Ленни Кравиц, Дэвид Ритц

Пусть правит любовь. Автобиография

Посвящается моей матери

LET LOVE RULE

LENNY KRAVITZ with DAVID RITZ

Copyright © 2020 by Lenny Kravitz

© В. Наумова, перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

КОМАНДА ПРОЕКТА

ПЕРЕВОДЧИК И НАУЧНЫЙ РЕДАКТОР – Вера Наумова

(«Момент взлета», «Не тупи», «Нунчи», «I Am That Girl», «Неудобные разговоры», «Мышление миллионера», «Слова, которые меняют сознание», «Смелая, неидеальная», «Вторая вершина»)

ЛИТЕРАТУРНЫЙ РЕДАКТОР – Яна Михайлова («True Believer: взлети падение Стэна Ли», «Тяжелее небес. Жизнь и смерть Курта Кобейна, о которых вы ничего не знали прежде», «Королевы анимации Disney. Кто и как придумывал всем известных принцесс: от Белоснежки до Мулан»).

КОРРЕКТОРЫ – Ольга Шупта, Виктория Шабанова

Предисловие

Я не могу дышать.

Деревянный гроб, в котором я оказался, опускается все глубже и глубже в холодную темную землю. Меня охватывает страх, и я постепенно впадаю в состояние паралича. Слышу, как меня засыпают землей. Сердце бешено колотится в груди. Я не могу кричать, а если бы и мог, кто бы меня услышал? Как раз в тот момент, когда на мою могилу падает последняя лопата земли, я с усилием вырываю себя из этого кошмара и оказываюсь на пропитанной потом и мочой кровати в маленькой квартире на острове Манхэттен, которую в моей семье принято называть домом. Потрясенный и растерянный, я выхожу из крошечной спальни в темную гостиную, где на раскладном диване спят мои родители. Я стою у их кровати, просто смотрю на них… и жду.

Что за странный сон у пятилетнего ребенка? Что я пережил, чтобы мое подсознание начало выдавать подобные образы? Шел 1969 год. К тому моменту я видел жестокость только в мультфильмах про Багза Банни и Дорожного Бегуна на восьмидюймовом черно-белом экране нашего портативного телевизора фирмы Singer.

Мама чувствует мое присутствие и просыпается: «Что случилось?» Я признаюсь, что мне приснился дурной сон. Она берет меня на руки и уносит в спальню. Быстро меняет постельное белье, приносит теплое полотенце, вытирает меня и переодевает в свежую пижаму. Мама успокаивает меня, и я снова погружаюсь в сон.

Эти картинки повторялись в моих снах бесчисленное количество раз. Прошли годы, прежде чем я понял их истинное значение.

Теперь я знаю, что со мной говорил Бог. Думаю, что через сны он хотел донести до меня, что жизнь не заканчивается на могильной плите. После смерти есть что-то вечное. Но не буду забегать вперед. Лучше вернемся к началу этого путешествия.

Манхэттен и Бруклин

Гринвич-Виллидж, 1963 год

На маленькой эстраде подвального джаз-клуба, воздух которого пропитан густым дымом, под приглушенным светом Джон Колтрейн управляет своей ритм-секцией. Слегка кивая, он задает мучительно медленный ритм. Элвин Джонс расслабленно работает кистями, создавая легкий шепот на своих барабанах. Маккой Тайнер играет утонченное фортепианное вступление. Басист Джимми Гаррисон дополняет общую композицию мягким сердцебиением. Затем, сделав глубокий вздох, вступает сам Колтрейн. Звук его тенор-саксофона поражает воображение – богатый, сочный, знойный.

За угловым столиком уверенный в себе еврей смотрит в глаза соблазнительной афрокарибской женщине.

Это моя мама, Рокси Рокер, и отец, Сай Кравиц.

Он – тридцатидевятилетний журналист и продюсер телеканала NBC News, чей офис располагается в Рокфеллеровском центре в Среднем Манхэттене. Много лет назад в этом самом здании отец начинал свою карьеру в качестве прислуги. Он был человеком с активной жизненной позицией. Бывший «зеленый берет», который участвовал в Корейской войне, он также является членом резерва. Его родители, Джо и Джин Кравиц, живут в бруклинском районе Шипсхед-Бей вместе со многими другими евреями русского происхождения.

Папа в разводе. От прошлого брака у него осталось две дочери. Он живет один в однокомнатной квартире с арендной платой 350 долларов в месяц на Восточной Восемьдесят второй улице, 5, недалеко от Центрального парка в Верхнем Ист-Сайде. Выпускник Нью-Йоркского университета, модник и невероятно обаятельный человек. Он любит музыку, особенно джаз, и театр. У него есть артистические способности, но их перевешивает стремление к порядку и дисциплине.

Именно в Рокфеллеровском центре он и знакомится с Рокси Рокер, которой на тот момент было тридцать четыре года. Моя мама – эмоциональная и очень изящная женщина. Она состояла в женском обществе «Альфа-Каппа-Альфа» и изучала драматическое искусство. Окончив Говардский университет с отличием, мама поступает в Шекспировский институт в английском городе Стратфорд-апон-Эйвон и присоединяется к театральной труппе в Копенгагене. Она выступает во внебродвейских постановках и зарабатывает на жизнь, работая ассистенткой одного из боссов телеканала NBC.

Мама – идеальный исполнительный секретарь: эффективная и грациозная во всех отношениях. Она унаследовала такое отношение к работе от своих родителей. Ее отец-багамец, который всего в своей жизни добился сам, и мать, уроженка штата Джорджия и домработница по профессии, владеют домом, в котором мама выросла. Он находится в одном из районов Бруклина, Бедфорде-Стайвесанте.

Рокси никогда раньше не встречалась с белыми мужчинами. Но ее беспокоит не цвет кожи моего отца, а тот факт, что они работают в одном офисе. А еще ей немного не по себе оттого, что он был женат и развелся, а также оттого, что отец, кажется, не так уж близок со своими дочерями. Она скептически относится к нему как к личности.

Папа приводит маму на бродвейскую постановку пьесы «Суровое испытание». В клубе The Five Spot они попадают на выступление Телониуса Монка. В центре города родители видят Элвина Эйли. В 92nd Street Y они слушают, как Лэнгстон Хьюз читает стихи. Сай и Рокси – родственные души. Он полон решимости завоевать ее сердце.

Теперь, когда он встретил самую соблазнительную женщину в Нью-Йорке, Сай уверен в себе. Рокси заинтригована и польщена его вниманием. Она в восторге оттого, что человек проделывает путь до центра города специально для того, чтобы посмотреть на ее выступление в авангардной пьесе. Ее восхищает его энтузиазм и настойчивость – это те качества, которые ее научил ценить отец.

У мамы свои мечты и амбиции. Она – яркая молодая звезда: талантливая образованная актриса, страстный и уравновешенный человек. Она предлагает, а позже даже настаивает на том, чтобы Сай связался с дочерями и наладил с ними контакт. Для нее это самый настоящий камень преткновения. Он соглашается, и, несмотря на все беспокойства, между ними устанавливается прочная связь.

Магическим образом мечты Сая и Рокси сливаются воедино. Они по уши влюбляются друг в друга, и он делает ей предложение. На следующий вечер мама отправляется в кафе «Карлайл», что на Мэдисон-авеню, чтобы посоветоваться со своим дорогим приятелем Бобби Шортом, знаменитым певцом и пианистом кабаре. Что он думает о ее браке с Саем?

В своей величественной манере Шорт отвечает: «Что ж, я не могу представить, чтобы тебя позвал замуж кто-то еще».

Свадьба – скромное событие, на котором родители отца, убитые горем из-за того, что их сын женится на черной женщине (еще и не еврейке в придачу), отказались присутствовать. Они пришли в себя только после того, как родился я. Мне нравится сама мысль о том, что я, не делая ничего особенного, просто своим появлением принес мир в свою семью.

Близнецы

Я весьма двуликий человек: одновременно черный и белый, иудей и христианин, манхэттенец и бруклинец.

В юности моя жизнь была полна противоположностей и крайностей. В детстве все воспринимается спокойно. Так что я принял свою «близнецовскую» сущность. Я с гордостью наслаждался всеми ее преимуществами. Честно говоря, я ее просто обожал. Инь и Ян смешались в моем сердце и разуме, придавая жизни равновесие и подпитывая мою любознательность, что делало меня счастливым.

Несмотря на это, в детстве меня преследовали ночные кошмары, едва проснувшись, я всегда был полон энергии. Бодрый и живой. Готовый исследовать мир. Готовый к приключениям. Многие вспоминают, что в их детстве было полно травматических ситуаций. Я хочу поделиться с вами теми потрясениями и проблемами, с которыми столкнула меня жизнь, но моя история – это не одна сплошная тьма. Моя юность была полна радости, и окружала меня бесконечная безусловная любовь. Со стороны моей мамы и дюжины очаровательных крестных, со стороны бабушек и дедушек, со стороны соседей, которые были мне как родные тети и дяди, со стороны сестер, кузенов и друзей, которые стали моей семьей.

Отец тоже заботился обо мне, но мне потребовалось время, чтобы это понять. Он не знал, как показать свою привязанность, и наши отношения были довольно напряженными, потому что мы были слишком разные. Отец жил в рамках суровой дисциплины. Я рвался на свободу. Я с рождения был грязным и диким, как и большинство маленьких детей. Папа ненавидел беспорядок и ругал меня, увидев где-то на полу хоть одну завалявшуюся игрушку.

Дело в том, что у меня были проблемы с дисциплиной. Отец был упрям, как и я. Эта черта характера была свойственна нам обоим. Во мне бурлила такая неистовая воля, которую было невозможно сдержать. Отец обладал такой властью, которую было невозможно оспорить. Мы с папой работали над достижением диаметрально разных целей с одинаковым рвением. Со временем наши разногласия только усугублялись. Только недавно я начал понимать, насколько мы похожи. Я безмерно благодарен ему за то, что он появился в моей жизни. Отец никогда меня не бросал. В трудные минуты он был рядом и предлагал незаменимую помощь. Ссоры приводили нас в тупик, но в конце концов я становился только сильнее. Я попросту не смог бы стать тем, кем являюсь сегодня, без этой борьбы двух сил. Какими бы безобразными ни были наши стычки, каждая из них несла в себе урок. Чтобы стать собой, мне пришлось испытать на себе воспитание отца.

Мама была и остается моим сердцем. Именно она повесила над моей кроватью плакат с надписью: «Война вредна для здоровья детей и других живых существ». Именно мама нарисовала на моей щеке знак пацифика и с гордостью провела меня по антивоенному маршу в Центральном парке. Естественно, я не понимал политического подтекста, но мне нравилась атмосфера толпы, которая в один голос пела «Give Peace a Chance». Я чувствовал, что оказался в самом центре важного исторического момента. Я знал, что нахожусь под защитой доброты, которую излучала мама, и для этого ей даже не нужно было прилагать никаких усилий.

Прежде всего она хотела удостовериться, что я знаю, кто я и где нахожусь, в прямом смысле слова. Для этого она научила меня моей самой первой песенке. У нее была очень милая мелодия. Я пел: «Меня зовут Леонард Альберт Кравиц. И я живу в Нью-Йорке, на Восточной Восемьдесят второй улице, дом 5. А еще я живу с бабушкой в доме 368 на Труп-авеню в Бруклине».

Оглядываясь назад, я понимаю, что у этой песни был более глубокий смысл, чем я предполагал. В ней заключена двуликость моего детства. Два мира, две личности. Обе делали меня счастливее. Обе сформировали меня как человека. Я не знаю, как и почему смог с такой легкостью впитать в себя две совершенно разные культуры и все же сохранить уверенность в собственном теле. Полагаю, что именно эта невероятная способность приспосабливаться к чему угодно позволяет мне быть счастливым где угодно. Полвека спустя я по-прежнему благодарен за это.

Позвольте мне вкратце обрисовать ситуацию.

Наша квартира в Манхэттене на Восточной Восемьдесят второй улице, 5, находилась на третьем этаже некогда огромного пятиэтажного дома, разделенного на дюжину скромных квартир. В 1960-е годы в теперь уже элитном Верхнем Ист-Сайде все еще можно было найти доступное жилье. Это здание, построенное по образцу парижской архитектуры в стиле бозар начала прошлого века, стало памятником былой славы: железные двери со стеклянными вставками и коваными элементами декора, резные херувимы и богато украшенный вестибюль с широкой мраморной лестницей и крошечным европейским лифтом.

Из окон нашей компактной квартиры, расположенной в задней части здания, открывался удручающий вид на кирпичные стены. В гостиной находилась небольшая обеденная зона и пианино-спинет. Рядом были полки, заполненные книгами и джазовыми пластинками, например Go Tell It on the Mountain Джеймса Болдуина и Yes I Can! Сэмми Дэвиса-младшего. В стороне виднелась небольшая кухня-камбуз. Там же был раскладной диван, на котором спали мои родители. Единственную спальню они отдали мне. Из-за этого я чувствовал себя особенным. Еще мама и папа могли устраивать посиделки, при этом не мешая мне спать. У моих родителей было огромное множество удивительных друзей, которых они любили принимать у нас дома. Моя комната была заполнена всякой всячиной, которая нравится маленьким мальчикам: Hot Wheels, модели самолетов, фигурки Франкенштейна и Человека-волка, и, что круче всего, у меня был пластиковый музыкальный проигрыватель.

Легенда футбола Джо Намат жил через дорогу от нас. Иногда он играл с нами, детьми, в мяч. А всего в нескольких шагах, в конце квартала, словно крепость над восточной границей Центрального парка, возвышался могучий Музей искусства «Метрополитен».

Хотя наш дом был небольшим, многие соседские дети жили в огромных квартирах. Это был мир привилегий.

В Бруклине, напротив, я такого не замечал. Мамины родители жили за Ист-Ривер, в Бедфорде-Стайвесанте, где в основном живут афроамериканцы. Первые годы жизни мне пришлось танцевать между двумя боро[1]. Я чувствовал, что мое место – и в Бруклине, и на Манхэттене. Честно говоря, так оно и было.

Мое образование началось в бруклинском детском саду под названием Junior Academy. Так что всю неделю я жил в трехэтажном доме маминых родителей на углу Труп-авеню и Косцюшко-стрит, в самом сердце Бед-Стая. В пятницу днем меня забирали родители на своем «жуке» и отвозили на выходные на Манхэттен.

Главными людьми в моей жизни в Бруклине были два феноменальных человека, мои бабушка и дедушка по материнской линии – Альберт и Бесси Рокер. Они осыпали меня, своего единственного внука, любовью. Дедушка, который родился на маленьком отдаленном острове Инагуа на Багамах, был вынужден стать хозяином в своем доме в возрасте девяти лет, когда умер его отец и оставил четверых детей на попечение своей больной жены. У дедушки до подросткового возраста не было ни электричества, ни холодильника. В конце концов он перебрался в Майами, где уроженка Джорджии, южная красавица Бесси, работала в кафе-мороженом. Они влюбились друг в друга, поженились и переехали на север, в Нью-Йорк, в поисках лучшей жизни. Никогда еще мир не видел более трудолюбивого работника, чем Альберт Рокер. Дедушка одновременно был маляром, швейцаром, разнорабочим и чернорабочим на фабрике, где впоследствии стал начальником цеха. Он всегда тратил меньше, чем зарабатывал, и разумно распоряжался деньгами, думая о благополучии своей семьи и образовании дочери.

Дедушка часто рассказывал о видении, которое посетило его в детстве: когда он вырастет, то никогда ни в чем не откажет своей жене или ребенку. Дедушка решил, что всегда будет исполнять любую их просьбу. Так и произошло.

Альберт любил учиться. Стопроцентный самоучка, он знал Библию, цитировал Шекспира, Сократа и Малькольма Икса. Альберт мог проглотить целую книгу за одну ночь. Он стремился совершенствовать свой ум. Еще он сделал все возможное, чтобы познакомить свою дочь с выдающимися образцами мировой культуры.

Когда маме было тринадцать, дедушка повел ее в театр слушать оперу «Порги и Бесс», где их заставили сесть в части зала, которая предназначалась «только для цветных». Несмотря на иронию судьбы – чернокожие артисты выступали с мюзиклом перед аудиторией, в которой к чернокожим относились как к людям второго сорта, – постановка вызвала у мамы интерес к театру. Благоразумное обращение отца с деньгами позволило ей поступить в Говардский университет.

По утрам в воскресенье дедушка надевал на меня костюм и галстук, и на его «Кадиллаке» мы отправлялись в Линкольн-центр. Там в Эйвери Фишер Холле Доктор Эрвин Сил проводил службы во внеконфессиональной Церкви Истины. В своих проповедях Доктор Сил восхвалял великих учителей и пророков Будду, Иисуса и Моисея. Дедушка прочитал все книги Доктора Сила, названия которых («Десять слов, которые изменят вашу жизнь» и «Успех – это вы») отражали свод его правил самосовершенствования как духовной эволюции. Хотя мои будущие жизненные ориентиры не совсем совпадали с его мировоззрением, эти проповеди познакомили меня с концепцией подобного мировосприятия и побудили к началу формирования своей собственной связи с неизвестным.

Какими бы ни были способности и увлечения моего отца, среди них не было преданного отношения к Богу. Дедушка был моим путеводным светом в этом мире, и даже больше. Еще он стал приемным отцом для десятков соседских мальчиков. Дедушка водил детей в боулинг, возил за город играть в гольф, покупал им билеты в музеи и на бродвейские спектакли. Он оформил для каждого из них абонементы в библиотеку и показал, как подать заявление в училище и колледж. Дедушка видел возможности для самосовершенствования на каждом шагу. Но самое замечательное в нем было то, что он видел эти возможности не только для себя, но и для всех остальных людей – особенно для детей, которым не хватало ресурсов. Дедушка стал этим ресурсом для целого района.

Он был очень дисциплинированным человеком, но его стиль поведения сильно отличался от папиного. Если я его не слушался, дедушка усаживал меня и, как психолог, объяснял, что мое плохое поведение больше вредит мне самому, чем кому-либо другому. Он бубнил одно и то же, снова и снова. Ему хотелось, чтобы я понял, почему совершил такой поступок, определил проблему и решил ее. Весь этот процесс доставлял мне столько мучений! Бывало, я думал, что лучше бы он меня бил. Но, слава богу, дедушке хватало проницательности и терпения. Его подход к воспитанию был просто бесценен.

У него был багамский акцент, как у Сидни Пуатье. Бабушка разговаривала с легким джорджийским акцентом и посещала методистскую церковь. Если дедушка был воплощением интеллекта, бабушка же была душой. Она была любовью всей моей жизни. Полнотелая женщина, которая обожала южную жареную стряпню, Бесси обладала дарованной ей богом способностью видеть людей насквозь. Когда дедушка пускался в философские рассуждения, она смотрела на него так, будто хотела сказать: «Альберт, пожалуйста!»

Тогда Бед-Стай был деревней, общиной, состоящей из переселенцев, которые, как и бабушка, были родом «с юга» или, как дедушка, из стран Карибского бассейна. Этот район казался безопасным. Вспоминая Бед-Стай, я думаю о Матушке-сестрице, героине Руби Ди из фильма Спайка Ли «Делай как надо!», которая наблюдает за окрестностями из своего окна. У нас повсюду были свои матушки-сестрицы. Если бабушка была на работе, а одна из матушек-сестриц ловила меня за какой-нибудь шалостью, то меня отчитывали прямо на месте. Потом она обо всем рассказывала бабушке, а это означало, что мне еще раз надерут задницу.

Бабушка настолько сильно заботилась обо мне и любила, что, даже если мне попадало за дело, она всегда меня защищала. Бабушка всеми силами отрицала, что это сделал я, а потом, уже наедине, устраивала мне взбучку. Целью наказания было проучить меня, а не пристыдить при чужих людях. Поэтому она никому не позволяла меня позорить. И все же она не умела долго злиться. К вечеру я уже лежал, свернувшись калачиком в ее постели, и мы вдвоем смотрели ситкомы «Я люблю Люси», «Новобрачные» или ее любимое «Шоу Лоуренса Велка».

Не только жизнь с бабушкой и дедушкой в Бед-Стае была отдельной вселенной, но и я был совершенно другим человеком с совершенно другим именем. Это произошло потому, что многие наши соседи приехали с юга. (Все постоянно говорили «Down South». Я долго думал, что это название города, пока не убедился в обратном.) Большинство переселенцев сохранили свой протяжный говор. Когда я встретил Поппи Бранча, соседского парнишку, который недавно переехал вместе со всей своей семьей «с юга», его сестра Рене спросила меня:

– Как тебя зовут?

– Ленни.

– Эдди?

– Я же сказал, Ленни.

– О, дааа. Эдди.

Я сдался. Вот так для жителей Бруклина я стал Эдди. На Манхэттене я был Ленни (раньше я писал свое имя с «-ie» на конце), а в Бруклине – Эдди. Моя близнецовская задница была довольна.

Улицы будоражили мое воображение. Это было то время – конец 1960-х и начало 1970-х, – когда Бед-Стай еще не успел превратиться в зону военных действий. Были и преступления, и проявления жестокости, но к старшим по-прежнему относились с уважением. Что бы ни происходило, когда мой дедушка шел по улице, его всегда приветствовали: «Здравствуйте, господин Рокер!» Если бабушка возвращалась домой из супермаркета с охапкой продуктов, мальчики обязательно помогали ей донести их до двери.

Мне нравились те персонажи, которые прогуливались по тротуарам, щеголяя своими лучшими брюками из габардина «ручной работы», сшитыми хозяином химчистки. Он был очень важным и стильным человеком. Многие носили туфли на платформе, золотые цепочки и пышные прически в стиле афро.

Мои приятели жили в квартирах с облупившейся краской на стенах и потрескавшимся линолеумом на полу. Мы сидели на ящиках из-под молока и пили Kool-Aid[2] из банок из-под желе. И все же эти места были полны жизни и любви. Куда бы я ни забрел, я был членом семьи. Мамы моих друзей относились ко мне как к собственному сыну. Они всегда ставили дополнительную тарелку с курицей, фасолью и рисом.

Саундтреком Бед-Стая был соул. В воздухе постоянно витала музыка. Кто-нибудь то и дело включал пластинки Джеймса Брауна на своем проигрывателе. Некоторые песни надолго застревали у меня в голове: госпожа Моди Осборн, которая снимала у моих бабушки с дедушкой жилье на третьем этаже, любила слушать «Rescue Me» Фонтеллы Басс, пытаясь утопить свою грусть на дне бокала. Не уверен, что хоть кто-нибудь ее спас, но я и правда любил эту песню.

Достопримечательности и звуки Бед-Стая: бумбоксы, соседские вечеринки, толпы мужчин вокруг жестяных транзисторных радиоприемников, из которых доносятся последние сводки с бейсбольной игры «Метс» и «Янкир», звуки сальсы, пульсирующие из многоквартирного дома, в котором в основном живут пуэрториканцы. Одежда висит на веревках, растянутых над переулками. Девочки прыгают через резинку напротив магазина у дома, где мы покупали миниатюрные бутылочные ракеты, ставили их на землю, поджигали и с легкомысленным удовольствием наблюдали, как они взлетают вслед за пешеходами – отсюда и их название «охотники за ниггерами». В такие моменты я становился плохим мальчиком.

А когда я был хорошим мальчиком, то ходил с бабушкой по ДеКалб-авеню на рыбный рынок за свежим хеком. Мы прогуливались мимо фруктово-овощных киосков, мясных лавок и парикмахерских, музыкального магазина и китайской забегаловки с пуленепробиваемой витриной. Дома я помогал бабушке обваливать рыбу в кукурузной муке и жарить ее на чугунной сковороде. После ужина она никогда не мыла сковородку. Она переливала немного масла в старую банку от Chock full o’Nuts, а остаток продолжал свою жизнь на сковороде. Годами копившиеся жир и любовь придавали ее блюдам оригинальный вкус, с которым по сей день ничто не может сравниться.

Кто был счастливее – Эдди в Бруклине или Ленни на Манхэттене?

Я никогда об этом не задумывался. Оба эти места имели характер и свою собственную подлинную атмосферу. Меня воодушевил бы любой из этих районов. Но от жизни одновременно в обоих местах мое вдохновение лилось через край. Я рвался вперед и изучал все крайности своих интересов и размышлений. Я понял, что могу найти приключение где угодно.

Возьмем наш шикарный район в Верхнем Ист-Сайде. Некоторые считали его чопорным или даже снобистским. Я видел в нем живописный пейзаж, практически парк развлечений. В нескольких шагах от нашей парадной двери находилась Пятая авеню, где у входа в Метрополитен-музей постоянно толпились люди: туристы, местные жители, школьники, продавцы хот-догов, продавцы открыток, акробаты, художники-карикатуристы, роликовые конькобежцы и мимы. Одним из таких мимов был Робин Уильямс, как я узнал много лет спустя во время просмотра ситкома «Морк и Минди».

