То, как ты горюешь, Диана, это чересчур. Все это безвылазное обитание в детской комнате, словно мисс Хэвишем. мисс Аддертон говорит, ты несколько недель ничего толком не ела. А судя по тому, в каком состоянии твои волосы, до внешнего вида тебе больше дела нет.

— Не ты ли старалась заставить нас всех отдать все для фронта, все для победы?

— Ты ведешь себя непристойно, — сказала Синтия.

— Я горюю по моему сыну, — сказала Диана.

Синтия воздела руки: — Горюешь точно так же эгоистично, как всегда!

Диана вскочила на ноги, джемперок Робина чуть было не соскользнул на пол, но она подхватила его и потрясла им перед собой: — Его больше нет!

— И моего брата тоже больше нет, и сестры рядового Уилторпа, и сына миссис Джордж, у огромного множества людей тоже нету больше тех, кого они любили, — доказывала Синтия, — Не нормально то, как ты запираешься на долгие недели, когда происходит что-нибудь плохое.

— Не тебе указывать мне, как горевать мне по моему сыну, — огрызнулась Диана.

— Я не….

— Мюррей должен быть здесь, — голос Дианы сломался, — У него не было права уходить добровольцем, не обсудивши это сначала со мной. Он не оставил ни Робину, ни мне ни минуты на то, чтобы обсудить это его решение, а когда сообщил мне о том, что натворил, уже ничего было не изменить. Мой муж настолько не уважал мое мнение, что ушел на войну и там дал себя убить. А теперь мой сын мертв. И ты думаешь, я веду себя эгоистично потому, что провожу время, оплакивая его? Как ты смеешь.

— Я даже не подозревала, что Мюррей не поговорил с тобой, прежде чем пошел добровольцем, — сказала Синтия очень тихо.

Диана вскинула подбородок: — Если б ты хоть раз когда-нибудь обеспокоилась тем, чтоб спросить про это, я бы тебе давно рассказала.

— Мне жаль Мюррея и мне жаль Робина, — Диане показалось, что эти слова прозвучали так, как если бы их клещами вытаскивали у ее золовки, словно ее губам было больно их произносить, но, тем не менее, они были сказаны, — Я оставлю тебя.

Диана отвернулась к окну.

Горе, как очень плотный туман, снова объяло ее, стиснуло сильно. В следующее мгновение она услышала, как снова открылась и закрылась дверь.

— Вечер добрый, миссис Саймондс, — сказала мисс Аддертон, когда часы в коридоре пробили пол-восьмого. Кухаркаиха всегда приносила поднос с едой столь регулярно, и для Дианы это стало столь привычным, что раньше она едва бы заметила ее приход, но в этот раз она не никак могла выбросить из памяти те слова Синтии, они неумолчным эхом звучали в ее голове.

Эгоистка.

— Благодарю.

Она обернулась как раз вовремя, чтобы заметить, как напряглись плечи у мисс Аддертон под ее синим платьем. Диана сообразила, что, вероятно, впервые за много недель заговорила с кухаркаихой.

мисс Аддертон сложила руки за спиной и затем повернулась к хозяйке, на лице она сумела изобразить улыбку, довольно милую, но в уголках губ пряталась боль.

— На ужин медальон из свинины со свеклой и картофелем, — сказала мисс Аддертон.

Диане дела не было до ужина. Она кашлянула, прочищая пересохшее горло: — Как Ваш племянник?

Кухаркаиха немедленно уставилась в пол: — Бобби чувствует себя хорошо, настолько, насколько этого можно ожидать.

— Принимая во внимание все то, что ему пришлось пережить, я бы предположила, что это означает, что ему вовсе не хорошо, — сказала она.

— Он плохо спит. Его часто мучают кошмары, — призналась мисс Аддертон.

— Понимаю.

Кухаркаиха помялась, но затем сказала: — Он теперь снова стал очень тихий. Таким же, как тогда, когда только приехал, до того, как начал играть с….

Сердце Дианы сжалось, когда мисс Аддертон резко умолкла. До того, как он начал играть с Робином.

Эта женщина смотрела на нее, ожидая, что она что-нибудь скажет в ответ. Она знала, что ей следует что-то ответить. Это был тот случай, когда предполагалось, что настоящая леди произнесет какую-нибудь банальность. Но Диана не смогла придумать ни одной банальности — она больше не в силах была сохранять приличествовавшее леди достоинство. Вместо этого она проговорила: — Благодарю вас, мисс Аддертон. Можете идти.

Кухаркаиха кивнула, а когда дверь за ней тихо закрылась, Диана заплакала.

Винсента

Вероятно, октябрь

Хайбери Хаус

Я не знаю, какой сегодня день недели, не знаю и какое сегодня число — Мне это больше не важно. Я не делала записей в дневнике много дней — да и как можно записать самый худший день в жизни?

Я знала, что мое время в Хайбери Хаус подходит к концу. Особенно остро я это почувствовала, когда стояла на земле, влажной от росы, и беседовала с мистером Хиллоком, планируя, какие растения высадить сейчас, чтобы они взошли следующей весной, — дни стали короче.

— Нарциссы будут подготовлены к посадке на следующей неделе, если мы получим эту партию вовремя, — сказал он.

— Я выслала письмо брату четыре недели назад, спросила его про луковицы нарциссов. Сегодня я снова напишу ему и узнаю, почему возникла эта задержка с их отправкой, — пообещала я.

— Этим утром О’Мэлли доложил мне, что для Зимнего сада земля подготовлена, — сказал он.

Я помню, что затем я вздохнула: — Я подготовлю наброски этого сада для вас вскоре.

Мистер Хиллок поглядел не меня, прищурившись: — Вы уж не серчайте на меня, мисс Смит, за то, что я сейчас скажу — но, сдается мне, над этим садом работать вы не хотите.

— Вздор, — сказала я, хотя прекрасно знала, что он прав. Это был последний изо всех садов, который я должна была посадить, а я прямо-таки пристрастилась чуть ли не каждый день его то подправлять, то вовсе переделывать. Он должен был стать моим последним «прощай», но прощаться с Хайбери Хаус я была еще не готова.

Мы разошлись и я отправилась в Садик для детей — уже давно я стала проводить в нем большую часть своего времени. Я полола и прибиралась там, как могла, зачастую стоя на карачках. Становилось все труднее и труднее находить в себе силы, чтобы справляться с таким садом, как этот. Вот и в этот раз, когда я встала на карачки, опустившись для этого на колени, а затем опершись на руки, моя поясница заныла, словно протестуя. Однако, некоторое время спустя, я все же вынула секатор и принялась обрезать стебли буддлеи.

Я ухватила тоненькую веточку этого серебристо-зеленого растения, намереваясь срезать ее около самого основания, но успела сделать лишь один надрез. Боль пронзила мою спину — я сделала судорожный вдох, зашипев от боли. Но работать я не прекратила. Вместо того, чтобы остановиться, я порубала эту ветку буддлеи на три части, которые аккуратно сложила в большой парусиновый мешок, который позже один из садовников вынесет на торфо-компостную кучу.

Несколько минут я упорно работала, обрезая у этого куста все нижние веточки, одну за одной, начиная от самой земли и примерно до половины высоты растения. Когда я потянулась за какой-то более толстой веткой, мою спину вновь свело судорогой, в этот раз еще сильнее. Я уронила секатор и схватилась за спину, впившись пальцами в жесткую ткань моего корсета. Еще один приступ боли охватил меня, но теперь боль шла откуда-то глубоко изнутри.

Я поняла, что-то пошло не так. Мне надо было сесть. Отдышаться. Подумать. Я приподняла свои юбки, чтобы осторожно переступить через гауру и астры, и тогда увидела это — из моей туфли на землю, словно змейка, стекала струйка свежей крови.

Ребенка своего я потеряла — дочь, проинформировал меня доктор Ирвинг, хотя я его об этом не спрашивала, и знать пол ребенка не хотела.

Прошло уже несколько часов с начала тех первых болей, когда меня нашел зашедший в Садик для детей сын старшего садовника Молодой Джон — я лежала на земле, скорчившись, руками обхватив живот, а моя юбка промокла от крови. Я попыталась, было, остановить его, но он помчался прямиком к миссис Крисли. Она и мистер Хиллок, поддерживая меня с двух сторон, помогли мне добраться до коттеджа. Затем она послала за доктором Ирвингом.

А затем она отправилась к Мелькортам и рассказала им все.

С того момента, как меня уложили на кровать, я не видела никого, кроме доктора, и это было проявлением милосердия. К полуночи все было кончено.

Доктор Ирвинг, казалось, целую вечность, вытирая свои инструменты и моя свои руки. Когда, в конце концов, он все это доделал, то откашлялся, прочищая горло: — Мисс Смит, мне очень жаль…

Я не ответила. Мне не нужна была ни его симпатия, ни его жалость.

— Вы сможете иметь других детей, родить вы сможете, если захотите, в будущем.

Я крепко зажмурилась. Я потеряла мою дочь и меня потрясло то горе, которое я сейчас испытывала. Вплоть до самого этого момента, я полагала, что сумею оставаться бесстрастной. Но теперь я ясно видела, что все те бессчетные часы, которые я проводила, строя планы на будущее, я переживала не только за себя, но и за нее. Я хотела дать ей жизнь и устроить ее жизнь самым лучшим образом — настолько, насколько могла.

Но она была не только моей дочерью, но также и дочерью Мэттью, и это будет только вопросом времени, прежде чем об этом узнают все остальные. Так что оплакивала я не только лишь ее, но и мою жизнь, такую, какой она была раньше, до произошедшего. Оплакивала мою разрушенную профессиональную репутацию и тот позор, которым отныне меня заклеймит общество. Оплакивала потерю моего заработка и моей независимости. Оплакивала и то, что Мэттью теперь я тоже потеряла. Теперь не осталось никакой причины нам жениться. Меня принудят покинуть Хайбери, а жизнь Мэттью станет такой же, как раньше.

— Благодарю вас за вашу помощь, Доктор, — сказала я, изо всех сил стараясь унять дрожь в голосе.

Доктор Ирвинг замялся, но затем кивнул. Прежде чем открыть дверь и уйти, он отвесил мне короткий поклон: — Попытайтесь отдохнуть. Это лучшее из возможного.

Оставшись в одиночестве, я отвернулась от двери. Я знала, что сегодня мне не уснуть. Вместо этого, я стала думать: об Адаме и о том маленьком домике, которым я владела и который любила. Думать о моем собственном прекрасном садике, на который изливала я всю мою любовь в те дни, когда жила дома, а не в чужих людях. Думала про то, каким простым казалось все тогда, когда мне не о чем было переживать, кроме как о каком-нибудь предстоящем проекте да о том, можно ли рассчитывать на то, что взойдут семена, заказанные по тому или по иному каталогу. Так многое изменилось с той поры, как я приехала в Хайбери Хаус. Так многое изменила я сама. Так сильно изменилась я сама.

Я услыхала чьи-то далекие крики, доносившиеся откуда-то снаружи коттеджа. Я приподнялась на локтях, вздрогнув от той боли, что гнездилась в глубине моего тела.

— Будь благоразумен! — это вскричал мистер Мелькорт, я узнала его по голосу.

Кто-то очень сильно ударил во входную дверь и она распахнулась: — Винсента! Винсента!

— Мэттью, — прошептала я, упав обратно на подушки, вся сжимаясь и подтягивая покрывало к груди.

Секунду спустя, в двери моей спальни ворвался Мэттью и рухнул на колени возле моей кровати: — Моя дорогая, что случилось? В чем дело? — спрашивал он, сжимая мои руки.

Следом за ним в комнату ворвались его сестра и ее муж, оба задыхались от быстрого бега. Они преследовали его всю дорогу, от самого особняка до коттеджа, отчаянно пытаясь удержать его, не дать ему увидеться мной.

— Мэттью Годдард, о чем ты думаешь, врываясь в коттедж мисс Смит подобным образом? Это крайне неприлично.

— Винсента, что с тобой? — спросил он, не обращая ни малейшего внимания на свою сестру.

Я кинула свирепый взгляд на нее и ее мужа: — Разве вы ему не сказали?

— Не сказали мне что? — спросил Мэттью.

— Это не твоя забота, Мэттью, — чопорно произнесла миссис Мелькорт.

— Винсента, в чем дело? Мне передали весточку от миссис Крисли, мол, тебе стал плохо и послали за доктором, — сказал он.

У меня ком к горлу подкатил, в тот момент я испытывала странное чувство — смесь ненависти и благодарности — по отношению к экономке за то, что она вмешалась. Он имел право знать. Он был отцом.

Он крепче стиснул мои руки: — С младенцем все хорошо?

Я расслышала, как его сестра сделала судорожный вдох и как мистер Мелькорт промолвил: — А я говорил. Но мне не было до них дела.

— Нет.

Его пальцы разжались, безвольно соскользнули, он выпустил мои руки из своих рук. Я его потеряла.

— Мэттью, это высшей степени неприлично. Я должна настаивать на том, чтобы ты немедленно покинул этот дом, — сказала миссис Мелькорт тонким от волнения голосом. Она знала, я могла поклясться, что она знала, это было ясно по тому, как она глядела на меня, но она доблестно старалась делать вид, что не знает.

— Это отнюдь не твое дело, Хелен, — сказал он.

— Сию же минуту, Мэттью, ….

— Тебя это тоже никоим образом не касается, Артур, — огрызнулся он на мистера Мелькорта.

— Если мисс Смит вступила в опрометчивые отношения, проживая под этим кровом, который мы предоставили ей, то тогда я не вижу, каким образом ее работу по найму будет возможно продолжить. Мне придется просить вас покинуть наше поместье немедленно, мисс Смит.

Мэттью рывком вскочил на ноги: — Она только что потеряла ребенка. Артур. У тебя что, нет ни капли жалости?

— Мэттью, прошу тебя,… — начала, было, его сестра.

— Сейчас середина ночи, — продолжил спорить Мэттью.

— Тогда по утру, — сказал мистер Мелькорт так, словно делал огромное одолжение.

миссис Мелькорт положила свою руку на его предплечье: — Артур, думаю, мы можем оказать мисс Смит даже еще несколько большую любезность, несли только лишь это. мисс Смит, вам разрешается остаться тут на время вашего выздоровления. вы ни с кем не будете видеться. вы не будете покидать этот коттедж, хотя я сомневаюсь, что это будет возможно, принимая во внимание ваше состояние. вы понимаете?

Я устало кивнула, соглашаясь, поскольку что еще я могла сделать?

— Теперь нам следует оставить мисс Смит отдыхать. Мэттью, ты тоже, — сказала миссис Мелькорт.

Мэттью бросил на меня взгляд, полный боли: — Винсента, хочешь, я останусь…?

Я отпрянула назад, еще сильнее съежившись:

— Я хочу остаться одна.

Я не могла опереться на этого мужчину в поисках утешения, зная, что он исчезнет из моей жизни очень скоро, так скоро. Вновь я окажусь одна-одинешенька в этом мире, и я совершенно не уверена в том, захочет ли даже мой родной брат иметь дело со мною, когда узнает, по какой именно причине была я уволена из Хайбери Хаус.

— Я вернусь завтра, — пообещал Мэттью.

— Нет, прошу, не надо.

— Мэттью, — резко сказала его сестра, которая все это время стояла в притворе двери, держа дверь широко открытой и ожидая, когда же оба мужчины выйдут из спальни.

Мой любовник обернулся через плечо, последний раз взглянул на меня, затем ушел.

Я ждала, что миссис Мелькорт последует за ними, но вместо этого она тихо затворила за ними дверь. Она немного пододвинула стульчик с вышитым сиденьем, села на самый его край:

— Я поняла, что нахожусь в исключительно затруднительном положении, мисс Смит, — сказала она тоном, в котором не осталось ничего от той соблазнительной сладости, которую она придавала своему голосу в присутствии своего мужа, — Хоть Господь и благословил нас тремя здоровыми детьми, у нас должны были быть еще дети. Артур может на этом не зацикливаться, но я никогда не забуду всех тех детей, которых мы потеряли.

— Мне жаль, — пробормотала я.

— Я не пытаюсь вызвать в вас симпатию к себе, я в ней не нуждаюсь, — щелкнула зубами миссис Мелькорт, — Я просто хочу, чтоб вы понимали, почему я остановила моего мужа, когда он намеревался вышвырнуть вас из этого коттеджа, как только рассветет. вы потеряли ребенка. А также вы предали мое доверие, когда совратили моего брата.

— Я не совращала вашего брата.

Она продолжала, словно меня не услышала: — Мэттью — Мужчина хороший, но иногда бывает наивен. Он избегает некоторых из более ощутимых трудностей реальной жизни потому, что не желает с ними связываться, не хочет с ними бороться.

— Для чего вы мне все это рассказываете? — спросила я.

— Он на вас не женится.

Я нервно сглотнула: — Я не ожидаю, что он женится на мне.

Она коротко кивнула: — Рада, что мы друг друга поняли. вам разрешено восстанавливать силы здесь, в коттедже садовника, до той поры, как Доктор Ирвинг не сочтет, что вы пришли в форму достаточную для того, чтобы поездом вернуться обратно в Лондон. Я прошу, чтобы вы никоим образом не устанавливали связь с моим братом в продолжение всего времени вашего здесь пребывания.

— Если он сюда придет, это будет лишь его собственный выбор, — сказала я.

— Мэттью станет вести себя в полном соответствии с моими желаниями. Он всегда был мне послушен, поскольку живет на иждивении мистера Мелькорта.

— Он не хочет денег Вашего мужа, — сказала я.

Она склонилась ко мне ближе, опершись о край кровати: — Тогда отчего ж он продолжает эти деньги принимать?

Ответа у меня не было.

— Возможно, вы правы. Мэттью давно пора подыскать себе невесту с хорошим приданым. Я так думаю, это произойдет не позднее, чем к концу этого года. Я также прослежу за тем, чтобы мой муж пришел в себя после этого скандала. Мы не можем уволить вас, поскольку слишком много людей осведомлены о вашей работе здесь. Вместо этого вы доведете до конца все те дизайн-проекты, которые до сих пор не доделаны, и проинструктируете мистера Хиллока касаемо всех тех деталей, которые ему понадобятся, чтобы он затем сумел завершить их полностью, без вашей помощи, сам.

Эта ужасная женщина додумалась до такого же точно плана, как до этого и я, чтобы уйти из Хайбери Хаус, избежав явного позора. Но отчего-то это повергло меня в еще более глубокое отчаянье.

— Благодарю вас, миссис Мелькорт, — сказала я спокойно.

Она вздернула бровь дугой: — Я делаю то, что необходимо, чтобы позаботиться о моей семье. Я защищаю моего брата, чтобы его не принудили обманным путем к браку с неподобающей женщиной.

Во мне заговорила гордость, мой характер взыграл: — С неподобающей женщиной? Я — дочь джентльмена, точно так же, как и вы.

— Мы обе знаем, что мы — не ровня, мисс Смит. У меня есть положение в обществе, богатство, причем такое, что вы и вообразить никогда не сможете. вы же копаетесь в грязи да играетесь с растениями за деньги, — сказала она.

— У меня есть талант и профессия художника.

— А у меня есть муж. Все карты у меня на руках, мисс Смит. Теперь я советую вам отдыхать. Чем быстрее вы оправитесь, тем быстрее мы сможем быть избавлены друг от друга.

Под простыней я сжимала кулаки, еле сдерживая желание врезать ей. Вместо этого я пригвоздила ее тяжелым взглядом и сказала: — Миссис Мелькорт, я могу вас уверить, что ничто не доставить мне большего удовольствия, чем знание того, что я никогда не буду вынуждена увидеть вас вновь.

Я уеду из этого места, чтобы никогда больше не видеть Хайбери Хаус. Здесь я рисковала своей жизнью и чуть было не потеряла свои средства к существованию, а расплачиваться за это, пожиная последствия, я буду, вероятно, еще долгие годы.

Эмма

Сентябрь 2021

Эмма вытерла ладони, вспотевшие от волнения, о плотную ткань своей чёрной юбки-карандаш. Утром в Хайбери было очень зябко, поэтому она, отложив в сторону рабочую одежду для сада, надела эту юбку и к ней тонкий кашемировый джемпер с рукавом три четверти, который прикупила накануне вечером, когда смоталась в деревню за покупками. Затем настал черёд пары чёрных кожаных лакированных туфелек на каблуках — достаточно высоких для того, чтобы придать всему образу немного лоска, но не настолько высоченных, чтобы пришлось неловко ковылять в них. А сейчас она порадовалась, что своё пальто цвета темно-бордового цвета оставила в машине — в нём бы вся употела.

Сидя в приёмной Королевского общества ботанического наследия, Эмма теребила ремешок своей сумочки. Столько раз уже прокручивала она в голове предстоящее интервью! Если её возьмут на эту должность, то это будет означать, что ей придётся продать Turning Back Thyme и впервые в жизни заняться офисной работой. Это будет означать стабильность и безопасность. Она будет регулярно получать зарплату и премиальные, сможет пользоваться страховкой. Ей больше не придётся обхаживать заказчиков, исполняя все их «хотелки». Она сможет заранее планировать отпуск — она сможет взять отпуск! — когда она последний раз была в отпуске?

А самый огромный плюс в том, что у неё будет меньше стресса. Шесть лет она тянет на себе весь бизнес, взвалив всё на свои плечи. Она выдохлась.

Но кто тебе сказал, что ты обязана делать всё это одна?..