В противоположном направлении находилась Мэдисон-авеню. Я не могу представить себе две более разные улицы, чем ДеКалб-авеню в Бед-Стае и Мэдисон-авеню на Манхэттене. ДеКалб-авеню была фанковой, Мэдисон – роскошной: квартал за кварталом тянулись бутики и книжные магазины, где я листал комиксы Peanuts и Curious George, антикварные магазины и художественные галереи со странными предметами и великолепными картинами в витринах, французские пекарни с блинчиками и воздушными круассанами.

После детского сада Junior Academy в Бруклине все перевернулось с ног на голову. С тех пор я проводил будни на Манхэттене, а у бабушки с дедушкой гостил только на выходных. Все потому, что родители записали меня в подготовительный класс Этико-культурной школы в Верхнем Вест-Сайде, а затем отдали в первый класс в Муниципальную школу № 6 всего в квартале от нашего дома. Поскольку в нашем районе жили очень богатые люди, P. S. 6 выглядела как прогрессивная частная школа. Она во всех смыслах образовывала и пробуждала.

В первый же день в школе к нам подбежал мальчишка, указал на меня и моих родителей пальцем и заорал: «У тебя мама черная, а папа белый!» До этого момента я никогда не задумывался о цвете кожи родителей. Они были такими, какими были. Да и какая разница? Кому какое дело? Что тут такого особенного? Упрек этого парня не имел для меня никакого смысла, но все-таки заставил задуматься. Меня записали в изгои, и я понятия не имел почему.

Когда в тот же день я вернулся домой, мама поняла, что что-то не так. Еще она знала, что детям трудно выражать свои чувства. Вот почему много лет назад мама придумала игру, в которой она превращалась в персонажа – волшебную собаку по имени Рафф-Рафф. Рафф-Рафф был моим другом, которому я мог рассказать все, что угодно. Мама подумала, что с его помощью можно заставить меня выразить те чувства, которые я пытался оставить при себе.

Игра начиналась с того, что мама просила меня сказать: «Абракадабра!» После этого она вдруг превращалась в Рафф-Раффа. Рафф-Рафф хотел услышать все, что было у меня на уме, все то плохое, что могло произойти за день, все мои страхи, все эти кошмары о том, что я оказался в могиле. Рафф-Рафф кивал, улыбался или смеялся, он всегда понимал меня. Рафф-Рафф хранил мои секреты и всегда помогал мне почувствовать себя чуть лучше. Чтобы вернуть маму, мне нужно было еще раз сказать: «Абракадабра», и вот она снова оказывалась передо мной. Рокси Рокер была одаренной актрисой, матерью и человеком, способным понимать чужие чувства, а также смешивать все эти три роли.

Помимо диалога Рафф-Раффа и малыша Ленни мама выразила свое мнение о расовом вопросе. Она знала, что мне будет недостаточно просто дать волю своим чувствам, после того как какой-то мальчик назвал меня зеброй. Она поняла, что мне потребуется объяснение. Ее объяснение было простым: во мне сплелись две культуры – русско-еврейская и афро-карибская, – и я должен гордиться обеими. В то же время она ясно дала понять, что мир всегда будет видеть во мне только мою черную часть. Для всего мира цвет моей кожи будет первой и единственной отличительной чертой. Я принял ее объяснение и не стал возражать. Если мир воспринимает меня именно так, прекрасно.

И тогда, и сейчас я гордо называю себя Черным.

Папа тоже гордился тем, что у него чернокожие жена и сын. Он не только любил мою мать, но и обожал бабушку Бесси. Теща была ему ближе собственной матери. Еще он очень уважал своего тестя. Эти двое были настоящими друзьями.

Между папиной и маминой родней никогда не было конфликтов. За конфликты отвечали мы с папой. Его характер определяла военная подготовка. И он был полон решимости переложить это свойство на меня. Каждое утро он заставлял меня застилать постель настолько идеально, чтобы от нее отскакивал четвертак. Он изводил меня, если хоть одна книга, игрушка или предмет одежды лежали не на своем месте.

Я был всего лишь ребенком. Я не оправдывал его ожидания. Он постоянно был мной недоволен. И все же Сай Кравиц был многогранным человеком. Он был не только жестким, но и крайне харизматичным мужчиной. Одним из его даров была общительность. Сай мог разговорить кого угодно. Он умел расположить к себе собеседника.

Когда я был совсем маленьким, мы всей семьей отправились на север штата, чтобы навестить папиных дочерей. Я очень обрадовался, узнав, что у меня есть сестры, и они были настолько же счастливы познакомиться со мной, как и я с ними. Лори, Теди и я быстро вошли в ритм, и мы все стали одной семьей – все благодаря силе нежности Рокси Рокер.

Что это, если не истинное проявление достоинства? Мама настояла, чтобы в поездки на Багамы мы брали моих сестер. Она во что бы то ни стало хотела собрать эту семью воедино, и она это сделала. Связь между членами семей моих родителей стала глубже, чем кто-либо мог себе представить. Мои бабушка и дедушка, Джо и Джин Кравиц, поначалу холодно отнеслись к Рокси. Но им потребовалось не так уж много времени, чтобы понять, что Рокеры – чрезвычайно особенные люди, добрые, щедрые, заботливые. Родители Сая вскоре оценили маминых родителей, и наоборот. Это был серьезный урок – позволить любви победить ненависть. За предубеждениями скрывалась невероятная радость. И много лет спустя, когда у Рокси появились средства, она регулярно отправляла деньги и подарки всей семье и следила за тем, чтобы никто не чувствовал себя обделенным.

Бабушка Джин и дедушка Джо жили в доме 3311 по Шор-Паркуэй в Шипсхед-Бей, Бруклин. Здесь была другая вселенная, чувствовалась энергия Старого мира: кошерные мясники, гастрономы, синагоги. Как и папа, дедушка Джо был по-своему очарователен. Он следил за собой и хорошо одевался. У него была золотая цепочка с символом «чай», кольцо с сапфиром на мизинце, и от него пахло одеколоном. Хоть дедушка и занимался портняжным делом, но все равно до такой степени хотел быть артистом, что заказал настоящую картину маслом, на которой он был изображен в смокинге и с микрофоном в руке. Дедушка видел себя на месте Эла Джолсона или Эдди Кантора, еврейских певцов, которые достигли больших успехов в мейнстримной американской музыке. Этот портрет висел в прихожей, но дедушка Джо так и не попал в шоу-бизнес. Вместо этого он стал портным, что, как он утверждал, и означала фамилия «Кравиц».

Думаю, сам того не осознавая, дедушка подтолкнул меня к осуществлению своей отложенной мечты. Он был первым, кто вложил мне в руку микрофон. У дедушки был катушечный магнитофон, и он любил записывать свои песни, исполняя мелодии из шоу. Когда он уставал, то передавал его мне. Дедушка научил меня песням из «Карусели» и «Юга Тихого океана». Я быстро схватывал мелодию и продолжал петь. Это было чем-то таким естественным и веселым. А когда музыка заканчивалась, бабушка Джин продолжала вечеринку и учила меня играть в «дурака» – русскую карточную игру. Мы играли часами, пока я поглощал рубленую печенку на маце ее собственного приготовления.

Помимо дедушкиного портрета центральным элементом квартиры папиных родителей была картина маслом, висящая над камином в гостиной. Луч света падал на лицо красивого молодого человека. Это был Леонард Кравиц, младший брат моего отца, погибший во время Корейской войны в возрасте двадцати лет. За то, что Леонард Кравиц пожертвовал своей жизнью, защищая весь свой взвод, он в конечном счете будет посмертно награжден Медалью Почета Конгресса США. В детстве я не мог оторвать глаз от этой картины, от этой святыни имени павшего сына. Я ощущал всю тяжесть утраты и душевную боль, навалившуюся на семью после гибели моего тезки.

Эта боль лежала в корне обиды, которую бабушка Джин испытывала к моему отцу. Отец первым вступил в ряды вооруженных сил, что подтолкнуло младшего брата последовать его примеру. Думаю, бабушка была убеждена, что если бы папа не пошел в армию, то и Леонард не пошел бы за ним. По ее мнению, в его смерти был виноват мой отец.

Кроме того, я чувствовал острое напряжение между отцом и Джо. Лишь много лет спустя мама объяснила мне источник этого напряжения. Дедушка Джо был не самым верным мужем. Папа презирал тот факт, что его отец изменял матери. Тогда я не понимал всех этих взрослых заморочек. Я был просто беззаботным ребенком, который болтался у бабушки на кухне, поедая кашу варнишкес[3]. Но когда я стал взрослым и начал смотреть фильмы Вуди Аллена, то узнал на экране свою семью. Именно на этом еврейском юморе меня и воспитали.

В 1969 году папа отправился во Вьетнам в качестве журналиста и армейского резервиста. Его не было почти год. Помню его фотографии из Сайгона. В руках он держал фотоаппарат и автомат. Папа рассказывал истории о том, как сильно он любил Вьетнам – людей, их национальную кухню, – и о том, что у него были свой собственный дом и служанка.

Я испытал некоторое облегчение, когда он уехал. Атмосфера тяжести вдруг исчезла. Папа командовал парадом. Старомодное багамское воспитание моей матери научило ее подчиняться хозяину дома. Так что она не сомневалась в его авторитете. В то же время маму нельзя было назвать слабачкой. Она насаждала свою собственную жесткую дисциплину и следила, например, за тем, чтобы я выполнял домашние задания. Но, в отличие от папы, она действовала с любовью. Папа давил на чувство страха.

Когда он наконец вернулся домой с войны, мама была счастлива. Я был в замешательстве. Он тут же вернулся к роли силовика. Отчасти я был благодарен, что он вернулся. Но другая часть меня ненавидела то, насколько быстро он снова взялся за мое воспитание: «Почему носки не убраны? Что треки Hot Wheels делают посреди комнаты?» С возвращением отца вернулось и напряжение.

Бед-Стай стал желанным способом его избежать. Самое странное, что две эти жизненные ситуации, несмотря на все различия, уравновешивали меня. Не скажу, что они научили меня адаптироваться к любой ситуации или что я родился с этой способностью. Но я абсолютно уверен, что когда приходило время отправляться в Бруклин, Эдди рвался больше всех.

Именно в Бруклине бабушка Бесси впервые задумалась о моем музыкальном таланте. Все началось в супермаркете Waldbaum на ДеКалб-авеню. Пока она оплачивала покупки, я, стоя рядом, начал напевать какую-то мелодию. Продавец узнал в ней Чайковского. Он удивился, откуда такой малыш знает Чайковского. Удивленная бабушка повернулась ко мне за ответом. Я сказал, что услышал эту мелодию в Show ’N Tell – пластиковом телевизоре с виниловым проигрывателем наверху. Эта мелодия застряла у меня в голове. Кассир сказал бабушке, что это очень сложная мелодия для запоминания ребенком. Я лишь пожал плечами. Для меня в этом не было ничего особенного.

Бродвейские мелодии, поп-песни, симфонии – все это оседало в моей голове. Они приносили мне удовольствие. Но между удовольствием и страстью существует разница. Страсть к музыке пробудилась только с появлением Jackson 5. J5 изменили правила игры. Они ворвались на сцену в 1969 году, когда мне исполнилось пять лет – в тот же год, когда меня начали преследовать кошмары о том, что я застрял в могиле. Их первые синглы – «I Want You Back», «ABC», «The Love You Save» – завораживали меня. Эти хиты распахнули мои разум и сердце, что не удавалось никакой другой музыке. Одно дело сказать, что вам нравится группа, и совсем другое – что эта группа изменила вашу жизнь.

Ленни Джексон

Некоторые называли Jackson 5 поп-жвачкой. Это было совсем не так. В основе их хитов лежали сложные мелодии и изощренные аранжировки. Даже в детстве я понимал это: басовые партии, ритм-гитара, нюансы ударных инструментов. Но помимо этого они носили одежду с яркими узорами в психоделическом стиле и выполняли сверхточные, четкие танцевальные движения. В центре всего этого был Майкл. Ему было одиннадцать, но выглядел он младше. Я чувствовал с ним какую-то связь.

В доме родителей часто играли пластинки выдающихся вокалистов, которые я с удовольствием слушал. Мама и папа обожали соул. Я знал Арету Франклин, Gladys Knight & the Pips, Эла Грина, Кертиса Мэйфилда, Отиса Реддинга и всех остальных. Вот почему могу утверждать: я знал, что Майкл был таким же крутым, как и другие выдающиеся исполнители, даже в столь молодом возрасте.

Слушая Jackson 5, я следил за разговорами между братьями и их музыкантами. Я нырял в них с головой. Я слышал, как Майкл взаимодействует с ритм-секцией. Я понимал, как все элементы соединяются воедино – струнные, сплетающиеся в фанк-мелодию, гармоничные акценты бэк-вокала братьев, соло Майкла, воспаряющее ввысь.

Я инстинктивно реагировал на их музыку. Каждый раз я бежал к шкафу, надевал черные резиновые галоши (представляя, что вместо них на мне оказываются кожаные сапоги), заворачивался в несколько маминых шарфов, хватал маркер вместо микрофона и присоединялся к группе. Подражая движениям братьев, я стал шестым Джексоном. В школе я исписывал тетрадь строками:

Ленни Джексон

Ленни Джексон

Ленни Джексон

16 октября 1970 года. Мне было шесть лет. Папа удивил меня, встретив после школы в тот день и сказав, что мы кое-куда поедем. Мы прошли квартал до Пятой авеню, где отец поймал такси. «До Мэдисон-сквер-гарден», – сказал он водителю.

Я спросил: «А что будет в Мэдисон-сквер-гарден?»

В голове мелькали мысли о том, что нас ждет. Цирк? Ледовое шоу?

Он ни в какую не хотел признаваться.

Меня охватило неудержимое любопытство. Чем больше я спрашивал, тем меньше он отвечал, лишь улыбнулся с загадочным блеском в глазах. Я видел, каким счастливым и очаровательным был мой отец рядом с друзьями. Но такое произошло впервые. Никогда прежде он не казался мне таким счастливым рядом со мной и только со мной. Когда мы наконец вышли из такси и направились к концертному залу, мое любопытство достигло точки кипения.

В «Гардене» было полно народу, и все были очень ярко одеты. Мужчины в кожаных пальто до пола. Женщины в коротких облегающих шортах. Афро, шляпы, поражающие своим разнообразием, тюрбаны, дашики – все что угодно. Вскоре после того, как мы уселись на свои места, расположенные очень близко к сцене, вся публика вдруг заволновалась. На арену входила Королева соула. Вспыхнули огни. Все разом обернулись и зааплодировали. В зале появилась Арета Франклин в белой норковой шубе и роскошных бриллиантах. Она и ее свита заняли свои места прямо за нами. Еще до того, как заиграла музыка, когда я еще не знал, кого мы увидим, от нахождения рядом с Королевой у меня по коже пробежали мурашки.

Через несколько мгновений погас свет. На сцену вышла группа и начала играть свой репертуар. Мне нравилось их звучание. Я начал двигаться в такт, хоть и понятия не имел, кто они такие. Но это не имело значения. Мне нравилось слушать живую музыку, и я был счастлив там находиться. Когда они допели, я подумал, что представление закончилось. Папа рассмеялся и сказал: «Нет, это только начало». (Позже я узнал, что это были The Commodores, еще до того, как их представили.)

В воздухе чувствовалось волнение. Люди начали хлопать в ладоши и топать в такт. Что происходит? Внезапно свет снова погас. И тут вспыхнули ослепляющие прожекторы. Я разглядел группу парней, занимающих свои места на сцене. И тут началось.

Бум.

Бум-ба-да-бум.

Ба-да-дум-бада-да.

Бум-бум-бум-бум.

Бум-бум… БУМ.

Внезапно, когда они начали петь «I Want You Back», я осознал, что смотрю прямо на Jackson 5. Я не мог поверить своим глазам. Вживую это было в миллион раз круче, чем пластинки на проигрывателе. Вибрации пронзали меня до глубины души. Вот он я, перед своими героями в реальной жизни. Их движения были точными, выразительными и неотразимыми. Они были просто безупречны. Проникновенный ангельский голос Майкла взмыл ввысь. Это было что-то нереальное. Я вскочил со своего места. Это был лучший момент в моей жизни.

Jackson 5 гастролировали со своим третьим альбомом, вышедшим всего за несколько недель до этого концерта. Он так и назывался – Third Album. Я уже знал его наизусть. Особенно мне понравилась басовая партия Джеймса Джеймерсона к песне «Darling Dear», которая так и не вышла в качестве сингла. Хиты «I’ll Be There» и «Mama’s Pearl» звучали динамично. Меня завораживала обложка этого альбома. Я часто разглядывал их лица, их идеальные афро, сливающиеся друг с другом. Вид этих парней вдохновил меня сделать такую же прическу.

Во время шоу папа вытащил свою камеру Leica. Будучи фотографом и понимая, что этот вечер значит для меня, он решил его задокументировать.

Фотография с того концерта до сих пор висит у меня на стене и является одной из самых ценных для меня вещей. На ней запечатлено не только событие, изменившее мою жизнь. Она документально подтверждает папину любовь и понимание того, кем я был. Интересно, сколько всего он не увидел из моей жизни, какая пропасть образовалась между нами. Но в этот чудесный момент его проницательность зажгла искру, которая в дальнейшем определит то, кем я стану.

По дороге домой я то засыпал, то просыпался у папы на плече. Никогда прежде я не чувствовал такую близость к нему.

Хоть папа и заботился обо мне, он не совсем понимал, как со мной обращаться. Воскресным утром, вскоре после концерта Jackson 5, он повел меня в Центральный парк, чтобы я покатался на велосипеде. Он сел на скамейку, а я поехал дальше. Все шло хорошо, пока переднее колесо не ударилось о камень, после чего я упал. Джинсы порвались, все колени были в крови. Я заплакал – и тут папа разозлился.

– Если ты не перестанешь, – сказал он, – я дам тебе настоящий повод для слез.

Я не понимал причину его гнева. Он злился из-за того, что я упал, или из-за того, что я заплакал? Вместо того чтобы утешить, он схватил меня за руку и потащил домой. Когда мы добрались, он сказал маме, что ее сын – плакса.

Вместо того чтобы спорить с мужем, мама подождала до вечера и спросила, не хочу ли я произнести волшебное слово. Именно это я и сделал: «Абракадабра», – как вдруг Рафф-Рафф оказался рядом со мной. Рафф-Рафф терпеливо выслушал меня. Он услышал, что я в замешательстве. Рафф-Рафф понимал, как мне неловко, и избавил меня от боли.

В том же году родители привели меня в Rainbow Room, расположенный на шестьдесят пятом этаже Рокфеллеровского центра, посреди сверкающих небоскребов Манхэттена, чтобы отпраздновать мой шестой день рождения. В тот вечер играл Дюк Эллингтон, а его музыканты, одетые в строгие смокинги, выглядели как дипломаты. Дюк был одет в белое. Его биг-бэнд звучал нереально громко. Мама с папой знали Дюка, поэтому он ненадолго подошел к нашему столику. Этот великий человек поднял меня на руки и начал дирижировать музыкантами, пока они играли песню «Happy Birthday». Саксофонист Пол Гонсалвес подошел и сыграл мелодию прямо передо мной. Не зная, как физически показать привязанность, папа заставил меня почувствовать себя особенным, пригласив Дюка.

Другие открыто демонстрировали свои чувства. Взять хотя бы Сида Бернштейна. Он был отцом моего друга Адама. Сид был промоутером, который привез The Beatles в Америку и разрекламировал их легендарный концерт на стадионе «Шей». Сид работал со всеми подряд – от Джеймса Брауна до Herman’s Hermits.

Наша крошечная квартирка могла бы поместиться в одном из гардеробов пятнадцатикомнатного дома Бернштейнов на Парк-авеню, 1000. У каждого из шестерых детей Бернштейна была собственная спальня со своей ванной комнатой. В длину семейная столовая была примерно как дорожка для боулинга. На стенах висели золотые пластинки в рамках. Там были няни, повара и экономки. А еще сам Сид – большой любящий человек, который водил нас в пиццерию Patsy’s в Гарлеме, где он мог съесть целых три пирога. Сид был полон жизни, веселья и свободы в своих чувствах. Он крепко нас обнимал и целовал каждый раз, когда здоровался со своими детьми, включая меня. Это был тот вид отцовской привязанности, о котором я действительно мечтал.

Несмотря на все свои недостатки, отец делал для меня много хорошего. Когда мне было семь лет, папа привел меня в магазин Manny’s Music на Сорок восьмой улице и купил мне самую первую гитару, акустическую Yamaha со встроенным звукоснимателем, с регуляторами громкости и тона спереди. Еще он купил мне небольшой тренировочный усилитель. Я несколько месяцев изучал каталог фирмы Fender и умирал от желания заполучить изогнутый Stratocaster золотистого цвета. Но папа объяснил, что эта гитара более универсальна для новичков. Грех было жаловаться – я и не жаловался.

Я впервые по-настоящему попробовал писать музыку после того, как подружился с парнем, который жил через дорогу от меня, – долговязым Алексом Вайнером с длинными волосами. Семья Алекса жила в классной квартире в Гринвич-Виллидж, а не в Верхнем Ист-Сайде. Его мама была хиппи и верила в свободу творчества. Атмосфера в доме Вайнеров была мрачной. Некоторые стены были окрашены в черный цвет, а некоторые покрыты небрежным граффити. Мать Алекса разрешала нам рисовать на стенах. Я любил это место! Более того, у Алекса был именно тот Stratocaster, о котором я мечтал, и усилитель Fender. Вместе мы написали песню под названием «I Love You, Baby». Что я в этом возрасте знал о любви? Тем не менее я знал, что слово «любовь» должно быть в тексте песни.

Мы могли написать эту песню под кайфом, потому что в квартире Алекса всегда пахло марихуаной. Этот запах не был новым для меня, я встречал его и в Бед-Стае. Он присутствовал и на вечеринках, на которые меня брали родители в детстве. Мама с папой не курили, в отличие от многих своих друзей.

Травка казалась безвредной, чего нельзя было сказать о других стимуляторах. Я сам видел, как мама моего близкого друга увядала на рецептурных препаратах. Они жили в огромной квартире на Пятой авеню, 1010, в историческом здании на перекрестке с Восемьдесят второй улицей, всего в двух дверях от нас. В их квартире царила полная катастрофа: тарелки были свалены в кучу в раковине, по всему полу была разбросана грязная одежда, мусорные баки были переполнены. Когда я рассказал об этом маме, она поспешила на разведку, а в итоге помыла посуду, полы, открыла окна, чтобы впустить свежий воздух. Мама даже искупала бедную женщину и переодела ее в чистую одежду. После этого она убедила ее обратиться за профессиональной помощью. Это была моя мама – спасительница заблудших душ.

Мама любила музыку так же сильно, как и я. Два ее любимых альбома – Imagination группы Gladys Knight & the Pips, а также Innervisions Стиви Уандера – стали важными ориентирами моего детства. Мне нравилось исполнять для мамы песни Глэдис. Я подпевал «Midnight Train to Georgia», а она сидела и внимательно следила за каждым моим движением. Она позволила мне исполнить весь альбом и ни разу не отвела от меня глаз. Даже сегодня, полвека спустя, меня успокаивает прекрасная теплота голоса Глэдис. Он воплощает собой голос маминой души. Они навсегда связаны в моем сердце.

Альбом Стиви стал настоящим откровением. Это был первый песенный ряд, который я слушал и каждый записанный слой которого воспринимал как отдельную сущность. Это было мое первое осознанное знакомство со смыслом музыкальной композиции. Даже в детстве я воспринимал альбом Innervisions как то, чем он, собственно, и являлся, – великое произведение искусства. Это было какое-то техническое чудо. Помимо того что я ценил сложность строения каждой композиции, я впитывал духовность Стиви. Позже, слушая этот альбом снова и снова, я представлял себе, как Стиви сидит на ладони у Бога.

Летом 1973 года мама с папой отправили меня на два месяца на север штата в Линкольн-Фарм, в лагерь в деревне Роско. Я взял с собой свою «Ямаху», и один из вожатых, который умел играть на гитаре, научил меня песням вроде «Take Me Home, Country Roads» Джона Денвера. Не желая оставаться в стороне, я тоже присоединился к походному оркестру. Когда мама с папой пришли на день открытых дверей, я участвовал в представлении, играл на акустической гитаре в оркестре. Это, должно быть, было мое первое настоящее выступление. Мама с папой сказали, что это было самое забавное зрелище, что они когда-либо видели.

Как только я вернулся домой из лагеря, мама отправила меня в Гарлемскую школу искусств на уроки игры на гитаре. Мне было девять лет. Она научила меня самостоятельно ездить на автобусе по Мэдисон-авеню до Гарлема. Мне нравилось это чувство независимости, и я был счастлив играть на гитаре. Должен заметить, что у меня не было таланта играть по нотам, зато я мог ориентироваться на слух. Мои уши всегда были и будут моим спасением.

Острова и предки

Багамская рапсодия

Манхэттен и Бруклин – первые два места, которые сформировали мой характер.