Телефон звякнул, пришла СМС-ка от Чарли:

Привезли мульчу[52], мешков сорок. Не парься, — я уже позвонил и всё разрулил. Хорошего тебе выходного!

Только она успела это прочесть, как из дверей лифта вышла возрастная женщина, — в пиджаке и жилете от классического костюма-двойки, но при этом в спортивных светло-желтых штанах — и направилась прямиком к ней:

— Мисс Лоуэлл?

— Да?

— Я Эми, помощник мистера Ротби. Пройдёмте со мной.

Эмма быстро переключила телефон в «не беспокоить», сунула его в сумочку и следом за Эми направилась проходить собеседование.

Эмма подрулила маленькой стоянке на обочине дороги в деревне со смешным названием Кропреди[53], медленно припарковалась и заглушила мотор. Открыла заднюю дверь автомобиля и пересела на сиденье, чтобы переобуться — сменить каблуки на резиновые сапоги, заляпанные грязью. Спрятала свой кошелёк-портмоне под водительским сиденьем, заперла машину. Затем отправилась к мосту и перешла по нему на тот берег Черуэлл-ривер, вдоль которого пролегал Оксфордский канал[54].

Минут десять она шла по грязи, пока не показалась хорошо знакомая узкая лодка, на жёлто-голубой корме которой белой краской было выведено «Дорогая Мэй».

— Ahoy[55], капитан! — позвала она, сложив ладонь козырьком и прикрывая ею глаза от слепящего солнца.

Сидевший на палубе в шезлонге с бокалом вина в руке Чарли поглядел вниз: — А ты вся расфуфырилась, смотрю я. Свиданка?

— С чего бы это мне скрывать от тебя, что была на свидании, если никогда не скрывала? — спросила она.

Он расхохотался, запрокинув голову; занимавшийся речной закат золотил его смуглую кожу: — Лучше спросить так: когда ты последний раз была на свидании?

— Ну, спасибо. Подняться на борт-то хоть разрешишь?

— А заберёшься, в такой-то юбке? — спросил он.

Она попыталась, но получилось лишь со второй попытки, после того, как она задрала юбку до середины бедра.

— Хочешь, чтоб ещё до заката весь Канал сплетничал обо мне? — сказал он, когда она уселась в другой шезлонг, — Вина?

— Пожалуй, да, но только один бокальчик, я за рулём.

— Откуда приехала?

Она удивлённо вздёрнула бровь дугой: — Когда я сказала тебе, что беру выходной, ты не спрашивал, почему.

— Я не стал лезть в твоё личное пространство. Погоди-ка, — он нырнул вниз, в рубку, а вынырнув уже с бокалом, полным вина, — На, вот.

— Спасибо, — она сделала большой глоток, — Я была в Лондоне.

Её друг ничего на это не ответил и молчание длилось то тех пор, пока она не сказала: — Ты разве не собираешься расспрашивать? Хочешь заставить саму рассказывать?

Она сделала глубокий вдох: — Мне предлагали работу.

— И точно, ты сегодня одета совсем не как садовник, — обратил внимание он.

Руководитель отдела по охране растений… Это совершенно не похоже на работу садовника. Там у неё будет команда, а не экипаж, как здесь. Она будет устанавливать политику фирмы и давать консультации относительно крупномасштабных спецпроектов, будет исполнять определённые обязанности по общению со СМИ и общаться со спонсорами.

Она сидела там, в офисе Уильяма Ротби, слушала, как он с энтузиазмом вещал о том, насколько их организации пригодится имеющийся у неё практический опыт, и о том, что они хотят запустить обучающую программу по охране растений для малого бизнеса типа Turning Back Thyme. Она будет проводить обучение сотрудников этой программы, и даже сможет самолично вести некоторые из этих курсов профмастерства, если захочет. Зарплата будет щедрая, будут надбавки и льготы.

Но садовником она больше не будет.

— Я была в Королевском обществе ботанического наследия.

— Лорейн Джефферс говорила мне, что они снова проводят собеседования. Они позвонили ей после того, как одна из претенденток отказалась, — Я понял, что раз уж даже Лорейн в курсе, то ты-то уж просто обязана быть в теме.

— На меня они вышли сразу после Нового года.

— Почему ты мне не сказала? — спросил он.

— Не хотела попусту волновать ни тебя, ни нашу команду, если ничего не выйдет. У нас был большой заказ в Хайбери и Turning Back Thyme была моим главным приоритетом. Я не хотела, чтоб вы все переживали о том, откуда и кто будет начислять вам вашу следующую зарплату.

— Эмма, я работаю на Turning Back Thyme потому, что мне здесь работать нравится. Я нашёл бы другую работу, если б захотел. Мне давно уже предлагали.

— Предлагали? — спросила она.

— Естественно! Управлять командой я могу. Это ценится.

— Прости. Конечно, ты можешь. Думаю, я боялась, что если расскажу что-нибудь, это может разрушить нашу дружбу.

— Так себе был бы из меня друг, если б я больше заморачивался о своей работе, чем о твоём счастье. Если быть руководителем этой шарашки — это именно то направление, в котором ты хочешь двигаться, то давай, вперёд, берись за эту работу. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Ты серьёзно?

— Ага, но мне всё же понадобится парочка недель, чтоб пообвыкнуться с мыслью, что ты не думала, что я был бы за тебя счастлив

— Это честно, — она ненадолго замолчала, а потом сказала: — Мне следует согласиться на эту работу. Они столько всего предлагают. И там будет гораздо меньше стресса. Глупо было бы не согласиться.

— Но?.. — Чарли, словно суфлёр, сделал ей подсказку.

Она поглядела на водную гладь Канала, на поле на другом берегу, такое далёкое, что пасшиеся на нём коровы виделись как маленькие точки.

— Те люди в офисе говорили рассказывали такие сказки, говорили, что у меня будут подчинённые, говорили про всё то, что я смогу сделать. И ты только подумай, всё то время я только об одном и думала — как же мне хочется вновь вернуться в Зимний сад и снова вскапывать там главную клумбу.

Чарли оскаблился: — Вы можете вывезти девушку из сада…

— Но вы не можете вывести грязь у неё из-под ногтей! Я им отказала.

— Так значит, ты продолжишь вести свой бизнес?

— Естественно, но я подумала, что пришло время этот бизнес вести нам. Вместе.

Чарли дёрнул подбородком: — Что ты имеешь в виду?

— Мне уже давно следовало, не год и не два назад, попросить тебя стать моим деловым партнёром. Ты являешься частью Turning Back Thyme настолько же, насколько и я.

— Так ты просишь меня, так сказать, жениться на тебе, в смысле бизнеса?

Тут оскаблилась она: — Думаю, да. Если ты возьмёшь меня замуж, в смысле бизнеса.

— Да ты просто хочешь, чтобы я обхаживал тех клиентов, которые тебе не по нраву, — сказал он.

— А ещё спихнуть на тебя начисление зарплаты и добрых 75 % всей логистики и планирования, — фыркнула она.

— Это тебе это всё не нравится. Мне-то нравится, — сказал он.

— Также я подумывала, а не начать ли нам брать одновременно по два заказа и не расшириться ли для этого, наняв вторую команду. Это означало бы удвоение годового дохода, а в неурожайные годы это стало бы защитой. То есть, если сделать это захочешь ты. У тебя есть время обдумать это.

— Можно подумать, мне понадобится время на обдумывание!

Она понарошку сердито подбоченилась: — Ну, ты, чокнутый шотландец, сейчас же прекрати называть меня тупицей, раз уж мы решили остаться друзьями!

— А ты заносчивая южанка, — парировал он.

Я родом из Кройдона.

— А, всё равно это Юг. Могу ли я, как деловой партнёр и лучший друг, дать тебе один непрошенный совет? — спросил Чарли.

— Но не делает ли его «прошенным» то, что ты спрашиваешь разрешения дать его? — спросила она.

— Эмма, заткнись, — засмеялся он.

— Говори, давай, — сказала она.

— В этом год в тебе что-то стало меняться.

Она кивнула: — Ага, теперь у меня есть горшки.

— Да, теперь у тебя есть горшки. А ещё я видел, как ты ходила в особняк попить чай с Сидни или поболтать про реконструкцию с Эндрю. Они тебе нравятся, и эта деревня тебе нравится, и этот вот домик. В Хайбери ты чувствуешь себя дома.

Дома. Это слово, казалось, заполнило всю её грудь. Сама не зная как, она пришлась в Хайбери ко двору. Она любила этот маленький коттедж, с его дровяной плитой и огромными потолочными балками, о которые, порой, по неосторожности стукалась головой. Каким-то образом, у неё вошло в привычку каждую неделю ходить на викторину, которую устраивала Люси в пабе. Хозяева маленькой зеленной лавки на Бридж Стрит знали её по имени. А последние несколько дней, посиживая после работы в своём садике, большую часть времени она была занята тем, что перебирала в уме дюжину способов, как бы ещё его можно переделать.

— Думаю, я хочу остаться в Хайбери, сказала она, — Тут всё какое-то… правильное. Как мне кажется.

— Вот так же и у меня с моей «Дорогой Мэй», — сказал он.

— Но ты в любой момент можешь отчалить, — сказала она.

— Ширина канала может меняться, но лодка остаётся прежней.

Она отставила в сторону свой бокал: — Поеду-ка обратно к себе в коттедж. Что-то я выдохлась. Спасибо тебе за вино.

— Спасибо тебе за бизнес-сделку, — повторил в ответ Чарли.

Он ждал. Она уже перекинула ногу, чтоб перелезть через шпангоут «Дорогой Мэй». И тогда он крикнул ей вслед:

— Знаешь, если ты действительно хочешь в Хайбери пустить корни, то для начала затащи-ка ты на свидание того фермера.

Она едва не сверзилась вниз: — Богом клянусь, Чарли, если я свалюсь сейчас в канал, то потом я тебя грохну!

— На днях Генри болтался по всем садам в имении, тебя искал.

— Чарли!

Она все-таки умудрилась перепрыгнуть с кормы на твёрдую землю и, всё ещё вся в пунцовом румянце, зашагала обратно по тропе вдоль Канала. А следом нёсся раскатистый смех её друга.

Диана

Октябрь 1944

Диана лежала на кроватке Робина, когда к ней пришёл отец Делвин.

— Миссис Саймондс, я ненадолго и, думаю, мне можно сесть, — сказал он так, словно бы обращаться подобным образом к женщине, лежащей на детской кроватке, подложив под голову вместо подушки детский джемпер, было самым обычным в мире делом.

Она подняла голову, чтобы посмотреть на него: — Я давно узнала, отец, что если уж вы захотите что-то сказать, то я мало что смогу сделать, чтобы остановить вас.

Он усмехнулся: — Верно. Напористость и вторжение — вот те два качества, за которые, уверен, меня будут судить у Небесных Врат.

Со вздохом она принудила себя подняться. Взяла стул, на котором привыкла сидеть, и подвинула его поближе. Священник взял кресло Нэнни — теперь оно всегда пустовало.

— Предполагаю, вы хотите поговорить, — сказала она невнятно и хрипло, каждое слово ей приходилось старательно выговаривать, — Или просто проверяете как я и не умерла ли. Все это делают в последние дни.

Он сложил руки на Библии, лежавшей у него на коленях:

— А вас нужно проверять?

— Я думала, утешать горюющих матерей — это привилегия священников.

— Может, мне сказать вот это: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царствие Небесное»? Или, быть может, вот это — От Матфея восемнадцать четырнадцать — лучше подойдёт? «Нет воли Его, чтобы один из малых сих погиб.»

— Если бы вы это сделали, я бы приказала вам покинуть мой дом.

Он улыбнулся: — Так я и думал. Как-то раз вы рассказывали мне, что единственная причина, по которой вы до сих пор разговариваете с отцом Бильзоном, это потому что, когда вы овдовели, он не стал предлагать вам подобные банальности.

— Смерть ребёнка — это другое, — сказала она.

Он склонил голову: — Поскольку у меня нет детей, я могу только лишь представить всю ту боль, которую вы, несомненно, испытываете. И тот гнев.

Гнев. Да. На глубине ее души, под наслаивающимися друг на друга пластами уныния и жалостью к себе, находился раскалённый до бела железный столб гнева. И сейчас она ясно это увидела — почувствовала это. Словно одно только это слово — «гнев» — раcчистило туман всех прочих мыслей.

— Эта проклятая война, — сказала она как выплюнула, — Эта чёртова тупая война, на которой воюют мужчины, которым ни малейшего дела нету до того, какой ценой даётся эта их победа. Мой сын. Мой муж. У меня не осталось никого.

Он ничего не отвечал, просто продолжал сидеть, потому она продолжила говорить торопливо: — Мне обещали хорошую жизнь, если я просто буду хорошо себя вести. Я скрутила себя в узлы, в бараний рог завязалась, лишь бы быть сначала хорошей дочерью, дебютанткой, невестой, затем стать хорошей женой, матерью. Предполагалось, что обо мне будут заботиться. А теперь всё пропало, всё пошло прахом.

— А теперь вы не знаете, что вам делать с собою, — сказал он.

Она резко вся подалась вперёд. Он был прав. У неё не осталось никакой цели. Она — никто. Просто какая-то женщина, которая носит фамилию своего мужа и у которой есть дом, объятый горем, будто завёрнутый в саван.

— Робин был той причиной, по которой вы продолжали вести себя, словно ничего не изменились, словно вы остались собою прежней, — сказал отец Дэлвин. — Это для него вы содержали дом в таком порядке, насколько было возможно. Вы отправили его в школу. Вы старались дать ему нормальную жизнь.

— А теперь ничего из этого больше не имеет никакого значения, — прошептала она.

Он поглядел ей в глаза, внимательно и устало: — Разве не имеет? Вы всё ещё здесь. Вы, у которой есть собственная жизнь, одна-единственная жизнь.

— Прежде вся моя жизнь была ожиданием замужества.

— Может, это так и было, но теперь вы — независимая женщина со средним достатком. Вы можете выбрать и прожить ту жизнь, которую захотите вести. Вы можете играть на арфе в любое время дня или возглавить этот госпиталь, — сказал отец Дэлвин.

— Синтия — комендант.

— Мисс Саймондс не является хозяйкой Хайбери Хаус, — сказал отец Дэлвин.

Она поджала губы, не соглашаясь с мнением священника. Начать всё с начала. Это было заманчиво — более чем что-либо, что ей довелось испытать с того времени, как умер Робин. Но одновременно это было очень устрашающе. Сделать шаг к ещё неясному будущему означало приблизиться к возможности, что там может поджидать ещё большая боль.

В конце концов она произнесла: — Я не знаю, с чего начать.

Он встал и протянул ей руку:

— Не пройдете со мной? Ненадолго. Прошу.

Она поглядела на его руку так, словно прозвучавшая просьба была самой странной изо всех просьб, которые она когда-либо слышала. Но, уже в следующий миг, всё же решилась — позволила отцу Дэлвину помочь ей: он бережно поднял её со стула и поставил на ноги. При этом другой рукой крепко ухватился за спинку стула, чтобы самому не упасть, а затем взялся за свои костыли. И так, оба они начали осторожно выходить из комнаты.

Спустившись по лестнице, Диана гордо вскинула голову — и сиделки, и раненые во все глаза смотрели на неё. Должно быть, она казалась им привидением, нежданным напоминанием о произошедшей бессмысленной трагедии.

Диана медленно шагала следом за капелланом — через французские двери, вниз по ступеням, в чайный садик.

Она зажмурилась — глазам, отвыкшим от солнечного света, невыносим был даже неяркий вечерний закат. Это был первый раз, когда она вышла на улицу с тех пор, как Робин умер. Сад был в самом разгаре своего осеннего великолепия. Розы грудились пышными купами, а высокие травы, со стеблями, похожими на иву, начинали выбрасывать бутоны. Воздух был бодряще-свеж; тянуло влажным запахом прелой листвы. Ещё несколько недель, и деревья совсем облетят, и весь Хайбери погрузится в долгий зимний сон, — всё уснёт до весны, кроме Зимнего сада.

— Куда мы идём? — спросила она.

— Думаю, вы знаете, — сказал отец Дэлвин.

Ещё сама не понимая, что делает, Диана вскинула руку, преграждая ему путь: — Нет. Не могу. Слишком скоро.

Священник перехватил свои костыли таким образом, чтобы погладить её по руке: — Думаю, я не сделаю ничего такого, чего вы не в силах будете вынести. Доверьтесь мне.

Она действительно доверяла ему, поэтому усилием воли постаралась выровнять свое взволнованное дыхание. Когда они обогнули кирпичную стену, что окружала Зимний сад, она остановилась. Прямо в воротах Зимнего сада на дорожке сидел Бобби. Он держал один из игрушечных грузовичков Робина и молча катал его поперёк дорожки.

— Они должны быть заперты, — сказала она.

— Полагаю, кто-то из самых благих побуждений положил ключи обратно туда, где вы обычно их храните. Он приходит сюда каждый вечер после школы и сидит на одном и том же месте, на вот этом месте. Когда начитает смеркаться, он снова запирает ворота и возвращается к своей тёте.

Диана, ничего не говоря, смотрела на мальчика. мисс Аддертон тогда была права. Его личико теперь больше не оживлялось тем задором, который, бывало, то и дело вспыхивал на нём, когда он и Робин играли в пиратов-мародёров или в солдатиков, — оно стало каким-то помертвелым. Он был слишком тихим, а его взгляд слишком серьёзным.

— Я спросил Бобби, почему он сюда приходит, и он ответил, мол, это потому что Робин говорил ему, что это их особое место, — отец Дэлвин помолчал немного, — Знаете, что я вижу, когда смотрю на него? Я вижу маленького мальчика, который потерял лучшего друга. Он слишком мал, чтобы понимать, что в этом нет его вины. Он и так уже повидал горя гораздо больше, чем следовало бы. У него нет ни отца, ни матери, а теперь нет и лучшего друга. Его юная тётушка, кажется, ошарашена и подавлена валившейся на неё обязанностью заботиться о нём. Если никто ничего не предпримет сейчас, то этот маленький мальчик так и вырастет, думая, что в целом мире для него нет места. Что у его жизни нет никакой цели.

Какое-то время она молча смотрела на Бобби, неосознанно потирая своё левое предплечье, как бы стремясь обрести спокойствие. Она думала о том, что подумала бы она, будь Робин на месте этого маленького мальчика, в одиночестве игравшего на дорожке, — на что бы она надеялась, на что бы уповала? А ещё она подумала про то, что недавно сама сказала отцу Дэлвину о своей собственной жизни. О том, что жизнь свою проживает она теперь бесцельно.

Она медленно пересекла дорожку и направилась к Бобби. Трава, должно быть, приглушила её шаги, поскольку он не поднимал головы до того самого момента, пока она не очутилась точно напротив него, — лишь тогда он поднял головушку, продолжая сжимать в ручонке красный грузовичок.

— Привет, Бобби, — сказала она.

— Привет, — шёпотом ответил он и вновь принялся катать грузовичок по той же самой, никому не видимой колее.

Она нахмурилась и наклонилась к мальчику: — Что такое ты делаешь?

— Играю грузовичками, — сказал он тихонько. Она вспомнила, что такой же голосок был у него, когда она впервые встретила его в кухне. Он снова казался таким маленьким, таким безответно-кротким, в нём не осталось ничего от прежнего Бобби-лучшего друга Робина.

— Как ты попал в сад?

Он испуганно глядел снизу-вверх на неё: — Я не крал ключик. Я вернул его на место.

Она ласково опустила свою руку на его плечо: — Всё хорошо, Бобби. Я не сержусь. Я просто хочу знать.

— Когда Робин и я были пиратами, мы пробирались в логово Чёрной Бороды и брали ключик, а потом шли сюда искать закопанное сокровище. Только мы никогда не успевали его найти. Нам приходилось возвращать ключик на место, а то бы мы попали в беду.

Она улыбнулась:

— Это очень умно с вашей стороны, удостовериться, что вы положили его точно туда же, где нашли. А вам удавалось когда-нибудь отыскать это зарытое сокровище?

Он отрицательно покачал головой.

— А почему ты не ищешь сокровище теперь? — спросила она.

Он взглянул снизу сверх на неё, на его большие светло-карие глаза стали наворачиваться слёзы: — Карта была у Робина.

Маленький мальчик заплакал, весь сотрясаясь от тяжких рыданий. У Дианы сдавило грудь, сердце её, казалось, вот-вот лопнет, и наконец, потоком хлынули слёзы. Её первым порывом было бежать прочь, но затем она посмотрела на ребёнка, ничком лежавшего на земле. Она не могла его бросить.

И тут она поняла, что перед её мысленным взором начинает прорисовываться её дальнейший жизненный путь — пока это лишь тропинка — но она увидела её так ясно, что ей показалось невероятным, как же она не подумала об этом раньше. Но сейчас единственное, что имело значение, это было утешить лучшего друга её сына.

— Бобби, — ещё захлёбываясь плачем, еле выдавила она, — Мне бы очень хотелось, чтобы меня кто-нибудь обнял. А тебе бы этого хотелось тоже?

Маленький мальчик с трудом взобрался к ней на колени и уткнулся головой ей в грудь.

Винсента

Пятница, 18 октября, 1907 год

Хайбери Хаус

Этим утром миссис Крисли сказала мне, хоть я её о том не спрашивала, что сегодня восемнадцатое число, а это значит, что уже две недели как я арестантка.

Каждое утро она является с подносом. Затем помогает мне одеться и усаживает в кресло, лицом к окну. Часами я смотрю в сад, птицы и насекомые порхают прямо передо мной, занятые своими осенними заботами. Я не рисую. Я не читаю. Я похоронена слишком глубоко — я на самом дне боли от утраты.

Иных визитёров кроме миссис Крисли и доктора у меня нет. Мистер и миссис Мелькорт не приходят, что является облегчением.

Мэттью не приходит.

Понедельник, 21 октября, 1907 год

Хайбери Хаус

Нынче утром я проснулась и почувствовала себя по-иному. Горе моё никуда не делось, но оно, кажется, каким-то образом изменилось. Оно больше не давило на меня, не давая двигаться дальше.

Когда поутру явилась миссис Крисли, я сказала:

— Мне бы хотелось принять ванну сегодня, пожалуйста.

Она чуть не уронила свой поднос, потрясённая тем, что я заговорила, но вновь выпрямилась и накрыла стол точно так же, как обычно. Я натянула свой халат, села за стол и первый раз за всё эти недели съела завтрак полностью, как и положено. Полчаса спустя пришли две горничные с кипой банного белья.

В ванной я яростно стирала и смывала с себя дни, часы и минут горя и вышла из воды, чувствуя, что оно стало ещё чуть легче. Я позволила своим волосам просохнуть, прежде чем забрала их в причёску, подколов шпильками, и оделась. Затем я вернулась в этот мир.

Миссис Мелькорт запретила мне бывать в садах, но мне до этого и дела не было. Мне был необходим открытый воздух.

Мои шаги были медленны и осторожны. Тело моё наказывало меня за то пренебрежение, которое я проявляла по отношению к нему, тем не менее, неспешно шагая в туманной прохладе, я ощущала, как возвращаюсь к самой себе — под ногами моими шуршали опавшие осенние листья, а на лоб мне упали первые капли дождя.

Мысль про садик для детей, сад для влюблённых и свадебный сад была мне невыносима. Мне не хотелось видеть розы Мэттью в саду поэта или в чайном садике. Вместо этого я направилась прямиком к Зимнему саду и толчком отворила ворота, которые навесил мистер Хиллок, — из замка уже торчал один ключ, а на кольцо к нему был привешен другой. Внутри этого сада вся земля была ничем не засажена, однако свежевскопана, поскольку садовники ожидали моих указаний. Я опустилась прямо на выложенную каменными плитами дорожку и расплакалась.

Такую меня и застал мистер Хиллок — лежащую на траве ничком, юбки все примяты, глаза мокрые от слёз. Он не поспешил ко мне, не стал пытаться меня утешить. Он просто запер за собой ворота и сел рядом со мной.

Он протянул мне свой носовой платок: — Потерять ребёнка — это ужасно. Миссис Хиллок и я знаем это лучше, чем многие, хотя и изведали не столь много, как иные, — проговорил он своим тихим, но твёрдым голосом.

— Простите, — сказала я, утирая глаза.

— И вы меня простите.

Он позволил мне посидеть в тишине, покуда я приду в чувство. Когда я, наконец, вернула ему его носовой платок, он сказал: — Проведывал ли вас мистер Годдард?

При упоминании Мэттью сердце моё сжалось: — Нет.

Он покачал головою: — Не важно, сколько лет мужчине, он всегда глуп как мальчишка.

— Что вы имеете в виду?

— Был он у меня, ваш мистер Годдард, — сказал мистер Хиллок.

Моё сердце подпрыгнуло в груди: — Зачем?

Старший садовник поднял свою плоскую шляпу, провёл ладонью по своей лысой макушке, затем водрузил шляпу обратно себе на голову:

— Эта такая история, которую ему придётся самому рассказать вам.

Я смотрела на недоделанный сад рассеянным взором, ничего не видя вокруг. Мэттью побывал у мистера Хиллока, а ко мне не пришёл. Права была его сестра. Им управляла она и деньги ее мужа.

— Стыдно за это место, — сказал мистер Хиллок, — Это же сердце всего сада.

— И вы переживаете, что я бросила его, не завершив, — сказала я.

Надолго замолчав, мистер Хиллок ответил: — Не о саде я беспокоюсь, Мисс Смит, но о том, что если вы не завершите свою работу в Хайбери Хаус, то есть здесь такие дела, которые в таком случае не будут завершены никогда.

— Ни один из тех набросков, что я сделала для Зимнего сада раньше, теперь не кажется мне правильным. Но мистер Мелькорт не позволит мне такой роскоши как время.

— У вас выполнены все замеры и у вас есть чутьё — вы прекрасно чувствуете это место. А ещё я слышал в деревне что последнее время почта хорошо работает. И беспрепятственно доставляет корреспонденцию даже в домики садовников в маленьких деревушках.

Когда я подняла взгляд, то увидала, что губы его сложены в легчайший намёк на улыбку.

Я медленно повернулась сначала вправо, затем влево, обводя пристальным взглядом сад.

— Если рассадить здесь лишь березу — это будет слишком банально, не так ли, как вы считаете? — спросила я.

Мистер Хиллок склонил голову набок: — Быть может.

— Тогда ещё кизил, тоже. Вон там — я указала на одну из сторон гравийной тропы — и там. Его красная кора в самые худшие январские дни придаст саду глубину. И травы. Нам понадобятся высокие травы.

— Если высадим их быстро, они успеют укорениться, — сказал мистер Хиллок.

— Нам понадобится «рождественская роза»[56], — сказала я. Перед моим мысленным взглядом начали проявляться картины того, каким сад мог бы стать. — И шалфей, и остролист, и папоротник, и колокольчики. Я напишу Адаму и… — я умолкла, внезапно вспомнив, что больше не работаю в Хайбери Хаус.

— Я раздобуду эти растения, — твёрдо сказал мистер Хиллок.

Мои напряжённые плечи опустились, расслабились: — Спасибо вам.

— Этому саду необходима какая-то фокусная точка[57].

— Что вам пришло на ум?

— В центре хорошо смотрелся бы какой-нибудь бассейн.

— Быть может, бассейн со скульптурой, чтобы отличался от водного садика.

Шляпа снова покинула макушку старшего садовника, на этот раз он сжал её в ладонях: — Это мог бы быть мемориал. Если кто-то почувствует, что им надо бы о чём-то вспомнить, — сказал мистер Хиллок.

— Мелькорты этого не потерпят.

— Мелькортам об этом знать не надо.

— Вы хороший человек, мистер Хиллок, — я протянула руку и пожала его ладонь, мозолистую, с кожей цвета необожженного кирпича. Он вздрогнул, но затем расслабился. Так мы и сидели какое-то время — вдвоём, в тишине, на твёрдой земле.

Стелла

Стелла лежала без сна и смотрела в потолок. Бобби, устав плакать, наконец, уснул в колыбельке возле её кровати. Днем, казалось, у него всё было в порядке — ходил тихий, глаза сухие — но ночью, лишь стоило ей укладывая спать, укрыть его одеялом, как он натянул его до самого подбородка и начал реветь.

По началу она пыталась успокаивать его. Клала легонько руку ему на грудь. Пробовала читать ему, петь. Злилась и строжилась на него. Но ни одна из перепробованных ею мер, казалось, не в силах была остановить тот поток горячих слёз, что катились по его лицу. Однажды она просто встала, заявила, что у нее есть дела есть внизу, на кухне, и ушла. Когда же она вернулась, то обнаружила, что Бобби спит, завернувшись калачиком вокруг своей подушки, влажной от слёз.

Она коротко взглянула вниз, на него — прядь волос упала на лоб, выглядит умиротворённым. Она знала, что, вероятно, какой-нибудь инстинкт должен заставить её нагнуться и поправить его волосы, откинув их со лба, или же подоткнуть простыню и покрывало потеплее вокруг него, но она не ощущала ничего, кроме неподдельного страха. Она бы сумела позаботиться о нём, будь он обычным ребёнком, сначала у неё это хоть как-то да получалось. Но затем он потерял мать с отцом, а теперь у него на глазах умер его лучший друг. Конечно, для ребёнка это было слишком.

У Стэллы перед глазами в темноте замелькали яркие пятна — она надавила на глаза основаниями ладоней, пытаясь избавиться от этого неприятного ощущения. И теперь, все эти долгие месяцы, тяжким грузом давила на неё открывшаяся ей правда: она пыталась убежать, но не сумела.

— Я не могу этого сделать, — прошептала она.

Она открыла глаза, взглядом обвела комнату.

По стенам были развешаны её картинки — одни аккуратно выстриженные из журналов, другие торопливо вырванные из рекламных брошюр турфирм, — и все они, казалось, насмехались над ней. Гавайские пляжи, которых никогда ей не видать. Пики Альп, на которые никогда ей не взбираться. Не суждено ей ощутить на своей коже ни палящий зной Южной Америки, ни сухой пустынный жар Cахары. Она застрянет здесь, в Хайбери, на всю оставшуюся жизнь.

Жгучая горечь поднялась из желудка, подступила к самому горлу. Она соскочила с постели, метнулась к ближайшей стене. Рывок! Содрала она со стены картинку с Ниагарскими водопадами. Бобби что-то пробормотал во сне и беспокойно заёрзал, но не проснулся.

Рывок! Разрушены Египетские пирамиды.

Рывок! Пала Великая Китайская стена.

Рывок! Песчаные пляжи Таити смыты цунами.

Она работала методично, бросая сорванные странички в кучу на свою кровать. Когда стены оголились, она повернулась к своему маленькому письменному столику, принялась вынимать из его ящиков буклеты своих заочных курсов машинописи, один за другим. В ту же кучу были брошены и руководства по стенографии. Туда же отправила она и те статьи про современных девушек, которые выстригала из журналов.

Когда её письменный стал полностью пуст, она сгребла все эти бумаги в охапку и вышла из комнаты. Всё вниз и вниз шла она по чёрной лестнице до тех пор, пока не спустилась в самый подвал дома. Где-то часы пробили час ночи. Хорошо. В кухонных помещениях в такое время никого нет.

В том помещении, где она проводила большую часть своей жизни, в кои-то веки стояла тишина. Она бросила свои бумаги на деревянную столешницу разделочного стола, подошла к длинной чугунной дровяной плите. От неё до сих пор шёл жар, хотя после ужина огонь в ней Стелла больше не поддерживала. Открыв дверцу одной из четырёх духовок, поворошила почти прогоревшие уголья и начала подтапливать мелкими щепками, покуда не затеплился огонь. Разводить же большое пламя ей было ни к чему.

На самом верху груды бумаг лежали почтовые конверты с рассылочными учебными материалами заочных курсов, она уже, было, протянула руку взять их, но не решилась. Сколько часов провела она, переделав сначала всю свою работу по кухне, за письменным столом, склонившись над этими рабочими тетрадками? Ради этих занятий она отказывала себе во всём, копила и откладывала на них всё до последней монетки. Лишила себя удовольствия ходить в кино в свой выходной день и целый год не покупала себе новых туфель. Она настолько сосредоточилась на своём плане, так уверила себя в том, что именно он, в итоге, освободит её из заточения в Хайбери, раз и навсегда.

Отложив в сторону учебные материалы курсов, схватила фотоснимок пляжей острова Таити. Когда она скормила её разинувшей пасть духовке, бумага сначала скукожилась, а после занялась зелёно-голубым пламенем.

В считанные секунды от неё остался лишь пепел. Закусив губы, она глубоко выдохнула, затем потянулась за фотокарточкой с видом Швейцарии.

— Мисс Аддертон, отчего вы бодрствуете в столь поздний час и что это вы делаете?

Стелла резко обернулась на звук голоса миссис Саймондс, ударившись при этом правым коленом о распахнутую дверцу духовки. Вскрикнув от боли, схватилась за ногу. Почувствовала, как её за плечо ухватила уверенная рука — хозяйка поместья подхватила повариху, не дав упасть, и усадила на стул.

— Нужен ли вам компресс? — спросила миссис Саймондс.

Она согнула и разогнула колено раз-другой, проверяя: — Не нужен, — сделала заключение.

— Простите, что напугала вас, — сказала миссис Саймондс.

Стелла из-под опущенных ресниц глянула на неё. Простите. Ей очень странно было слышать подобные слова от своей нанимательницы.

— Второй час ночи, уже почти пятнадцать минут третьего, — сказала миссис Саймондс.

— Мне нужно было кое о чём позаботиться.

Она увидала, как миссис Саймондс обвела взглядом ворох бумаг на разделочном столе: — Вы это жжёте?

— Да, — процедила она сквозь стиснутые зубы.

— Ницца, Сан-Себастьян, Кейптаун, Бомбей… Это те места, где вы мечтаете побывать? — спросила миссис Саймондс.

Стелла залилась краской стыда: — Они висели на стенах моей комнаты. Это было глупо, — сказала она.

Миссис Саймондс перебирала бумаги: — В некоторых из этих мест я бывала — Париж, Рим — но вы любите приключения гораздо больше меня. Я и не знала, что вы хотите путешествовать.

Стелла сидела не двигаясь, плотно сжав губы, и смотрела, как её нанимательница перебирает конверты с корреспонденцией заочных курсов.

— Вы занимаетесь на курсах стенографисток? — спросила миссис Саймондс.

— Ещё одна глупость. Ещё один провальный план.

— Я даже помыслить не могла, что вы хотите заниматься чем-то помимо готовки, — проговорила миссис Саймондс.

Стелла почувствовала, как её сердце сбилось с ритма и чуть не задохнулась.

— Ненавижу готовить! — сорвались с её губ слова, которые он держала в себе долгие годы, не смея произнести вслух.

Миссис Саймондс выглядела ошарашенной. Затем леди бережно положила обратно на стол тетрадку с упражнениями и сказала: — Мне очень печально, что вы, оказывается, испытываете такое чувство.

Стелла, что ты сейчас наделала, ты только погляди.

— Простите меня, я благодарна за то, что могу работать здесь.

Миссис Саймондс поплотнее запахнула свой стёганый атласный халат и села на кухонный деревянный стул напротив Стэллы. Долго молчала, затем сказала: — Есть вещи, которые я хотела бы совершить. Я жалею, что не… Могу ли я спросить вас, что бы вы стали делать со своей жизнью, если б не были кухаркой?

Она знала, что ей не следует отвечать честно. Но она просто слишком устала, чтобы врать: — Я родилась в Хайбери, — сказала она.

— Да, знаю. Мюррей говорил, что ваша мать работала горничной до тех пор, пока лечение артрита не стало слишком накладным, — сказала миссис Саймондс.

— Верно. Матушка учила меня готовить, благодаря её науке, когда мне исполнилось четырнадцать, глаз на меня положила миссис Килфод. Взяла к себе в помощницы и обучила всему, чему не сумела научить матушка.

— Чем же вы хотели заниматься вместо этого? — задала вопрос миссис Саймондс.

— Хотела уехать, — сказала девушка порывисто, — Джоан повезло. Матушка считала, что она слишком строптива, чтоб быть в услужении, потому и услала её в Лемингтон торговать в одном из магазинчиков. Ей было шестнадцать, она повстречала Джерри, через три месяца он на ней женился. Когда она переехала к нему в Бристоль, я видеть её не могла, так завидовала. Ведь я-то всю жизнь прожила в двух милях от коттеджа, в котором родилась. Я в Лондон хотела уехать. Работать, а потом, может, совершить какое-нибудь большое дело. Вот вам хотелось бы проводить все свои дни в подвале чужого дома, готовя еду для чужой семьи?

Миссис Саймондс наклонила голову: — Так вот для чего вся эта заочная учёба?

— Да.

— Вы подумывали о том, чтобы уехать в Лондон и стать секретаршей, так понимаю? — спросила миссис Саймондс.

— Да.

— А однажды хотите отправиться путешествовать.

Стелла с жалостью поглядела на кучу пока не сожжённых бумаг на столе:

— Я думала, если буду работать как следует, то смогу скопить денег. Это была глупая идея.

— Вы уже трижды это сделали, — сказала миссис Саймондс резко.

— Сделала что?

— Сказали слово «глупый».

Стелла выпрямила спину.

— Как вы находили время, чтобы заниматься и тем, и тем? — спросила миссис Саймондс.

— Каждый вечер, переделав все дела по кухне, я шла в свою комнату и занималась. Бывало, я поднималась ни свет ни заря, чтобы позаниматься.

— Вы больше не можете продолжать занятия? — спросила миссис Саймондс.

Девушка покачала головой: — С Бобби это слишком сложно. Кроме того, теперь это бессмысленно.

— Бессмысленно?

— Почти всё, что я сумела подкопить, я потратила на него, — сказала она.

Миссис Саймондс выглядела так, словно была в шоке: — Разве ваша сестра не перечисляла вам никакого обеспечения на него?

— Да, вот до какой степени Джоан была способна позабыть о деньгах, — огрызнулась Стелла, — Когда это ей было выгодно.

— Вы могли бы спросить, имеется ли у Робина какая-нибудь одежда, из которой он вырос. Он был немного повыше Бобби, но если немного подшить, она подошла бы, — сказала миссис Саймондс.

На этот раз Стелла, сохраняя остатки гордости, не проронила ни слова.

— Нет, так я понимаю. Это был бы не вариант, — проговорила миссис Саймондс.

— Дело не только в деньгах. Что мне делать с ним? Если уехать в Лондон, придется подыскивать такое место, где разрешают проживать с детьми. Придётся искать какую-то такую работу, чтобы наниматель был не против, что у меня ребёнок, пусть даже он мне не сын. И когда я стану рассказывать мою историю, мол, Джоан погибла, не важно будет то, что это — чистая правда. Я же знаю, как это звучит. А что будет, ежели он заболеет и за ним нужно будет ухаживать?

— У Вас с Бобби всегда можете быть дом здесь, — сказала миссис Саймондс.

Н е т. Это слово Стелла ощущала каждой клеточкой своего тела. То, что предлагала сейчас миссис Саймондс, было проявлением редкостной доброты — мало кто их прочих домочадцев смели рассчитывать на подобное — но она чувствовала, что это неправильно. Оставаться здесь она не могла.

Как бы то ни было, она не думала сейчас только о себе одной, и пора было принять это.

— Спасибо вам, — сказала она, её плечи поникли под тяжким грузом предстоявшего ей будущего.

Миссис Саймондс то открывала, то закрывала, словно играючи, корочки одной из тетрадок Стэллы: — Если вы до сих пор действительно желаете переехать в Лондон, то, возможно, имеется некий выход.

— Какой?

— Позвольте Бобби остаться здесь.

— Что?

— Он уже прижился в Хайбери. Он сможет переселиться обратно в детскую, а я смогу снова позвать Нэнни или нанять какую-нибудь другую гувернантку. Я смогу о нём заботиться, а Вы сможете отправиться в Лондон.

— У меня нет денег, — сказала Стелла.

Миссис Саймондс выгнула бровь: — Я могла бы устроить и это тоже.

— Не будет ли для вас это слишком болезненно, после ухода Робина? — спросила Стелла.

Миссис Саймондс положила книжку, сложила пальцы в замок, а затем подняла глаза — взгляд серьёзный, решительный: — Это стало бы для меня большой радостью.

Вот он, её план, — подан ей на серебряном блюде, финансируемый этой женщиной, на которую она работала столь долго. Она могла ехать в Лондон. Она могла подыскивать себе работу, которая, однажды, сможет позволить ей повидать все те места, посетить которые она планировала столь долго. Но это означало бы предать тот долг, исполнением которого ей следовало бы наиболее дорожить.

— Не знаю, могу ли я так поступить, — сказала Стелла.

— В конце недели я собираюсь в Лондон. Вы можете подумать над этим до моего возвращения, — сказала миссис Саймондс, — теперь, думаю, возьму-ка я тот стакан тёплого молока, за которым спускалась.

Стелла автоматически встала: — Оно будет готово через минутку.

— Нет, мисс Аддертон, собирайте свои бумаги, возвращайтесь к себе и ложитесь спать.

Она бросила на хозяйку Хайбери неуверенный взгляд, та засмеялась: — Я способна разогреть себе кастрюльку молока. Не настолько уж я беспомощна.

Раньше она никогда не видела, чтобы эта величественная леди занималась чем-либо подобным, но кто она была такая, чтобы спорить с хозяйкой дома? Вместо этого она подхватила свои бумаги и начала долгий обратный путь вверх по лестнице, абсолютно точно зная, что весь остаток сегодняшней ночи глаз не сомкнёт.

Винсента

Суббота, 26 октября 1907 года

Хайбери Хаус

Холодно и уже предвещаются первые заморозки.

Беседа с мистером Хиллоком возродила меня к жизни. Я встала, отряхнула юбки и вернулась за свой рабочий стол, которым пренебрегала с тех самых пор, как случился выкидыш. Открыв альбом для зарисовок, я принялась разрабатывать план Зимнего сада.

Четверо суток я практически не вставала из-за стола — засыпала, так и не выпуская из руки карандаш. А поутру просыпалась, поднимала голову с кипы бумаг, служившей мне подушкой, принимала ванну и вновь бралась за работу.

Дважды за эти четыре дня к моему домику приходил мистер Хиллок, приносил с кухни жены хлеб или пироги. Я поглощала их так, словно была самой голодной женщиной на всём белом свете, а он тем временем просматривал выполненные мною эскизы, задавал вопросы и знакомился с тем дизайн-проектом, который ему предстояло воплотить.

Адама я ещё не известила о том, что произошло в Хайбери Хаус. Может, он и думает что-либо по поводу того ощутимого пробела, который образовался в моей с ним переписке, но в тех письмах, что приносят мне на подносе вместе с завтраком, он не упоминал про это. В должное время я сама поведаю ему про то, что же произошло. Или не стану. Это дел не касается никого, кроме меня.