Затем наступил черед Багамских островов.

Они, конечно же, были корнями дедушки Альберта. Но как только я увидел их, как только ощутил и вдохнул этот островной воздух, они тоже стали моими корнями.

Первая поездка оказалась самой захватывающей. Она совпала с Рождеством. Мне было пять лет. Я проснулся в нашей нью-йоркской квартире, выглянул в окно и увидел сильный снегопад. Мама собрала чемоданы, и мы поехали! Мы вызвали такси и направились в аэропорт Кеннеди, чтобы отправиться в Нассау. В те времена к авиаперелетам относились более торжественно. Нужно было принарядиться. Мама всегда правильно одевалась по любому случаю, и в этот раз она надела ярко-синий ансамбль. Папа был в костюме и галстуке. На мне была маленькая спортивная куртка и брюки из того же комплекта.

Прохождение мимо пятого терминала было настоящим приключением. Здание выглядело так, будто сошло прямиком из мультфильма «Джетсоны» – образец футуристической, парящей архитектуры в исполнении архитектора Ээро Сааринена, с крылатыми крышами и невероятными угловыми окнами, выходящими на взлетно-посадочные полосы. Затем, прибыв к третьему терминалу, я увидел наш Boeing 707, который напоминал машину времени. Мама пристегнула меня к сиденью. Мое сердце бешено колотилось, когда мы взлетали, пронзая облака, поднимаясь выше погодных условий, и наблюдали, как серое покрывало растворяется в сияющей синеве. Я пил содовую и листал комиксы Archie. Папа читал «Нью-Йорк Таймс». Мама изучала сценарий.

Затем, три часа спустя, гигантская птица приземлилась на остров, залитый солнечным светом. Когда нарядно одетая стюардесса открыла дверь, салон наполнился сладким воздухом. Было влажно и пахло цветами. Мы спустились по лестнице на взлетную полосу и вошли в здание аэровокзала, где нас приветствовал барабанный оркестр. Их мягкий грув звучал успокаивающе. Мамин двоюродный брат Исау, привлекательный спокойный багамец, приехал со своей двенадцатилетней дочерью Дженнифер – наши прекрасные родственники из Нассау.

Иногда мы с мамой путешествовали вдвоем, а иногда в большой компании: папа, дедушка Джо и бабушка Джин, мои сестры Лори и Теди и, конечно же, дедушка Альберт и бабушка Бесси. Много раз я уезжал на лето один и жил с Исау, Дженнифер и матерью Исау, которую мы ласково называли Рокер.

Но в тот первый раз, когда мы с мамой и папой были вместе, мы остались на острове Парадайс. В наши дни Атлантика превратила его в курорт, похожий на Диснейленд. Но тогда он излучал подлинную олдскульную энергетику. Мы остановились в отеле «Британия Бич», последнем пристанище Джеймса Бонда, где мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях играли в казино и проводили время в ночном клубе TradeWinds, слушая Ronnie Butler and the Ramblers. По всему острову выступали великие музыканты, от Count Bernadino до Trinidadian Mighty Sparrow. Ударник Peanuts Taylor, который когда-то безраздельно властвовал в «Тропикане» в дореволюционной Гаване, управлял клубом Drumbeat, где полуголые танцовщицы «выдыхали» огонь. В детстве я наблюдал это пьянящее сочетание музыки, пламени и плоти.

Нассау не всегда был раем. В первый раз я приехал к Исау с огромным афро. Он этого не одобрил. Эта прическа не соответствовала его консервативному чувству стиля. Исау тут же приказал мне выйти на задний двор и сесть на табуретку. Затем он взял большую миску, надел ее мне на голову и начал меня стричь, как овцу. Я был в ярости. Но он был старше, а меня учили слушать старших. Кроме того, я не мог долго сердиться на Исау. Он был слишком хорошим человеком.

Нассау умел расслаблять людей, даже папу. Оказавшись там, Сай Кравиц сменил свой гардероб на рубашки в цветочек с открытым воротом и белые льняные шорты. Он ел голубиный горошек с рисом и жареного луциана с лепешкой. Исау игриво называл папу Conchy Joe – так у них было принято звать белых багамцев. Папа терял бдительность и в моем воспитании. В Нассау я мог делать практически все, что захочется.

Однажды я наблюдал за тем, как мой отец и Исау проводили время в доках с местными жителями, которые лакомились жареными моллюсками, багамским деликатесом. Они вырезали мускульную часть из раковины, выжимали лайм и сауэр (гибрид лайма и апельсина) и добавляли перец пикин, прежде чем опрокинуть ее себе в рот (со всем содержимым – они считаются мощным афродизиаком). Единственным местом, где я видел отца таким же счастливым, была кухня бабушки Бесси. В душевном мире Рокеров папа потерял всю жесткость и обрел мягкую энергетику, которой ему не хватало на Манхэттене.

Исау был инженером в коммуникационной компании. Также он следил за домами для «снежных птиц» – перелетных жителей острова, спасающихся от холода. Его дом выглядел скромно и был безупречно чистым. На заднем дворе росли манговые деревья. Я забирался на эти деревья, срывал манго и ел их, пока весь не измазывался в липком нектаре. Я проводил дни на пляже, а вечером шел в кинотеатр «Вульф-Роуд», где однажды застал сразу два фильма Брюса Ли: «Кулак ярости», он же «Китайская связь», и «Путь дракона». Зрители орали на экран во всю глотку. Я кричал вместе с ними. Брюс был моим человеком.

В Нассау можно было сходить с ума в кино, но дома приходилось следить за своими манерами. На Багамах я увидел истоки безупречного этикета моей матери. «Да, сэр» и «Да, мэм», «пожалуйста» и «большое спасибо». Во время еды нужно было сидеть прямо, не опираясь локтями о стол. А говорить можно было только тогда, когда к тебе обратятся. Мама называла все это «багамским домашним обучением».

И вот оно началось и для меня. Манеры остались неизменными, как и багамский акцент. Мама была в восторге, когда я начал называть ее «мамочкой». Нассау стал моим третьим домом. Там я чувствовал себя в своей тарелке, как в Бруклине и на Манхэттене. Багамы у меня в крови. Чем старше я становился, тем теснее становилась наша связь. Эти острова никогда не переставали манить меня. Никогда не переставали формировать меня как личность и приносить душевный покой, которого я не мог найти больше нигде в этом мире.

Крестный отец

Как только мы вернулись в Нью-Йорк, эта мягкая багамская аура улетучилась. Папа вернулся в свой мир новостей, бизнеса, порядка и дисциплины. Он постоянно кричал на меня, приказывая убраться в комнате. Я никогда не соответствовал его стандартам. Чтобы сохранить мир, мама предложила ему сделать традицией совместные прогулки отца и сына. Они так и не стали такими теплыми и уютными, как мне хотелось, но я все равно любил проводить с ним время. Как и все мальчишки, я просто хотел быть рядом с отцом.

Наше приятное совместное времяпрепровождение выглядело примерно так: мы выходили около одиннадцати часов, направляясь на Лексингтон-авеню, где отец покупал мне мороженое, какое я захочу, а потом мы шагали в маленький магазинчик с зелено-белым навесом, на котором было написано «OTB», что означало «off-track betting» – внеипподромный тотализатор. Пока я сидел в углу, папа внимательно изучал газету Daily Racing Form, прежде чем сделать ставку. Он был серьезным игроком. Позже я узнал про тайные долги, о которых даже не догадывался. Я просто думал, что он любит делать ставки на лошадей. Казалось, это такое же здоровое хобби, как и любое другое.

Следующая остановка – шопинг. Этот ритуал мне очень понравился. Мне нравилось, что у меня красивый и стильный отец. Когда старый итальянский портной суетился вокруг него со своими полосатыми фланелевыми костюмами, мой отец выглядел как президент или король. И в довершение всего, на манжетах всех его рубашек были вышиты инициалы SK.

Однажды мы решили навестить Питера Арнетта, папиного друга и коллегу-репортера, с которым они работали во Вьетнаме в 1968 году. Позже он получил известность, освещая войну в Персидском заливе из Багдада для CNN. Питер женился на вьетнамке по имени Нина, и именно в их квартире я подружился с их сыном Эндрю и дочерью Эльзой. Там я научился пользоваться палочками для еды, подслушивая, как папа и Питер обмениваются военными историями.

Также мы навещали других его приятелей. Папа умел изящно и уверенно лавировать между разными мирами. Среди них была и эта чистая, четкая культура журналистов, телевизионных продюсеров и джазовых музыкантов. Другая была более загадочной.

К ней относится дядя Винни, похожий на персонажей из фильмов Скорсезе. Я так и не узнал, как они с папой познакомились. Но было очевидно, что они друг другу нравятся, и еще очевиднее – что папа его бесконечно уважает. Поэтому Винни сблизился и со мной, и с моей мамой.

Иногда мы обедали с дядей Винни в итальянских ресторанах в центре города, а иногда навещали его дома, в Квинсе. Дядя Винни был очарован моей матерью. Он уважал ее, ценил мамино чувство стиля и красоту. Когда она участвовала в таких вечерах, дядя Винни делал все возможное, чтобы найти суперэксклюзивный ресторан, лучший стол, лучшее вино. Он с нетерпением ждал, когда слова начнут слетать с ее уст. Дядя Винни часто приносил ей подарки – шарф от Hermès или флакон Chanel № 5. Мама не могла его не любить.

Дядя Винни производил впечатление. Здоровяк, с дерзким нью-йоркским акцентом, он всегда был ласков со мной. Мне нравилась его загадочность. Еще мне нравилось, как он всегда поднимал папе настроение. Моему отцу нравилось находиться рядом с властью. Независимо от места, дядя Винни организовывал целый пир, с огромными тарелками пасты и своей свитой приятелей. Я понял, насколько он важен, когда во время одного из наших обедов появился Сэмми Дэвис-младший. Он направился прямо к нашему столику и, прежде чем поздороваться с кем-либо еще, расцеловал дядю Винни в обе щеки.

Дядя Винни был неотъемлемой частью нашей жизни. Он источал яркий свет, а одно лишь его присутствие вселяло в окружающих чувство надежности и уверенности. Папа сказал, что Винни – мой крестный отец и что он всегда будет меня защищать.

Крестная мать

Мама одарила меня пятью крестными. Без присутствия сильных, красивых черных женщин я определенно не стал бы тем, кем являюсь сейчас. Их энергия позитива и заботы, энергия черных женщин исходила из самого центра вселенной. И эта энергия окружала меня.

Я был единственным ребенком в семье, но никогда не чувствовал себя одиноким, потому что мама тщательно создавала сплоченную группу самых эффектных тетушек в мире. Сложно преувеличить то спокойствие, которое я испытывал, зная, что эти силы стихии заботятся о моем благополучии.

Первая из них – Сайсели Тайсон. Прежде чем я понял истинную глубину ее очарования и осознал ее статус иконы, я знал только то, что она напоминала мне мою маму – было что-то схожее в их физическом облике и в том, как они обе держались в обществе. Крестная мама Сайсели сразу показалась мне родной, с самых первых объятий. Она жила на углу Пятой авеню и Семьдесят девятой улицы. Рокси и Сайсели были сестрами по духу. Именно мама подменила ее в пьесе Жана Жене «Черные» в Театре святого Марка. Мы никогда не ходили в гости к крестной Сайсели. Как и никто другой. Она приходила к нам. Тот факт, что ее дом был закрыт для внешнего мира, только добавлял ей загадочности.

Я всегда смотрел на крестную Сайсели снизу вверх, но только увидев ее в «Автобиографии мисс Джейн Питтман», я понял, насколько она гениальна. Я читал о рабстве в школе и, конечно, обсуждал его дома с семьей, но никогда не видел его отражения на экране. И когда это произошло, я был поражен, опечален, а затем взбешен. Даже сейчас я отчетливо представляю себе сцену, когда теперь уже старая мисс Питтман проделывает мучительно долгий путь до фонтана с водой, которым было разрешено пользоваться только белым. Эпично.

Второй была блестящая тетя Шонель. Шонель Перри и мама вместе учились в Говарде и выступали в одной театральной труппе в Копенгагене. Тетя Шонель любила и понимала искусство, что позволило ей стать одним из голосов своего поколения. Она стала известным режиссером, писательницей и актрисой, а ее дом на Сентрал Парк-Вест, 444, стал культурной Меккой, неофициальной штаб-квартирой «Движения черных искусств». Я мог сидеть в углу гостиной тети Шонель, пока Никки Джованни читает вслух свои стихи, а артисты репетируют пьесы. Мне нравилось драматическое искусство. Эти артисты были полны энергии и оптимизма – и мама находилась в центре всего этого. Энергия и оптимизм были двумя самыми сильными ее чертами. Это была моя школа.

В огромной гостиной тети Шонель стояло высокое дерево авокадо в горшке, книжные шкафы от пола до потолка, картины и великолепные африканские маски, которые завораживали меня. Шонель назвала дочь в честь своей двоюродной сестры Лоррейн Хансберри, автора бессмертной пьесы «Изюминка на Солнце», которая послужила вдохновением для песни Нины Симон «Young, Gifted and Black». Первая афроамериканка, поставившая пьесу на Бродвее, Хансберри была одним из ведущих светил нашей литературной культуры. Она трагически умерла от рака поджелудочной железы, когда ей было всего тридцать четыре года. Мы с ее тезкой росли как брат и сестра.

Писательница Тони Моррисон была еще одной маминой близкой подругой. Они и тетя Шонель вместе учились в колледже, где стали частью театральной группы «Говардские игроки». У меня остались приятные воспоминания о том, как я бывал у нее дома и играл с ее сыновьями Дино и Слейдом.

Мама и Шонель состояли в престижной театральной компании Negro Ensemble Company вместе с Годфри Кембриджем, Адольфом Цезарем и Элом Фрименом-младшим. Я наблюдал за своей матерью, которая играла в паре с Карлом Бердом и Грэмом Брауном в постановке Behold! Cometh the Vanderkellans, а в Jamimma – с Диком Энтони Уильямсом и Арнольдом Джонсоном.

Мама никогда не подталкивала меня к тому, чтобы я становился актером, но подозревала, что у меня есть талант. Тем не менее она была настроена неоднозначно, чего нельзя было сказать о Шонель: та сняла меня в рождественском спецвыпуске с участием Осси Дэвиса и Руби Ди, который сама же и срежиссировала. В конце концов я тоже стал сниматься в рекламе игрушек Marx Toys, где играл с фигуркой Джонни Уэста. А потом мы с мамой сыграли мать и сына на шоу под названием Pets Allowed.

Несмотря на эти эпизодические выступления, актерская игра меня не заинтересовала. Я ничего не имел против внимания, но и не искал его специально. Мои чувства к актерскому мастерству были совсем не похожи на чувства к музыке. Актерская игра так и не стала направлять ход моей жизни. Музыка была моей настоящей путеводной звездой.

Моей третьей крестной матерью стала Дайан Кэрролл. Тетя Дайан гордо принимала свой успех. «Тройная угроза» – актриса, певица, танцовщица, – она получила статуэтку «Тони» (и была первой чернокожей женщиной, получившей эту награду в номинации «Лучшая женская роль»), а затем стала кинозвездой. Потом тетя Дайан начала работать над «Джулией». Это был первый в истории сериал, в центре которого была чернокожая женщина, занимавшаяся своей карьерой. Тетя Дайан была замужем четыре раза, а еще десять лет крутила роман с Сидни Пуатье. В 1974 году мне было девять лет, когда родители взяли меня на премьеру фильма «Клодин», в котором она снималась вместе с Джеймсом Эрлом Джонсом. У мамы тоже была роль в этом фильме. Я был в напряжении.

Четвертая крестная мать – Джоан Гамильтон Брукс из Лос-Анджелеса, самая старая мамина подруга. Они вместе росли в Бед-Стае, вместе ходили в школу для девочек, а потом обе работали на телеканале NBC. Мама и тетя Джоан были не разлей вода. Каждое утро они вместе ездили на метро, а во время ланча забегали в магазин «Сакс» поглазеть на витрины. Они вместе ходили на вечеринки и наслаждались всеобщим вниманием, но Джоан была более склонна к приключениям, чем мама. Ей нравилось жить на грани, и она действительно умела петь. На этом мы с ней и сошлись. Поскольку тетя Джоан всегда оставалась такой юной в душе, став постарше, я мог поговорить с ней, когда не решался обратиться к матери. С ней я действительно мог расслабиться и не ждать никакого подвоха.

Пятой крестной была Джой Гомер. Она была похожа на голливудскую старлетку. Тетя Джой и мама тоже дружили с детства и оставались сестрами до самого конца. Когда я родился, первым делом после больницы мы отправились к Джой, где пробыли целую неделю. На протяжении всей нашей жизни дом Джой в Сент-Олбанс, Квинс, был настоящим оазисом. Много раз на выходные мы с мамой ездили на двухэтажном поезде по Лонг-Айлендской железной дороге к дому Джой, прекрасному зданию в тюдоровском стиле, с бассейном. Муж Джой, Ли, владел успешным винным магазином в Бруклине, а еще они любили устраивать роскошные вечеринки для семьи и друзей. Джой была тем еще персонажем. Она с удовольствием затягивалась сигаретой Benson & Hedges с хрустальным стаканом водки в руке. Наши истории вскоре переплетутся.

Сайсели, Шонель, Дайан, Джоан и Джой. Оглядываясь назад, я представляю их в виде пятиконечной звезды с Рокси в самом центре. Их черная женская энергия – одна из причин, по которым я не терял голову даже в самые сумасшедшие времена.

Скажи громко: «я черный и горжусь этим»

Черные исторически были недопредставленной в средствах массовой информации группой либо представленной в искаженном свете. Вот почему мама отвела меня в каждый отдаленный уголок Нью-Йорка, чтобы найти наших людей и их аутентичное искусство. Мы смотрели пьесы, танцевальные преставления, читали книги, слушали стихи. Затем наступила новая волна черных фильмов.

В 1974 году тетя Дайан Кэрролл представила миру свой фильм «Клодин». В нем она играет трудолюбивую мать-одиночку, которая воспитывает шестерых детей. Бойфренд Клодин, которого играет Джеймс Эрл Джонс, работает мусорщиком. Вместе они пытаются преодолеть барьеры городской жизни. Их социального работника играет мама. Глэдис Найт стала музыкальным голосом этой истории и исполнила проникновенные песни авторства Кертиса Мэйфилда.

Я действительно чувствовал свою связь с Мэйфилдом. Музыка к кинофильму «Крутой» укрепила его статус героя в моих глазах. У моих родителей был альбом с разворотами, на обложке которого было изображено лицо Кертиса, а чуть ниже был длинноволосый Рон О’Нил в белом костюме – Янгблад Прист, персонаж фильма, стоит скрестив руки с направленным вверх пистолетом, а сексуальная Джорджия в исполнении Шейлы Фрейзер лежит у его ног.

Как и альбом What’s Going On Марвина Гэя, пластинка Кертиса была в стиле фанк, сохраняя при этом свою утонченность: стенающий Марвин в «Mercy Mercy Me» и Мэйфилд, воплощающий собой «Pusherman». Песни и фильмы той эпохи рассказывали реальные новости. Они озвучивали фантазии и разочарования своих поклонников.

Такие фильмы, как «Дай пять», отражали глубокие разногласия в сообществе черных: консервативный, строгий черный отец, перегруженная работой черная мать, которую принимают как должное, непослушная дочь и агрессивный сын. Истории о жизни черных интриговали меня, особенно те, в которых затрагивались конфликты между отцом и сыном. Я находил в них что-то близкое.

Еще мне нравились такие фильмы, как «Шафт», «Свит Свитбэк: Песня мерзавца», «На той стороне 110-й улицы» (с саундтреком Бобби Уомака, который стал одной из моих любимых песен), «Кувалда», «Trouble Man», «Сутенер», и такие песни, как «Living for the City» Стиви Уандера, «I’ll Take You There» группы The Staple Singers, «Lean on Me» Билла Уизерса, и «Yes We Can Can» группы The Pointer Sisters.

После концерта Jackson 5 второе событие, которое изменило мою жизнь, произошло, когда мне было восемь лет и мама взяла меня в театр «Аполло», чтобы посмотреть выступление крестного отца соула – Джеймса Брауна. У нас дома были все его синглы и полдюжины альбомов, но они не смогли подготовить меня к тому, что произошло в «Аполло». Мама считала, что мне нужно набраться опыта, и, как обычно, была права.

Мы спустились в метро и отправились в центр города. Прогуливаясь по 125-й улице под звуки R&B, доносящегося из магазинов грампластинок, мы видели людей в их лучших нарядах. По моему телу разлилось приятное ощущение. Это чувство усилилось, когда мы добрались до своих мест в пятом ряду. Воздух внутри «Аполло» был густым от дыма. Занавес и сценическое освещение были темно-пурпурного и ржаво-красного цвета. На сцене не было декораций, только самое необходимое. Когда Джеймс выскочил на сцену и поразил всех своим хитом «Super Bad», публика встала с кресел и больше не садилась.

Джеймс не переставал двигаться. Он не создавал ритм, он сам был ритмом. Джеймс пел, кричал, падал на колени, делал шпагат, управлялся с микрофоном, как фокусник. Он сразил нас наповал песней «Soul Power». А затем «Get Up (I Feel Like Being a) Sex Machine». У Бутси Коллинза, его нового девятнадцатилетнего бас-гитариста, было крупное несимметричное афро. Это был самый крутой прикид на свете. Все это выбивало меня из колеи.

После концерта мы с мамой отправились за кулисы: музыканты упаковывали свои инструменты, техники – снаряжение. Мы поднялись прямо в гримерную Джеймса и заглянули внутрь. Он уже был без рубашки, его тело было покрыто потом, а на голове был беспорядок. Мама приветственно помахала рукой. Джеймс помахал в ответ. Она хотела войти и представить меня, но маленькая комната была уже переполнена. Мы вышли через заднюю дверь в ночную темноту. Музыка Джеймса Брауна все еще звучала у меня в голове, а ноги не переставали двигаться. Гарлем был жив.

Будучи подростком, я мог самостоятельно сесть на поезд А через Манхэттен, под Ист-Ривер, и доехать до Бруклина, где пересаживался на автобус и ехал дальше до Труп-авеню и Косцюшко-стрит. Манхэттен был наполнен величием, но Бед-Стай был моим фундаментом. К концу недели мне не терпелось вернуться в Бруклин.

Я ходил с бабушкой по домам, которые она убирала.

С дедушкой я ходил в общественную библиотеку, где он брал охапку книг по истории и философии.

Я бегал по улицам и тусовался на квартальных вечеринках.

А еще я видел секс. Мальчики начинали рано. Девочки рожали в тринадцать лет. Однажды я даже застал своего девятилетнего приятеля Томми у входной двери его дома, где он трахался с какой-то девочкой. Когда они закончили, Томми повернулся ко мне и сказал: «Мой член проголодался».

Я не знал наверняка, что это значит. Я ничего не знал о сексе. Прошли годы, прежде чем я потерял невинность.

В детстве мое афро было большой проблемой. Оно представляло большую часть моей личности. Кроме Jackson 5 на него меня вдохновил одиннадцатилетний певец Фостер Сильверс, выпустивший популярную в свое время пластинку, которую я очень любил. Я не смог разобрать название, когда оно прозвучало по радио, но мелодию запомнил. Однажды субботним утром в Бед-Стае я побежал в музыкальный магазин на ДеКалб-авеню и напел эту песню человеку за прилавком. Он сказал, что это песня Фостера под названием «Misdemeanor». Затем он показал мне рекламную фотографию, на которой тот щеголяет с шарообразной прической – настолько гигантской, что она практически закрывала ему глаза. Вот тогда-то я и решил, что должен перефостерить Фостера. Хотя я был еще ребенком, я был черным и гордился этим.

В то же время я был мультикультурным ребенком и, как и мои еврейские кузены, хотел праздновать бар-мицву. Мама с папой не возражали. Вот тогда-то я и узнал, что ермолки не для афроамериканцев. Я никак не мог закрепить эту штуку у себя на голове! Кроме того, будучи единственным чернокожим ребенком в еврейской школе, я чувствовал себя немного не в своей тарелке. Раввины и другие дети ничего не говорили, да им и не нужно было. Их взгляды говорили сами за себя. Я почти слышал их мысли: «Что этот парень здесь делает?» Долго я там не продержался, и моя бар-мицва так и не состоялась.

Но это не оттолкнуло меня от еврейских традиций. Бабушка Джин и дедушка Джо всегда приглашали нас на праздники. Я помню одно празднование Хануки в большом светском зале на Лонг-Айленде. Мы с кузенами схватили бутылку «Манишевица», затаились в углу и мгновенно прикончили ее. Сначала все шло хорошо, а когда вечеринка закончилась, родители отвезли меня в Бед-Стай. Вот тогда-то я и повеселел. Добравшись до бабушки с дедушкой, я уже начал терять голову. Бабушка Бесси отвела меня наверх и уложила к себе в постель. Я пытался смотреть рождественский выпуск «Уолтонов», но не мог сосредоточиться. Комната начала вращаться. Головокружение сменилось тошнотой. Я встал, чтобы переключить канал, и не успел опомниться, как меня вырвало прямо на телевизор. Тогда бабушка отвела меня вниз в ванную и посадила на унитаз. Меня полоскало. Это был ужас. Мне было плохо на протяжении нескольких часов, а следующую неделю я провел в постели. Я никогда не чувствовал себя так отвратительно. С тех пор я ни разу не напивался.