И Мэттью.

Мэтьтю, который до сих пор так и не появился. Не могу отрицать, я надеялась, что он объявится и разделит со мною хоть малую долю тяжкой ноши постигшего меня горя. Если я позволяю себе вспоминать про тот ужасный вечер, когда всё пошло не так, взору моему явственно представляется лицо его, искажённое и яростью, и отчаяньем, и горем. Но затем ко мне возвращаются все те сомнения, терзавшие меня ранее, — сомнения в подлинности его чувства ко мне, сомнения в искренности его предложения руки и сердца, сомнения в том, желал ли он этого ребёнка, — я сомневалась во всём.

И тогда я возвращаюсь в свой сад.

Стелла

Хрясь! Тесак, перерубив кость, вонзился в колоду для разделки мяса, твёрдую и кряжистую. Бэт, севшая поодаль, чтоб не долетали брызги крови от тушек цыплят, таращилась на Стэллу.

— Никогда мне не понять, и как ты умудряешься руку себе не оттяпать, — сказала она. Позади неё гремели сковородами и горшками миссис Джордж со свитой своих кухарок-помощниц.

— Много лет практиковалась, слишком много, — ответила Стелла, откладывая в сторону, на разделочную доску, ещё один аккуратно разделанный окорочок. Удары её должны быть точны, ведь каждый кусок курятины пойдёт в дело. Куриные грудки она мелко нарубит, добавит маргарин и пряные травы, получившийся фарш обваляет в крошках от последнего зачерствелого ломтя, оставшегося от утренней буханки серого, а затем нажарит что-то наподобие котлет по-киевски на ужин для миссис Саймондс. Окорочка она станет жарить отдельно, предварительно срезав с косточки мяско, которое пустит на начинку для пирога. Оставшуюся часть тушки положит в горшок и уберёт до времени, а позже соскоблит с ребрышек каждое волоконце мяса, чтобы кинуть в уже наваренную, но пока что пустую похлёбку, в которой были лишь овощи, что только-только привезла с фермы Бэт.

— Полагаю, рано или поздно, мне придётся научиться готовить, — сказала Бэт.

Стелла подняла взгляд: — Ты не умеешь?

Бэт пожала плечами: — Самые простецкие блюда, мне же совсем немного довелось готовить. Тётка не позволяла мне даже заходить на кухню, когда она там. Говорила, я ей мешаюсь. Поучи меня готовить, а? Пока я ещё в Хайбери.

«Пока я ещё в Хайбери», — подумала Стелла.

— Получила весточку от Гэми? — спросил она.

— Он часто шлёт мне письма, — сказала Бэт.

— Уже обсуждали, где будете жить?

Бэт вздохнула: — Нет. Каждый раз, когда я завожу этот разговор, он продолжает твердить мне, что позаботится об этом, но мне придётся подождать. А что если у него в планах уехать в Норфолк или в Шотландию или ещё куда подальше?

— Когда он снова приедет на побывку? — спросила повариха.

— Через две недели, — сказала Бэт, — В этот раз ему дали увольнительную только на 48 часов, да и ту он сумел устроить лишь потому, что его командировали в Лондон, помогать выполнять там какое-то поручение. Больше ничего он мне рассказать не мог.

— Тогда ты можешь поговорить с ним про то, где бы ты хотела обустроиться, — сказала Стелла.

— О, да, непременно, — кивнула Бэт.

Стелла едва заметно улыбнулась, но изо всех сил постаралась сосредоточиться. Она не могла думать ни о чём другом, кроме как о предложении миссис Саймондс. Но можно ли ей бросить сына Джоан и начать жить своей собственной жизнью? Уже всего через два дня хозяйка едет в Лондон. Придётся определиться, пора.

Вниз по коридору, ведущему к кухне, протопали шажочки маленьких ножек, при этом звуке у Стэллы скрутило желудок. Бобби ворвался в дверь, вполне уверенно, сжимая в испачканной чернилами ручонке какую-то тетрадку:

— Тётя Стелла, погляди, как я пишу письменные буковки! — он показал ей тетрадку.

— Бобби, о чём мы с тобой говорили? — раздался голос миссис Саймондс, которая вплыла в кухню следом за ним.

Бобби сделал шажок назад: — Здравствуй, тётя Стелла. Как прошёл твой день?

Стелла воззрилась на свою нанимательницу: — День прошёл очень хорошо, спасибо.

— Удвоенные s — трудные, но учитель сказал, я хорошо их вывел, — сказал Бобби, вновь суя ей под нос свою пропись.

— Очень хорошо, — сказала она и неловко похлопала его по макушке.

— Бобби, будь добр, сбегай наверх, в мою комнату, и принеси оттуда шаль, пожалуйста, — сказала миссис Саймондс.

Без единого «зачем» племянник Стэллы рысью умчался.

— Он действительно хорошо справился с этим заданием, — сказала миссис Саймондс, — Я сегодня говорила с директором и он полагает, что на этой неделе дела пошли лучше.

— Спасибо вам, — сказала Стелла. Она знала, что ей следовало бы расспросить об этом более подробно, но она стояла вся в растерянности.

— Так понимаю, сегодня в вечернем меню сюрпризов не ожидается? — миссис Саймондс кивком указала на разделанную тушку.

— На ужин будет подано в точности то, что мы обсудили, — сказала Стелла.

Миссис Саймондс кивнула: — Тогда я вас оставлю.

Стоило лишь миссис Саймондс выйти с кухни, Бэт сказала: — Ей хорошо с Бобби.

— Я до сих пор понять не могу, как ей охота проводить время с ним, ведь она только недавно потеряла своего сына. Находиться в окружении детей, должно быть, тягостно.

Миссис Джордж оторвалась от своей плиты и обернулась к ним:

— Ты так и не поняла? Она водится с этим мальчишечкой вовсе не ради тебя и не столько ради него, сколько ради себя самой.

— Что? — спросила Стелла.

Пожилая женщина упёрла руки в боки: — Миссис Саймондс необходимо о ком-нибудь заботиться. Ручаюсь, она тоскует по тому времени, когда чувствовала себя нужной.

Взгляд Стэллы упал на разрубочную колоду, она снова взяла свой мясной тесак: — Хорош болтать. У меня работы полным-полно.

Бэт

1 ноября, 1944 год

Ферма Темпл Флосс

Ваша Светлость,

Простите великодушно, что смею обращаться к вам, — но, полагаю, вы друг моего мужа, Капитана Грэми Гастингса. Он просил меня дать вам знать, как он поживает, поскольку он скучает по вашим с ним беседам. Приношу извинения за моё упущение — за то, что не написала вам раньше. Надеюсь, вы не думаете, что с моей стороной было бы дерзостью выразить своё упование на то, что, возможно, однажды наши пути пересекутся.

С совершенным почтением,

миссис Грэми Гастингс.

2 ноября, 1944 год

Брэмбридж Манор

Дорогая миссис Гастингс,

Эта война принесла мало хорошего, но одна из этих хороших вещей — то, что теперь мы не столь связаны правилами вежливости, нежели мы были, вероятно, связаны ими ранее. Я был бы чрезвычайно рад свести знакомство с вами в любое удобное для вас время. В дом не звоните, не утруждайтесь. Большую часть моего дня я провожу в теплице с моими орхидеями

Искренне Ваш,

— А.У.

7 ноября, 1944 год

Брэмбридж Манор

Любезная моя миссис Гастингс,

Знакомство с вами доставило мне много радости, и мне в удовольствие было слушать то, как вы подробно рассказывали про то, как поживает Капитан Гастингс. Должен сознаться, мне захотелось тоже приносить хоть какую-то пользу, несмотря на то, что я стар.

Надеюсь, над моим предложением вы подумаете. И, пожалуйста, приезжайте вновь, независимо от принятого вами решения. Я попрошу мою кухарку приберечь некоторое количество настоящего чайного листа, так чтобы у нас имелась свежая заварка к вашему визиту.

Искренне Ваш,

— А.У.

Одетая в твидовый жакет от своего лучшего тёмно-зелёного костюма в охотничьем стиле, Бэт ждала на привокзальной площади — и, когда донёсся визг и скрежет металла о металл, поглядела наверх, расправив плечи.

С платформы вниз по ступеням хлынул людской поток. Мимо неё прошли, в своих тёмно-синих лётных форменных куртках, двое летных офицеров[58]. Следом за ними четверо девушек из Женских вспомогательных ВВС — оживлённо о чём-то разговаривая, сбились в стайку, фуражка к фуражке. Женщина в поношенном твидовом пальто тащила за руку, словно на буксире, мальчонку — из-под штанин явно ставших короткими ему бриджей торчали его худющие коленки.

Бэт приподнялась на цыпочки, высматривая в этой толпе мужа, ей не терпелось увидать его скорее, ведь это была их первая разлука со дня свадьбы. Весь свой медовый месяц они провели в постели, не в силах оторваться друг от друга, наслаждаясь каждым мигом, проведённым вместе. Но уже очень скоро — слишком скоро! — им пришлось распрощаться на заднем дворе фермы Темпл Фосс. Оттуда, со скотного двора, глядела она в след грузовику, что увозил её мужа на станцию, а как только он скрылся из вида, кинулась к входной двери в кухню — к Стэлле. Подруга коротко взглянула на её зарёванное лицо и молча поставила чайник на огонь.

Она дорожила каждым мигом, который сможет провести рядом с Грэми во время его первой 48-часовой увольнительной, но также ей надо будет с ним успеть обсудить очень многое. Она была твёрдо настроена составить этот разговор прежде, чем они начнут делать все те вещи, о которых он писал ей в письмах, повергая в смущение военных цензоров.

Она, было, начала уже волноваться, что он, быть может, не успел сесть в этот поезд, как вот и он, тут как тут. Его рот расплылся в широкой улыбке, лишь стоило ему издали завидеть её. Он как на крыльях слетел вниз по ступеням, она рванулась вперёд, навстречу ему — все её сомнения улетучились. Он сграбастал её в свои объятия, приподняв над землёй, поцеловал.

Бэт поклясться могла, что одна из проходивших мимо них девушек-военнослужащих Женских вспомогательных ВВС, вздохнула, услышав, как он, оторвавшись от долгого поцелуя, сказал громко: — Как же я рад видеть тебя! — и снова поцеловал.

Она всем своим телом прильнула к его телу, а её затылок, словно в колыбели, покоился в его широкой ладони. Она так хотела, чтоб это мгновение длилось и длилось, нескончаемо — хотела вечно стоять так, целуясь с ним в вестибюле станции. Но это её желание было просто уловкой оттянуть начало разговора, такого важного для неё, что она заранее несколько раз даже тренировалась, как будет говорить ему все те вещи.

Она оторвалась от него, задохнувшись в долгом поцелуе: — Я скучала по тебе.

— Я по тебе скучал. Восемь недель — это долго.

Она взяла его под руку, он сжал ее ладонь и вместе они направились к автобусному вокзалу, откуда автобус довезёт их почти до места — они выйдут всего в полумиле от фермы Темпл Фосс. После того, как Бэт вышла замуж, чета Пенворти отдала её комнату ей в безраздельное пользование.

— Когда капитан Гастингс приедет на побывку, тебе понадобится собственное гнёздышко, — сказала миссис Пенворти и засмеялась над тем, как Бэт, при этих её словах, столь неожиданных, расплескала свой чай.

Рут отселили в комнату, переделанную из бывшей кладовой, которую помогла ей обустроить миссис Пенворти. Бэт была приятно удивлена тем, что Рут не стала протестовать, вероятно поняв, что от этой полученной возможности устроить частную жизнь уединённо выиграют все.

Это было так соблазнительно — просто позволить Грэми прийти к ней домой, и вдвоём укрыться ото всех в её спальне до тех пор, пока ему не придёт пора возвращаться в часть.

Так соблазнительно и так малодушно.

Подъехал их автобус, его железные двери с лязгом открылись.

— Ну, идём же, — сказала она, ни на секунду не выпуская его руку из своих рук.

Они сели в автобус, заплатили за проезд водителю, который, завидев военную форму Грэми, уважительно кивнул. Они уселись на сдвоенное сиденье, повёрнутое спинкой к остальному салону, — её рука обвивала его руку, её ладонь лежала в его ладони.

Когда автобус набрал ход, весь содрогаясь и дёргаясь из-за некачественно бензина, и выехал на Старую Уорикскую Дорогу. Грэми сказал: — Хочу услышать обо всём, что ты тут без меня делала.

Она рассмеялась: — Я пишу тебе каждый божий день. Будто дневник веду, хотя ты лучше, чем любой дневник.

Однако она поведала ему всё. Забавные истории про то, что происходило на ферме. Про то, что посеяли и что посадили Пенворти. Как у Бобби дела в школе. Но лишь про одно она не рассказала. Пусть это побудет её тайной её немножко.

Он нагнулся и чмокнул её в макушку: — Не будь вокруг столько народу…

Она ласково слегка толкнула его плечом, обняла, а затем дёрнула за шнур звонка, давая сигнал водителю остановить автобус: — Мы на месте.

— Для Темпл Фосс слишком рано, не так ли? Ещё две остановки.

— Верно. Мы не едем не на ферму, — сказала она.

Грэми сошёл с автобуса следом за Бэт, оглядываясь по сторонам: — Это же Брэмбридж Манор.

— Да, — ответила она, так и не отпустив его руку, потянула его к подъездной дороге, ведущей к этому величественному сельскому особняку.

— Ты ни словом не обмолвилась про то, что поговорила с лордом Уолфордом.

— Мы несколько раз чаёвничали. Он желает видеть тебя немедленно по приезду, — сказала она.

— Лорд Уолфорд может подождать. Я хочу побыть с моей женой, — сказал он, его руки скользнули ей на талию, обхватив ласковым кольцом.

Она приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать его: — Мы не можем заставлять графа ждать.

Незлобливо вздохнув, Грэми жестом предложил ей взять его под руку.

Они миновали ворота, показавшиеся ей в её первый визит сюда такими внушительными.

Уж на что величественен был Хайбери Хаус, но Брэмбридж Манор был роскошен поистине по-дворцовому. Даже теперь, побывав здесь уже несколько раз, она шла и наслаждалась видом старинной усадьбы. Вся территория вокруг была благоустроена, на все стороны открывались просторные виды — совсем не то, что Хайбери, окружённый густо засаженными садами, — и так прелестно было наблюдать отсюда, из усадьбы, как вдали, в Ковентри, из дверей школы, когда заканчивались уроки, всякий раз гурьбой, высыпала детвора.

Они прошли уже почти половину пути вдоль по главной подъездной дороге, как из-за поворота появился мужчина в потёртом твидовом костюме и каучуковых сапогах. Рядом с ним семенили три спаниэля, которые, увидав Бэт, кинулись к ней.

— Добрый вечер, Ваша Светлость, — крикнула она, свободной рукой потрепав по голове по очереди каждую из подбежавших к ней собачек.

— Вечер добрый! Капитан Гастингс, рад видеть вас бодрым и здоровым, — проговорил старик хриплым, но хорошо поставленным голосом.

— И мне в удовольствие повидаться с вами, лорд Уолфорд. Мне приятно было узнать, что вы познакомились с моей женой, — сказал он, кладя свою ладонь ей на поясницу.

— Я зол на вас, Гастингс, за то, что вы скрывали от меня столь очаровательную женщину.

Бэт улыбнулась графу: — Его Светлость наставлял меня касаемо тонкостей выращивания орхидей.

— А миссис Гастингс, добрая душа, делала вид, будто ей это нравится, — сказал Лорд Уолфорд. Затем он порылся в кармане своей вощёной куртки и вытащил оттуда какой-то латунный ключ: — Я дам знать моей экономке, что чаёвничать мы будем примерно через полчаса. Если я вам понадоблюсь, то я на конюшнях.

— Благодарю вас, — сказала Бэт, крепко сжав в руке ключ.

Лорд Уолфорд пошагал прочь, а его собаки прыгали и вились вокруг его ног. Грэми спросил: — Это что?

Бэт лишь улыбнулась: — Сюда.

От главной подъездной дороги, на которой они сейчас стояли, через несколько ярдов была неширокая тропа. По ней Бэт и повела Грэмми, пока виднеясь за деревьями, взору их открылся какой-то — совсем не маленький — коттедж.

— Вот, пожалуйста! — сказала она.

Что «пожалуйста»? — спросил он, — Уж ты-то лучше меня знаешь, что это.

— Наш дом. Если ты этого захочешь, — сказала она.

Его брови изумлённо взлетели вверх: — Наш дом?

— Когда я пришла навестить лорда Уолфорда, он спросил меня, где мы с тобой собираемся поселиться. Когда я сказала ему, что не знаю, но хочу остаться в Хайбери, он предложил нам этот коттедж. Я ещё не приняла это предложение, ты не подумай, — протараторила он, — Я подумала, что мы могли бы решить это вместе.

Она смотрела, как он во все глаза разглядывает дом, — сложен из жёлтого известняка, крыша крыта соломой. С каждой его стороны — по одной печной трубе, эти трубы словно заключают дом в скобки. Бэт словно бы уже чувствовала запах того дыма, который мог бы подниматься из них, если бы этот дом был бы её домом. Возле крыльца росла роза, длинные плети овивали которой даже крышу крыльца, и Бэт очень хотелось бы узнать, когда бутоны на розе распустятся в июне, какого они будут цвета.

— Ты злишься? — спросила она.

— Нет.

— Знаю, ты предполагал, что мы станем жить у твоих родителей, но…

Он поднёс к губам её руку и поцеловал тыльную сторону кисти: — Я не зол. Вовсе нет. Я удивлён.

— Хочешь зайти внутрь? — спросила она.

Он кивнул.

Она отперла дверь и посторонилась, чтоб он мог войти в прихожую, выложенную пёстрым кафелем. По обе стороны их встречали две окованные железом двери, а прямо перед ними был лестничный пролёт, ведший наверх, где находилось несколько спален.

— Граф рассказал мне, что некоторые из подобных коттеджей лет десять назад были модернизированы, поскольку его земельный управляющий отказывался жить в Брэмбридж Манор, если в нем не будет горячей воды, центрального отопления и исправных ванных комнат, — рассказала она.

Грэми поцеловал, примяв её густые пушистые волосы: — Ты уже видела этот дом раньше?

— Нет, лорд Уолфорд хотел, чтобы тут сначала прибрались, а я подумала, что лучше нам осмотреть дом вместе.

Она вошла в одну из дверей и очутилась в приличных размеров гостиной. Обернулась к окну со стеклами в свинцовом переплёте, через которое широким потоком лился свет. Хотя здесь не было ничего из мебели, она могла представить, какой могла бы быть эта комната в обставленном виде — с железным очагом, над которым шла широкая каминная полка.

— Зимой тут уютно, говорит лорд Уолфорд, а столовая с кухней расположены в задней части дома. Наверху три спальни и маленькая комнатка, в которой можно устроить кабинет, — сказала она.

Она повернулась и обнаружила, что он прислонившись к дверному косяку, всё это время неотрывно глядел на неё.

— Или детскую, — сказал он.

— Она улыбнулась: — Или детскую.

— Я хочу осмотреть остальную часть дома, но сперва мне следует рассказать тебе кое-что, — он погладил её шею там, где под волосами на шее ямочка, — Я написал письмо матери. Спросил, можно ли тебе будет пожить у моих родителей, если ты забеременеешь до того, как кончится война или если меня перебросят за границу до того, как война закончится. Она резко и прямо указала мне на то, что она с новой невесткой незнакома и что ты тоже можешь не пожелать жить со свекровью в чужом доме, где никогда раньше никогда не бывала. Мать также спросила меня, а задумывался ли я хоть когда-нибудь о том, насколько одиноко тебе может быть в Колчестере, где ты никого не знаешь. Она сказала, что я эгоист.

— Твоя мать выражается как женщина, имеющая твёрдые убеждения, — Бэт произнесла это настолько безразлично, насколько могла.

— Она ясно представляет, что правильно, а что ошибочно. В этом случае неправ оказался я.

— Я могла бы сказать тебе всё то же самое. По сути, я это тебе говорила.

— Прости, я не слушал. Уверен, мне предстоит извиняться за это перед тобой ещё долгие годы, — проговорил он застенчиво.

— Ну, не годы, а вот несколько дней, может, и придётся, — сказала она.

— Обещаю, я исправлюсь.

— Всё, чего я хочу, так это чтоб мы принимали решения вместе, — она пересекла комнату и поцеловала его в щёку, — Пообещай, что не злишься за то, что я поговорила с лордом Уолфордом?

— Как могу я злиться на столь находчивую женушку?

Они переходили из комнаты в комнату, Бэт каждый раз ахала, обнаруживая маленькие милые детали. Несмотря на то, что дом был скромный, но над его конструкцией кто-то изрядно потрудился. К тому времени как они обошли весь дом, изучив чуть ли не каждый его дюйм, — залезали даже в прохладный сухой погреб — она была очарована.

— Ты только представь, как мы тут заживём! Дом, конечно, не в самом Хайбери расположен, но мы сможем ездить туда на велосипедах, — сказала она.

— Когда отменят нормирование расхода бензина, мы сможем начать копить на машину, — сказал он.

— Ты так уверен, что война скоро закончится, — сказала она.

— После «Дня Ди» многое изменилось, — он замялся, — Я собирался подождать до сегодняшнего вечера, и только тогда сказать тебе об этом, но скажу сейчас. Я подал рапорт, чтоб занимаемая мною сейчас офицерская должность в Пионерском Корпусе была изменена с временной на постоянный контракт.