Господин Леонард

Однажды летом мама привезла меня в Калифорнию навестить крестную Джоан Гамильтон Брукс. Тетя Джоан вместе со своим мужем Бобби и дочерью Хизер жила в Санта-Монике. Мое первое впечатление о Южной Калифорнии было положительным. Мне нравился пляж. Но больше всего мне нравилась музыка, которую я слышал в «Форуме».

Встреча с Jackson 5 в «Гардене» изменила мою жизнь, как и встреча с Джеймсом Брауном в «Аполло». Но никогда прежде я не видел ничего похожего на группу Earth, Wind & Fire. Зрелище было умопомрачительным. Их песни – «Shining Star», «That’s the Way of the World», «Reasons» – были грандиозными хитами. Их костюмы были какие-то сверхъестественные: участники группы были похожи на королей с другой планеты. Меня пьянила полиритмия, чье действие усиливала пиротехника. Еще ребенком я почувствовал, что под огромными египетскими символами, пирамидами и знаками были спрятаны послания.

Аудитория EWF была более смешанной, чем у Джеймса Брауна в «Аполло», но фанк был таким же сильным, а толпа – такой же безумной. Мне нравилось смотреть, как Вердин Уайт играет на бас-гитаре, паря над сценой. Старший брат Вердина, Морис, был мастером своего дела. На своих записях он плавно сочетал несколько мелодий: вокал, струнные, духовые, ударные, фоновые звуки. В то же время его треки никогда не звучали грязно. Они дышали. Как ему это удавалось? Я должен был выяснить это. Я потратил годы, изучая его приемы.

Противоположностью этого опыта были вечера, проведенные с мамой и папой в изысканном отеле «Карлайл» в Верхнем Ист-Сайде. Это был еще один семейный ритуал.

Субботним вечером мы совершали приятную прогулку по Мэдисон-авеню. Мама в черном коктейльном платье, папа в темном костюме, а я в спортивной куртке и галстуке-бабочке. «Карлайл» был заведением старой гвардии, в котором бывали президенты, послы и кинозвезды, не привлекая к себе внимания. Справа от вестибюля находился бар «Бемельманс», стены которого украшали работы Людвига Бемельманса, человека, который рисовал иллюстрации для знаменитых детских книг Madeline. Затем мы отправлялись на свои места в кафе «Карлайл», которым управлял мамин друг Бобби Шорт.

В этом месте царила интимная атмосфера. Освещение было тусклым. Женщины в жемчугах курили Parliament. Мужчины в костюмах от Brooks Brothers пили мартини. А Бобби был в смокинге, лакированных туфлях-лодочках с черными атласными бантами и без носков. «Вот это шикарно», – заметил папа.

Бобби называл себя салунным певцом, но на самом деле он представлял собой нечто гораздо большее. Он играл на пианино легко и непринужденно. Его репертуар был просто огромен. Бобби обладал энциклопедическими знаниями о «Великом американском песеннике».

Он знал все мелодии, которые когда-либо написал Коул Портер. Бобби знал самого Коула. Еще он знал историю каждой песни – для какого мюзикла или фильма она была написана и кто первый ее спел. Бобби был красноречив и остроумен. Добрейший человек. Поскольку он обожал маму, то позаботился о том, чтобы у нас был столик с лучшим видом. Розовый луч прожектора осветил его улыбку. У него была аристократическая осанка. Бобби выступал с такой естественной грацией, что даже такой ребенок, как я, влюбленный в Jackson 5, Джеймса Брауна и Earth, Wind & Fire, научился влюбляться в песни, написанные полвека назад.

Я не был без ума от еды в «Карлайле» – она была слишком изысканной и шикарной, – но мне нравилось, что метрдотель и официанты называли меня «господин Леонард». После первого сета Бобби совершал обход. Люди из Ньюпорта, с Французской Ривьеры и побережья Амальфи жаждали аудиенции у этого необыкновенного джентльмена. Они заискивали перед ним, как перед королевой Англии.

Бобби садился за наш столик, чтобы узнать новости из жизни семьи Кравиц. Какой будет следующая мамина постановка? Над чем работает папа у себя на NBC? Знаем ли мы, что к нему вчера вечером приходила Нина Симон? «А как насчет тебя, молодой человек, доставляешь неприятности в школе или ведешь себя как хороший мальчик?» Он гладил меня по голове и говорил, что видел, как я изучаю его игру на пианино. Бобби знал, что я люблю музыку. «В следующем сете, детка, – сказал он, – я сыграю для тебя какой-нибудь фанк-блюз, чтобы ты понял, что я не какой-то там старый чудик».

И он это сделал. Бобби затянул похабный блюз Бесси Смит. Я был еще слишком мал, чтобы понимать сексуальные намеки, но чувствовал грубость ритма. Исполняя «Romance in the Dark», Бобби встал из-за рояля, повернулся спиной к публике и начал потирать и обнимать себя, как будто его руки на самом деле принадлежат прекрасной незнакомке, которую мы не видим. Я был в восторге. Бобби научил меня, что, независимо от утонченности стиля и элегантности обстановки, главное – это душа.

Есть одна знаменитая история о том, как мама и папа взяли дедушку Альберта в свое любимое место, The Rainbow Room, чтобы он посмотрел на своего кумира, Эллу Фитцджеральд. Элле сказали, что среди зрителей есть ее большой поклонник, поэтому в середине выступления, начиная исполнять «Someone to Watch Over Me», она протянула руку, чтобы взять дедушкину ладонь, и посмотрела ему в глаза. Он замер на месте. Дедушка так нервничал, что просто смотрел на нее, как будто вот-вот упадет в обморок. Он не мог даже подумать о том, чтобы протянуть ей руку.

После шоу бабушка Бесси почувствовала к нему отвращение. «Альберт, – упрекнула она, – у тебя наконец-то появился шанс, а ты его упустил».

Это единственный раз, когда я помню, как мой дед потерял дар речи. Например, на матчах с участием «Метс» он не переставал болтать, кричать на судей, подбадривать своих ребят. Перед тем как отправиться на стадион «Шей», я надел футболку «Метс», которую мама переделала специально для меня. Она вышила номер «23», под которым выступал Клеон Джонс, мой любимый игрок. То были дни Тома Сивера и Расти Стауба. Несмотря на счет, мы оставались до последнего и, охрипшие, покинули игру.

Еще мне понравилась игра в шахматы, которую для меня открыл мой друг Майкл Лефер. Я быстро сообразил что к чему и, хоть так и не достиг мастерства Майкла – он готовился стать профессионалом, – вполне мог постоять за себя. Я вступил в шахматный клуб, изучил стратегию и развил свою технику, в конечном счете играя с таймером. Понадобилось некоторое время, но как только я понял структуру, появилась и свобода – как в джазе. Шахматы соединились с музыкальной стороной моего мозга. Все дело было в ритме. Думай, делай шаг, щелкай. Думай, делай шаг, щелкай.

Бабушка Бесси играла в бинго. Она водила меня в свою церковь, где я узнал, что это не такая простая игра, как может показаться. Все потому, что бабушка работала сразу с пятью карточками. Она усаживала меня рядом с собой и объявляла своим талисманом. Бабушка регулярно выигрывала, а однажды в награду за мое терпение отвезла меня на метро на рождественское представление в мюзик-холл «Радио-Сити», чтобы посмотреть на The Rockettes.

Культурная стимуляция не прекращалась ни на минуту. Дедушка Альберт, который любил классическую музыку, постоянно включал радио WQXR. Они с мамой всегда возили меня в Линкольн-центр, чтобы я познакомился с такими артистами, как Андре Уоттс, который был одним из первых афроамериканцев, прославившихся в роли концертного пианиста. Потом были Стефани Миллс в мюзикле «Виз», Шерман Хемсли в «Перли», Линда Хопкинс в «Я и Бесси», Клифтон Дэвис в «Двух веронцах». И всегда самым волнительным было пойти с мамой на внебродвейские постановки, например «Сон на обезьяньей горе» с Роско Ли Брауном.

Некоторые достопримечательности я открыл для себя сам, главным образом потому, что Метрополитен-музей находился прямо через дорогу. Мне нравилось гонять на велосипеде вокруг двух фонтанов, обрамляющих главный вход. Странным образом, единственный раз меня ограбили не в Бед-Стае, а прямо перед музеем, когда двое ребят набросились на меня с ножом и украли мой велосипед. Но это меня не остановило.

Я брал уроки живописи и скульптуры в «Мете» и бродил по огромным галереям в одиночестве. Я смотрел на статуи героических воинов и лошадей, закованных в доспехи, и в числе первых прибежал на открытие знаменитой выставки короля Тутанхамона. Также я делал небольшие заметки и наброски того, что привлекало мое внимание, например римских фресок, величественных пейзажей и портретов эпохи Возрождения, религиозных картин, которые выглядели как живые, рядом с которыми часто можно было встретить надпись «Volto Santo». Я напевал: «Volto Santo. Volto Santo». «Святой лик». Еще там была огромная выставка под названием «Из Скифских земель», со сверкающими сокровищами из Древней Греции, с Ближнего Востока и со всего земного шара. Я притворялся, что это мое королевство.

Я бы назвал это золотым детством.

«И вам лучше не облажаться!»

Да, мне снились страшные сны. И я постоянно бодался с отцом. Но этим моя жизнь не ограничивалась: хорошего было больше, чем плохого. Я был веселым ребенком.

Мама была главной причиной моего счастья. Иногда суровая, но всегда готовая защитить от любых бед, она правильно меня воспитывала. Ее главный метод был прост: мама любила меня всеми фибрами души. Она всегда так мягко и спокойно разговаривала, что вы бы и сами были потрясены, если бы сидели рядом со мной в театре Брукса Аткинсона и в конце бродвейской пьесы, в которой она играла главную роль, и услышали, как с маминых губ сорвались слова, которых я от нее совсем не ожидал. Тогда ни я, ни мама даже не догадывались, что это представление изменит ее жизнь и жизнь всей нашей семьи.

Мама играла Мэтти Уильямс, главную героиню постановки «Река Нигер» производства театральной компании Negro Ensemble Company, автором которой был Джозеф А. Уокер, а режиссером – мамин напарник Дуглас Тернер Уорд. Мама получила восторженные отзывы за свою игру, была номинирована на премию «Тони» и получила премию «Оби». А сама пьеса в тот год получила статуэтку «Тони». Шел 1974 год.

В десять лет мамины выступления стали для меня привычным делом. Она была непревзойденным профессионалом, безупречным во всех ролях. Но теперь все изменилось. На этот раз она превратилась в смертельно больную раком женщину, чей муж, поэт-алкоголик, не ладил с их сыном-солдатом. Пьеса демонстрировала насущные проблемы: бедность, милитаризацию, жестокость полиции, напряженность между черным матриархатом и черной маскулинностью. В самом конце муж жертвует собой ради блага всей общины. Его жена Мэтти должна потребовать, чтобы оставшиеся в живых выполнили план ее мужа. И вот, как раз перед тем, как опустится занавес, моя мама в роли Мэтти поднялась и крикнула: «И вам лучше не облажаться!»

При этом публика вскочила со своих мест и аплодировала ей стоя. Это останется в памяти на всю мою жизнь. Однако, как оказалось, за кулисами назревало нечто большее.

В зале находился телепродюсер Норман Лир. Дело было в те времена, когда его шоу «Все в семье» стало национальной сенсацией. Лир планировал спин-офф с участием заклятого врага Арчи Банкера – Джорджа Джефферсона, которого играл друг моих родителей Шерман Хемсли. Наблюдая за Рокси Рокер на Бродвее, Лир представлял ее в роли Хелен Уиллис, соседки Джефферсонов, чья фамилия и легла в название нового ситкома.

Примерно через неделю маме позвонили из офиса Лира и спросили, не хочет ли она пройти кастинг на эту роль. Она хотела. Кое-кто из друзей предупреждал маму, что телевидение украдет ее душу. Они свысока смотрели на ситуационные комедии. Но мама не была снобом. Она была практична. Хотя мама была исключительно талантливой актрисой, в театре она никогда много не зарабатывала. Это была возможность получать достойные деньги. Отец воспитал ее так, чтобы она была самодостаточной. Мама любила цитировать песню Билли Холидей, в которой говорилось: «Боже, благослови ребенка, у которого есть только он сам».

Кроме того, она уважала Нормана Лира. Как оказалось, Лир уважал ее. Когда она прилетела в Лос-Анджелес, он присутствовал на ее прослушивании. Лир тут же предложил ей эту роль. Но он добавил, что ей нужно понять один ключевой элемент: она будет играть жену из первой межрасовой пары в истории телевидения в прайм-тайм. Ее героиня, Хелен Уиллис, замужем за белым мужчиной, которого ей придется целовать. Не будет ли это вызывать неудобства? Вместо ответа мама вытащила фотографию папы. «Это мой муж», – сказала она. Лир улыбнулся. Сделка была заключена.

Вернувшись в Нью-Йорк, она сказала, что ей придется поехать в Голливуд еще раз, чтобы сняться в пилотной серии. Это меня не слишком обрадовало. Не значит ли это, что мы переезжаем в Лос-Анджелес? Это было последнее, чего я хотел. Я должен был пойти в шестой класс, выпускной год в P. S. 6 – школе, которую я посещал в течение пяти лет. Шестиклассники были самыми крутыми и веселыми. К тому же я не хотел оставлять своих друзей в школе или в Бед-Стае. Я не хотел оставлять дедушку Альберта и бабушку Бесси.

«Не волнуйся, – сказала мама. – Снимается много пилотных серий, но большинство из них так и не находит продолжения». Были все шансы, что это окажется разовой поездкой на другое побережье. Она вернется через неделю. «Давайте просто будем делать все по порядку».

В ту неделю мы с папой остались одни. С отъездом мамы вся хорошая энергетика улетучилась. Она стала мрачной и серой. Все, что делал папа, – это приставал ко мне по любому пустяку. Без мамы в моей голове наступил полный бардак.

Когда она вернулась, о судьбе «Джефферсонов» по-прежнему не было ни слуху ни духу. Во-первых, пилотный выпуск должен был выйти в эфир. В премьерную ночь мама, папа и я вместе с дедушкой Альбертом и бабушкой Бесси сидели на диване в гостиной и смотрели шоу по телевизору. Было здорово видеть маму в этой роли. Она была самородком. Эта роль была создана для нее. Я очень гордился своей мамой. Половина меня болела за то, чтобы шоу выбрали для съемок продолжения, а другая половина хотела, чтобы все оставалось как прежде. Я умирал от желания стать большой шишкой в шестом классе.

Вскоре пришло радостное известие. Пилотный эпизод стал хитом. Аудитория отреагировала с огромным восторгом. Канал заказал целый сезон.

Что все это значит?

Мама сказала, что в таком случае мы с ней скоро уедем в Лос-Анджелес, а папа присоединится к нам позже. Я пойду в калифорнийскую школу.

Нет времени на размышления. Нет времени на возражения. Все происходило так быстро, что у меня кружилась голова. Волнение, злость, тревога, любопытство – я испытал все эмоции на этой планете. Наша жизнь перевернулась с ног на голову. Мы не знали, что будет дальше.

Солнце и дым

Двигаемся дальше вверх

«А где все?»

Такой была моя первая мысль, когда я проснулся в Санта-Монике, вышел на балкон квартиры и не увидел ни души. Я чувствовал запах океана. Повсюду виднелись пальмы. Но никого не было видно.

Шел 1975 год, мне было одиннадцать лет. Мы с мамой поселились в доме 2901 на Четвертой улице в квартире тети Джоан, ее мужа Бобби, их дочери Хизер и мамы Джоан, которую мы звали Сарж (сокращенно от слова «сержант»). Все боялись Сарж – властной женщины, которая могла заставить шнауцера Макса, питомца семьи, ходить в туалет по команде. Сарж пугала, но в то же время она была очень обаятельной женщиной. В этот момент тетя Джоан ушла в отрыв. Она щеголяла блондинистой стрижкой пикси и носила ботинки металлического цвета высотой до бедер. В ее стиле сочетались фанк и футуризм, и выглядела она как участница группы LaBelle. Тетя Джоан полюбила Лос-Анджелес.

Мне это не удалось. Санта-Моника казалась пустынной. Я уже привык к звукам гудящих такси и реву метро. Тишина наводила ужас. Тихий океан был всего в нескольких кварталах от нашего дома, но я не слышал шума волн и не видел песка. Я был в растерянности.

Мы поселились у тети Джоан, потому что мама не была уверена, что «Джефферсоны» протянут дольше одного сезона. Всегда практичная, мама не хотела тратить деньги зря. Из-за этого мы с ней спали на раскладушке в гостиной. Я не возражал. Я привык спать на раскладушке с бабушкой Бесси. К тому же мне нравилось помогать маме с разучиванием реплик перед сном. Я играл других персонажей. Когда я читал их строки слишком мягко, она говорила: «Больше чувства!»

Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к Калифорнии. Никаких друзей, новая культура, все новое. Но мама, непревзойденный профессионал, сразу взялась за дело. Несмотря на то что она еженедельно появлялась в телесериале на национальном телевидении и имела веские основания для того, чтобы начать зазнаваться, она никогда так не делала. Голливуд никогда ее не привлекал. Она была жительницей Нью-Йорка до мозга костей. Она с гордостью носила на шее жетон метро на золотой цепочке. Мама была обычной трудолюбивой женщиной. Она не умела водить машину и в тот момент не испытывала никакого желания учиться. В общественном транспорте нет ничего плохого. Она стояла на углу и ждала автобус, на котором проезжала десять миль через Санта-Монику в район Мид-Уилшир, где переходила на другую остановку и ждала другой автобус, который отвозил ее по Фэрфакс-авеню бульвара Беверли, где располагалась телестудия CBS Television City. Поездка занимала полтора часа, но я ни разу не слышал, чтобы мама жаловалась. Напротив, все, что нужно было сделать мне, – это перейти улицу и дойти до начальной школы им. Вашингтона.

До переезда я переживал из-за того, что ухожу из P. S. 6. Хоть мне и было грустно прощаться с двумя районами, которые я называл своим домом, – с Бед-Стаем и Верхним Ист-Сайдом, – я знал, что был бы еще менее счастлив, если бы мама оставила меня в Нью-Йорке с папой. По ее мнению, об этом не могло быть и речи. Она взяла на себя всю ответственность за мое воспитание. Хотя мама никогда это и не озвучивала, она понимала, что ее муж, как бы сильно она его ни любила, не был способен уделить мне необходимое внимание или проявить привязанность. Я и подумать не мог, что моя поездка в Голливуд казалась ей бременем. Мы с мамой были неразлучны. И если ей нужно было выступать в роли матери-одиночки и одновременно стараться выполнять все строжайшие требования, предъявляемые к съемкам в еженедельном телешоу, она делала это, и делала со всей присущей ей любовью.

Следуя маминому примеру, я изучал автобусные маршруты и при любой возможности ездил в телестудию, чтобы посмотреть на нее. Весь этот новый мир закулисного телевидения казался захватывающим и веселым. Это одна из причин, почему мне начал нравиться Лос-Анджелес, хотя я и скучал по всему тому, что осталось в Нью-Йорке.

Шоу записывали дважды в день – в 5 и в 8 вечера, а финальная версия представляла собой смесь из двух выступлений. Каждая запись была событием. Зал заполняла взволнованная публика, которая с нетерпением ожидала начала представления. Затем представляли каждого актера, который выходил под взрыв аплодисментов.

А вот и Нед Вертимер в роли швейцара Ральфа!

Пол Бенедикт в роли Гарри Бентли!

Зара Калли в роли мамы Джефферсон!

Берлинда Толберт в роли Дженни Уиллис!

Майк Эванс в роли Лайонела Джефферсона!

Марла Гиббс в роли Флоренс Джонстон!

Франклин Кавер в роли Тома Уиллиса!

Рокси Рокер в роли Хелен Уиллис!

Шерман Хемсли в роли Джорджа Джефферсона!

И Изабель Санфорд в роли Луизы Джефферсон!

Изабель, королева шоу, выходила в самом конце, чтобы насладиться королевским приемом, когда весь актерский состав склонял перед ней головы.

Само шоу всегда было веселым. Зрители были готовы смеяться, а их смех был громким. Внутри этого павильона растворялся весь остальной, реальный мир.

Мама полностью погружалась в свою роль. Она играла одного из важных персонажей. Хелен Уиллис была гордой либералкой, которая всегда противостояла нетерпимости Джорджа Джефферсона. Комедийные сцены между Рокси Рокер и Шерманом Хемсли были идеальны. Неудивительно, что «Джефферсоны» стали классикой.

Первый сезон был посвящен радикальному изменению образа жизни Джефферсонов. Заглавная песня, написанная и исполненная Джа’ней ДюБуа из сериала «Добрые времена», говорила сама за себя: «Двигаемся дальше вверх». Джефферсоны переезжали в Ист-Сайд, модный район Нью-Йорка, из которого мы с мамой только что уехали. Для меня было очень странно видеть фон из нарисованных небоскребов, которые служили видом из воображаемой квартиры Джефферсонов в голливудском съемочном павильоне. Меня вытащили из настоящего Нью-Йорка и поместили в фальшивый, где моя мать снималась в комедии о людях, которые улучшают свою жизнь так же, как мама улучшала нашу. Кравицы двигались дальше вверх вместе с Джефферсонами.

Настоящий шаг вперед мы сделали только во втором сезоне шоу. В первый год мы в основном занимались тем, что приспосабливались к новой обстановке. Осознание того, насколько блистательно мама справляется с этой новой реальностью, облегчало мою боль оттого, что я был новеньким в этом квартале. Но какое-то время я испытывал небольшие проблемы. Одноклассники смеялись над моим нью-йоркским акцентом. Я даже не знал, что он у меня есть. Им нравилось, как я произносил слово «хот-дог» – «hot daawg».

Затем вмешивались мода и этническая разобщенность. В Нью-Йорке я носил джинсы, футболки и «конверсы». Черные, латиноамериканцы и белые смешались вместе. Теперь меня окружало племя белокурых голубоглазых мальчишек с волосами до самой задницы и цепочками из ракушек на шее. В Лос-Анджелесе все носили шорты фирм Hang Ten и OP и кеды Vans, что на самом деле сбивало с толку, потому что в Нью-Йорке мы называли их кроссовками. В Калифорнии я услышал и другие новые слова, такие как «радикальный», «стремный» и «чувак».

Музыкальные предпочтения тоже были другими. Я откопал для себя Элтона Джона и попал под чары The Beatles, однако рок-н-ролльное радио казалось мне непривычным. К счастью, я обнаружил 1580 KDAY, черную радиостанцию, которая ставила знакомые мне фанк и соул, и, как ни странно, именно там я впервые услышал Боуи. Для меня «Fame» Дэвида Боуи звучала так же фанково, как и все, что делали Ohio Players. На самом деле я думал, что Боуи – черный, пока не увидел его фотографию.

Мама, как и ее отец, следила за тем, чтобы я не сбился с духовного пути. Она отвела меня в церковь тети Джоан – Unity by the Sea на Четвертой улице. Священником была женщина – доктор Сью Сиккинг. Она проповедовала прогрессивные уроки, которые я слышал в дедушкиной церкви Science of Mind в Нью-Йорке. У тети Джоан был мощный вокал и безграничный диапазон голоса. Каждый раз, сидя рядом с ней, я был тронут до глубины души тем, как ее ангельский голос парил над хором и заполнял все помещение святилища. В конце службы мы пели “Let There Be Peace on Earth”. Затем все присутствующие обнимались. После службы мы отправлялись в еврейский гастроном Zucky’s на бульваре Уилшир за пастромой на ржаном хлебе.

Однако окончательная адаптация к Южной Калифорнии произошла не после посещения церкви и даже не после маминой телестудии. Это произошло из-за весьма особенного и красивого рукотворного предмета – скейтборда. До приезда в Лос-Анджелес я ни разу не видел сам скейтборд, не говоря уже о том, чтобы на нем кататься. Теперь скейтборд дарил мне то чувство, которого жаждут все дети, – свободу. В Нью-Йорке я мог свободно ездить на автобусах и метро. Передвигаться там было довольно легко. По сравнению с Лос-Анджелесом Нью-Йорк действительно казался компактным. Лос-Анджелес же был довольно растянутым. Нью-Йорк был вертикальный, а Лос-Анджелес – горизонтальный. А ребенку, живущему в горизонтальном городе, нужен горизонтальный вид транспорта. Скейтборд казался идеальным средством передвижения.

И самым крутым. Скейтборд был королем среди всех. Южная Калифорния была центром скейтбординга. И, черт возьми, я был готов прокатиться.

Магазин Джеффа Хо на Мейн-Стрит в Санта-Монике имел такое же значение для скейтбордистов, как Manny’s Music на Манхэттене для музыкантов. Это была горячая точка для серферов и скейтеров. Хо был помешан на стиле. Он был известен своими красками и аэрографией. Его доски были похожи на леденцы, и их хотелось съесть. Они меняли цвет с фиолетового на зеленый, с оранжевого на желтый, как фруктовый лед.

Я увлекся скейтбордингом в очень важный момент. Это было рождение «Догтауна» и Z-Boys. Скейтбордисты учились двигаться как серферы. Хобби внезапно превратилось в искусство. Уэс Хэмпстон был одним из пионеров этого движения. Его младший брат Майк, мой школьный товарищ, принес в класс прототип догтауновской доски. Я и не подозревал, что эта доска и изображенный на ней логотип станут святыми граалями скейт-культуры. Уэс был провидцем, который превратил пустые бассейны в тренировочные площадки. Чувак прославился на весь мир.

Я оставался в стороне. Я никогда и не думал становиться чемпионом, но скейт позволил мне плавно влиться в эту новую подростковую культуру. Это позволило мне приспособиться к Калифорнии. Я почувствовал себя частью происходящего. Но все это, главным образом, давало мне мобильность. Наконец-то я мог передвигаться по городу. Все произошло как-то естественно. Достигнув неплохого уровня, я пролетал по улицам Санта-Моники, вниз до Венис-Бич, проскальзывал вдоль пляжа и быстро добирался туда, куда мне было нужно.

Моей первой доской была Bahne с колесами Cadillac и чикагскими траками. Ранняя классика. В конце концов я переехал на Zephyr с траками Bennett и колесами Road Rider, которые были оснащены прецизионными шарикоподшипниками, что делало движение более плавным.

Еще я подсел на автоматы для игры в пинбол. В моем сознании пинбол и скейтбординг шли рука об руку. Они были чем-то вроде вечного двигателя. Я ехал до галереи игровых автоматов на пирсе Санта-Моники и играл в этих монстров с металлическими ногами – Bally’s Elton John Capt. Fantastic, KISS, The Rolling Stones, – пока не был потрачен последний четвертак.

Первый сезон «Джефферсонов» сделал шоу настоящим хитом. В итоге ситком растянется на одиннадцать сезонов из 253 серий. Мама стала звездой. Ее заработок стал намного выше, чем у отца. Это изменило траекторию их отношений. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять последствия этих изменений.

На первый взгляд, их было легко заметить. Мама получала гораздо больше внимания, чем папа. В то время папа, казалось, не возражал. Он был самым большим поклонником своей жены. Ее успех заставлял отца гордиться и делал его счастливым. Но теперь, когда мама стала главным кормильцем семьи, ему нужно было приспосабливаться. Для такого альфа-самца, как папа, это было нелегко.

Перед началом второго сезона «Джефферсонов» папа покинул Нью-Йорк. Он устроился работать в лос-анджелесский офис NBC News, и мы втроем переехали в двухкомнатную квартиру дальше по коридору от тети Джоан. Мы вернулись к прежней жизни. Он наседал на меня больше, чем когда-либо раньше. В Лос-Анджелесе папа оказался вне зоны комфорта. В свете маминой славы он считал долгом доказать свою состоятельность.

Я окончил начальную школу им. Вашингтона. Перед тем как пойти в среднюю школу Джона Адамса в Санта-Монике, я полетел в Нью-Йорк, чтобы провести лето в Бед-Стае с бабушкой Бесси и дедушкой Альбертом. Как хорошо было снова оказаться в этом квартале. Бабушка с дедушкой всегда творили чудеса с моим настроением.

Как и Кевин Коннер, парень из Бруклина, который был мне как старший брат с пяти лет. Ему не терпелось показать мне, что происходит. Как-то раз на пересечении улиц Труп и Косцюшко, где Рокеры прожили сорок лет, наш ровесник установил у себя во дворе усилители и гигантские самодельные колонки. Я спросил его: «Зачем ты включаешь пластинки на улице?»

Что ж, парень дал мне понять, что он не проигрывает пластинки, а сочиняет музыку.

Я думал: «Как ты так сочиняешь музыку? Это ведь чужие композиции». Я этого не понимал. Он микшировал винил на двух вертушках. Потом эти ребята, которые называли себя «эмси», начали говорить поверх музыки. Они не пели, а рассказывали истории в переработанном ритме известных мне песен. Это дерьмо звучало клево. Мне нравилось. Позже это изменило мою жизнь и весь мир.

С этой музыкой родились новый стиль и новое движение. В рождении брейк-данса было чем полюбоваться: я с изумлением наблюдал, как соседские парни брали куски линолеума, выкладывали их на тротуар и крутились на спине. Нью-Йорк тоже преображался внешне. Подземные переходы превращались в полотна андеграунд-художников. Мне больше нравились поезда, покрытые граффити, чем без них. Искусство говорило со мной: флуоресцентная неоновая краска из баллончика, причудливые мультяшные фигурки, пылающие огненные шары, свирепые змеи и мягкие плюшевые мишки, пожираемые слюнявыми зелеными монстрами.

Я стал свидетелем рождения хип-хопа.

Дзен Зепов

Появление хип-хопа стало поворотным моментом в культуре. Но мой личный поворотный момент обрел две разные формы. Эти формы столкнулись в первый год обучения в средней школе в Санта-Монике. Я говорю о рок-н-ролле и марихуане. Эта комбинация толкнула меня в совершенно другом направлении.

Во время обеденного перерыва я перепрыгнул через забор и приземлился в пустом дворе церкви с закрытыми ставнями. Со мной был Шеннон Брок, который тоже был наполовину черным и наполовину евреем – только в его случае мама была еврейкой, а отец – черным. У нас был еще один друг – наполовину белый, наполовину гаваец по имени Дерек. Его отец был хиппи и тусовался с Брайаном Уилсоном из The Beach Boys. Мы с Дереком любили кататься на скейтбордах по бульвару Линкольна до супермаркета Lucky, где он учил меня воровать в магазинах. Семья Дерека едва сводила концы с концами. Он делал это не ради развлечения. Дерек добывал еду на стол – он мог засунуть полдюжины бифштексов себе в штаны. Я пытался ему помогать, но был лишь заурядным дилетантом. Лучшее, что я мог сделать, это выйти с коробкой печенья под рубашкой. Мама, кстати, была без ума от Дерека. Она видела его лучшую сторону. Мама во всех видела только хорошее.

Во время нашего побега из школы в пустынный двор Шеннон вытащил косяк, зажег его и передал нам с Дереком. Я пробовал травку пару раз до этого, но никогда особо ничего не чувствовал. Для подростков из Санта-Моники в середине семидесятых курить травку было все равно что дышать воздухом. Я сделал затяжку и выдохнул. По-прежнему ничего. Шеннон велел задержать дыхание подольше. Я так и сделал, и на этот раз что-то изменилось. Точно в то же самое время, когда меня ударило по голове, Дерек сунул кассету в свой магнитофон.

«Black Dog».

Вот это был момент. Возможно, тот самый момент. В голове все взорвалось. Мне сорвало крышу от звука орущей гитары, безумного вокала, взрывного ритма. Будто почву выбили из-под ног. Я даже не слышал о Led Zeppelin и не знал имен Роберта Планта, Джимми Пейджа, Джона Пола Джонса и Джона Бонэма. Я знал лишь то, что эта музыка электризует каждую клеточку моего тела. Смесь из марихуаны и «Black Dog» подарила мне крылья. Небо разверзлось. Мир стал больше и красивее. Я был в полном дерьме.

Шеннон сказал, что мне нужно «поддерживать» это состояние. Поддерживать – вот это слово. Я должен был поддерживать свой кайф. При возвращении в школу, мне нужно было сделать так, чтобы никто ничего не заметил. Было нелегко. Пытаясь съесть остатки сэндвича с бараниной, который мама сделала для меня утром, я не мог ни жевать, ни глотать. Когда я вошел в кабинет истории, мне показалось, что кто-то включил гигантский стробоскоп. Все двигалось, как в замедленной съемке. Мой учитель, господин Ричардс, разрешил мне пойти в туалет. Я облил лицо водой, думая, что это вернет меня с небес на землю. Но этого не произошло. Я посмотрел на себя в зеркало, и спросил, смогу ли я когда-нибудь отойти от этого? Я скорчил смешную гримасу. Улыбнулся. Рассмеялся. Хотя ничего смешного и не произошло, я нашел повод для смеха. Затем меня настигло чувство голода. Я готов был съесть целую гору пиццы. Я вернулся в кабинет, будучи все еще под кайфом, но уже в состоянии это скрывать. В первый же день после того, как меня накачали, я научился поддерживать в себе навык, который буду регулярно применять в течение многих последующих лет.

В один и тот же день, в одно и то же время я обрел зависимость и от марихуаны, и от «Зепов». К концу недели я скупил все кассеты Led Zeppelin до единой. Марихуана и рок-н-ролл стали моей постоянной диетой.

Как ни странно, папа подготовил меня к знакомству с «Зеппелинами» – когда мы еще были в Нью-Йорке, он купил пластинку Джими Хендрикса Band of Gypsies. Он привлек мое внимание, но не вызвал такого огня в душе. Теперь, когда в моей голове зазвенели «Зепы», я услышал их связь с Хендриксом. Источником был сам Хендрикс. Оказалось, что Band of Gypsies, каким бы хорошим он ни был, – альбом с живыми выступлениями, который не имел сейсмического воздействия студийных записей Хендрикса. Я по уши зарылся в «Are You Experienced», «Axis: Bold as Love» и «Electric Ladyland». Теперь я видел, как Хендрикс распахнул ворота. Он был богом гитары. Позже я узнал, что на Джими оказали влияние такие мастера, как Джонни «Гитара» Уотсон и Бадди Гай. Однако в детстве я слышал, что о нем говорят как о прорывном гении. И неважно, что он был мертв уже как восемь лет. Он жил в моей голове. Его рок перевернул мое сознание. Я не мог поверить в то, насколько насыщена его музыка. Облизывая свой Strat, разбивая его о борта гигантских маршалловских усилителей, поджигая его, искажая наш национальный гимн таким образом, что песня наконец обрела смысл.

Хендрикс по праву был героем каждого любителя рок-н-ролла. Но у меня были и другие герои, которых не принимала серфо-скейтерская культура Санта-Моники. Я любил KISS, но мои друзья говорили, что они – для педиков и что группа выглядит так, будто они нарядились для Хэллоуина. Мне было плевать. На самом деле однажды на Хэллоуин я надел мамин купальник для гимнастики, черные колготки, ботинки на платформе, обвешался цепями из скобяной лавки, нанес полный демонический грим Джина Симмонса и с гордостью вывалился на середину школьного двора. Все думали, что я сошел с ума. Я считал себя черным Джином Симмонсом.

Мне нравилось, как KISS превращали персонажей комиксов в рок-звезд. Мне нравилась их театральность. Андрогинное очарование фронтмена Пола Стэнли, то, как он распевал во все горло свои блюзовые риффы и гарцевал по сцене, сочетая кокетство с мужественностью. Кричащие гитарные соло Эйса Фрели с его авторской гитарой Les Paul с дымящимися звукоснимателями. Питер Крисс, крутой человек-кот с его идеальным бэкбитом и парящей ударной установкой. Пульсирующий бас Джина Симмонса сменялся движениями его змеиного языка и извержением крови!

Мне также нравились утонченность и изящество группы Steely Dan. Уолтер Беккер и Дональд Фаген были блестящими музыкантами и рассказчиками, которые создали свой собственный жанр джаз-рока на основе блюза. Я мог любить как самых технически совершенных музыкантов – Weather Report, Mahavishnu Orchestra, Return to Forever, – так и KISS. Одно не имело ничего общего с другим.

Каждую субботу я приходил в Guitar Center на бульваре Сансет, играл на каждой гитаре, которая попадалась на глаза, перебирал струны всех бас-гитар, пробегал пальцами по каждому клавишному инструменту, стучал по каждой ударной установке. Иногда приходила мама и терпеливо ждала меня у входа в магазин.

Я был одержим звуком, хотя понятия не имел, как смешивать те, что крутятся у меня в голове. Я слышал грув Стиви Уандера, гитарные лики Хендрикса, риффы «Зеппелинов», историю альбома Steely Dan Pretzel Logic. Как их соединить? Просто продолжать слушать. Слушать Боба Марли. Слушать The Eagles. Слушать Фиби Сноу. Слушать The Commodores. Слушать все.

Многие мои друзья были выходцами из семей хиппи. Пребывание в пляжных бунгало еще больше связывало меня с той, более ранней эпохой. Их родители открыто делали то, что мы, дети, делали тайком, – курили тонны косяков. До секса мне было еще далеко, но вместо него были вечеринки с поцелуями, в которых участвовали белокурые девушки с пляжа. Большинству родителей моих друзей было за тридцать, в отличие от моей мамы, которой было сорок шесть, и отца, которому исполнился пятьдесят один год. Я слушал, как взрослые хиппи рассказывают истории о том, как они слушали Grateful Dead в Fillmore West или The Doors, исполняющих L. A. Woman в клубе Whisky a Go Go. Их плакаты того периода с изображением Canned Heat, Jefferson Airplane и Cream создавали впечатление, что лето мира и любви все еще живо и здорово.

В отличие от нашего дома, где папа правил железной рукой, «хаты» моих друзей были территорией свободы. А отсутствие структуры было как раз тем, что мне было нужно. Мы могли курить травку, есть вредную пищу и часами смотреть кабельное телевидение. Канал Z стал для нас открытием. Мы даже могли украдкой смотреть мягкое порно. Чего только не было.

Еще мы могли включить стереопроигрыватель так громко, как нам хотелось. Мои друзья, находясь под кайфом от конопли сорта «акапулько голд», считали, что чем громче, тем лучше. Рок семидесятых, фанк и диско с «прямой бочкой». The Rolling Stones, Parliament-Funkadelic, The Bee Gees – для меня не было разницы. Cameo, Average White Band, Aerosmith, Donna Summer, Chic. Все заходило на ура.

Вернувшись домой, сидя в одиночестве у себя в комнате, я продолжал оттачивать свои барабанные навыки. Я решил следовать примеру Бадди Рича, который тащил на себе группу из семнадцати человек. Бадди владел невероятной техникой. Я изучал все стили: рок-барабанщика Кита Муна, фанк-барабанщика Клайда Стабблфилда, боп-барабанщиков Макса Роуча и Элвина Джонса.

Еще я слушал комиков, которые давали мне повод посмеяться в подростковые годы. Мой друг Шеннон познакомил меня с Ричардом Прайором. Я ставлю Прайора на один уровень с Джими Хендриксом: лучший из лучших. Прайор бился в истерике, но эта истерика была глубокой. Он все разоблачал. Он все говорил. Пайор вывернул себя наружу и предложил это миру. Нет на свете более уязвимого и откровенного человека. Песня «That Nigger’s Crazy» была моей любимой. Впрочем, как и все записи Прайора. Мы с парнями могли бы повторить все его комбинации. Его персонажи – Мэдбоун, проповедники, сутенеры, шлюхи, пьяницы – были живыми, дышащими людьми. Я принес в школу портативный кассетный плеер отца, чтобы мы все могли послушать Прайора в задней части библиотеки. Он был табу, но это заставляло нас любить его еще больше.

Королями любителей травки был комедийный дуэт «Чич и Чонг». Мама с папой так и не узнали, что я курил ее. Так что открыть для себя этих комиков-наркоманов, особенно тех, что делали ритуал получения кайфа до ужаса смешным, было все равно что найти давно потерянных друзей. Шеннон, Дерек и я знали их выступления наизусть. Без юмора мы бы, наверное, не смогли закончить школу.

В школе было невыносимо. Если бы мои учителя сделали материал более увлекательным или применимым в жизни, мне было бы интересно. Но все было связано с запоминанием фактов, дат и формул. Я принес домой плохие оценки, и родители были в ярости. Они настаивали на том, что мне нужно сосредоточиться. Я не хотел этого делать. Честно говоря, я был сосредоточен на других вещах. Я просто хотел кайфовать, играть на гитаре и зажигать.

Но тетя Джоан меня понимала. Она была моей крестной матерью, а стала другом. На самом деле у нее стало больше общего со мной, чем с моей мамой. Мы сидели у нее в комнате и слушали Боуи, пока она показывала мне свои новые наряды. Я считал ее классной. Мне не нужно было ничего от нее скрывать. Она была моим союзником.

Второй сезон «Джефферсонов» был для меня еще более увлекательным, чем первый. В этом сезоне съемки шоу перенесли в Metromedia, которая находилась в Голливуде, на пересечении бульвара Сансет и Ван-Несс-авеню. Это означало, что мне предстоят долгие поездки на автобусе, но я был не против. Я мог пойти куда угодно и привести с собой приятелей. Охранники приветственно махали нам рукой и разрешали всем войти. Это место было моей игровой площадкой, и я знал каждый его уголок. Съемочные павильоны были размером с самолетный ангар. Прогуливаясь по комплексу, я прошел мимо съемочной площадки сериала «Добрые времена», звезды которого, Эстер Ролли и Джон Эймос, были друзьями нашей семьи.

Я видел, как «Добрые времена» и «Джефферсоны» показывали разные стороны жизни афроамериканцев в 1970-е годы. Одна сторона застряла в гетто, а другая – сбежала. В «Добрых временах» речь шла о первой. Когда я впервые увидел фальшивую квартиру из чикагского дома Кабрини-Грин, то вспомнил о жилых комплексах, в которых жили мои друзья из Бед-Стая. Тем временем «Джефферсоны» сбежали из бедняцкого Квинса Арчи Бункера и перебрались на шикарный Манхэттен. Рабочий класс и элита – с обоими классами я познакомился, еще будучи ребенком, в Нью-Йорке. Теперь они превратились в комедии, которые я смотрел в Тинселтауне.

На съемках «Добрых времен» я познакомился с Джимми Уокером, чей герой прославился своим Dy-NO-mite! и Джа’ней ДюБуа. В «Различных ходах», другом сериале производства Metromedia, я подружился с Гэри Коулманом, Тоддом Бриджесом и Кимом Филдсом из ситкома «Факты из жизни».

Гримерная Рокси Рокер была моим любимым местом. Я проводил время с мамой, когда на ней был грим, тусовался, делал домашнее задание и слушал «Boogie On Reggae Woman» Стиви Уандера. Мамин мир был расслабленным.

Чего нельзя было сказать о мире отца. После переезда на запад он сохранил свой статус новостного продюсера, перейдя с телеканала NBC на ABC, но на самом деле отец хотел стать медийным магнатом и наделать много шуму в шоу-бизнесе. Когда этого не произошло, он разочаровался. И я думаю, что отец вымещал свое разочарование на мне. Его ярость по поводу моих оценок росла с каждым днем.

Мама тоже была недовольна моими оценками, но понимала, что происходит. Чтобы сохранить мир в доме, она старалась принижать свою известность. Чуткая к своему мужу, она представлялась как Рокси Кравиц, а не Рокси Рокер. Когда мама научилась водить машину, то купила себе обычный старый «Бьюик» и не жаловалась, когда папа поменял свою «Хонду-600» на «Роллс-Ройс», некогда принадлежавший актеру Уолтеру Маттау. Она знала, что ее новообретенная слава была тяжелой ношей для него.

Мама не проявляла никакого интереса к социальному восхождению среди голливудской элиты. Вместо этого она добровольно помогала обездоленным детям в организации под названием ICAN – «Международном совете по проблемам жестокого обращения и беспризорности». Не забывала она и о театре и выступала в Inner City Cultural Center в Леймерт-парке. Когда дело доходило до того, чтобы отдавать долг обществу, а также, когда оно касалось практичности, она была дочерью, достойной своего отца. Дедушка Альберт учил ее, что у людей среднего достатка, имеющих стабильный доход, должны быть свои дома. У Кравицев никогда не было собственного дома – его нет и до сих пор.

Двигаемся еще дальше вверх

Переезд из квартиры в Санта-Монике в дом типа ранчо в Болдуин-Хиллз был большим событием. Наше новое жилье представляло собой архитектурную жемчужину середины века, одноэтажный дом из стекла и дерева, который напоминал о Фрэнке Синатре в Палм-Спрингс. Этот дом раньше принадлежал доктору и фигурировал в «Архитектурном дайджесте». Это был совсем не особняк – три спальни, гостиная/столовая/кабинет, – но для меня, ребенка, выросшего в крошечной квартирке, он казался огромным. На заднем дворе были бассейн, теплица и деревья, на которых росли авокадо, лимоны и апельсины. Вид был просто сумасшедший. Дом стоял на вершине одного из самых высоких холмов Лос-Анджелеса, с которого можно было увидеть Колизей, Голливудские холмы и гряду заснеженных гор вдалеке. Весь город лежал у моих ног.

Наш новый дом находился по адресу Кловердейл-Авеню, 4061. Некоторые называли этот район «золотым гетто». Формально это был Болдуин-Виста, который считался частью более обширной территории под названием Болдуин-Хиллз. Когда мы переехали туда в 1976 году, первые белые домовладельцы активно переезжали в другие места, продавая свои дома черным представителям верхних слоев среднего класса. Нашими соседями были такие звезды, как Рэй Чарльз и блюзмен Лоуэлл Фулсон. Наш дом стоил 300 тысяч долларов. В белой части города его продали бы за миллион.

Болдуин-Виста примостился на самой высокой точке. Чуть дальше располагался другой черный район для рабочего класса – Южный Централ, главной улицей которого был бульвар Креншо. Мы находились примерно в десяти километрах к западу от центра города и примерно в шестнадцати к востоку от Тихого океана – все было под рукой.

Папе нравился этот район. Им с мамой «Кловердейл» казался идеальным домом для вечеринок. На Восемьдесят второй улице они проводили уютные встречи и не обделяли вниманием ни одного своего гостя. А вот в Кловердейле все было похоже на сцены из кинофильма. Поздно ночью, когда город загорался тысячами огней, мои родители с гордостью принимали гостей в новом доме. Тетя Дайан, сидя в гостиной, смеялась над шутками Флипа Уилсона. У бассейна крестная мать Сайсели болтала с Робертом Гийомом.

Свой дар общения я унаследовал от родителей. Гостеприимность была их образом жизни, а потом стала и моим. Это произошло неосознанно – просто, само собой. Проявлять любопытство к жизни людей, заставлять их чувствовать себя желанными, любимыми – таков был мамин путь. А во время вечеринок папу с уверенностью можно было назвать самым очаровательным мужчиной из всех присутствующих.

Я был очень общительным подростком, но не без своих проблем. Я был беспокойным и легковозбудимым. Я сопротивлялся насаждению какой-либо дисциплины, кроме тех домашних обязанностей, которые устанавливала мама. Я не смел идти против ее воли. Она напоминала мне, что у меня теперь есть собственная ванная комната, а это значит, что я сам должен чистить унитаз. Еще в мои обязанности входило мыть кухонную раковину, выносить мусор и стирать свои вещи. Если подумать, мне приходилось убирать весь дом. Ковры нужно было пропылесосить. Мне приходилось мыть машины родителей, прежде чем куда-то пойти в выходные. Если друзья уже ждали меня снаружи, я приглашал их помочь, но никуда не уходил, пока не закончу свои дела.

Однажды мама с папой вернулись с вечеринки в три часа ночи. Я уже крепко спал, но маму это не остановило, она начала трясти меня. Я проснулся, совершенно не понимая, где нахожусь. Мама была в ярости, потому что я не сделал того, о чем она просила. Я сказал, что все сделал. Прибрался на кухне. Вымыл посуду, вытер ее насухо и убрал. Она вытащила меня из постели, провела по коридору на кухню и встала перед раковиной и шкафчиками. В раковине ничего не было! Очевидно, что я выполнил свою работу. И тут мама указала на шкаф, дверца которого была чуть приоткрыта. «Закрой шкаф», – сказала она. Я прижал дверцу, и тогда она сказала: «Теперь все сделано».

В тот момент я подумал, что мама сошла с ума. Она разбудила меня посреди ночи, потому что дверца шкафа была приоткрыта всего на сантиметр. Но именно такой дотошной была моя мать, когда дело доходило до выполнения ее заданий. Позже, глубоко погрузившись в музыкальные проекты, я постоянно возвращался к этому случаю и слышал ее слова: «Если за что-то берешься, то доводи дело до конца».

У меня не было проблем с маминой версией дисциплины. Возможно, все потому, что ее суровость смягчала любовь, в то время как папина была пронизана гневом, не говоря уже о контроле. Папа, казалось, был одержим желанием меня контролировать. В то же время у меня было полно свободы. Это потому, что родители постоянно были на работе. В течение дня я был главным у нас дома. Друзья приходили поплавать в бассейне. Джем-сейшны проходили в гостиной и во внутреннем дворике. Я не переставал играть, не переставал отрабатывать свои навыки на гитаре, бас-гитаре, барабанах и клавишных. Еще я никогда не прекращал заниматься музыкой со своими приятелями в Креншо, в районе, который прозвали «джунглями», где основное внимание уделялось фанку.