Задохнувшись, она глотала ртом воздух: — Так ты что, больше не пытаешься вернуться в свой полк?

Он отрицательно помотал головой: — Я подал рапорт о переводе на должность интенданта в Лондон, и мой командир, кажется, думает, что меня утвердят. Мне всё ещё нужно будет оставаться в окопах, но я смогу уезжать с передовой сразу, как только мне будут давать увольнительную. Есть вероятность, что и после войны эта должность останется за мной.

— Ты уверен? — спросила она, — Ты ведь был так настроен вернуться к своим бойцам.

Он улыбнулся: — Чем скорее всё срастётся с этим моим переводом в Корпус, тем скорее мы сможем начать жить вместе.

Она провела, скользя, своими руками вниз по его рукам так, что их пальцы переплелись: — Я хочу этот дом и я хочу жить в нём с тобой.

— Хорошо. Скажем о нашем решении лорду Уолфорду? — спросил он.

— Да, но сперва… — она запрокинула голову и поцеловала своего мужа, стоя посредине их будущего дома.

Винсента

Воскресенье, 3 ноября, 1907 год

Хайбери Хаус

Свежий морозный воздух, солнечно

Нынче утром я проснулась, а в окно моей спальни лились лучи бледного осеннего солнца. С вечера я забыла задёрнуть шторы — теперь мне был виден угол одной из теплиц и желтеющая листва деревьев вдоль променада. Внезапно я поняла, как же сильно соскучилась по насыщенному запаху свежего утреннего воздуха с лёгким морозцем.

Быстро одевшись, я схватила, словно метлой смела, со столешницы мой альбом для зарисовок и карандаш. Я знала, что Мелькорты сейчас в церкви и все служанки ушли туда с ними вместе. Тем временем я выверю мои финальные наброски, которые делала для Зимнего сада по памяти, там на месте. А затем упакую вещи.

Выйдя на улицу, я запрокинула голову, поставив лицо едва гревшему солнцу, стараясь уловить его слабое тепло. Щебетал какой-то поздний щегол да шептались слетавшие на землю листья. Под землёй — я знала это — начинали сейчас свой жизненный цикл сотни луковиц, за высаживанием которых я с мистером Хиллоком и его помощниками-садовниками проводила долгие часы: луковица выходит из состояния покоя, а затем сквозь почву пробивается первый зелёный росток, вопреки зиме.

Шагая по Саду скульптур, с его фигурно постриженными и оттого растущими столь медленно деревьями-топиариями, я не торопилась — наслаждалась безлюдностью, уединённостью, одиночеством. Свернула за угол, дабы обогнуть живую изгородь между Водным садом и Садом поэта, и вышла прямиком к воротам Зимнего сада. Ключ торчал из замочной скважины, поэтому я беспрепятственно зашла в сад.

Я глубоко вздохнула.

От ворот направо я двинулась в обход — шла неспешно и мечтала. Задумав его таким образом, чтобы лучше всего он выглядел в самое суровое время года, тем не менее, я хотела, чтобы он был красив и весной, и осенью, и летом тоже. Мнения мистера Хиллока и моё сошлись — у стены мы решили посадить плетистую розу — отдав этим своеобразную дань Мэттью — она заплетёт всю стену. По весне ежовник развернёт свои серебристые колосовидные листья, летом будет красоваться своими бледно-пурпурными цветами, которые осенью отомрут, а зимой он будет кивать своими семенными головками — по форме ну в точности помпоны! — и щедро разбрасывать по ветру семена. Я сделала карандашом пометку в моём альбоме для набросков — попросить мистера Хиллока непременно оставлять семена для птиц, столь долго, сколько он сможет.

Как долго я там пробыла, не знаю. Я затерялась в этом саду, всецело поглощённая моей задачей, завершить которую было необходимо как можно скорее. Доделать всё в Хайбери и уехать. Покончить с прошлым для того, чтобы попытаться двигаться дальше.

Моя сосредоточенность была нарушена — я услышала, как заскрипели ворота и выпрямилась. Это был Мэттью.

Он замер, правой рукой держась за железную створку ворот, не сводя глаз с меня: — Винсента.

Осенний ветер донёс ко мне звук его голоса, произнёсшего моё имя.

Нерешительно я поднялась: — Зачем ты здесь?

— Надеялся застать тебя одну, — он сделал шаг вперёд, — Мне нужно было увидеть тебя.

Я вскинула руку: — Стой! Не подходи ближе. Прошу.

Он остановился на полушаге. Лицо было искажено страданием. Как и мое. Я бы сумела бросить и забыть это место. Боль от потери вероятно, полностью не покинет меня никогда, однако поутихнет. Но у меня не получится сделать это, если Мэттью станет продолжать эту рану вскрывать.

— Но Винсента, …

— Что бы ты ни намеревался сказать, мне это не нужно. Я этого не хочу, — голос мой сорвался, и я опустив взгляд, увидела, как дрожат мои руки, — Почему ты должен был явиться именно сейчас, теперь, когда я, наконец, готова уехать?

— Я хотел прийти раньше, — сказал он.

— Тогда отчего не пришёл? — я швырнула эти слова в него с целью ранить.

— Хелен сказала мне, что ты не желаешь меня видеть, — ответил он.

— Твоя сестра сказала это? А ты поверил ей?

Его плечи поникли: — Почему мне не следовало ей верить? Ты же не ответила ни на одно моё письмо, не вернула ни одно из моих писем непрочитанным.

— Так ты писал мне? Единственные письма, которые я получала, были от Адама.

Он схватился за голову, за волосы, с силой дёрнул: — Они нас разлучали.

— И мы им поверили, — прошептала я.

— А как нам было им не поверить? Если у нас больше нет ребёнка, ты освобождена от своих обязательств передо мной.

От моих обязательств перед ним? Но ведь это меня изгнали.

— Мэттью, я признательна тебе за то, что ты пытался поступить как благородный человек, когда просил моей руки.

Он молча глядел на меня так долго, что я начала переминаться с ноги на ногу под этим его испытующим взглядом.

— Так ты думаешь, я поступил так лишь оттого, что так полагается человеку благородного происхождения? — спросил он в конце концов.

— Нет ребёнка — нет скандала. Если тебя заботит, не продолжу ли я цепляться за твоё предложение руки и сердца, то ты не бойся. Я сниму с тебя всю ответственность.

— То есть ты не хочешь за меня замуж? — спросил он.

Я отвернулась: — Я смирилась с тем, что то, что я хочу и то, что мне дозволено иметь, это две разные вещи. Сегодня я уезжаю из Хайбери. Не могу больше оставаться здесь, зная, что здесь умерла наша дочь.

Его будто ударили под-дых, так резко он согнулся пополам, хватая воздух ртом: — Дочь? У нас была дочь?

— Ты не знал? — спросила я.

Его глаза набрякли слезами: — Моя сестра сказала, что доктору не предоставлялось возможным определить пол младенца.

Моя свободная рука, не та, в которой я держала альбом, сжалась в кулак:

— Твоя сестра солгала. У нас была девочка. Я думала назвать её Целестой.

Он вытер катившиеся из глаз слёзы: — Имя красивое.

— Так мой отец иногда называл мою мать.

— Тогда я знаю, какое наименование дать этому, — он сунул руку в карман своего пиджака и вынул какой-то конвертик коричневой бумаги. Протянул его мне. Я робко взяла его, открыла. В мою ладонь высыпались полдюжины семян.

— Что это? — спросила я.

— Наша роза. Та самая, которую мы создавали путём скрещивания ещё тогда, весной. Она привилась. А теперь у нас есть вот это. Новый сорт, если повезёт.

— Но ты не знаешь точно?

— Я не буду это знать наверняка до тех пор, пока не посажу эти семена и не увижу, что из них вырастет, но я совершенно уверен, что всё получилось, — его голос осип, он откашлялся и продолжил, — Я хранил их для свадебного подарка. Думал, назову этот новый сорт «Прекрасная Винсента», в твою честь. Теперь хотел бы узнать, что ты скажешь на то, чтобы назвать их «Прекрасная Целеста».

Слёзы ручьём хлынули у меня из глаз, и я бережно сжала семена в ладони: — Думаю, идея чудесная. Мы можем попросить мистера Хиллока посадить «Прекрасную Целесту» здесь.

Я обняла живот, а слёзы падали тяжёлыми каплями. Я зажмурилась, но вдруг почувствовала, что больше не одна. Руки Мэттью обняли меня, голову мою он бережно охватил своей большой ладонью и стал баюкать на своей груди. Мой альбом с карандашом упали на рыхлую землю — я вцепилась в Мэттью и зарыдала в голос.

— Мне так жаль, — шептал он, уткнувшись в мои волосы.

— Я потеряла её, а теперь я потеряла и тебя, и я не знаю, выдержу ли я, больше мне не вынести.

Он слегка отстранился, отёр мои слёзы подушечкой большого пальца: — Меня ты не потеряешь никогда.

Я помотала головой: — Я забеременела. Никто из нас не хотел….

— Я хотел тебя, Винсента. Сначала это было всё, чего я желал, но потом, когда я узнал, что у нас будет ребёнок, … Тот день у озера был счастливейшим днём моей жизни. Я думал, что, наконец-то, у меня будет всё, что я хочу.

— Так ты не думал, что я поймала тебя в ловушку, что я специально залетела?

Он рассмеялся, резко и горько: — Отнюдь. Я боялся, что это ты подумаешь, что я тебя специально поймал в ловушку, что я специально заделал тебе ребёнка. И что ещё хуже, я был этому рад. У меня была ты, и я никогда не хотел позволить тебе уйти.

— На что я тебе сдалась?

Он упёрся кулаками себе в бёдра, покачал головой: — Ты упрямейшая из женщин, умеющая взбесить меня. Я люблю тебя.

— Мало же ты меня знаешь.

Он вздохнул: — Я знаю, что у тебя острый ум, решительный нрав, что спорить с тобой всё равно что пытаться проковырять бетон зубочисткой. Знаю, что когда ты широко улыбаешься, у тебя появляется ямочка в точности возле правого глаза. Знаю, что ты комфортнее чувствуешь себя в своей одежде для работы в саду, нежели чем в платье. А ещё ты, когда засыпаешь, поворачиваешься на правый бок. Но, главным образом, я знаю то, что хочу узнавать о тебе что-то новое каждый день. Понимаю, что прошу слишком многого. Я мало что могу предложить, но я могу дать обещание, что буду любить тебя, действительно любить, искренне и глубоко, и что с каждым днём буду любить ещё больше.

— Я не знаю, смогу ли выносить и родить ещё одного ребёнка, — сказала я

— Тогда мы будем счастливы только друг с другом.

— Твоя семья меня не примет.

Он обнял меня крепче, обернул обе полы своего пальто вокруг нас двоих: — Ты моя семья. Встречу ли я сопротивление со стороны твоего брата?

Я отрицательно покачала головой: — Вероятно, Адам, будет даже благодарен тебе за то, что ты настолько смел, чтобы жениться на мне. Хотя лучше бы тебе вовсе не говорить ему ничего о нашей любовной интрижке, на тот случай, если окажется, что он придерживается старомодных взглядов на дуэли.

Он улыбнулся: — В обращении с дуэльными пистолетами я новичок, так что приму твой совет.

Я помолчала, после паузы сказала: — Помимо Мелькортов, доктора и служанок, слишком много людей знают про то, что случилось здесь.

— Мы уедем.

— Ты уверен, что сможешь бросить Ферму Вистерия? — спросила я.

Я видела, как тревожно напряглись уголки его рта. Мне невыносима была сама мысль о том, что он может впоследствии пожалеть о том, что бросил эту свою собственность, но я не видела, как бы мы могли остаться здесь, когда та жизнь, которую мы вели, была столь зависима от благоволения Мелькорта.

— Да, транспортировать розы именно сейчас — вовсе не просто, но мы что-нибудь придумаем. Где ты хочешь поселиться?

Я на миг задумалась, а затем спросила: — Что ты думаешь насчёт Америки?

— Пока я с тобой, мне не важно, где мы находимся. Ну а теперь почему бы нам не позаботиться о твоих пожитках? Хоть я и не хочу больше даже на миг выпускать тебя из поля зрения, но тебе нельзя появляться на Ферме Вистерия до тех пор, пока мы не поженимся. В Роял Лемингтон есть респектабельная гостиница для женщин.

— Я уеду туда и буду там до тех пор, пока нам не зачитают приговор об изгнании, — сказала я, согласно кивая, удивлённая практичности его предложения.

— Хорошо. Есть ещё одна вещь.

Когда я посмотрела на него снизу вверх, он ласково взял моё лицо в свои ладони и поцеловал меня.

— Скажи ещё раз, что станешь моей женой, — попросил он, его губы касались моих губ.

— Я буду твоей женой, — прошептала я.

Он снова нежно поцеловал меня, а потом поднял с земли мой альбом с карандашом: — Твои рисовальные принадлежности.

И, рука в руке, мы вышли из Сада Целесты.

Диана

Диана стянула с рук свои перчатки и сняла со своей головы маленькую серую шляпку, аккуратно приподняв её вверх на макушке так, чтобы не открепить ненароком траурную вуалетку. Возвращение из Лондона обратно в Хайбери было долгим и утомительным, но именно побывав в столице, она окончательно уверилась в том, что, наконец, смогла обрубить все концы. И вот, теперь всё было готово: в сумке крокодиловой кожи, которую она несла, крепко прижимая, на сгибе локтя, лежало её будущее.

— Благодарю вас, миссис Диббл, — сказала она, отдав все свои вещи экономке, но эту сумку оставив при себе. — Вы не знаете, где сейчас мисс Аддертон?

— Была в кухонном саду, на пару с миссис Гастингс. Думаю, та глаз положила на нашу картошку — опять пришла проверять, не созрел ли урожай и не пора ли уже картошку ту выкапывать, — рассказала миссис Диббл.

— Не могли бы вы попросить их, чтобы они присоединились ко мне в утреннюю комнату?

Миссис Диббл засуетилась, сперва побежала в кабинет, дабы отнести туда хозяйкино пальто.

Поглядевшись в висевшее на лестничной площадке огромное зеркало в золочёной раме, Диана взбила волосы, пару раз взбодрив пряди руками, чтобы привести в порядок примятую головным убором причёску.

— Ты выглядишь очень элегантно.

Она взглянула вверх, увидела подошедших Синтию и старшую сестру-хозяйку госпиталя МакФерсон.

— Я только что вернулась из Лондона.

— Думала, ты только на денёк съездишь, — сказала Синтия.

— Задержалась по делам дольше, чем собиралась. Потребовалось остаться там на ночь, — сказала она.

— Где ты останавливалась? — спросила Синтия.

Диана резко опустила руку и обернулась к ней, изобразив на лице улыбку, но та вышла неестественно-натянутой: — В Харлан Клаб, мне удалось сохранить в нём членство.

— Сестра-хозяйка только что заметила твоё отсутствие. Она говорит, что поняла это, поскольку ты, вопреки своему обычаю, в этот раз пропустила обход палат раненых и не помогала им писать письма домой, — сказала золовка.

По тому, как удивлённо и возмущённо вскинула брови сестра-хозяйка при этих словах, Диана догадалась, что тот разговор был вовсе не в таком осуждающем тоне, как намекала Синтия.

— Я лишь сказала, что сегодняшней вечерней почтой пришли письма нескольким бойцам, — сказала она.

— Как только я покончу с одним моим неотложным делом, непременно пройду обходом, как обычно, по всем палатам, — заверила Диана старшую медсестру.

Синтия вздохнула. С отрепетированным холодным спокойствием Диана расстегнула замочек своей сумки и вынула из двух привезённых ею из Лондона конвертов тот, что поменьше.

— Возможно, тебе интересно будет узнать, что в Лондоне я повидалась с некоторыми из моих старых друзей, в том числе с миссис Дельмонт, сокурсницей моей прежней преподавательницы игры на арфе. Перед самой войной она стала волонтёром Британского Красного Креста и теперь занимает довольно таки высокую должность среди медсестёр Добровольного отряда помощи. Её чрезвычайно заинтересовала та работа, которую выполнила в госпитале Хайбери Хаус ты, Синтия. На самом деле заинтересовала, причём настолько, что она посчитала, что будет полезно применить твой опыт службы комендантом в новом госпитале для выздоравливающих, что как раз открывается в Уэльсе.

— Я нужна здесь, — сказала Синтия.

Диана улыбнулась ещё шире и протянула золовке этот конверт: — Думаю, все подробности ты обнаружишь вот в этом письме от миссис Дельмонт.

Синтия рывком выхватила у неё конверт и, торопливо надорвав, тут же открыла его. Странное спокойствие охватило Диану, когда она наблюдала за тем, как Синтия сначала бегло просматривала письмо, а затем подняла взгляд на неё.

— Комендантом госпиталя Хайбери Хаус назначают тебя, — Синтия сказала это, словно выплюнула ругательство.

— Да, меня, — сказала она.

— Ты комендант — смех да и только.

— Когда госпиталь только-только въехал в особняк, я бы с тобой, пожалуй, согласилась. Я благодарна тебе за весь твой тяжкий труд, — сказала она.

— Это дом моей семьи, — сказала Синтия.

— Хоть ты и провела в нём своё детство, но теперь этот дом — мой. И когда война закончится, он останется таковым. Тебе было бы полезно запомнить это.

Синтия побледнела, но, тем не менее, продолжала наседать: — Ты ничегошеньки знать не знаешь про то, как управлять госпиталем для выздоравливающих.

В их разговор вклинилась старшая сестра МакФерсон: — Ничуть не сомневаюсь в том, что миссис Саймондс, имея опыт управления домом такого размера и руководства таким количеством слуг, в должностных обязанностях коменданта разберётся легко.

Диана с благодарностью посмотрела на сестру-хозяйку, Синтия же в её адрес лишь улыбнулась, коротко и скупо, отдавая дань учтивости.

— Думаю, ты увидишь, что должна отбыть в Уэльс не позднее, чем через неделю. Так что лучше бы тебе начинать паковаться. Твой кабинет мне вот-вот понадобится. И пока Синтия гневно, быстро и бессвязно пыталась что-то возразить, Диана обратилась к сестре-хозяйке, чуть склонив голову в её сторону: — Я была бы чрезвычайно признательна, если б сегодня вечером Вы смогли найти немного свободного времени для того, чтобы за чашкой чая проконсультировать меня — уверена, вопросов у меня будет множество. — Как пожелаете, помогу во всем, в чем смогу, — ответила сестра-хозяйка.

— Теперь мне надо спешить на другую, заблаговременно обговоренную, встречу. А после — помогать солдатам писать письма. Прошу простить, мне пора.

Она заторопилась прочь с лестничной площадки. Первый раз за долгое время она чувствовала себя на подъёме, восторг переполнял её. Ах, как она отделалась от золовки — одни махом! Вернула контроль над домом себе!

Подходя к своей утренней комнате, она увидала, что дверь туда уже отворена. Разговор, который она собиралась составить, обещал быть чрезвычайно рискованным, и было очень маловероятно, что он увенчается успехом. Однако, тем не менее, попытаться она была обязана.

Толчком распахнув дверь, она улыбнулась ждавшим её мисс Аддертон и миссис Гастингс: — Извините, что заставила вас ждать.

— Добрый вечер, мэм. Миссис Диббл передала, что вы хотели видеть нас обеих, — сказала мисс Аддертон.

Диана осторожно поставила сумочку на письменный стол и вытащила из неё пухлый, тяжёлый конверт, который опечатал её адвокат: — Я бы хотела, чтобы вы, мисс Аддертон, ответили на мой следующий вопрос.

— Что за вопрос? — поинтересовалась миссис Гастингс.

— Миссис Саймондс хотела бы взять на себя ответственность за Бобби, чтобы я могла уехать в Лондон, — сказала мисс Аддертон.

Диана подняла руку, призывая к молчанию: — В действительности, я бы хотела сделать нечто большее. Я хочу усыновить вашего племянника.

Миссис Гастингс в шоке обхватила рукой своё горло.

— Вы никогда словом не обмолвились про усыновление! — воскликнула мисс Аддертон.

— Не говорила, поскольку не знала, осуществимо ли это. Для начала мне надо было поговорить об этом с моим адвокатом, — она сделала паузу, — Я стану не просто законным опекуном Бобби. Я стану его матерью. Он станет мне сыном. Подумайте об этом, мисс Аддертон. Я смогу сделать для него то, что вы никогда сделать не сможете. Вы никогда не сможете отправить его в надлежащую школу или купить ему надлежащую одежду. Когда он станет старше, я смогу наставить его на наилучшую жизненную стезю. Я смогу обучить его всему, что нужно, чтобы добиться успеха. Настанет день, и Хайбери Хаус достанется ему. Жизнь его я смогу сделать незаурядной.

— Вы не можете вот так запросто сторговаться и обменять одного сына на другого, — сказала миссис Гастингс.

Глаза Дианы злобно сузились: — Моего сына не заменит никто, и ничто его не вернёт. Всеми фибрами моей души я желала бы, чтобы ключи в Зимний сад я спрятала бы тогда понадёжнее или чтобы я выдрала ядовитые растения все до одного в этом саду! Я никогда не перестану сожалеть о том, что моими последними словами ему было «поди прочь». Он был моим сыном, — голос её сорвался, — Он был частью меня, самой лучшей частью, и здесь есть лишь один человек, кто близок к пониманию того, что я чувствую, кто по-настоящему понимает, каково это — его потерять.