Положительная сторона Кловердейла, его прекрасное расположение высоко над городом, одновременно была и его недостатком. Я все еще учился в средней школе Джона Адамса, и дорога от Санта-Моники до Болдуин-Висты занимала несколько часов. Я ехал на автобусе по бульвару Пико через половину города до перекрестка с Ла-Брея-авеню, где пересаживался на идущий на юг 212-й автобус. Лос-анджелесские автобусы были совсем не похожи на нью-йоркские. Они ходили не так часто.

Я долго стоял на одном месте. Потом расхаживал туда-сюда. Воздух был густым от смога. Движение было очень оживленным. Я чувствовал запах еды из Lucy’s Drive In, буррито и бургеров. Я хотел есть, но у меня не было денег. Я ненавидел чувство голода, ненавидел ждать этот чертов автобус. Когда он наконец приехал, я быстро заскочил внутрь, уставился в окно и включил музыку в своей голове. Я слышал мелодии без слов. Руки отбивали ритм на спинке переднего сиденья. Когда автобус тормозил в пробке, я составлял из мелодий целые дорожки, напевая себе под нос. Поездка занимала час, но музыка не давала мне скучать. К тому времени как я выходил на остановке, мое сердце пело от радости. Я проходил мимо театра «Болдуин», где, накурившись, проводил субботние вечера за просмотром старых фильмов, таких как «Блакула» и «Великий атлет».

Потом я поднимался на большой холм к нашему дому и становился еще счастливее, когда, войдя в свою комнату и не обращая внимания на беспорядок, вставлял кассету KISS с альбомом Hoter than Hell, Aja группы Steely Dan или Ballads Джона Колтрейна.

Как и все хорошие матери ее поколения, моя мама пыталась не только не давать мне болтаться без цели по улицам, но и вовлекать в творческую деятельность. Она видела, что я полон энергии, которую просто необходимо направить в нужное русло. Попробуй себя в актерской игре, сказала она. Поскольку я был такой весь из себя экстраверт, она цеплялась за веру в то, что я обладаю драматическим талантом. Вот почему она познакомила меня со своей подругой Уитни ЛеБлан, которая ставила пьесу «Мечта пекаря» с участием Хэла Уильямса, известного своей ролью полицейского Смитти в сериале Редда Фокса «Санфорд и сын». Я прошел прослушивание и получил роль сына, Кевина. Я заучивал свои реплики, а на репетициях наслаждался творчеством актеров, на которых годами смотрел по телевизору.

Спектакль шел несколько недель в театре «Апекс» на Ла-Брея-авеню. Когда я вышел на поклон, то увидел, что публика была в большом восторге. Актерство – это весело, но не настолько, как музыка. Я не мечтал стать профессиональным актером, зато я никогда не переставал мечтать стать профессиональным музыкантом. Еще я никогда не мечтал, что мой детский кошмар уступит место свету.

Священное и мирское

Словно пение ангелов

То, что произошло потом, навсегда изменило мою жизнь.

От своей подруги из нью-йоркского офиса телеканала NBC мама узнала о Калифорнийском хоре мальчиков. Зная, насколько сильно я люблю музыку, она подумала, что участие в этом хоре может оказаться полезным опытом и многому меня научить. Она взяла меня с собой на один из их концертов в Сенчери-Сити. Я не горел желанием туда идти, но она не оставила мне выбора. Оказалось, что мне нравится их музыка. Голоса сорока мальчиков сливались в единую прекрасную смесь. Их звучание меня заинтриговало. Мне нравились хитросплетения схожих гармоний. Еще мне нравился их внешний вид: строгие темно-синие костюмы, белые рубашки с оборками, черные бархатные галстуки-бабочки и лакированные туфли. Они были в ударе. Потом я познакомился с некоторыми ребятами. Мне очень нравилась атмосфера братства. Когда мама спросила, не хочу ли я записаться в этот хор, я удивил сам себя и ответил: «Да!» Я и правда видел себя там, среди них, за исполнением классических композиций.

Через неделю мама отвезла меня в офис хора, который располагался в здании Музея науки и промышленности неподалеку от Университета Южной Калифорнии. Меня представили руководителю, Дугласу Неслунду, который сел за рояль, сыграл несколько нот и попросил меня их спеть. Он услышал, что у меня есть задатки. Затем он сыграл мелодию и попросил меня ее повторить. Я прошел и это испытание.

Мистер Неслунд сказал маме, что я достаточно хорош для учебного хора и если хорошо себя зарекомендую, то у меня появится шанс попасть в концертный хор. Но до этого мне нужно было научиться читать с помощью старого метода, разработанного венгерским композитором Золтаном Кодаем, который использовал жесты для представления музыкальных нот. Поскольку многие хоровые композиции были на немецком, итальянском, французском и даже латинском языке, мне приходилось осваивать совершенно незнакомые мне разновидности произношения. Мистер Неслунд спросил, готов ли я к работе. Я не был уверен, но все равно согласился. Он напомнил мне, что предъявляет высокие требования к своим хористам. После Венского хора мальчиков Калифорнийский ансамбль был лучшим в мире. Туда допускались только опытные певцы.

По дороге домой мама спросила, готов ли я к изнурительным урокам после школы. Она хотела, чтобы я решился на это, но при этом не забывала, что по всем остальным предметам, кроме музыки, я был далеко не самым прилежным учеником. Но это же музыка. Так что я записался. Мне понравилась сама идея присоединиться к братству детей моего возраста, которые серьезно относятся к пению.

Я пошел до конца, потратил несколько месяцев на обучение, и в итоге меня приняли в концертный хор. За этим последовало целое лето еще более интенсивных репетиций. В конце того лета мы сдали тот же самый вступительный экзамен, который сдают при поступлении на музыкальное отделение Университета Южной Калифорнии. А мне было всего двенадцать. Тогда мы были готовы к концертному сезону: симфониям, операм, записям и тому подобному. Я обнаружил, что действительно понимаю и ценю классическую музыку. Родители мной гордились.

Годы, проведенные в хоре, оказались грандиозным опытом. Они стали моим единственным официальным музыкальным образованием. Формально я не обучался R&B или рок-н-роллу. Этому я учился на ощупь. Но развитие вокальных техник под руководством требовательных инструкторов оказало неоценимую помощь. Я научился петь с помощью диафрагмы. Я научился контролировать дыхание, произношение, высоту звука. И я был в восторге от того, что стоял на сцене с целым оркестром, вдыхая всю полноту его звучания, когда мы пели мелодии, написанные несколько столетий назад.

Еще одно большое преимущество заключалось в возможности завести друзей на всю жизнь. Мой приятель по хору, Финеас Ньюборн III, обладал развитым музыкальным чутьем. Его отец, в честь которого и назвали моего приятеля, был блестящим бибоп-пианистом, дядя Кэлвин был великим блюзовым гитаристом, а его крестный отец, Рэй Браун, был лучшим джазовым басистом в мире. Финеас был с характером – милый, проницательный и остроумный, – а в его душе не было ни капли подлости. Он жил в Леймерт-Парке, районе Черных искусств неподалеку от Креншо, чуть ниже по склону холма от нашего дома.

Двоюродный брат Финеаса, Джоуи Коллинз, тоже выступал в хоре. Джоуи и его мама жили в Болдуин-Хиллз, недалеко от Кловердейла. Как и Финеас, Джоуи обладал прекрасной энергетикой и проявлял большую любовь к музыке. Эти двое стали мне как братья.

Однажды Финеас и Джоуи стали свидетелями ужасного инцидента.

Нас, мальчиков из церковного хора, везли домой после репетиции. Миссис Коллинз, мама Джоуи, сидела за рулем, а бабушка Джин – на переднем сиденье. Она переехала в Лос-Анджелес после смерти дедушки Джо и теперь жила в «Парк Ла Брея», большом жилом комплексе, где проживало много бывших ньюйоркцев, в еврейском районе Фэрфакс.

Мы решили заехать в «Тауэр Рекордс» на бульваре Сансет. Это было одно из моих любимых мест – магазин пластинок размером с супермаркет. Пока все бродили вокруг, я побрел в секцию с KISS и заметил кучу их кассет. Недолго думая я сунул одну из них в карман джинсов. Это было так легко, что я стащил еще одну. Я огляделся по сторонам. Проход был пуст. Все шло как по маслу. Так почему бы не засунуть третью кассету в карман рубашки, а четвертую и пятую – в задние карманы джинсов, где они свободно, но надежно прилегают к талии? Никого не было видно. Я был готов. Я был спокоен. Увидев, как мои друзья и бабушка Джин направляются к двери, я последовал за ними.

Как только я переступил порог и оказался на парковке, меня схватила чья-то рука. Я огляделся и увидел рожу огромного охранника.

Попался.

Сердце ушло в пятки. Он отвел меня в служебную комнату, где менеджер магазина сказал: «Тебя поймали с поличным. Ты же понимаешь, что это значит? Ты отправишься в тюрьму. Это тебе не шутки. У тебя товаров больше чем на шестьдесят долларов. Это серьезное преступление. Тебя выгонят из школы. Твоя жизнь разрушена. Ты здорово облажался».

Эта тирада продолжалась еще десять минут, пока я дрожал как осиновый лист. В самом конце, когда я уже думал, что охранник вызовет полицию, он сказал: «Не знаю почему, но в этот раз я сделаю тебе поблажку. Я тебя отпускаю. Но никогда больше не показывайся в этом магазине».

Я вздохнул самым большим вздохом в своей жизни. Облегчение было невероятным. Я, наверное, раз десять поблагодарил менеджера. Я был свободен, но ведь мои друзья и бабушка видели, как меня схватили, так что мне все равно предстояло чертовски дорого за это заплатить. Я не сомневался, что бабушка Джин, которая была вне себя от ярости, тут же расскажет все маме, как только мы приедем домой. И она так и сделала. К счастью, папа был на работе.

Мама пришла в ярость. Мой поступок противоречил ее ценностям. Моральный кодекс моей матери был прост: никогда не лги. Никогда не жульничай. Никогда не воруй. Она отправила меня к себе комнату, где я целый час ждал ее возвращения. Мама хотела, чтобы я подумал о том, что натворил. Мне было стыдно и неловко. Чем дольше я ждал, тем хуже себя чувствовал. Когда она снова вошла в дверь, то уже взяла себя в руки. Мама хотела узнать, почему я украл кассеты. Я честно сказал, что у меня не было денег на их покупку, но мне очень сильно хотелось их иметь. Она спросила, знаю ли я, насколько эгоистично и избалованно звучит эта отговорка. Неужели я действительно думал, что моя жизнь закончится, если у меня не будет этих кассет группы KISS? Понимал ли я вообще, насколько ей обидно осознавать, что ее ребенок не видит разницы между добром и злом?

Все, что я мог сделать, – это извиниться и пообещать, что такое больше никогда не повторится. Меня ранили ее слова о том, насколько глубоко она разочарована во мне, но еще больше меня беспокоило то, что сделает папа, когда обо всем узнает. Меня бы посадили под домашний арест на целый год. Но потом, во второй раз за день, мне сделали поблажку.

– Я ничего не скажу отцу, – сказала мама.

ЧТО?! Я не мог поверить своим ушам. Я был в шоке. Мама никогда ничего не скрывала от отца. Это было бы против ее правил. Но, думаю, она знала, что он выйдет из себя, услышав о случившемся, и наши с ним отношения никогда не станут прежними. У этой женщины были серьезные моральные принципы, но вместо них она выбрала меня.

В музыкальном плане я развивался. Я впитывал огромное количество технической информации, которая могла мне помочь даже в карьере рок-певца, хотя я еще этого не осознавал. Выступления всегда захватывали дух. Это были мои первые живые концерты. Как первый альт, один из сорока мальчиков-певцов, я хорошо знал, что значит радовать публику. Концертные залы, такие как «Павильон Дороти Чендлер», были музыкальными храмами со своей легендарной энергетикой. Нужно было суметь правильно себя подать. Казалось чем-то нереальным, что я стал частью таких опер, как «То́ска» Верди или «Волшебная флейта» Моцарта: костюмы, контральто, вся эта драматичность. Помню, как во время вступления в оперу «Кармен» на сцене появились настоящие, живые лошади! Я на всю жизнь запомнил, как мы подпевали симфоническому оркестру, находясь вместе с ним в оркестровой яме, когда танцоры «Балета Джоффри» исполняли «Танец снежинок» из балета «Щелкунчик», – не говоря уже о балеринах.

Но ничто не могло сравниться с нашим самым большим концертом в амфитеатре «Голливуд-боул». От The Beatles до Леонарда Бернстайна, – «Чаша» принимала на своей сцене лучших музыкантов. В тот вечер я надел дома свой хоровой костюм, а затем поехал на концерт на заказном автобусе вместе с Финеасом, Джоуи и другими моими товарищами по хору. Мы были вне себя от восторга. Я с нетерпением ждал момента нашего выхода. У «Чаши» нас подвели к сцене и показали наши места. Там к нам присоединились Хор Роджера Вагнера и Лос-Анджелесский филармонический оркестр под управлением маэстро Эриха Лайнсдорфа.

«Чаша» находится в углублении в склоне холма. Я смотрел со сцены на многоярусные ряды зрительного зала. Не было ни одного свободного места: 17 500 посетителей. Солнце уже садилось. На сцене зажглись огни. Первым номером был традиционный гимн «Veni Creator Spiritus» – «Приди, Святой Дух, Творец, приди». Исполнение «Veni, veni, veni» взорвало мое сознание. У меня мурашки побежали по коже. Позже мы пели Пятую часть Третьей симфонии Густава Малера под названием «Что мне рассказывают ангелы». Хор мальчиков озвучивал ангелов. Это было ангельское чувство. Мы как будто летели.

За кулисами меня ждали мама и папа, улыбались во весь рот, а с ними была – сюрприз! – бабушка Бесси. Я бросился в ее объятия. Я не мог в это поверить. Она впервые в жизни села в самолет, чтобы посмотреть на мое выступление. Это была прекрасная ночь.

Лучшая ночь из всех

«Прекрасный» – слишком слабое слово, чтобы описать следующую главу о моем опыте выступления в хоре. Подходящим словом будет «прозрение».

Август 1977 года. Тем летом мне исполнилось тринадцать, и я отправился в летний лагерь, организованный руководством Хора мальчиков, при Университете Лома Линда, почти в ста километрах к востоку от Лос-Анджелеса, где мы оттачивали репертуар для нового сезона. Нам не разрешалось слушать поп-музыку, за исключением The Beatles. Это заставило меня задуматься. Конечно, «Битлы» были гениями, но как насчет Элтона Джона? Или Билла Уизерса? Или Кэрол Кинг? Почему бы нам не послушать их пластинки? Я не спорил, но мы с Финеасом и Джоуи слушали все, что хотели. В хоровом лагере было классно – пока я не свалился с гриппом. Как и еще один мальчик, Дэвид Альба, который был на год младше меня. Чтобы не заразить остальных, нас поместили в карантин в одной из комнат общежития.

В какой-то момент к нам заглянул хормейстер Неслунд и сказал, что умер Элвис Пресли. Хотя я и не застал расцвет карьеры Элвиса, я знал, как сильно он повлиял на мир музыки. И мне было жаль, что он умер таким молодым.

Мой новый сосед по комнате, Дэвид, был латиноамериканцем из лос-анджелесского района Бойл-Хейтс. Его отец был проповедником. Дэвид был сдержанным ребенком с милым характером. Нас изолировали на три дня, и нам нечего было делать. У нас даже радио не было. Через два дня нам стало лучше, но на всякий случай нас оставили и на третий день. В тот вечер Дэвид задал мне вопрос, который никто никогда раньше не задавал.

Знал ли я Иисуса?

Я рассказал Дэвиду, как дедушка Альберт и мама водили меня в разные церкви, где Иисуса называли великим учителем. Дэвид сказал, что понял меня, но решил уточнить, знал ли я, что он был чем-то бо́льшим? Знал ли я Евангелие? На самом деле не совсем. Именно тогда Дэвид заговорил об Иисусе и его миссии. Он не пытался читать нравоучения или давить на меня. Откровенно говоря, Дэвид описал человека, Сына Божьего, который посвятил любви всю свою жизнь. Иисус всех любил, всех принимал. Он велел всем любить и прощать.

Дэвид использовал такие слова, о которых я раньше даже не задумывался, – как, например, «спасение». Он сказал, что, приняв дар благодати Христа через его жертву, мы можем обрести вечную жизнь. Все это было сказано как бы между прочим. Дэвид не пытался убедить меня в чем-то или обратить в свою веру. Это был просто разговор двух детей. Я испытывал интерес, даже некоторое очарование, но на этом все. Дэвид не просил меня встать на колени и отдать свою жизнь Христу. Он даже не попросил меня помолиться. Дэвид просто говорил от всего сердца, и говорил то, во что верил. У меня возникали вопросы, на которые он с удовольствием отвечал. Его объяснения имели смысл, но все это было для меня в новинку.

А потом случилось то, чего никто из нас не мог объяснить. Посреди разговора в комнату ворвалась сила, на удивление мощная, вибрирующая энергия, которая повергла нас в молчаливый шок. Дэвид взглянул на меня. Я посмотрел на него. Мы оба думали: неужели это происходит на самом деле? Так и есть. Вибрация стала еще более отчетливой. Мы задрожали, а потом безудержно разрыдались. Мне не было страшно. Меня переполняли эмоции. Я никогда раньше не испытывал ничего подобного. Через минуту или две все прекратилось.

В душе я знал, что это такое. Я знал, что почувствовал в тот момент. Я почувствовал Бога. Я почувствовал живую реальность слов, сказанных Дэвидом. Думаю, Бог знал, что нужно для того, чтобы до меня достучаться, и что это больше чем просто истории. Мне нужно было встряхнуться. Мне нужен был опыт, одновременно духовный и физический.

Впоследствии я понял, что именно этого прозрения я и искал с тех пор, как, будучи маленьким мальчиком, начал видеть кошмары о том, как я застрял в гробу. Оно показало мне то, что Христос показал миру: что он победил смерть. Уверовав в его послание о всеобъемлющей любви, я победил свой страх. Это прозрение стало лекарством. Кошмары больше не возвращались.

На следующий день нас с Дэвидом выпустили из карантина, и мы присоединились к остальным хористам. Я ничего не сказал, но в глубине души знал, что родился заново.

Вернувшись домой, я не рассказывал об этом ни маме, ни папе. Я хотел оставить этот секрет для себя хотя бы на некоторое время. В то же время я испытывал жгучую потребность посещать церковь вместе с другими верующими. Вскоре школьный друг привел меня в Верейскую Церковь адвентистов седьмого дня, расположенную ниже по склону холма от нашего дома, на бульваре Адамса – улице, вдоль которой стояли афроамериканские храмы. Теология АСД сочетала в себе обе стороны меня – Новый Завет и Ветхий. Они подчинялись всем левитским законам и, подобно иудеям, соблюдали Шаббат. Богослужения были исполнены Святого Духа: большой хор, радостная музыка. У меня были смешанные чувства по поводу церемониального омовения ног. Было унизительно, но странно – мыть чужие пальцы ног.

Также странным, но вдохновляющим было присутствие Ричарда Уэйна Пеннимена, более известного под сценическим именем Литтл Ричард, одного из отцов-основателей рок-н-ролла. Он приходил в Верейскую церковь, чтобы поклоняться Богу и участвовать в проповедях. Я чувствовал связь с этим человеком не только потому, что он называл себя «черным евреем», но и потому, что чувствовал Святой Дух в его светских песнях. «Tutti Frutti» и «Long Tall Sally» несли в себе мирские слова, но с евангельским пылом. Я чувствовал волнение Бога во всей музыке Ричарда. А еще мне нравилась его внешность: высоко уложенные волосы, насыщенный макияж глаз и неоновые костюмы из гладкой блестящей ткани. То, что я поклонялся Богу, вовсе не означало, что я отошел от рок-н-ролла.

Помимо харизмы Литтл Ричарда, адвентисты привлекали страстностью своей веры и четкой интерпретацией Евангелия. Библия допускает двоякие толкования, а в детстве мне не нужна была двоякость. Я хотел определенности. И в то время восприятие АСД казалось абсолютно верным. Будучи подростком, заново открывшим любовь к Богу, я ждал наставлений.

Мама и папа были озадачены. Они видели, как я хожу в церковь, что, по крайней мере для них, было странно. Им также странно было видеть, что я соблюдаю Шаббат от заката пятницы до заката субботы.

Отдам должное маме за то, что она не вмешивалась в мое личное пространство. Мама была таким же духовным искателем, как и ее отец, поэтому поняла, что я отправился в свое путешествие. И, будучи толерантным человеком, она не собиралась вставать у меня на пути. Пусть мальчик найдет Бога по-своему. Папа ничего не понимал. Уверен, что он считал мое увлечение нелепым, но молчал. Он все равно почти не разговаривал со мной, так что это была очередная тема, которой он старался избегать.

Тем временем энергии во мне становилось все больше. Однажды я курил травку и слушал Black Sabbath в компании ребят из «Догтауна», а на следующий день пел «Реквием» Форе с Калифорнийским хором мальчиков. А по субботам я сидел в церкви и славил Господа.

В течение недели я играл на барабанах в нашем школьном оркестре. Познакомьтесь с учительницей музыки Лидой Бисли. Крепкая дама из Техаса с тягучим южным произношением, мисс Бисли привела меня в форму. Она была крута. Мисс Бисли заставила меня играть на литаврах, глокеншпиле, маримбах, колоколах, малых барабанах и тамбуринах. Если я сбивался с ритма, она подбегала и играла мои партии сама. То же самое и со скрипачами. Как только они начинали путаться, мисс Бисли хватала скрипку и идеально исполняла партию. На самом деле она умела играть на любом инструменте, от валторны до кларнета. Я впервые видел музыканта, способного на это. Со временем я начал понимать, какое огромное влияние оказала на меня эта женщина. Я стал свидетелем чуда мультиинструментализма.

Но поначалу я терпеть ее не мог. Мисс Бисли была слишком суровой и требовательной. Все до смерти боялись ее. И все же мы не могли отрицать ее мастерства. Еще мы видели, насколько важным она считала совершенство. К концу первого семестра я ее полюбил. В свою очередь, она любила нас, независимо от уровня наших музыкальных умений. Мисс Бисли была необычайно страстным человеком. Таков был ее главный урок: неважно, сколько времени это займет – работай, пока не сделаешь все как положено.

Кроме Финеаса и Джоуи одним из моих близких друзей по хору был Ноа Котсен. Он был хорошим мальчиком, которого обожала моя мама. Мы делили комнату в хоровом лагере и часто устраивали ночевки как у меня дома, так и у Ноа, в Беверли-Хиллз. Для ребенка он был чрезвычайно хорошо воспитан и утончен. Ноа учился в престижной школе Гарвард-Уэстлейк в Колдуотер-Каньон. Его родители присылали в лагерь посылки, как и всем остальным детям, но в них были не привычные нам чипсы и печенье. Ноа доставались банки с импортными крабами, икрой, вареньем и другими деликатесами. Он увлекался модой, уходом за кожей и всеми прекрасными вещами в жизни. Его отец, Ллойд Котсен, владел компанией по производству мыла Neutrogena и собирал предметы японского искусства.

Ноа подсадил меня на самые разные песни. Он понимал музыкальные тонкости. Например, он указал на то, что в песне Карли Саймон «Nobody Does It Better» струнные партии реагируют на звуки духовых инструментов. Сидя в комнате Ноа, мы, должно быть, прослушали эту пластинку двадцать раз подряд, в то время как Ноа прыгал на кровати, распевая все новые и новые партии, с каждым разом все больше восхищаясь великолепием аранжировки.

За несколько дней до следующей запланированной ночевки у Ноа я пришел домой и обнаружил, что меня ждет мама. По выражению ее лица я понял, что случилось что-то ужасное. Она велела мне сесть, взяла меня за руку и, едва сдерживая слезы, сказала, что Ноа, его маму и еще одного мальчика из хора по имени Крис Деринг убили в доме Котсенов. Я оцепенел. В голове не укладывалось. Такое просто не могло случиться с людьми, которых я знал. Не помню, спрашивал ли я маму, как и почему это произошло, но даже если бы я это и сделал, у мамы не нашлось бы ответа. Ответы придут позже.

Все, что я знаю, – это то, что моего друга убили. Я запаниковал. Господин Котсен попросил меня помочь нести гроб на похоронах Ноа, но я был слишком травмирован, чтобы вообще там присутствовать. Сейчас я считаю тот момент самым большим проявлением слабости в своей жизни. Хотелось бы, чтобы тогда я смог найти в себе силы, но их не было. Я никогда не был на похоронах и просто не знал, что со всем этим делать.