— Бобби — пятилетний мальчик, — сказала мисс Гастингс.

— А я — мать его лучшего друга. Бобби и я всегда будем связаны нашей общей потерей.

— Я ещё могла бы понять ваше желание усыновить Бобби, будь он сиротой, но у него есть семья. Вот же стоит его родная тётя, — мисс Гастинг указала на мисс Аддертон, бледную как смерть.

Диана прикрыла глаза. Как ей убедить этих женщин? Первый раз за долгое время она могла представить свою жизнь, не ограниченную лишь стенами этого дома. Она не желала быть раздавленной тяжестью своего горя, полностью уйдя в себя. Она хотела раскрыть объятья и отдать всю свою любовь этому ребёнку.

— Вы точно можете это сделать? — услышала она, оторвавшись от своих дум, как переспрашивает её миссис Гастингс.

— Мисс Аддертон, если вы улучите минутку, чтобы хотя бы взглянуть в те документы, что подготовил мой адвокат …

— Я сделаю это, — оборвала её на полуслове мисс Аддертон и сгребла к себе со стола все бумаги скопом, — Я это подписываю, и Бобби ваш?

— Да, — выдохнула Диана, — Об остальном позаботится адвокат.

Мисс Аддертон опустила взгляд к бумагам, сплошь покрытым машинописными строчками.

— Стелла… — начала, было, Миссис Гастингс.

Мисс Аддертон обернулась к ней: — Бэт, я не могу быть для Бобби матерью.

— Никто тебя и не просит быть ему матерью, — сказала Миссис Гастингс.

— Ты просишь. Хотя и не говоришь про это прямо. Да, я могу отвести его в школу, не забываю покормить его, удостовериться, что он принял ванну. Но вот и всё, что можно спокойно вычеркнуть из списка. Я не могу полюбить его так, как мне следовало бы. С того самого дня, как погибла Джоан, я всё старалась, старалась заставить себя это сделать. Но я не могу, — сказала Мисс Аддертон.

— Но его семья — это ты, — настаивала Миссис Гастингс.

— Эх, ты… А я-то думала, что уж ты лучше кого бы то ни было знаешь, каково это — жить с человеком, который заботится о тебе лишь оттого, что обязан.

Миссис Гастингс вылупила на неё глаза: — Ч моей тёткой было совсем другое дело.

— Правда что ли? Разве ты тогда не хотела бы, чтоб тебе выпал хоть малейший шанс, чтобы тебя растил кто-то, кто тебя бы любил? — спросила Мисс Аддертон.

— Я могу полюбить Бобби, — вставила свою реплику Диана, — Я уже люблю его за то, кем он был для моего сына. Пройдёт какое-то время, и я смогу полюбить его как родного.

Мисс Аддертон кивнула, не отрывая взгляда от бумаг, что держала в руках: — Я подписываю это, а вы даёте мне денег до Лондона?

— Да, — выдохнула Диана, — Я дам вам денег достаточно для того, чтобы себе комнату в гостинице, или, если хотите, чтоб арендовать себе отдельную квартиру. Я помогу вам обновить ваш гардероб и за ваши курсы я внесу плату — но не эти, по переписке, а за настоящий очный курс при реальном колледже, где учат на секретарей. Я могу попросить моих друзей в Лондоне заняться вашим трудоустройством — вам подыщут хорошее место. Позвольте мне помочь вам прожить ту жизнь, о которой вы всегда мечтали.

— На сказку это мало похоже, — сказала Мисс Аддертон и невесело усмехнулась.

Миссис Гастингс переводила взгляд с одной женщины на другую: — Поверить не могу, вы что, действительно это обсуждаете?

Мисс Аддертон резко развернулась на каблуках к своей лучшей приятельнице: — Я ненавижу здесь всё. Я ненавижу быть в услужении. Я ненавижу мою сестру за то, что она свалила из Урикшира, а я застряла тут. Бэт, ты живёшь так, как хочешь. Так дай и мне попытаться устроить мою жизнь.

И Миссис Гастингс, всё это время выглядевшая так, словно готова была продолжать спорить до посинения, в раз заткнулась.

— Вы можете видеться с Бобби в любое время, когда захотите. Я буду счастлива привезти его в Лондон, если так будет для вас проще, — сказала Диана.

Мисс Аддертон обхватила себя руками и принялась раскачиваться из стороны в сторону — словно старалась сама себя успокоить, убаюкать: — Миссис Саймондс, поймите, пожалуйста, — если я подпишу документы, племянника больше не увижу никогда. Но я правда захочу знать, как там он. Вы будете мне слать письма?

— Конечно, — сказала она.

Кухарка протянула руку, чтобы взять чернильное перо: — Где мне расписаться?

— Вот три копии, одна для вас, другая для меня, а третья для моего адвоката, чтоб он мог удостоверить факт усыновления, — сказала она, вытаскивая бумаги из внезапно ослабевших рук мисс Аддертон, чтобы указать той, где именно поставить роспись. Затем она сама склонилась над столом, чтобы расписаться на необходимых страницах.

Выпрямляясь, она протянула ручку миссис Гастингс: — Нам требуется один свидетель.

Миссис Гастингс воззрилась на ручку; на миг Диане даже показалось, что та откажется подписывать.

— Бэт, пожалуйста, — прошептала Мисс Аддертон.

Миссис Гастингс выхватила перо из её руки: — Ладно.

— Бэт, ты уж пригляди тут за ним. Ты же будешь жить поблизости, — вздохнула мисс Аддертон.

Диана предупреждающе выгнула бровь, и Миссис Гастингс ответила: — Мой супруг и я уже условились, что арендуем дом на землях Брэмбридж. Когда война закончится, мы уедем туда.

— Звучит так, словно для всех нас начинается новая жизнь, — сказала Диана.

Миссис Гастингс поджала губы, но кивнула в знак согласия.

Диана взяла стоявшую на письменном столе бутылочку с просеянным мелким сухим песком, посыпала им поставленные подписи, чтобы свежие чернила поскорее высохли, затем отошла в сторону. Дело было сделано.

— Теперь что? — спросила миссис Гастингс.

— Поговорю с Бобби и скажу ему, что он станет жить тут. Ежели только вы, мисс Аддертон, не захотите сама сказать ему об этом, — ответила она.

— Нет. Пойду начну собираться, чтоб к концу следующей недели уже уехать, — сказала мисс Аддертон, забирая свой экземпляр договора.

— Напишу моему банкиру. Он позаботится о том, чтобы вы ни в чём не нуждались, — сказала она.

Мисс Аддертон повернулась, было, уже готовая выйти из комнаты, но затем оглянулась через плечо

— Вы больше не сможете звать его «Бобби» — это имя слишком уж простецкое для наследника дома. «Роберт» было бы лучше.

Диана зажмурилась до боли в глазах: — Оно было настоящим именем и Робина тоже.

— Это хорошее имя, — поддакнула Миссис Гастингс.

Диана слабо улыбнулась ей, благодарная за эти слова — за эту, так сказать, оливковую ветвь мира. Эта молодая женщина, быть может, никогда её так и не поймёт — да и большинство людей не поняли бы — но Диана совершенно точно знала, что сейчас сделала то, что было единственно верным для тех троих.

— Мы узнаем, что Бобби об этом думает, но позже, — сказала она, — Давайте сейчас спешить не станем, а будем делать только одно дело за один раз.

Эмма

Октябрь 2021

Ногой в грубом ботинке Эмма вогнала лезвие лопаты в грунт, срезала ещё один пласт земли, подцепила и вывернула его из той ямы, которую копала уже добрых минут пять. Из рисунков Бэт стало понятно, что напротив стены, окружавшей Зимний сад, когда-то имелись две красивые опоры для гортензий. Обычно это выносливые растения, но те гортензии, которые она обнаружила, когда делала обрезку чересчур разросшейся листвы, были настолько больны, что её взяло сомнение, а надо ли вообще. их сохранять или лучше заменить на новые. Понадобилось сделать всего пару телефонных звонков услужливым менеджерам — её заказ был принят очень быстро, причём с большой скидкой, и ей доставили, в целости-сохранности, два огромных растения, выращенных в горшках.

В обычной ситуации она углубилась бы лишь на фут[59] или около того да и высадила бы в открытый грунт эти кусты. Но в этом саду выкопанные ею посадочные ямы были со всех сторон окружены корнями других растений, сплётшимися настолько густо, что она заглубила ямы ещё сильнее, чтобы дать новым гортензиям шанс на выживание. Уже дважды приходилось ей доставать ножовку, чтобы продраться сквозь этот клубок корней; она уже вся взмокла и скинула кофту.

— Привет!

Эмма подняла глаза и зажмурилась, словно взглянула на солнце, хотя день стоял пасмурный. На вершине лестницы, прислонённой к окружавшей сад стене с внешней стороны, стоял Генри — волосы, как всегда, растрёпаны, на лице привычная усмешка, — но от этой его улыбки сердце её словно перевернулось.

— Привет. Ищешь Сидни или Эндрю? — спросила она.

Тебя он искал. Эти слова, сказанные давеча Чарли, вдруг прозвучали сейчас у неё в голове.

— По-честному, тебя я ищу, — Генри перекинул свою долговязую ногу через гребень стены, а она стояла молча и смотрела, как он спускается по лестнице вниз, в сад. И была немножко разочарована тем, что под чёрным джемпером крупной вязки не было видно, какая же футболка на нём на этот раз.

Генри слез с лестницы и сразу огляделся: — А тут становится красиво.

— Спасибо. Пока ещё результат не виден, по-настоящему всё здесь разрастётся так, как надо, не раньше, чем через год, но всё обязательно получится, — сказала она.

— Слышал, Сидни запрягла тебя переделывать кухонный сад и нагрузила ещё какой-то работой в фруктовом саду.

Она засмеялась: — Я сделала Чарли своим деловым партнёром, так он первейшим делом отменил моё решение и приказал передать заказ на кухонный садик ему. Устроил, так сказать, государственный переворот в нашей команде.

— В жизни бы не подумал, что Чарли может стать таким деспотом. Но, может быть, получить чуточку власти — это как раз то самое, что ему необходимо. Что ты сама думаешь об этом проекте?

Новый садик не будет с исторической точностью воспроизводить старый. Например, мы сажаем там больше таких сортов овощей, которые устойчивы к заболеваниям. Но это будет забавно. Как раз сейчас Зак и Вишал обмеряют участок, чтобы разместить высокие гряды.

Я видел. Сидни провела меня через кухонный садик, — Генри жестом показал на её лопату. — У тебя есть ещё одна такая же шутка?

Эмма утвердительно кивнула и протянула ему ту лопату, которой до этого работал Чарли. Когда она передавала инструмент ему, их руки пальцы соприкоснулись. Сердце её снова словно перевернулось.

— Насколько глубоко копать? — спросил Генри. Он, казалось, вовсе не обращал внимания на то, что с ней сделалось при одной лишь только мысли о том, что она увидит его. Или, наверное, это всегда было так, просто раньше она очень сильно старалась это игнорировать.

— На глубину чуть больше фута, — сказала она.

Он крякнул и всадил лопату в землю. Замешкавшись на мгновение, она сделала то же самое с другой стороны посадочной ямы.

— По какому делу ты хотел меня видеть? — спросила она и мотнула головой, чтобы убрать от лица волосы, завязанные в хвост, и увидеть его лицо.

— Просто захотел тебя увидеть. Ждал-ждал, захотелось поглядеть, куда ж ты подевалась. Подумал, может, ты уже начала прикидывать, чем станешь заниматься после Хайбери.

Её губы сами собой растянулись в улыбке: — Да, у меня на очереди уже имеется следующая работёнка, но я подумала и решила, попридержу-ка за собой Боу Хаус ещё немного.

Он резко вскинул взгляд на неё: — Правда?

— Правда. Работать я буду в Берик-апон-Туид, а на выходные приезжать обратно в коттедж.

— А как же твой кочевой образ жизни? — спросил он словно бы вскользь.

— Осознала, что прекратить бродяжничать и оставаться на одном месте, хотя б на время, может оказаться очень даже неплохо, — сказала она и подумала о тех договорённостях, которые уже составила с местным агентом по продаже недвижимости насчёт того, чтобы съездить осмотреть дома вокруг Хайбери.

— Знаешь, у нас тут отродясь не бывало вот этих вот всех совместных выпивок типа «добро пожаловать-здравствуйте, дорогие соседушки», — сказал Генри.

Она рассмеялась: — Ну, вместо этого мы сходили вместе на викторины в паб.

— Добро пожаловать. Какие напитки предпочитаете? Столик тет-а-тет? Да, так всё и происходит, как правило, — сказал он.

Она снова вонзила лопату в землю, но повернуть пласт земли никак не получалось — лопата застряла.

— Ты там в порядке? — спросил он.

— По ходу, я врубилась в какой-то корень или в камень, — сказала Эмма. Но когда она принялась раскачивать заклиненную лопату, то услышала скрежет металла о металл. Попросила, показав рукой: — Подай мне вон тот совок, пожалуйста.

Генри подал. Она припала к земле и стала рыть, отбрасывая в сторону один совок грязи за другим.

— Можешь копать на той стороне? — попросила она.

Генри укоротил свои взмахи лопатой, чтобы не задеть Эмму. Он окапывал место по кругу, в то время как она копала вглубь. Потребовалось приложить некоторое усилие, но всего через несколько минут они откопали и очистили от слоя земли крышку какой-то плоской коробки, густо околоченную гвоздями.

— Что это? — спросил он.

— Не знаю. Но вот здесь, сверху, она ничем не прижата. Думаю, я сумею её приподнять.

— Понял, — сказал он.

Они оба поднатужились — и вытащили из земли остальную часть коробки. А на ней — на проржавелой петле — висел замок.

— Дай твой совок, попробую им, — попросил Генри.

Эмма протянула ему совок; он им отчистил от земли петлю, а затем несколькими ударами сшиб замок.

— Я знаю нескольких историков, которые пришли бы в ярость от того, что ты сейчас сделал, — сказала она.

— Тогда очень хорошо, что их тут нет, правда? — спросил Генри беспечно, — Хочешь, предоставлю тебе честь открыть её?

Эмма кивнула и медленно открыла крышку.

Внутри была клеёнка. Она приподняла её и увидела десятки старых фотокарточек какого-то маленького мальчика. На некоторых снимках он был один, на других стоял рядом с какой-то элегантной женщиной, зажато позируя на камеру.

— Это кто? — спросил Генри.

— Без понятия, — сказала она, приподнимая одну из фотографий.

— Нам следует показать это Сидни, — сказал Генри, вытащил свой телефон, набрал её номер, поставил на громкую связь, — Привет, Сид!

— Как у вас там дела? — спросила она.

— Ты сейчас точно рванёшь сюда, в Зимний сад. Эмма и я кое-что нашли, — сказал он.

— И что же это? — спросила Сидни?

— А вот приходи и увидишь, — сказал он.

— Окей, но только перетащите-ка вы эту штуку через стену. Сегодня я не настроена лазить вверх-вниз по всяким лестницам, — сказала Сидни.

— Будет сделано.

Пока он разговаривал, Эмма положила фотокарточки обратно и закрыла крышку.

Генри вскарабкался по лестнице, ведущей из сада, на гребень стены, и встал на верхнюю ступеньку той лестницы, что спускалась со стены наружу. Эмма бросила ему верёвку, другим концом которой обвязала коробку, он принялся рывками выбирать верёвку, поднимая коробку, а она при этом лезла вверх по лестнице, держась одной рукой за перекладины, другой же рукой придерживала коробку, так и норовившую начать вращаться при каждом рывке верёвки. Когда она добралась до гребня стены, Генри слез вниз, она за ним следом.

Эмма как раз спускалась, когда торопливыми широкими шагами, практически бегом, к ним подошла Сидни: — Что вы нашли?

Эмма снова открыла коробку, вынула одну из фотокарточек: — Вы знаете, кто эти двое?

Сидни нахмурилась: — Это моя прабабушка Диана, так что это, должно быть, мой дедушка Роберт, — Сидни начала перебирать фотоснимки, переворачивая каждый оборотной стороной, — Вот, взгляните на это фото. Кто-то на обороте надписал: «Робин, 3 годика».

— Здесь столько фотографий, на которых заснят малыш. Кто бы стал закапывать такое?

— Там есть ещё что-то, — сказал Генри.

Сидни сгребла все фотокарточки в сторону, их взглядам открылось нечто, похожее на содержимое детской коробочки с игрушками. Набор крошечных солдатиков, игрушечный грузовичок, пара книжек, джемперок, пара детских ботинок — на каблук каждого ботиночка пришита птичка-малиновка[60]…

— Что это за вещи? — спросила Сидни.

— Глядите, там какой-то конверт! — сказала Эмма.

Сидни открыла конверт и вынула из него несколько бумаг. Самым первым в этой пачке листов лежал какой-то документ явно официального вида — входящий номер в верхнем углу, а поперёк всего текста надпись красными чернилами «Копия заверена»:

Дата рождения, место рождения (графство): 12 марта 1939 года, Бристоль

Имя и фамилия ребёнка: Роберт РЕЙНОЛДС

Имя и фамилия: Диана САЙМОНДЗ

Адрес: Хайбери Хаус, Хайбери, Уорикшир

Род занятий родителей усыновлённого ребёнка: домохозяйка

Дата усыновления: 16 ноября 1944 год

— Это неправда, это не может быть правдой, — сказала Сидни, — Мой дедушка не был усыновлён. Его имя вписано чернилами в семейную Библию точно над записью с датой смерти его отца, а совсем недавно, в начале этого года, разбирая дедушкины бумаги, я обнаружила его свидетельство о рождении.

Но стоило Сидни лишь перелистнуть эти бумаги на усыновление на следующую страницу, как всё стало ясно как белый день.

— Чьи это подписи? — спросила Эмма, пальцем указывая на нижний угол листа.

— Диана Саймондс, Стелла Аддертон…

— И Бэт Гастингс? — спросил Генри, — Но зачем моей бабуле было идти в свидетельницы?

— Ты рассказывал, что она была работницей где-то в округе. Она, должно быть, была знакома либо с Дианой Саймондс, либо этой Стеллой. По-видимому, они познакомились, когда хозяйка поместья дала разрешение пропускать Бэт на территорию садов, чтобы та могла делать там свои зарисовки. Ну, те, которые ты мне показывал, — сказала Эмма.

Сидни остекленевшим взглядом смотрела в пространство:

— Я не понимаю.

Эмма молча смотрела, как Сидни круто развернулась на каблуках и помчалась обратно к особняку с коробкой в руках. Эмма с Генри переглянулись и тотчас рванули за ней следом.

Сидни влетела в дом, пробежала вниз по коридору, прямиком в библиотеку. Здесь они нагнали её, встали за её спиной — а она стояла перед высоким резным деревянным аналоем[61], на котором лежала какая-то огромная книга.

— Это семейная Библия. Записи в ней уходят вглубь веков на семь поколений по линии Хелен Мелькорт, — Сидни рывком раскрыла книгу, и начала вести пальцем вниз по странице, на которой были написаны имена — разными почерками, разными оттенками чёрных чернил.

— Вот, Роберт Саймондс. Это мой дедушка.

Генри вгляделся в текст из-за плеча Сидни: — «Рождён 14 мая 1939 года».

— Сидни, даты не сходятся, — проговорила Эмма, стараясь сохранять спокойствие.

— Но если Роберт Рейнолдс был усыновлён, тогда кто же этот мальчик? — спросила Сидни, пальцем прижимая имя «Роберт» на странице своей семейной Библии

— Генри, помнишь тот рисунок твоей бабушки, на котором под деревом двое мальчиков? — спросила Эмма.

— Так ты думаешь, в годы войны тут было двое мальчиков. Один — Робин, а другой — Роберт, дедушка Сидни, — проговорил Генри, словно читая её мысли.

— Да, этот рисунок у меня в Боу Коттедж, я могу принести его, — мягко сказала Эмма.

— Хорошо бы, — тихо сказала Сидни.

— Ты в порядке? — спросила Эмма.

Сидни обхватила себя руками: — Зачем же было Диане, если у неё уже был один сын, усыновлять другого, но никогда ни единым словом никогда не упоминать больше того, первого мальчика? Единственное объяснение, которое приходит мне на ум, это то, что Робин, должно быть, умер.

Все трое одновременно опустили глаза и посмотрели на фотоснимок трёхлетнего Робина.

— Могу предположить, в те годы не одна лишь война приносила горе в семьи, — медленно проговорила Эмма.

— Если эти даты рождения и усыновления верны, Роберту было всего пять лет, когда его усыновили. Он, вероятно, мало что помнил про свою жизнь до усыновления, — сказал Генри.

— В практически каждой семье имеются свои секреты. Может, об этом просто не хотели рассказывать, — сказала Эмма, — Может, Диана подумала, что ему же будет проще, если он вырастет, не зная и потому не переживая об этом. Мне не известно, кем он был раньше, но, очень вероятно, жить в роли сына богатого семейства было легче.

— Сидни, послушай, — Генри запустил пятерню в свою шевелюру, дёрнул, — Думаю, мы, давненько уже, но встречались со Стеллой Аддертон. Моя бабуля имела обыкновение время от времени ездить в Лондон к своим агентам обсуждать, на каких выставках какие её картины размещать. Там она останавливалась у своей подруги, Стеллы. Фамилию её я не помню, но Стелла была, как мы называем это теперь, помощником какого-то руководителя. Она много путешествовала — часто ездила в командировки — и потому оставляла ключ от своей квартиры Нэнни (так назвали мы нашу бабулю). Как-то раз Нэнни взяла меня с собой, мне лет десять тогда было. Мы ходили в Лондонский Зоопарк.