Когда я узнал подробности, стало еще страшнее. Господин Котсен подал в суд на бельгийскую компанию за незаконное производство подделки запатентованного фирмой Neutrogena прозрачного янтарного мыла. Эта компания проиграла дело, и ее разгневанный владелец приехал в Лос-Анджелес, чтобы убить Ллойда Котсена.

Но в ту ночь, когда он вломился в дом, господин Котсен был в отъезде. Поэтому нападавший связал Ноа, нашего друга Криса и госпожу Котсен, а потом заставил их залезть под обеденный стол. Он планировал столкнуться со своим соперником в ту минуту, когда он приедет домой. Но господин Котсен, который был в Нью-Йорке, все не появлялся, поэтому бельгийский бизнесмен запаниковал и застрелил госпожу Котсен и двух мальчиков. Отец Ноа узнал об убийстве, когда ехал в такси. В конечном счете полиция вычислила преступника, но прежде чем они успели арестовать бельгийца в Брюсселе, мужчина покончил с собой.

На момент смерти Ноа было четырнадцать лет.

Конец эпохи

Я был уверен, что мой дед никогда не покинет Бедфорд-Стайвесант. Альберту Рокеру нравилось быть домовладельцем в том районе, где его неофициально считали мэром. Он прожил в этом районе с 1930-х годов и говорил, что останется там навсегда. Дедушка бесстрашно бродил по улицам. Он внушал уважение, куда бы ни направлялся. И все же…

К середине семидесятых все изменилось. Дедушка и раньше становился свидетелем преступлений. Банды всегда были неотъемлемой частью жизни Бруклина, но они никогда его не пугали. Эпидемия крэка, однако, была совсем другим делом. Она несла с собой смертельную опасность. По всему кварталу были разбросаны здания, в которых когда-то жили целые семьи, а теперь они превратились в наркоманские притоны. Грабежи стали обычным явлением. Крэк сводил людей с ума. Ходили слухи, что наркоманы убивают собственных матерей. Все что угодно, лишь бы получить деньги на покупку очередной дозы.

Дедушка был уверен, что эта чума скоро закончится, но все становилось только хуже. И тут случилось то, что стало последней каплей. Он выгуливал своего пса Чабби через школьный двор и дальше по Труп-авеню. Дедушка всегда любил остановиться на пару минут и посмотреть, как играют дети. Он сидел на скамейке, когда Чабби начал лаять и тянуть поводок. Дедушка не понимал, почему собака так разволновалась. Поэтому он встал и пошел за псом в угол школьного двора, где под грудой мусора увидел торчащие ноги. Он подошел поближе, отодвинул в сторону мешки и замер как вкопанный. Он увидел мертвеца. Дедушка не знал, убили ли этого человека или он умер от передозировки. Все, что он знал, – это что нужно вызвать скорую помощь и держать детей подальше от трупа.

Когда дедушка рассказал об этом своей дочери, мама сказала: «Все, хватит, всему есть предел». Она хотела, чтобы родители переехали в Лос-Анджелес и жили рядом с нами. Они могли не продавать квартиру в Бед-Стае, но им нужно было срочно выбираться оттуда. Мама купила им симпатичный дом с тремя спальнями в Виллидж-Грин, лесистом жилом комплексе чуть ниже по склону холма от Кловердейла.

Я был так счастлив, что бабушка и дедушка снова оказались рядом. Дедушка дарил мне ту питательную отеческую энергию, в которой я так нуждался. А бабушка Бесси находится в пределах досягаемости – лучше и быть не может. Она готовила мои любимые блюда, такие как панкейки и жареные куриные крылышки на завтрак. И я получал от нее всю ее прекрасную безусловную любовь. В то же время я задавался вопросом, как мои бабушка и дедушка справятся с жизнью в Калифорнии. Для них обоих это был огромный вызов.

После того как они пробыли там пару месяцев, у дедушки случился приступ депрессии. Он не знал, почему, но чувствовал себя не в своей тарелке. Это было не похоже на него. Именно тогда его подсознание взяло верх. Он сел в машину, поехал в торговый центр «Фокс-Хиллз» и несколько часов бродил по нему, намеренно задевая людей за плечи. Он понял, что именно это ему и нужно. Ему не хватало элементарного человеческого контакта, которого не было в таком огромном городе, как Лос-Анджелес, с его изолированной автомобильной культурой. Ему просто нужно было гулять среди людей, чтобы снова почувствовать себя полноценным.

Я уверен, мама рассказала ему о моем новом духовном пути. Дедушка не задал мне никаких вопросов и не возразил против моей связи с адвентистами седьмого дня. В то же время мы вернулись к ритуалу, который начали еще в Нью-Йорке. Я ходил с ним на службу в Церковь религиозной науки на бульваре Уилшир. Мы ходили в Церковь религиозной науки Города Ангелов, где пастором был преподобный О. К. Смит, который пел джаз с Каунтом Бейси, прежде чем выпустить свой поп-хит «Little Green Apples». Смит проповедовал, что все человеческие сердца являются частью бесконечного разума, который мы можем назвать Богом, Духом или даже Сознанием Христа. Звучит замечательно, но я начал думать иначе. Я принял Иисуса как единоличного Господа и Спасителя.

Эта идея, которую я услышал еще в детстве на пластинках Махалии Джексон у бабушки Бесси, прошла полный круг. Она достигла моей головы, но теперь поселилась и в моем сердце. Я хотел прославлять Бога через дар, который он мне дал.

В церкви я познакомился с ребятами, которые действительно знали, что такое гармония. Я подумал, что было бы здорово собрать группу. Однажды днем я пригласил их к себе домой, чтобы придумать несколько гимнов. Мы начали с «We’re Going to See the King»:

«Stepped in the water / Water was cold / Chilled my body / But not my soul / Don’t have to worry / Don’t have to fret / Come on Jesus / Jesus, He will fix it!»

А затем была финальная строка: «Hallelujah, hallelujah, we’re gonna see the King!» – «Аллилуйя, аллилуйя, мы увидим Царя!»

Потихоньку у нас начало получаться, как вдруг в парадную дверь вошел отец. Он оглядел нас с головы до ног. Отец явно не был доволен и даже не пытался показаться милым.

– Что, черт возьми, здесь происходит?

Он напомнил, что мне запрещено приглашать в дом гостей, пока его или мамы нет дома.

– Это совсем другое дело, – сказал я. – Это для Церкви.

Он велел моим друзьям убираться. Мне было стыдно и неловко. Папа прекрасно знал, что я не делаю ничего плохого. Ведь я пригласил своих приятелей не на вечеринку. Мы воспевали Господа! Но папе было все равно. Ему нужно было показать, что он здесь главный.

После того как все ушли, я пошел в свою комнату. Я ждал, пока мама вернется домой, чтобы обо всем ей рассказать. Она понимала меня, но когда дело касалось вопросов брака, мама оказывалась старомодной. Она напомнила, что он мой отец и у него свои правила. Мама была предана папе, а папа – дисциплине.

И все же я не возражал против дедушкиной дисциплины. Взявшись за меня, он действовал твердо, но с любовью. Дедушка поднимался по холму из Виллидж-Грин, в шесть утра вставал у изголовья моей кровати и капал на лоб водой, пока я не проснусь. Пора работать! А работать – значит выдергивать сорняки на заднем дворе, стричь траву, рубить и вязать дрова. Мне это совсем не нравилось, но я все равно делал. Любовь и уважение к деду были сильнее сопротивления.

И если мой отец никогда не рассказывал о своем прошлом, то дедушка очень любил это делать. Пока мы работали бок о бок, он рассказывал мне о своей жизни на Багамах, в Майами и Бруклине. Дедушка никогда не хвастался, но и не переставал напоминать, что упорный труд – единственный способ добиться успеха. Его главная идея заключалась в том, что нужно построить прочный фундамент. Он был непреклонен в своем стремлении научить меня тому, что успех приносит не удача, а дисциплина. Обливаясь потом, он никогда не жаловался на физический труд. На самом деле он им наслаждался. Дедушка показал мне, что честный труд – это не бремя. Это радость. И так оно и есть.

Женаты четырнадцать лет: дома с телезвездой «Джефферсонов»

Таков был заголовок под цветной фотографией мамы и папы на обложке Jet, самого популярного журнала в Черной Америке. Мама, с широкой улыбкой на лице, была одета в розовое кимоно, а ее рука лежала на плече отца. Папа казался самым счастливым человеком на земле. Подпись гласила: «Рокси Рокер и ее муж Сай Кравиц».

В статье говорилось, что брак моих родителей был «не совсем типичен для черно-белых пар. Большинство из 421 тысячи межрасовых браков (около 76 %), заключенных в нашей стране, состояли из чернокожих мужчин и белых женщин. Но в меньшинстве оказались такие пары, как Кравицы, Перл Бейли и Луи Беллсон, Лесли Уггамс и Грэм Пратт, Чака Хан и Ричард Холланд, Майя Энджелоу и Поль дю Фе, Минни Рипертон и Дик Рудольф».

В интервью папа описывал свое предложение маме так: «Когда я попросил Рокси выйти за меня замуж, она рассмеялась и сказала: «Ты, должно быть, шутишь». А ее мама сказала: «Он хороший человек, но…» А теперь мы с тещей просто самые близкие люди».

Большая часть статьи была посвящена маминой карьере, и только однажды была упомянута папина работа. Сай Кравиц, писали в Jet, «занимается продвижением музыки».

Желание папы войти в музыкальный мир нарастало с тех пор, как мы переехали на Запад. У мамы все шло настолько хорошо, что он помешался на шоу-бизнесе. Отец продолжал работать на прежнем месте, но с помощью связей попытался оставить свой собственный след в истории. И тут он обратил внимание на поп– и R&B-жанры, в которых такие певцы, как Филисс Хайман и Анджела Бофилл, выпускали один хит за другим. Вскоре папа нашел хорошую вокалистку, Филисс Бейли, привлекательную микрофонщицу, которая работала на съемочной площадке «Джефферсонов» и, как он был уверен, могла бы стать звездой.

У папы был вкус. Найдя дюжину хороших мелодий, он нанял лучших музыкантов в городе; лучшего аранжировщика, друга Барри Уайта, Джина Пейджа; и двух великих продюсеров – Чарли Колелло, который работал с Синатрой и Спрингстином, и Лесли Дрейтона, музыкального директора Марвина Гэя. Папа заплатил Филисс за серию выступлений в маленьком клубе Gardenia Restaurant and Lounge Тома Роллы, что на бульваре Санта-Моника, где он занимался прессой. Мы ходили туда каждый раз, когда должна была петь Филисс.

Филисс получила немного внимания со стороны СМИ и несколько хороших отзывов, но ее карьера так и не взлетала. Папа был раздавлен – но по-прежнему настойчив. Следующим его шагом была линия одежды. Первая состояла из нарядов, ткани и узоры которых носили скаковые жокеи. Папа был азартным игроком, и азартная ставка на смелую концепцию мужской одежды, казалось, гарантировала успех. Но это было не так. Коллекция провалилась.

Следующим шагом было купить скаковую лошадь, которая никогда не приходила к финишу первой. После этого я потерял счет его проектам. Сколько бы ни было неудач, отец всегда работал над новыми проектами, встречался с инвесторами и планировал что-то захватывающее. Пока мамина карьера процветала, папины проекты зашли в тупик. На самом деле доходы мамы окупали провалы отца.

Но каким упорным он был. Отец был непреклонен. Как и дедушка, он работал каждый день своей жизни. Отец показал мне, что, даже когда что-то не получается, нужно продолжать идти. Нельзя останавливаться, пока не достигнешь своей мечты. К сожалению, папа, как мне кажется, так ее и не достиг.

Но были и хорошие времена, которые почти всегда сопровождались своим саундтреком. Мама и папа продолжали традицию, которую начали в Нью-Йорке с Бобби Шортом, – брать меня в клубы. Мы ходили послушать Кенни Баррелла, блестящего боп-блюзового гитариста, в Parisian Room на пересечении улиц Вашингтон и Ла-Брея. Там же мы услышали Артура Прайсока, баритона и джазового певца, который пел вместе с Бейси. Мама обожала Артура Прайсока! Потом был клуб, где мы слушали Джила Аски и его оркестр. Джил прославился своими аранжировками для Дайаны Росс и ее группы The Supremes, The Temptations и Four Tops.

Мы с родителями были завсегдатаями джазового фестиваля Playboy в Голливуд-Боул. С нами часто ходила мамина близкая подруга Сильвия О’Гилви, помощница режиссера «Джефферсонов». Сильвия работала на фестивале и доставала для нас билеты. Это напоминало Old Home Week, потому что Билл Косби, тоже любитель джаза, был постоянным ведущим. Косби и мама в то время были частью сплоченного сообщества чернокожих актеров телевидения.

Джазовый фестиваль Playboy шел целый день до позднего вечера, а я мог сидеть рядом с отцом, не говоря ни слова, и наслаждаться этим чувством. Он любил музыку так же сильно, как и я. Playboy был тем местом, где я впервые увидел вживую Майлза Дэвиса, главную фигуру в моей юности. Майлз обладал безупречным стилем и как музыкант, и как мужчина. У него хватило смелости прорваться сквозь жанры. Он сломал шаблон джазового музыканта и одевался как рок-звезда. Встречи с Майлзом всегда были событием.

Затем состоялось великое воссоединение с его группой шестидесятников: Херби Хэнкоком, Уэйном Шортером, Роном Картером и Тони Уильямсом. Мне нравилось, как Майлз поворачивался спиной к зрителям. Это было частью его загадки из разряда «Мне на все плевать». К тому же я видел в этом способ привлечь внимание к тому человеку, которого он превратил в звезду: барабанщику Тони Уильямсу, чьи руки двигались в шести разных направлениях одновременно.

Мы с родителями видели, как Майлз исполняет каверы на «Human Nature» Майкла Джексона и «Time after Time» Синди Лопер. Эти песни были намного более послушными, чем его ранние фьюжн-джемы, оказавшие на меня такое мощное влияние. Именно тогда Майлз включил в этот микс все, в том числе рок-гитару и фанк-грувы. Но даже более коммерческий Майлз не терял своего обаяния. С ним всегда была его аура. Он носил облегающие солнцезащитные очки и серебристый костюм от Kohshin Satoh, напоминая своим внешним видом бога. Он был плохим засранцем.

Наша семья сблизилась с Майлзом, когда он женился на моей крестной Сайсели Тайсон. Нам иногда удавалось проводить с ним время. Помню тот момент, когда мама сказала Майлзу, что я очень увлекаюсь музыкой. Он улыбнулся и молча, но одобрительно кивнул. На протяжении многих лет Майлз всегда меня поддерживал. Многие говорили, что он был каким-то отрешенным, но я видел в нем союзника и источник вдохновения. И поскольку Майлз никогда не врал, одно ободряющее слово от него стоило десяти тысяч слов от любого другого человека.

Одобрение Майлза было моим топливом. Я ел, жил и дышал музыкой. Мама купила мне барабанную установку Ludwig цвета натурального дерева, состоящую из пяти предметов. На ней я разогревался, часами напролет играя под пластинки вроде «Breezin’» Джорджа Бенсона и «Blame It on the Boogie» Джексонов. Если бы не папа, я приглашал бы своих друзей из Креншо поимпровизировать вместе. Когда папа должен был вот-вот вернуться домой, я не рисковал и ходил к ним в гости сам, где играл на гитаре такие хиты, как «Jupiter» группы Earth, Wind & Fire.

Балуясь со всеми инструментами – барабанами, гитарой, бас-гитарой, клавишными, – я не пытался специально объединить жанры, а просто исследовал все те разнообразные стили, которые мне так нравились. Рок, соул, поп, классика, джаз, фанк, что угодно. Все это казалось мне чем-то естественным.

Однажды в 1978 году мама решила устроить вечеринку в Кловердейле, и я уговорил ее позволить нам с парнями выступить перед ее гостями. Я собрал лучших музыкантов, которых знал, и мы выучили самые крутые диско-хиты. Когда мы начали играть, все вышли на танцпол. Мама широко улыбалась, а ее гости были удивлены. Не знаю, что подумал папа. Он был слишком занят болтовней с Максом Жюльеном или Роско Ли Брауном.

Ночь, которую я никогда не забуду: я крепко спал – было уже далеко за полночь, – когда меня вдруг разбудили громкие голоса, доносившиеся из гостиной. Тадж Махал, великий блюзмен, заскочил после концерта навестить моих родителей. Мне пришлось встать с постели, чтобы увидеть его. Мы все любили его альбомы. Мы уважали Таджа и как человека с энциклопедическими познаниями в области мировой музыки. Тадж – большой человек. У него глубокий грубый голос, серьезные манеры и добрая душа. Когда я вошел в гостиную в пижаме, потирая сонные глаза, он тепло поприветствовал меня. Я рассказал про свое выступление. Папа проворчал, что я должен уделять больше внимания учебе в школе. «У него ужасные оценки, и с каждым годом они становятся все хуже».

Тадж посмотрел на меня, потом на папу, а после сделал то, чего никогда не делал ни один взрослый. Он взял папу на себя и встал на защиту моего музыкального будущего.

– По-моему, все с парнем в порядке, – сказал он. – Оставь его в покое. Он знает, что делает.

Это было здорово. Тадж вдохновил меня удвоить усилия. Моя гиперактивность усилилась. По всему городу были разбросаны группы, с которыми я хотел бы играть, но как мне попасть в клубы? Жизнь в Кловердейле, вдали от общественного транспорта, становилась препятствием. Я вынужден был спускаться пешком туда, где проходили концерты. Мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с духом, но я нашел способ.

Однажды ночью я проскользнул в спальню родителей, пока они спали, встал на четвереньки, прополз мимо их кровати и медленно открыл дверцу отцовского шкафа. Дверца скрипнула, и тут я замер. Я до смерти боялся, что папа меня застукает на месте преступления, но этого не произошло. Мне удалось забраться в шкаф, не разбудив родителей, и дотянуться до полки, где он держал дробовик и ключи от машины. С ключами от маминой машины в руке – я не осмелился взять папин «Роллс-Ройс» – я выполз из комнаты, на цыпочках добрался до подъездной дорожки, поставил машину на нейтралку и покатил ее вниз по склону холма прочь от дома, прежде чем завести двигатель и уехать в ночь. Это было безумие. Друзья совсем недавно научили меня водить машину. У меня не было прав. Мне было четырнадцать лет.

Это были творческие приключения, а не эротические авантюры. В те времена мои дружеские отношения с девушками все еще относились к категории «как брат и сестра». Они не воспринимали меня как парня, с которым им хотелось бы построить отношения. Их возбуждали спортсмены или игроки, а я не относился ни к одним, ни к другим. Я был хорошим парнем, который терпеливо выслушивал рассказы обо всех их проблемах. Они рассказывали мне, как плохо с ними обошелся какой-то мудак, и я с сочувствием слушал их. Меня это вполне устраивало. В любом случае меня больше интересовала музыка, чем девушки.

Поэтому в те вечера, когда я угонял мамин «Бьюик», я отправлялся на джем-сейшны или в клубы. И в одном из таких клубов я встретил удивительную зеленоглазую девушку.

Джуэл

Я только что отыграл на барабанах в одном клубе в долине Сан-Фернандо. Пока я отдыхал, ко мне подошла девушка с кожей цвета какао, пронзительными изумрудными глазами и соблазнительной улыбкой. У нее были прекрасные черты лица и потрясающая фигура. Ее голос звучал соблазнительно.

Она сказала, что хочет поговорить.

Вау. Круто.

Она спросила, сколько мне лет.

Я ответил и спросил, сколько ей.

Четырнадцать.

Я удивился: она выглядела старше.

Она сказала, что выглядит слишком взрослой для своего возраста, и спросила, есть ли у меня девушка.

Я ответил, что нет.

Она призналась, что считает меня симпатичным. Мне нравилось это слышать, но что-то в ее голосе было не так.

Сначала мне показалось, что она ко мне пристает, – что случилось впервые в моей жизни, – но потом ее поведение вдруг изменилось. После того как мы поговорили минут пятнадцать или около того, ее глаза наполнились слезами, и она расплакалась. Я хотел знать, что случилось. И тогда девушка выдала правду: сказала, что я хороший парень и что она не может так со мной поступать.

– Как поступать?

– Врать.

– О чем?

– О том, что она приставала ко мне, хотя на самом деле это было не так.

Я был в замешательстве и попросил ее все объяснить.

Девушка сказала, что все дело в моем отце.

– Моем отце?

– Да.

Джуэл сказала, что она находится под контролем сутенера, который велел ей сесть рядом со мной, чтобы потом подобраться к моему отцу. Ее сутенер видел в моем отце потенциального постоянного клиента для Джуэл.

Это заявление взорвало мой мозг. Я понятия не имел, что отец имеет дело с проститутками. Почему сутенер нацелился на папу? Джуэл ответила, что он знал его по музыкальной сцене.

У Джуэл была добрая душа. Я чувствовал ее сердце. Я видел чистоту в ее глазах. Несмотря на то что она провалила задание, которое ей дал сутенер, она сумела прорваться сквозь темноту и выйти на свет. Я видел ее такой, какая она есть.

Наш разговор заходил все дальше. Джуэл сказала, что ее первым обидчиком был собственный отец. На вечеринках с ней по очереди спали его друзья. Я был в ужасе – и ощутил странный прилив мотивации. Я должен был ее спасти.

Я говорю это не для того, чтобы показаться героем: героизм был последним, о чем я тогда думал. Все это было инстинктивной реакцией. Внутри Джуэл была так же прекрасна, как и снаружи. Я должен был помочь этой девушке. Я сказал, что она должна уйти от своего сутенера. Но как? Джуэл работала в захудалом мотеле на бульваре Вентура в неблагополучной части Долины. Сутенер держал ее под пристальным наблюдением. Я сказал, что, несмотря на его неусыпный надзор, она должна бежать. Я должен был вытащить Джуэл. Завтра.

Я разработал план. Завтра вечером я снова угоню мамину машину, чтобы забрать Джуэл. Она сказала, что это очень рискованно. Тогда я ответил, что оставаться рабом этого парня еще рискованнее. Джуэл боялась его. Я тоже, но надо было что-то делать, и делать немедленно. Это должно было случиться вечером следующего дня. Но что, если ее заставят работать? Я попросил Джуэл притвориться, что она больна. И сказал, что приеду за ней в полночь. Не уверен, что она мне тогда поверила, но все равно дала адрес мотеля. Джуэл отчаянно нуждалась в помощи.

На следующий день я не мог перестать думать о ней. Несмотря на власть, которую имел над ней сутенер, Джуэл была честна со мной. План ее сутенера заманить папу в ловушку вывел меня из себя. Я не хотел думать о том, что там говорили о моем отце. Я просто сосредоточился на своем плане.

Время тянулось невыносимо медленно. Я включил радио. Неужели я и правда знаю, что делаю? Готов ли я связываться с сутенером-убийцей? Нет. Идея состояла в том, чтобы избежать встречи с сутенером-убийцей. Но что, если он объявится? Лучше не думать об этом. Лучше просто сосредоточиться на предстоящей работе. Я был готов и полон решимости.

В тот вечер я, как обычно, прополз через спальню родителей, чтобы взять ключи от маминой машины. Родители даже не пошевелились. Я ускользнул из их спальни и поехал в Долину. Адреналин зашкаливал. Если меня остановят копы, то я не смогу показать им водительские права. Если сутенер Джуэл поймает меня, у меня не будет при себе пистолета. Черт, у меня не было даже ножа, как, собственно, и плана, я просто знал, что мне нужно вытащить Джуэл из мотеля.

Я добрался до Долины и поехал по бульвару Вентура. Весь квартал был застроен дешевыми мотелями. Тот, где остановилась Джуэл, по ее собственным словам, был освещен мигающей неоновой вывеской, которая отбрасывала зловещий зеленый оттенок на все окружающие предметы. Возникло ощущение, будто я оказался в фильме ужасов. Я припарковался перед ее комнатой и моргнул фарами. Я думал, что Джуэл будет меня ждать и сразу же выбежит. Но она этого не сделала.

Я засуетился и уже собрался выйти из машины, чтобы постучать в ее дверь, когда рядом со мной остановилась машина. Это был длинный темно-бордовый седан. Должно быть, это сутенер Джуэл. Мое сердце бешено заколотилось. Я не знал, что делать. Я хотел посмотреть, кто сидит за рулем, но вместо этого уставился прямо перед собой. Вскоре все станет ясно.

Водитель выключил двигатель. Дверь с его стороны открылась. Затем со стороны пассажира. Я затаил дыхание. Затем я услышал громкий смех – но это был женский смех. Я осторожно поднял голову. Прямо перед моей машиной стояла высокая белая женщина в сопровождении невысокого белого мужчины вдвое старше ее. Она посмотрела прямо на меня, широко улыбаясь. Он же смотрел прямо перед собой. Затем парочка прошла несколько шагов до забронированного номера и исчезла внутри здания. Я возблагодарил Бога.