— Думаешь, Бэт рассказывала Стелле, как поживает Роберт? — спросила Сидни.

— Мне бы очень хотелось верить, что да.

Эмма слушала в пол-уха, поскольку её взгляд зацепился за ещё кое-что, имевшееся в семейной Библии старинного рода Саймондс. Нет, этого не могло быть… Она поверить не могла, что ответ на вопрос столетней давности — и даже более, чем столетней, — всё это время постоянно находился на самом виду, если б только кто-то знал, что надо искать.

— Я сфоткаю вот это, не возражаешь? — спросила она.

— Хм, — шёпотом хмыкнула Сидни, принявшаяся снова рыться в коробке.

— Так я сфоткаю родословное древо? Ты не против?

— Давай, — сказала Сидни, снова переключившая всё своё внимание на закопанные предметы, являвшие собой свидетельства жизни неизвестного мальчика.

— Эй, тут внутри ещё что-то, — сказал Генри.

Камера айфона Эммы щёлкнула, сработав, она тотчас обернулась и увидела, что он держит какой-то большой железный ключ.

Сидни сощурилась: — Неужели это…..

— ….ключ от ворот в Зимний сад. Идёмте, разыщем Эндрю и Чарли, — сказала Эмма.

Спустя полчаса, они все стояли напротив ворот, что вели в Зимний сад. Сидни разволновалась, её била нервная дрожь, от чего она чуть ли не намертво стиснула ключ в руке. А Эмма сделала шаг назад, продолжая глядеть в свой телефон, не зная, верить или нет тому, что она сфотографировала.

— Эмма, — позвала её Сидни.

Она моментально вскинула голову, сунула телефон обратно в карман: — Чем могу помочь?

Её приятельница протянула ей ключ: — Думаю, отпереть его следует вам.

— Нет, это же ваш сад, — сказала Эмма.

Сидни помотала головой:

— Но к жизни его возвращаете вы.

Эмма бросила взгляд на Эндрю — он кивнул, соглашаясь. Она нервно сглотнула, но, тем не менее, взяла ключ. Вставила ключ в замок — он достаточно легко проскользнул, но чтобы открыть его потребовалось приложить усилия.

— Подсобите мне, ладно? — попросила она, крепко хватаясь за прутья решётки ворот.

Генри с Эндрю одновременно навалились на старые проржавелые створки, и ворота распахнулись — в первый раз за много десятков лет. Затем все, следом друг за другом, прошли через ворота и очутились в Зимнем саду.

Сидни огляделась кругом, медленно осознавая, сколь многое Эмма уже сделала: — А здесь будет красиво.

— Вы уверены, что хотите продолжать восстанавливать его, даже после того, как нашли эту коробку? — спросила Эмма, надеясь, что её приятельница скажет да.

Сидни утвердительно кивнула: —До этого это был сад для тех, кого постигли утраты. Теперь я хочу, чтоб он стал таким местом, где у нас появятся новые — счастливые — воспоминания.

Эндрю обвил рукой талию своей жены и поцеловал её в макушку: — Думаю, нам следует начать прямо сейчас.

Сидни улыбнулась своему мужу, глядя на него снизу вверх: — Через семь с половиной месяцев нас станет уже трое — скоро по этому старому большому дому начнёт бегать наш малыш, топоча своими маленькими ножками.

— Но далеко убегать не будет, — сказал Эндрю, слегка побледнев.

— О, Сидни! — У Эммы перехватило дыхание, она заключила свою подругу в объятья. Вот оно то, чего она искала — быть частью общей радости от того, что начинается что-то новое. Быть дома.

Сидни шепнула ей на ушко: — А ты будешь поблизости, чтобы это увидеть.

Эмма от неожиданности даже отшатнулась: — Как ты узнала?

— В маленькой деревне ничего не утаить. Помнишь такую поговорку? На днях я в бакалейной лавке столкнулась с твоим агентом по недвижимости.

— Никому кроме Чарли я ещё не говорила, что присматриваю дом, но, наверное, я ненароком могла упомянуть, что задержусь здесь ещё на какое-то время, — сказала Эмма, бросая взгляд на Генри: а тот тусовался возле Эндрю, пожимал руку Чарли, сильно тряся, и хлопал его по спине.

— Не спешите, оставайтесь здесь столько, сколько хотите, могла бы сказать я вам. Но вот они, я почти уверена, уже готовы вот-вот свалить отсюда в паб Белый Лев, — Сидни сделала шаг назад и объявила:

— Думаю, мне надо сесть. Никогда раньше я не принимала всерьёз тех, кто говорил мне, что беременность — дело утомительное, но теперь в этом сама удостоверилась. Отчего бы нам всем не испить по чашечке чаю?

— Меня дважды приглашать не надо, я готов, — откликнулся Чарли.

— Разрешите мне хотя бы сунуть в землю да прикопать эту гортензию, — попросила Эмма.

— Я помогу тебе, — сказал Генри.

Сидни с Чарли переглянулись, но, не сказав ни слова, ушли. Эндрю за ними следом.

— Что ж, — сказала Эмма.

— Вернёмся к работе, — сказал он.

Эмма потянулась, было, к лопате, но вновь отвлеклась на то, чтобы украдкой взглянуть в свой телефон.

— Что ты в нём постоянно проверяешь? — спросил Генри.

Она повернула телефон так, чтобы показать ему фото страницы Библии.

Он шагнул поближе, чуть нагнувшись к экрану, и положил руку ей на поясницу: — Ну и на что это я сейчас смотрю?

Она прочла: — «Хелен Мари Годдард выходит замуж за Артура Мелькорта в 1893 году».

— Всё равно не улавливаю, — сказал он.

Семейное древо показывает, что братом Хелен является Мэттью Спенсер Годдард. В переписке между Винсентой и её братом Адамом, который занимался всеми денежными сделками её бизнеса, есть пробел, длившийся всю осень 1907 года. Затем Винсента объявляется, словно из ниоткуда, в Америке в 1908, уже замужем за неким мужчиной по имени Спенсер Смит. Но точно такое же имя было у Мэттью Спенсер Годдарда, брата Хелен Мелькорт.

— Так ты думаешь, что Спенсер Смит на самом деле это Мэттью Годдард? — спросил он.

— Посуди сам. Винсента была одинокой женщиной, работавшей на семью его сестры. Она оставляет Англию без каких-либо объяснений и никогда сюда больше не возвращается. Я думаю, она бежала потому, что она и Мэттью полюбили друг друга.

— Но почему бы им было просто не взять да не пожениться? — спросил он.

— Должно быть всё было гораздо серьёзнее. Думаю, у неё с Мэттью была любовная связь и на кону оказалась её репутация.

— И потому Мэттью женится на ней, но берёт другую фамилию, для того, чтобы никто не смог бы проследить, где и когда началась эта любовная история и связать это с работой Винсенты в Хайбери Хаус, — сказал он.

— А ещё взгляни-ка на это, — произнесла она взволнованно, перелистала в телефоне галерею фото и остановилась на снимке письма профессора Уэйлана которое, которое она накануне пересылала СМС-кой Чарли: — Один профессор, который иногда помогает мне, отыскал в архиве вот это письмо Спенсера Смита — в 1912 году он послал его Винсенте: «Порой, когда ты далеко, я вспоминаю о тех небесных — celestial — узах, что навек связывают меня с тобой. Та радость, которая утекла сквозь наши пальцы, привела нас туда, где мы находимся сейчас. Надеюсь, ты не ненавидишь меня за то, что я не испытываю никаких сожалений, ведь теперь у меня есть ты…» Кто-то надписал слова «Сад Целесты» на чистовике планов садов Хайбери — на том листе, который был заготовлен для вот этого сада. С чем же таким небесным — celestial — связан этот сад?

Лёгкая улыбка коснулась самых кончиков его губ: — Мне очень сильно нравится, как ты взволнована из-за этого.

Она ухмыльнулась: — Мне приятно думать, что, быть может, я знаю такую тайну Винсенты Смит, которую не знает никто другой в целом мире. Кроме тебя.

Генри взял свою лопату и принялся сгребать глинистую землю так, чтобы заровнять дно посадочной ямы, закопав то углубление, из которого они вытащили коробку: — Знаешь, — проговорил он, не прекращая трудиться, — А я вот так и не получил никакого ответа на мой вопрос.

Она скрестила руки на груди и посмотрела на него: — Что это был за вопрос?

— Когда же мы всё-таки выпьем вместе?

— Ты сейчас приглашаешь меня чисто по-соседски или хочешь назначить мне свидание?

Он фыркнул со смеху: — Ну раз уж тебе пришлось спросить это, то да, я не очень-то умею тонко намекать.

Эмма пересекла узкую полоску земли, разделявшую их, и поцеловала его. Она почувствовала, как удивился он, по тому, как приоткрылись его губы, но затем он охватил ладонью её затылок и стал покачивать, словно в колыбели, при этом поцелуй его становился все глубже. Её руки скользнули вверх по его предплечьям, по его плечам, завладели его волосами. Она притянула его ближе к себе, позволяя себе, наконец-то, делать то, чего она так страстно желала с того самого момента, когда он забрал у неё сумку с овощами и затащил её в паб, заманив её в свой мир.

Когда их поцелуй закончился, он продолжил удерживать её, словно якорем, касаясь руками её губ.

— Давай не пойдём в паб, а пойдём сразу ужинать домой, — выдохнул он.

Она засмеялась, обняв обеими руками его за талию: — А я-то уж подумала, ты не попросишь об этом никогда.

Диана

Декабрь 1944

Диана смотрела, как Бобби берёт свой красненький игрушечный грузовичок, поцарапанный, с облупившейся краской, и кладёт его в жестяную коробку. Прошло три недели с того дня, когда молодая тётушка Бобби, в одной руке неся свой потрёпанный чемодан, в другой — свою дамскую сумочку, покинула Хайбери Хаус. С тех пор Бобби, тихий милый мальчишечка, вёл себя спокойно. Но Диана верила, что пройдёт время, и он вновь станет тем энергичным ребёнком, что играл когда-то с её сыном.

Порой Диану начинала мучить мысль о том, что она, воспользовавшись своими деньгами и своим высоким положением, принудила мисс Аддертон подписать документы, поступив с ней точно так же, как с Синтией, выжив ту из дому. Но, с другой стороны, зачем бы мисс Аддертон было тогда пожимать ей руку, прежде чем зашагать вниз по подъездной дороге прочь из Хайбери? И почему-то единственное письмо, которое бывшая кухарка прислала из Лондона, было адресовано не Бобби, её племяннику, а ей, Диане, хозяйке поместья? В своём письме мисс Аддертон сообщала, что уже поступила в колледж, где обучали секретариату и делопроизводству, и что в нём полно молодых женщин, признанных негодными к строевой службе по всевозможным причинам. А она уже вышла на дежурства в добровольной бригаде скорой помощи в Уиллесдене, где как раз подыскала себе квартирку. И уже принялась обзаводиться новыми друзьями на новом месте.

Во всём письме не было ни одной строчки, адресованной Бобби, ни одного привета для него.

Нет. Хоть в своей жизни Диана и наделала много ошибок, но усыновление Бобби ошибкой не было.

— Роберт, ты уверен, что не хочешь грузовичок оставить? — спросила она, кивком указав на игрушку.

Мальчик передёрнул плечами — она уже начала узнавать это его движение, означавшее, что он смущается: — Он был самый любимый у Робина.

Обжигающие слёзы покатились у неё из глаз: — Тогда ты прав. Ему следует отправиться в коробку.

Молча убрала она в коробку все остальные вещи, разложенные на её письменном столе. Красный джемперок, что связала она Робину на прошлое Рождество. Пару его младенческих фотокарточек, которые она когда-то распечатывала в двойном экземпляре. Набор его крошечных солдатиков, что так отважно сражались в густой траве Садика для детей. Запасной ключ к Зимнему саду.

Её рука дрогнула и задержалась над запечатанным конвертом, который лежал на столешнице справа от неё. Возможно, с её стороны было неблагоразумно прятать документы об усыновлении, но она не желала, чтоб они находились в доме, где Бобби мог на них наткнуться когда-нибудь. Теперь он был её ребёнком — не приёмным, а родным.

Она бережно положила конверт в коробку, закрыла крышку и заперла коробку на замок.

— Теперь пойдём. Пора наше сокровище зарыть, — сказала она, предлагая руку Бобби.

Вместе, держась за руки, вышли они из её кабинета, ставшего ей офисом с того момента, когда она была назначена комендантом госпиталя. В коридоре раненый боец с медсестрой, миловавшиеся друг с другом, завидев её, тут же друг от друга отшатнулись, их испуг насмешил её. Вступив в должность, она перестала быть объектом любопытства — мол, глядите, это та, которая закатила танцевальную вечеринку и свадебный пир! Теперь она стала авторитетной фигурой, вокруг которой надо ходить на цыпочках; которую придётся уважать. А вскорости она докажет им всем, что ей можно доверять, в этом ей поможет старшая сестра-хозяйка госпиталя.

Пока она и Бобби шагали по коридору, солдаты, сновавшие туда-сюда, останавливались, чтобы поприветствовать мальчика. Он жался под бочок Диане, но вежливо в ответ говорил «привет» каждому встречному. Возле палаты «B» они остановились — завидев их, идущих по коридору, из открытых дверей этой палаты их окликнул отец Дэлвин, сидевший там возле койки одного из раненых.

— Идёшь дальше бить нацистов? — спросил полковой священник.

— Это было вчера, — сказал Бобби.

Вчера после ланча она взяла его на променад, чтобы поиграть на там в прятки. И ей дела не было до того, испачкает ли он свои шортики. Бобби смеялся. Смеялась и она. Это был восторг!

— А что же сегодня? — спросил отец Дэлвин.

— Зарываем сокровище, — сказал Бобби.

— Правда? — спросил отец Дэлвин, — И какие же сокровища прячет пират в графстве Уорикшир?

— Грузовичок, игровые карточки и кучу фоток, — проболтался Бобби.

Отец Дэлвин поднял голову и встретился взглядом со взглядом Дианы: — Ах, и впрямь сокровища. Она нагнулась к ребёнку, не выпуская из рук коробку: — Роберт, будь хорошим мальчиком, сходи попроси мисс Диббл, чтоб она отыскала для нас совок. И мои садовые перчатки.

Он побежал вприпрыжку — вприпрыжку! — а она выпрямилась: — Подумала, что похоронить некоторые из вещей, принадлежавших Робину, может помочь ему.

— Ему или вам? — спросил капеллан.

— Нам обоим.

Он кивнул.

— Не думаю, что он понимает. Он знает, что его тётя уехала, но я не знаю, дошло ли это до него, — сказала она.

— Будьте с ним ласковы.

Она кивнула, вспоминая то, что недавно рассказала ей новая гувернантка, — что Бобби ночью бился в истерике.

— Где вы намереваетесь совершить погребение этой коробки? — спросил священник.

— В Зимнем саду. Никогда не понимала, почему это было излюбленным местом Робина, — проговорила она, покачав головой.

— Ничто так не манит мальчиков как запертые ворота.

Она слабо улыбнулась: — Полагаю, вы правы.

— Не забывайте, давным-давно я тоже был маленьким мальчиком, хотя, понимаю, это трудно вообразить, — движением головы он указал куда-то ей за спину: — Ваш пират возвращается.

Бобби вернулся, так же вприпрыжку, размахивая двумя совками и парой садовых перчаток. Протянул их ей.

— Большое тебе спасибо, Роберт, — сказала она, и её голос чуть повеселел. Она сложила все эти принадлежности на крышку коробки, не обращая внимания на рыхлые земляные комья, сыпавшиеся с садовых перчаток и запачкавшие её кашемировый свитер: — Теперь пойдём?

Словно специально ради них, дождь, моросивший весь день, прекратился, стоило им начать свой путь через зелёные комнаты сада. Когда они достигли Зимнего сада, она вытащила из своего кармана тот ключ, что положила туда заранее, и отперла ворота.

— Ну-ка, где же теперь пират закопает это сокровище? — спросила она

— Здесь! — крикнул Бобби и побежал к деревцам кизила.

Она вручила ему совок, и они вместе выкопали яму для коробки. Большая часть той земли, что выкапывал Бобби, падала обратно в яму, но он продолжал трудиться, высунув от усердия язык. Когда яма стала почти с фут глубиной, он поглядел на Диану и спросил: — Когда тётя Стелла вернётся?

Вопрос этот словно вонзился ей прямо в сердце: — Прости, Роберт. Твоя тётя Стелла больше не могла жить в Хайбери и не могла взять тебя с собой туда, куда уехала, — В каком-то смысле такое объяснение было и достаточно близко к правде, и являлось достаточно простым, чтоб ребёнок смог его понять.

— Она что, умерла? — спросил он.

Ещё один приступ внезапной боли в сердце: — Почему ты это спрашиваешь?

Он повозил своим совочком по рыхлой земле: — Когда папа умер, мне нельзя было к нему в гости. И к маме тоже было нельзя.

— Нет, Робин, она не умерла. Она счастлива и здорова, просто очень занята на работе, вот поэтому ты теперь живёшь здесь, в Хайбери, со мной. Нам следует успеть зарыть это сокровище, покуда снова не пошёл дождь.

Она опустила коробку в землю, и они с Бобби вместе принялись кидать совками землю до тех пор, покуда не осталось ничего, кроме невысокого холмика свежей земли.

В молчании покидали они Зимний сад, остановившись лишь для того, чтоб в последний раз запереть за собою ворота. Затем Диана взяла Бобби за ручку и повела к озеру, вниз, к самому урезу воды.

В озеро вдавался маленький пирс из валунов. Весь путь дотуда она крутила в руке казавшийся ей непомерно тяжёлым ключ.

— Готов сказать «до свидания»? — спросила она.

Бобби кивнул.

Сделав глубокий вдох, она швырнула ключ так далеко, как только смогла. Он булькнулся в озеро, и вокруг этого места стали расходиться по воде круги.

— Миссис Саймондс, — позвал он.

Она поглядела на него сверху вниз: — Да?

Он помедлил, глядя на неё снижу вверх, и сказал: — Можно я буду звать вас мамой?

— Почему ты захотел это сделать? — спросила она.

— Потому что вы делаете все такие вещи, как делают мамы.

Из груди её вырвалось рыдание, но она закрыла ладонью свободной руки себе рот, силясь сдержаться.

— Да, — прошептала она, — конечно же, можно.

— Мамочка, — проговорил он, словно пробуя это слово на вкус, — а мы попьём какаву?

Она сдавленно засмеялась и схватила мальчика в охапку: — Пойдём, поглядим, что там имеется в кладовой.

Эпилог

Март 1908

Она спускается по сходням с корабля, радуясь вновь очутиться на твёрдой земле. Пересечь Атлантику оказалось делом не столь трудным, как её предостерегали, однако пяти дней, проведённых в плавании, было вполне достаточно.

Локоть её сжимает чья-то ласковая рука, и она поднимает свои глаза вверх. Он с улыбкой глядит на неё сверху вниз: — Готова?

— Думаю, да.

Сердце её до сих пор болит при мысли о всём том, что было оставлено ею в Англии — её брат, её дом, её воспоминания — но она замечает, что с каждым днём боль эта постепенно притупляется.

Они сбежали из Хайбери в морозное январское воскресенье, когда — это знали наверняка — Мелькортов не было дома. Они прошли напрямую по полям фермы Хайбери Хаус, а затем через калитку возле её прежнего коттеджа.

Пересекли дорожку, обсаженную лавандой, вышли на тисовую аллею, что вывела их прямо к Саду Целесты. Он немного отступил, а она подошла к воротам. Старший садовник — милый, дорогой друг — заранее письмом сообщил ей, где она сможет найти ключ. Ключ был под камнем, в точности, как он и описывал. Она отперла замок и вошла, на ходу засовывая ключ в карман.

Большая часть этого сада была только-только засажена, но она словно воочию видела то, как он разрастётся, как заполнит всё это пространство. Травы уже стали высокими, выглядели так благородно на фоне красной кирпичной стены. Морозники зацвели ослепительно белым. А из земли пробивались зелёные стрелки подснежников и крокусов, крепкие, с тугими бутонами, что вот-вот распустятся, не то что в ближайшие несколько недель — в ближайшие дни.

Часть её сердца навсегда останется в Саду Целесты.

Но сейчас её взгляду предстаёт её новый дом. Здесь я буду делать большие проекты, думает она, касаясь пальцами лежащего в кармане рекомендательного письма, которое прислал ей Мистер Шоот, приложив к нему записку, в которой значилось следующее: Королевское общество ботанического наследия проголосовало за то, чтобы начать приём женщин в свои ряды начиная с мая месяца этого года. Так что как только она устроится на новом месте, то сразу же напишет Мистеру Шооту и станет постоянным автором-корреспондентом его журнала. И начнёт новую жизнь с мужчиной, которого любит. С Мэттью.

Вот только звать его так ей больше нельзя. В их первую ночь на борту корабля, когда они в своей каюте лежали в койке, он сказал ей, что подумал и решил, что отныне лучше обращаться к нему по его второму имени — Спенсер. Им ни к чему подогревать слухи о том, что произошло между садовницей и братом её нанимательницы.

— Я также решил сменить фамилию. К ней я не питаю привязанности, — сказал он, бережно беря её лицо в чашу своих ладоней.

— Кем же ты станешь? — спросила она, а корабль качал их койку, то вздымаясь, то падая вниз, на океанских волнах.

— Я тут подумал, а стану-ка я Смитом. Смитов столь много, ну, будет ещё один? — он замолчал, продолжив после паузы, — И это твоя фамилия. Чего ещё мне желать?

Она поцеловала его, благодарная судьбе, что послала ей мужа, столь чуждого условностям.

Проживая те осенние дни, каждый из которых был до краёв наполнен болью, она научилась находить и беречь чудные моменты надежды и радости от возможности быть рядом с тем, кого любишь. Та ночь в каюте была одним из таких моментов, и она станет вспоминать о ней, если когда-нибудь горе и боль станут вновь невыносимыми.

Наконец, корабль подтягивают буксирами к доку и матросы швартуют его толстыми канатами к кнехтам пристани, спускают трап. Вся толпа пассажиров подаётся вперёд, каждый желает поскорее очутиться на твёрдой земле. Винсента суёт свою ладошку в широкую ладонь своего мужа — теперь она готова сойти на чужой берег, где их новое приключение они встретят вместе.

Примечание автора

Книга «Последний сад в Англии», можно сказать, выросла из сада. Не один год я вынашивала идею написать книгу про несколько разных поколений женщин, которых объединяет вместе один сад. Я не ведала ещё, ни где он находится, ни как он выглядит, не знала, отчего каждый из персонажей чувствует к нему столь сильное притяжение. Но уже тогда я понимала, что, в какой-то момент, подобно плоду на дереве, замысел созреет и воплотится в нечто особенное.

Ключ к той истории я нашла, когда начала изучать историю реквизированных особняков. Точно так же, как во время Первой Мировой войны, в годы Второй Мировой Британскому правительству нужны были площади для размещения учебных полигонов, госпиталей, казарм и административных зданий. Некоторые из тех великолепных сельских поместий, что вполне могли бы послужить отличным фоном для сериала «Аббатство Даунтон», предоставили свой кров школам, сиротским приютам и родильным отделениям для женщин, которые были эвакуированы со всей страны из крупных городов из-за угрозы вражеских бомбёжек. Но реквизировали не только такие огромные дома с дюжинами спален. В государственное пользование забирали даже флигеля, деревенские дома и сельские гостиницы. Дом моих родителей также какое-то время служил казармой для одной из частей Женских вспомогательных военно-воздушных сил.

Это было произведено согласно «Правилам по чрезвычайной обороне», изданным на основе «Подзаконного Акта о чрезвычайной обороне» 1939-го года. В своём великолепном историческом исследовании «Наши незваные гости: обычная жизнь в необычные времена в загородных домах Британии военного времени»[62] Джули Саммерс детально описывает реальные ситуации, когда, получив данные предписания, некоторые домовладельцы делали всё возможное, лишь бы только прогнать прочь вторгшихся чужаков. И у некоторых из них были вполне обоснованные причины бояться тех военных, что приходили в их дома.

Так, в графстве Саффолк до тла сгорел Мелфорд Холл — особняк Сэра Уильяма и Леди Хайд Паркер — из-за ночной попойки, учинённой расквартированными в нём офицерами, которая вышла из-под контроля. Однако, другие домовладельцы, такие как Леди Мэйбл Грэй из Хоуик Холл в графстве Нортумберленд, с распростёртыми объятиями встречали постояльцев, радуясь тому, что этим вносят свой посильный вклад в борьбу и приближают победу.

Леди Грей, явившаяся во многом прототипом Синтии Саймондс, служила комендантом военного госпиталя, который размещался в её доме в годы обеих Мировых войн. Когда началась Вторая мировая, согласно оценкам Военного ведомства было подсчитано, что потребуется двести тысяч госпитальных коек. И они были организованы — в госпиталях для выздоравливающих, подобных Хоувик Холлу, где из женщин, которые, как Леди Грей, до войны привыкли управлять большими загородными домами и руководить штатом обслуги, насчитывавшим не один десяток человек, вышли идеальные коменданты. Коменданту был нужен помощник-интендант, который заправлял всем необходимым для проведения операций, она же вела дела с докторами, со старшими-сёстрами-хозяйками и прочим старшим медицинским персоналом госпиталя, чтобы удостовериться, что всё идёт гладко. Это являлось жизненно важной частью военной службы, поскольку оборудование реквизированных домов позволяло военным госпиталям работать по приёму и лечению раненых военнослужащих, как мужчин, так и женщин, а затем перенаправлять их в госпиталя для выздоравливающих, располагавшиеся в сельской местности, для восстановления, физической подготовки, закаливания и последующего возвращения в строй.

Работая над этой книгой, я нанесла визит в Аптон Хаус в графстве Уорикшир, состоящий на попечении Национального фонда «Аптон Хаус и Сады»[63]. Лорд Бирстед[64] разместил банк, которым владела его семья, в своей загородной резиденции, а банковских служащих поселил на прекрасных землях этого поместья, которое теперь является одной из форм недвижимости, принадлежащих Национальному фонду. Однако не только история имения Аптон Хаус в годы войны вдохновила меня на создание книги, но также и его сады, которые совмещают в себе прекрасные цветочные бордюры в классическом английском стиле с так называемым «болотным садом»[65], который кажется неокультуренным, диким ландшафтом. А самым чудесным является то, что сад этот, как выяснилось, был спроектирован одной молодой женщиной по имени Китти Ллойд-Джонс. Если верить её биографу, в 1920-х — 30-х годах у неё имелись некие клиенты-нувориши, нанявшие её, дабы придать ощущение, что у владельцев есть хороший вкус, тем огромным садам, которые они приобрели вместе со своими новыми домами как часть своего недавно сколоченного состояния. Образ Винсенты объединил в себе черты нескольких талантливых женщин-садоводов прошлого, таких как Ллойд-Джонс, а также гораздо более известная Гертруда Джекил, чьё влияние на садоводство было столь глубоко, что многие из выработанных ею принципов применяются до сих пор.

Неподалёку от Аптон Хаус, в городке Чиппинг-Кэмпден расположен Хидкот Манор. Сад поместья Хидкот — это результат труда Сэра Лоуренса Джонстона, реально существовавшего джентльмена, которому книжные персонажи Винсента и Мэттью наносили визит в те первые дни, когда он только начал свои ухаживания за ней. Именно после поездки в Хидкот в один из жарких августовских дней я придумала, что виденье Винсентой её проекта сада в Хайбери Хаус будет осуществлено через призму зелёных комнат.

Хидкот распланирован практически так же, как Хайбери — с живыми изгородями, разделяющими зелёные комнаты сада, в каждой из которых Джонстон сфокусировался на каком-либо одном цвете или на одной конкретной теме. Во время моего приезда красные бордюрные клумбы были все в цвету и послужили источником вдохновения для Сада влюблённых в этой книге. На самом деле, именно увидав эти алеющие цветники, я начала видеть возможность того, какими могли бы стать придуманные мною сады Хайбери.

Я научилась любить сады ещё будучи маленькой девочкой, копаясь в земле рядом с моим папой. Тот факт, что большую часть своей взрослой жизни я прожила в Нью-Йорке и центральном Лондоне, означал, что к тому времени, когда я занялась написанием данной книги, мне ещё не успела выпасть возможность иметь удовольствие создать собственный сад — за исключением того совсем небольшого количества горшечных растений, что цвели перед моим домом. Если в этой книге допущены какие-либо ошибки в посадках, то это целиком и полностью моя вина и мои ошибки. Однако мой чрезвычайно ограниченный опыт, касаемо выращивания моих собственных растений, научил меня тому, что не бывает никаких ошибок, когда дело доходит до садоводства. Порой совершенно грамотно подобранные растения, над которыми хлопочут, за которыми ухаживают, погибают безо всякой на то причины. В других случаях, выяснила я, какое-нибудь растение — позабытое-позаброшенное, растущее в неподходящей почве, выживающее при нехватке или переизбытке солнца, посаженное вообще не в том месте, — глядь да и вымахало огромным, крепким, словно сорняк, бросив вызов всем ожиданиям!

Я верю в то, что, во многом подобно книгам, сады — это тоже нечто природно-стихийное, непредсказуемое, и потому красоту свою они открывают тогда, когда сами это выберут и там, где сами решат. От нас же зависит не забывать время от времени делать паузу и наслаждаться этой красотой каждый день.

Благодарности

Всякий раз, когда я пишу благодарности за какую-либо из моих книг, то всегда с благоговением вспоминаю великодушие моих друзей и моей семьи.

Спасибо вам, Алексис Анна, Линди Эмори, Мари Крис Эскобар, Александра Хаутон и Лаура вон Холт — друзья мои и мои товарищи по писательскому уединению — вы подбадривали меня поднажать, если работа над книгой стопорилась, именно тогда, когда я нуждалась в этом сильнее всего.

Спасибо вам, Соня, Эрик, Зара, Дженн, Джеки, Бенн, Мила, Слоан, Джемма, Мэри, Беатрис, Кристи, Кати, Шон, Аманда, Лиам и Энди, — за то, что не позволяли мне растекаться мыслию по древу.

Спасибо Вам, мой чудесный агент, Эмили Сильван Ким. До сих меня смех разбирает при одной мысли о той затянувшейся презентации, полной сырых идей, которые начали оформляться как раз в то время, когда я говорила вам: «Есть у меня тут одна идейка написать книжку, построенную вокруг какого-нибудь исторического сада, который проживает смену нескольких эпох». Я рада, что, в конечном счёте, мы достигли цели.

Кейт Дрессер, Молли Грегори, Джен Бергсторм, Эйми Белл, Джен Лонг, Эбби Зидл, Мишель Подберезняк, Каролин Палотт, Кристин Мастерс, Джейме Путорти, Анабель Джеминез, Ласа Литвак и всей команде «Gallery Books». Я так благодарна, что мне удалось поработать над этой книгой с вами.

Задолго до того, как первые читатели взяли в руки одну из моих книг, моя семья уже была моей самой большой группой поддержки. Спасибо тебе, Мамуля, Джастин и Марк за то, что выслушивали мои жалобы, помогали мне прорабатывать сюжетные точки, вычитывали черновики, и вообще за то, что вы — самые замечательные люди, о которых я когда-либо могла просить.

Я не сумела бы написать эту книгу без того вдохновения, которое всю свою жизнь черпаю от моего Папы, который позволял мне играться в земле рядом с ним и не ругал, даже если на глазах у него я обрывала головки роз, когда была маленькой девочкой. Спасибо тебе за то, что дал мне взаймы свои знания, играл роль моего научного ассистента и позволял мне рыться в твоих книгах по садоводству в поисках вдохновения. Жду-не-дождусь, когда смогу продолжить учиться у тебя в твоём собственном прекрасном саду.

Примечания

1

Каркас узлового сада — это геометрический узор из низкого стриженного кустарника. Композиция могла иметь очертания квадрата, таких секций могло быть несколько (здесь и далее примечания переводчика).

2

Французские двери — это двери, как правило, с двумя створками, без импоста, остекление занимает не менее 80 % площади портала.

3

Эдвардианская эпоха — это период правления в Британии короля Эдуарда VII, то есть с 1901 по 1910 год, в который также иногда включают и несколько лет после его смерти, предшествовавшие началу Первой мировой войны.

4

Теневой бордюр — узкие длинные полосы маленьких декоративных теневыносливых растений, которыми обрамляют дорожки и лужайки.

5

Теневой сад — это посаженные на участке с недостаточным освещением теневыносливые и тенелюбивые растения

6

Зеленые комнаты — этот метод зонирования летнего сада пришел из Китая; границей зеленых комнат могут выступать цветники, кустарники, деревья, каменные подпорные стенки, ширмы, забор.

7

Гаура — неприхотливый декоративный раскидистый кустарник, цветущий розовыми или белыми цветками с мая до самых заморозков.

8

Кружево королевы Анны — так в Англии называют дикую морковь.

9

Газебо — открытая беседка с видом на бассейн.

10

Пергола — навес в виде галереи с горизонтальным покрытием, по которому пускают вьющиеся растения для защиты от палящего солнца.

11

(от франц. Chatelaine) Декоративный пояс, к которому на цепочках подвешивались ключи, аксессуары для рукоделия, часы, личная печать, флакон для духов, записная книжка из слоновой кости, нашатырь, лорнет, перочинный нож, увеличительное стекло и проч.

12

Гостиная на две персоны — гостиная, поделенная на две зоны

13

Карманная дверь — это раздвижная дверь, которая при полном открытии скользит и скрывается внутри стены, такие двери делают на кораблях

14

Стихотворение-баллада Эдварда Лира «Совенок и Кошечка» («The Owl and the Pussy-Cat»), изданное в 1867 году.

15

Рабатка (от нем. Rabatte — грядка) — прямоугольный цветник в виде длиной (более 15 метров), но узкой (ширина от полуметра до двух метров) полосы вдоль садовой дорожки, забора или ограды.

16

Кухонный сад — это декоративный сад-огород, состоящий не только из огородных культур, но и из цветов, и приносящий не только пользу, но и эстетическое удовольствие. Травянистый сад — это небольшая грядка, отведенная, чтобы выращивать душистые травы и цветы для использования в кулинарии и народной медицине

17

Джи-Ай (GI) — сокращение от galvanized iron (амер. англ.) — оцинкованное железо — после вступления США во Вторую мировую войну это буквосочетание стало существительным для обозначения солдата-призывника.

18

Женская сельскохозяйственная Армия — британская гражданская организация, созданная во время Второй мировой войны, чтобы женщины могли работать в сельском хозяйстве, заменяя мужчин, призванных в армию; ЖЗА размещала этих женщин и девушек на фермах, где требовались рабочие руки, а фермеры были их работодателями.

19

Так англичане прозвали девушек и женщин, работавших в годы Второй Мировой войны на Земельный корпус; лэнд герлз собирали урожай и выполняли всю мужскую работу.

20

Рены (= Wrens) — (англ. The Women’s Royal Naval Service) — Женская вспомогательная служба ВМФ.

21

Ваафы (=WAAFs) (англ. The Women’s Auxiliary Air Force) — в 1939 году, когда Британия вступила во Вторую мировую войну, король Георг VI учредил Женские вспомогательные воздушные силы для помощи Королевским военно-воздушным силам.

22

Женский вспомогательный территориальный корпус — подразделение в британской армии во время Второй мировой войны. Женщины служили кухарками, секретаршами, телефонистками, кладовщицами, санитарками, шоферами, почтальонками, инспекторами боеприпасов и т. д.

23

Перекус в одиннадцать утра (= elevenses) — это выражение появилось в английском языке в 18-м веке, оно означает короткий перерыв, который делают поздним утром, то есть около 11 часов утра, чтобы перекусить и напиться.

24

Коровяк — жидкий коровий навоз, используется для прикорневой подкормки растений, так как делает верхний слой почвы плодороднее.

25

Валок — скошенная трава, лежащая полосой.

26

Дернина — поверхностный горизонт почв, густо заросший травянистыми растениями, преимущественно луговыми или степными злаками; в лесах дерновина образуется на прогалинах, вырубках, опушках и других открытых пространствах.

27

Платье-фартук.

28

Плодосъемник — специальное приспособление, которое используется для сбора вишни и черешни из труднодоступных мест, если ягоды не удается достать.

29

Мачете на рассвете! — «Мачете» (англ. Machete) — американский трэш-боевик режиссеров Роберта Родригеса и Этана Маникиса с Дэнни Трехо и Мишель Родригес в главных ролях.

30

Размечать рабатку — Составив план, выбрав место и подходящие растения, можно приниматься за создание рабатки.

31

Voluntary Aid Detachment (VAD) — Отряд добровольной помощи — был добровольным подразделением гражданских лиц, обеспечивающих медсестринский уход за военнослужащими в Соединенном Королевстве и других странах Британской империи в годы Второй мировой войны.

32

Солиситор — это категория адвокатов в Великобритании, ведущих подготовку судебных материалов для ведения дел в судах графств.

33

Air Raid Precautions (ARP) — местная противовоздушная оборона — в годы Второй мировой войны организация в Соединенном Королевстве по защите гражданских лиц от опасности воздушных налетов.

34

С начала Второй мировой войны в Британии паспортный контроль был усилен, паспортный режим был ужесточен, требовалась регистрация по месту пребывания.

35

Винчестерский колледж (= Колледж Св. Марии в Винчестере) — знаменитая престижная частная средняя школа-пансион для мальчиков 14–18 лет, находящаяся в городе Уинчестер в Англии. Одна из старейших в стране, основана в 1382 году.

36

Derring Do — игра слов, связанная с существительным «derring-do», обозначающее отчаянную, безрассудную смелость.

37

Карим Ага-Хан Четвертый — духовный лидер, предприниматель, благотворитель, конезаводчик. Ага-Хан является учредителем и спонсором многочисленных благотворительных проектов, осуществляемых во многих странах. В 1977 году Ага-хан учредил Премию Ага-хана по архитектуре, одну из наиболее широко известных и престижных премий в своем роде, в этом же году он основал Институт исмаилитских исследований в Лондоне.

38

Оммаж (от фр. hommage — признательность, дань уважения) в искусстве — работа-подражание (и жест уважения) другому художнику, музыканту и т. п.

39

Квашня — (прост.) забродившее тесто, опара.

40

Bona fides (лат.) честная.

41

«Рены» (WRNS) (The Women’s Royal Naval Service) — Женская вспомогательная служба ВМС. Это женское подразделение королевских военно-морских сил Великобритании, существовавшее во Второй мировой войны.

42

per se (лат.) по сути.

43

Kinton Temple — это название автор выдумала. Но оно звучит очень похоже на реально существующий в Лондоне в районе Кентон индуистский храм Shree Kutch Satsang Swaminarayan Temple.

44

Популярный в 1930–1950-е годы парный танец, характеризующийся быстрыми, резкими движениями.

45

Скон (англ. scone) — общее название разных разновидностей британской сладкой выпечки. Сконы обычно подают к чаю.

46

Скульптура из кустарника, получаемая путем фигурной стрижки Мастера могут придавать растениям формы животных, архитектурных сооружений, людей и т. п.

47

…Love is like a red, red rose… — здесь Винсента шутливо не полностью цитирует первые две строчки из хрестоматийного общеизвестного стихотворения национального поэта Шотландии, Роберта Бернса: «О, моя любовь подобна красной-красной розе, которая расцвела недавно в июне».

48

В Англии после смерти человека его дети имеют право наследовать накопительную часть его пенсии; страховая компания производит регулярные выплаты из этих денег в пользу наследников.

49

D-Day — 6 июня 1944 года. В этот день союзные американские, британские и канадские вооруженные силы высадились на побережье Нормандии. К концу того дня, несмотря на упорное сопротивление немецко-фашистских войск, высадились 156 тысяч солдат и офицеров.

50

«Альфонс Ледюк» — это название известного французского издательства, публиковавшего различные оркестровые партитуры, включающие партию арфы, а так же отдельные версии партитур только для арфы.

51

Панч— аналог русского Петрушки, это персонаж английского народного театра кукол.

52

Мульча — определённый материал, слоем которого покрывается поверхность земли вокруг стебля огородной культуры.

53

Кропреди (англ. Cropredy) — деревня на реке Черуэлл в графстве Оксфордшир, Англия.

54

Оксфордский канал — длинный и узкий канал в центральной Англии, соединяет города Оксфорд и Ковентри.

55

Ahoy — сигнальное слово, использовавшееся в Англии для вызова корабля или лодки. Его история уходит в Средневековье, когда существовал окрик «Хой!»

56

Рождественская роза — чистая белая чемерица

57

Фокусная точка — фокусные тоски используются в садовом дизайне для привлечения и направления внимания.

58

Пилот-офицер (англ. RAF officer) или летный офицер является самым низким военным званием в Королевских ВВС.

59

Фут — английская мера длины, около 30 см.

60

Птичка-малиновка (англ. a robin) — игра слов: по-английски малиновка — robin, это слово пишется и произносится одинаково с английским именем Робин — Robin.

61

Аналой — это высокий четырёхугольный столик с покатым верхом, на который кладут книги для богослужений.

62

«Our Uninvited Guests: Lives in Extraordinary Times in the Country Houses of Wartime Britain» by Julie Summers

63

Upton House and Gardens — национальный фонд по сохранению и продвижению природных красот и исторических достопримечательностей.

64

Маркус Сэмюэл, 1-й виконт Бирстед, мировой судья (1853–1927), известный как Сэр Маркус Сэмюэл в период с 1898 по 1921 год, а затем как Лорд Бирстед до 1925 года, был лорд-мэром города Лондона и основателем транспортно-торговой компании «Шелл»

65

Bog garden (англ.) — особый тип сада. В нём используется постоянно влажная (но не заболоченная) почва. Обычно болотный сад состоит из мелководья, примыкающего к пруду.

Content

Джулия Келли
Последний сад Англии

Пролог

Зима

Эмма

Винсента

Бэт

Винсента

Эмма

Стелла

Диана

Эмма

Винсента

Эмма

Эмма

Эмма

Бэт

Стелла

Весна

Эмма

Бэт

Диана

Винсента

Эмма

Стелла

Винсента

Бэт

Эмма

Винсента

Бэт

Диана

Лето

Винсента

Стелла

Бэт

Эмма

Винсента

Диана

Винсента

Бэт

Эмма

Стелла

Диана

Винсента

Диана

Винсента

Эмма

Диана

Винсента

Стелла

Винсента

Стелла

Бэт

Винсента

Диана

Эмма

Диана

Эпилог

Примечание автора

Благодарности

Примечания