Как раз в этот момент Джуэл открыла дверь. Она помахала мне рукой, и я помахал ей в ответ. Она вернулась в дом за своим чемоданом. Я выбежал ей навстречу и отнес его к машине, все еще уверенный, что скоро с ревом примчится какой-нибудь ублюдок с обрезом наперевес. Она велела мне поторопиться, потому что ее сутенер только что вышел перекусить и вот-вот вернется.

Как только Джуэл оказалась в машине, я рванул с места, как грабитель из банка. Мы плыли вниз по бульвару Вентура, свободные, как птицы. Долгое время никто из нас не произносил ни слова. Джуэл хотела знать, куда мы едем, а я пока еще не придумал, куда. Я жутко нервничал, ведь, по сути, я даже не знал эту девушку, но продолжал ехать. Она не переставала благодарить меня. Я все думал, куда бы мне ее отвезти.

К друзьям было нельзя. Что скажут их родители? Нет, было только одно место, которое имело хоть какой-то смысл, но в то же время и не имело никакого смысла вообще. Мне пришлось отвезти ее к себе домой.

Джуэл было интересно, что скажут мои родители. Я ответил, что они не должны об этом узнать. Мне пришлось спрятать ее у себя в комнате. Она не возражала. Джуэл была счастлива, потому что вырвалась из ада.

Когда мы наконец подъехали к дому, я остановил машину в нескольких метрах и выключил двигатель. Затем мы с Джуэл закатили «Бьюик» на подъездную дорожку. На цыпочках мы подошли к боковой двери, которая вела в мою спальню. Все усложнял тот факт, что в то же время в нашей гостевой спальне жила дочь моего двоюродного дяди Исау, Дженнифер, пока училась в колледже в Лос-Анджелесе. Нам нужно было не разбудить трех людей.

Оказавшись в своей комнате, я показал, как высоко моя кровать стоит над полом, и там достаточно места для пары покрывал и подушки. Джуэл могла бы спать там. Она как-то странно посмотрела на меня. Почему она не может спать со мной?

Я сказал Джуэл, что она красивая, но мы не можем заниматься сексом. Речь шла о ее безопасности. Я должен был стать единственным человеком, на которого она могла бы положиться и которому можно доверять. Джуэл должна была понять, что у меня нет никаких скрытых мотивов.

Было трудно понять ее реакцию. Джуэл выглядела немного разочарованной, но, возможно, она просто была смущена. Девушка не привыкла к такому уважительному отношению.

Пока она переодевалась в ванной, я лег в постель и поставил будильник пораньше, чтобы успеть вывести Джуэл из дома до того, как проснутся родители. Измученный, я сразу же заснул.

На следующее утро все пошло по плану. Я показал Джуэл, как выйти через боковую дверь моей ванной и перелезть через забор. Она пошла своей дорогой, а я пошел в школу. Мы встретились дома во второй половине дня, до того как мои родители вернулись домой. Я убедился, что ей хватает еды.

Обстановка была безумная, но наш план работал целый месяц. Днем Джуэл проводила время с друзьями и искала какую-нибудь работу. Она сказала, что хочет начать новую жизнь, и я ей поверил. Джуэл призналась, что влюбилась в меня, и предложила сделать все возможное, чтобы заработать деньги. Это последнее, чего я хотел, но понимал, что именно так она и жила всю свою жизнь. Я попросил ее оставить все это в прошлом. Мы обнимались, а иногда она целовала меня в щеку, но дальше этого дело не заходило. Я держал свое слово. Если бы я этого не сделал, то возненавидел бы себя. Ее история разбила мне сердце. Как и многие потерянные девушки, она была обманута жадными до денег мужчинами, которые продавали ее как кусок мяса. У нее просто не было сил сопротивляться.

Я знал, что это не сможет продолжаться вечно, но в то же время не мог найти постоянного решения. Распорядок оставался прежним, и план, как мне казалось, работал… до одного рокового дня. Именно тогда Дженнифер заметила, как Джуэл перелезает через забор, чтобы попасть к нам на задний двор. Джуэл поняла, что ее заметили, и побежала прятаться у меня в шкафу. Следом внезапно врывается Дженнифер и требует рассказать, что происходит. Я ей во всем признался. Джуэл вылезла из шкафа. Дженнифер посчитала нужным рассказать об этом маме. Я попытался отговорить ее, но безуспешно.

Та ночь была тяжелой. Когда мама узнала правду, она взбесилась. К счастью, отца не было в городе. Для начала мама потребовала привести Джуэл в гостиную. Ей нужно было поговорить с этой девушкой. Джуэл в буквальном смысле трясло. Когда мы подошли к ней, мама уже оправилась от первоначального шока и теперь была спокойна. Первое, что мама спросила у Джуэл, было: «Где твоя семья? Где твои друзья?» Джуэл рассказала маме про ситуацию с отцом. Я понял, что она поверила ей, также как и я. Моя мама умела читать людей.

Следующее, что мама хотела знать, – что происходит между нами. Джуэл сказала, что я веду себя как джентльмен. Я положил одеяла и подушки под кровать. Она поклялась, что мы не любовники, и мама снова ей поверила. В то же время мама ясно дала понять, что дальше так продолжаться не может. Нужно было что-то делать. Мама была мамой, потому у нее нашлось решение.

Она рассказала Джуэл, что они с Кристиной Кроуфорд, дочерью актрисы Джоан Кроуфорд, участвуют в деятельности организации ICAN – Международного совета по проблемам жестокого обращения и беспризорности. Кристина написала книгу «Дорогая мамочка» – знаменитые мемуары, в которых она разоблачала насилие со стороны свой собственной матери-кинозвезды. Мама объяснила, что они с Кристиной работают там на добровольной основе. ICAN была первоклассной организацией, где Джуэл могла получить должный уход. Затем мама спросила, согласна ли она туда поехать. Джуэл не знала, что сказать. Это решение было очень тяжело принять. Нас только что застала мама, которая призывала ее отправиться в учреждение, где девушка не будет знать ни души. Джуэл выглядела испуганной. Перед ней стояла моя мать – звезда «Джефферсонов»! Но, вместо того чтобы впадать в истерику, мама с изяществом выкрутилась из сложившейся ситуации.

Уставившись в пол, Джуэл долго молчала, прежде чем дать ответ. Никто не проронил ни слова. Наконец она подняла глаза и тихо сказала: «Я согласна». Она была готова пойти туда, где будет безопасно. Мама взяла ее за руку и сказала: «Все будет хорошо, детка».

В тот же день она отвезла Джуэл в ICAN. Я поехал с ними, но мама взяла все на себя. Она помогла Джуэл пройти приемную комиссию и познакомила ее со своими друзьями в совете. Перед уходом мы с Джуэл обнялись в последний раз. Она обещала оставаться на связи.

Джуэл пробыла там несколько недель, а потом ее отпустили на попечение дедушки, которого ICAN нашли в районе Креншо. Мужчина был священником. На первый взгляд, вариант был хороший, но на деле все вышло не так радужно. Прошло не так уж много времени, прежде чем Джуэл попросила меня забрать ее оттуда. Что случилось? Она не могла сказать по телефону, но это было срочно.

Когда я ее забрал, Джуэл рассказала мне о том, что произошло. Дедушка зашел в ванную комнату, когда она мылась. Он говорил непристойные вещи и делал непристойные предложения. В мгновение ока она увидела ту же самую семейную болезнь, которая преследовала ее всю жизнь. Джуэл начала говорить, что все еще любит меня и что готова заниматься сексом за деньги, чтобы мы могли убежать вместе, но я попросил ее остановиться. «Нельзя продолжать в том же духе», – сказал я. В глубине души я понимал, что так она всего лишь пытается выразить свою любовь. Джуэл говорила так убедительно и была так прекрасна. Но, несмотря ни на что, мы бы не стали этого делать. И я определенно не мог больше прятать ее в своем доме.

Я высадил Джуэл у дома одного из ее друзей. Она поцеловала меня на прощание, поблагодарила и исчезла. Пройдут годы, прежде чем я снова услышу о ней.

Родина

Я собирался переходить в среднюю школу. И поскольку в нашем районе жили в основном черные, я был готов пойти в школу Дорси, в которой учились преимущественно черные. Эта идея пришлась мне по душе. У меня уже были друзья из Дорси, и, кроме того, в отличие от моей предыдущей школы, которая находилась почти в 20 километрах от дома, эта школа была рядом. Однако, как оказалось, пойти туда мне было не суждено.

Альберт Рокер хотел, чтобы его дочь получила лучшее образование, а Рокси Рокер хотела того же для своего сына. Однажды мама разговаривала с Лайлом Сатером, своим однокурсником из Говардского университета, который жил неподалеку от нас. Лайл заведовал художественным отделением Средней школы Беверли-Хиллз и убедил маму, что музыкальная и художественная программа школы не имеют себе равных.

Поскольку мы жили не в Беверли-Хиллз, мама не знала, как устроить меня туда. Зато знал Лайл. Он предложил директору школы, чтобы мама бесплатно преподавала театральное мастерство несколько раз в год. А в обмен на это они взяли бы меня. План сработал, и в сентябре я должен был пойти в школу Беверли-Хиллз. Но на дворе был май, и впереди у меня было целое лето.

Я планировал заняться случайными заработками и музыкой. Но мама решила повысить ставки. Как насчет того, чтобы провести лето в Африке?

Конечно, я бы с удовольствием посмотрел Африку, но как она собирается это организовать?

Что ж, у мамы было очень много друзей, которые ее обожали. Например, с Луисом Смоллвудом они были близки, как брат и сестра. Луис работал на съемочной площадке в качестве частного репетитора для Гэри Коулмена и Тодда Бриджеса из «Различных ходов» и Рики Шредера из «Серебряных ложек». У Луиса было много других интересов, включая партнерство с Беном Брюсом, состоятельным нигерийцем, который владел продуктовыми магазинами по всему Лагосу. Желая привезти афроамериканский R&B в Африку, Бен забронировал несколько музыкальных групп для поездки в Национальный театр искусств Нигерии на все лето. Луис предложил взять меня в качестве помощника режиссера. Хотел ли я этого? Более чем. Я не мог дождаться момента, когда мы сядем в самолет.

Подготовка, однако, оказалась суровой. Вскоре я узнал, что обладаю сверхчувствительностью к некоторым лекарствам. Обязательные прививки меня вырубили, а таблетки от малярии не помогли. (Чуть позже расскажу об этом поподробнее.) Но ничто не могло меня остановить. Я вылетел по маршруту Лос-Анджелес – Нью-Йорк – Монровия – Нигерия.

После приземления в Лагосе нас с Луисом отвезли в Ябу, оживленный пригород, напоминающий Нассау. Я жил с семьей Бена Брюса. У них был большой дом, где днем и ночью дежурила вооруженная охрана. В первую ночь я чуть не умер. Было чертовски жарко. Я спал в душной комнате на кровати, завешанной москитной сеткой. Эта сетка ни хрена не помогла. Комары ели меня живьем – часами напролет. Укусы были настолько сильные, что я начал бредить. Бену и Луису пришлось посадить меня в душ, чтобы привести в чувства.

На следующий день, несмотря на недосыпание и зудящие шишки по всей коже, я встал с твердым намерением прогуляться по городу. Первым делом я показал свою наивность. Я спросил у полицейского, где живут львы.

– В зоопарке, – ответил он. – А где же им еще быть?

Я чувствовал себя тупым американским ребенком, который не понимает, что он находится в городе с офисными зданиями и бизнесменами с портфелями в руках. Разница, конечно, была в том, что все были черными. Мне нравилось чувствовать себя уютно в стране чернокожих.

В центре Лагоса было прохладно, но в закоулках было еще прохладнее. Там я и нашел друзей. Ударники отбивали ритм на всех видах барабанов, которые я никогда раньше не видел. Я перепробовал все до единого. Я проводил ночи в танцевальном клубе, расположенном в большой лодке, вытащенной на сушу. Последним открытием того лета стал Фела Кути, нигерийский музыкант, создавший социально-политический жанр афро-бит, который зажег весь мир. Как и Боб Марли, Кути обладал универсальной энергетикой. Он олицетворял собой африканский гений. Африканская музыка глубоко укоренилась в моей душе. Африка говорила со мной. Африка была мной.

Я любил Нигерию. Мне нравились лица мужчин, женщин и детей; то, как они ходили и бегали, разговаривали и смеялись; их совершенно белые рубашки и платья, блестящие узорчатые дашики, головные уборы и уличная еда – особенно суя, суперострое мясо на палочке. Десятки раз в течение дня я чувствовал себя настолько потрясенным, что мне приходилось останавливаться и просто говорить себе: «Это мои корни». Как и на Багамах, я чувствовал чрезвычайную связь с этим местом. Я был как дома.

Что касается работы, то мне пришлось помогать группам, привезенным Беном Брюсом из дома, в том числе One Way с участием Эла Хадсона, которая исполняла танцевальные хиты типа «Pop What You Got». Это были дни R&B-фанк-групп, таких как Lakeside и Con Funk Shun.

Мне нравилось приносить музыкантам содовую и пиво. Когда я не мог найти открывалку, девушка моего возраста показала мне, как открыть бутылку зубами. Я так не мог, зато я умел играть на барабанах. Во время исполнения пары песен барабанщик One Way позволил мне сесть за инструмент. Африканские зрители сходили с ума по американскому соулу. Концерт был просто великолепен.

Я полюбил Лагос. Тем не менее некоторые элементы местного менталитета я не понимал. Я видел, как так называемые чернокожие хозяева высшего класса обращались со своими чернокожими слугами сурово и даже жестоко. Это сбивало меня с толку. Будучи американцем, я видел только случаи того, как белые так же относятся к черным. Один парень был вынужден сидеть у главных ворот под палящим солнцем, чтобы вручную открывать и закрывать ворота, а затем впускать и выпускать машины. Он даже спал на земле, чтобы всегда быть рядом. Когда я спросил домовладельца, почему он так с ним обращается, тот высокомерно ответил: «Он работает на меня. Это его обязанности».

Наверное, он думал, что имеет на это право, но меня это не на шутку обеспокоило. Меня отталкивали предубеждения одних черных против других. Также как и повсеместное присутствие военных в стране. При переходе из одной зоны города в другую нас всегда останавливали для обыска. Солдаты были грозными и вспыльчивыми. Они направляли пулеметы прямо мне в лицо. Я никогда раньше не видел ничего подобного и был напуган, но это был не просто страх. Это было угнетение общества, управляемого грубой силой.

Несмотря на это угнетение, я был глубоко вдохновлен родиной и ее яркими детьми.

По дороге домой Луис Смоллвуд решил остановиться в Амстердаме. Моя первая поездка в Европу совпала с легким, но довольно изнурительным случаем малярии. В отеле «Пулитцер» я пролежал в постели два дня, дрожа, обливаясь потом и теряя сознание. В конце концов лихорадка спала, ко мне вернулась моя гиперэнергия, и я целые сутки бегал по этому сказочному городу, поражаясь его старым мостам и каналам. Особенно меня удивил «Бульдог», знаменитый гашиш-бар, где мне вручили меню с различными сортами травы. Целое меню! Вы что, издеваетесь? Наркоман развлекается в городе, где легализована марихуана? Я кайфовал от восторга.

Беверли-Хиллз

Будучи ребенком, живущим в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене, я купался в роскоши и богатстве, но в Беверли-Хиллз все оказалось на другом уровне. Я подружился с ребятами, которые жили в особняках размером с музей и которых привозили в школу на «Бентли» с личными шоферами. Многие из них ездили на собственных «Порше» и BMW.

Одним из моих первых друзей стал Кеннеди Горди. Он был музыкантом и очень хорошим парнем, который любил импровизировать. Кеннеди пригласил меня к себе домой в Бель-Эйр. Я ехал по извилистой дороге, ведущей на вершину горы, что возвышалась над городом. Его дом был похож на дворец. Отец Кеннеди, Берри Горди, был основателем лейбла Motown.

В гостях у Горди часто можно было встретить Дайану Росс, отдыхающую возле бассейна. А в кабинете отца играли в карты Смоки Робинсон и Марвин Гэй. Этот дом был настоящим раем! В нем было все. Одна комната была выделена под игровые автоматы, включая мои любимые. Я ездил на автобусе до самого Уэствуда, чтобы потратить все карманные деньги на эти самые игры. И вот они, стоят здесь – бесплатные! Кроме того, на кухне можно было заказать любую еду в любое время, и ее принесут прямо в комнату Кеннеди. О, а его комната была напичкана новейшей техникой: стереосистемы, телевизоры и свеженький видеомагнитофон Betamax. Мы посмотрели первый в моей жизни полнометражный порнофильм «Мисти Бетховен». Лучше не придумаешь.

А еще там была комната для проведения джем-сейшнов. Она была заполнена сверкающими барабанными установками, гитарами, бас-гитарами, клавишными и усилителями. Мы могли играть всю ночь, и никто не просил нас прекратить.

В другой комнате была небольшая сцена с пианино и микрофоном. Именно там мистер Горди прослушивал начинающих артистов. Мы с Кеннеди основали свою собственную маленькую группу. Пару раз к нам заходил его отец. Он слушал нас, улыбался, говорил несколько ободряющих слов и уходил.

Музыкальное отделение Средней школы Беверли-Хиллз по-настоящему оправдывало свою репутацию, но я быстро ко всему привык. Я только что закончил свое трехлетнее пребывание в престижном Калифорнийском хоре мальчиков и немного задрал нос. Я пел на записях под руководством Зубина Меты и выступал на сцене Метрополитен-оперы. А теперь я стал членом школьного хора? Можно сказать, что я начал немного задаваться.

Учителем музыки у меня был Джоэл Прессман, и я время от времени бросал ему вызов. Но он знал, как справиться с моим высокомерием. Он тоже был не промах. Тем не менее мистер Прессман смог вбить в мою голову, что музыкальное сообщество строится на том, чтобы быть добрым и открытым ко всему новому. Независимо от того, сколько ты, по своему скромному мнению, знаешь, всегда можно найти, чему еще поучиться. Мы с мистером Прессманом хорошо ладили.

Как и с мистером Фармером, с которым мы учились играть в оркестре, джаз-банде и выступать с марширующим оркестром. Уверенный в своих навыках игры на барабанах, я спорил с ним о темпе и чувстве ритма. Когда он давал указания, я пытался возражать. Я уже хорошо играл на гитаре, так что был не особо восприимчив к его критике. Впрочем, как и мистер Прессман, он знал, как до меня достучаться. Мистер Фармер заметил, что я склонен бунтовать против власти. Уверен, что на это повлияли наши отношения с отцом. Но оба учителя видели во мне потенциал. Они сломили мое упрямство и преподали мне урок, который я никогда не забуду: где бы ты ни выступал, будь то хор, джазовый ансамбль или марширующий оркестр, музыка – это не противоборство, а сотрудничество.

Средняя школа Беверли была полна талантов. У одного кудрявого чувака была аура рок-звезды. Он до безобразия хорошо играл на гитаре. Тогда мы не особо сблизились. Лишь много лет спустя я подружился со Слэшем.

Мюзиклы занимали большую часть школьной программы. Я был барабанщиком, сидел в оркестровой яме и исполнял свою партию из саундтрека к мюзиклу «Оклахома». На сцене в главной роли выступал Николас Коппола, который позже сменил свою фамилию на Кейдж.

Меня вдохновляла творческая энергия, царящая в Беверли-Хиллз, но самое большое вдохновение находилось за две тысячи миль от меня – в Миннеаполисе. Точно так же, как Майкл Джексон потряс мой мир в начальной школе, Принс потряс мой мир в старших классах. В нем я увидел себя – или, по крайней мере, ту версию себя, которой хотел быть. Он умел писать, петь, танцевать, играть на гитаре и на любом другом инструменте.

Принс сумел найти способ придать изюминку музыке «новой волны». Он знал, как привлечь внимание и создать образ. Принс носил панковскую одежду и необычные прически. Он был бесстрашен. В моем воображении он говорил: «Я надену тренч, черные трусы, черные чулки до бедер и ботильоны. Я нанесу тонну макияжа на глаза и наведу кипиш у себя на голове. Я буду делать все, что захочу, и тебе это понравится».

Мне очень понравилась песня «Soft and Wet» из его первого альбома и «I Wanna Be Your Lover» со второго. Но его третий альбом, Dirty Mind, зацепил меня на всю жизнь. Композиция «Head» звучала просто блестяще, не говоря уже о ее скандальной сексуальности.

Дэвид Боуи тоже оказал на меня огромное влияние. Он сделал глэм по-настоящему крутым и воспринимал рок как театр. Я всегда любил KISS, потому что своими корнями они уходили в комиксы. Но Боуи пошел дальше. Он продолжал переосмысливать себя с таинственной утонченностью, в которой я видел настоящее искусство. Как и Принс, он был дерзок и хладнокровен одновременно. У него был талант менять персонажей и выдумывать альтер-эго вроде Зигги Стардаста.

Я задумался: могу ли я стать таким персонажем?

И постоянно спрашивал себя, кто же я на самом деле.

Я начал понимать, что поиски того самого образа и голоса продолжались с тех пор, как я впервые увидел Jackson 5. Мне нравились самые разные голоса и самые разные образы. К средней школе я прошел путь от афро до короткой естественной прически и сложной укладки в стиле Принса. Рэй Холл, мамин парикмахер со съемок «Джефферсонов», был первым, кто уложил мои волосы и сделал кудри «Джерри керл». Меня немного коробит при виде своих же фотографий из прошлого, но что сказать? Я совершал набеги на Flip и Aardvark’s Odd Ark на Мелроуз-авеню и щеголял в винтажных смокингах, рубашках с оборками и узких джинсах. Это была «новая романтика». В Кловердейле, когда никого не было дома, я часами торчал в мамином шкафу, примеряя ее меха, шарфы и шляпы с перьями. Как и Принс, я позволял себе расслабиться.

Мои родители понятия не имели, в кого я превращаюсь по ночам. Я самостоятельно открыл для себя подпольный мир музыки и танцев. «Одиссея» была первым местом, где я чувствовал себя своим – там собирались все белые вороны. В «Одиссее» крутили свежайшую музыку «новой волны», например Soft Cell, Haircut 100 и Romeo Void. Ребята ходили в рубашках в стиле тех, что носили при Елизавете I, похожих на блузки. Как только я вошел, меня обдало сырым запахом бутилнитрита. В задней части клуба был прилавок, где продавалось вещество под названием «раздевалка». Иногда мне не хватало денег на его покупку, но все равно мне немного перепадало, когда его передавали по танцполу. Голова кружилась, а я танцевал один в толпе до 4 или 5 утра, когда мне уже нужно было поспешить домой и вернуть украденную машину. Иногда я ходил на полуночный показ «Шоу ужасов Рокки Хоррора» в кинотеатре «Тиффани» на бульваре Сансет. Обкуренный и разодетый в пух и прах, я выполнял заученные танцевальные движения и выкрикивал знаменитые диалоги. Это было прекрасно. Это был сон наяву. Весь этот опыт напоминал атмосферу общности, церковного зова и ответа, которая свела всех фриков вместе.

Давайте еще раз перенесемся во временииииии.

На домашнем фронте отношения между мной и отцом становились все хуже. Он продолжал пилить меня из-за плохих оценок и грязи в моей комнате. Отец был прав; прав по обоим пунктам. Поэтому я постоянно оказывался под домашним арестом, но при этом все равно всегда находил способ улизнуть. Это происходило в то время, когда папины попытки добиться успеха в Голливуде терпели крах одна за другой. Его и без того взрывной характер стал еще более взрывным.

Я был в предпоследнем классе. Мне только что исполнилось шестнадцать. На выходе из школы я заметил одного парня, который громко слушал на бумбоксе песню группы Earth, Wind & Fire под названием «Boogie Wonderland», подыгрывая на барабане. На нем был дизайнерский костюм, модные мокасины от «Гуччи», золотые часы с перламутровым циферблатом и темные очки от «Порше». Его волосы выглядели так, будто укладку ему делал Видал Сассун. Этот парень не был похож на студента. Я принял его за профессионального музыканта. Естественно, я был просто обязан подойти к нему.

Он оказался дружелюбным чуваком – его звали Дэн Доннелли. Он только что переехал обратно в Лос-Анджелес из Юджина, штат Орегон. К восемнадцати годам он уже окончил среднюю школу и решил, что, если он разобьет лагерь на лужайке перед «Беверли-Хай», играя фанк на всю катушку, его заметят. Барабанная техника Дэна была выше всяких похвал. Когда дело дошло до ритмов в стиле R&B, он уже был виртуозом. Мать-мексиканка вырастила его и семерых его братьев и сестер в одиночку.

С того самого первого дня мы с Дэном стали неразлучны. Я познакомил его со своими друзьями, а потом уговорил учителя музыки взять его в школьную группу. Я вел себя как его агент. Мы оба горели желанием создать группу и донести нашу музыку до всего мира. Началась настоящая суматоха. Дэн усаживал меня за руль своего Olds Omega цвета ириса, а сам отстукивал ритмы на приборной доске, пока она не развалится к чертям.

Вскоре мы с Дэном начали бизнес на основе разработанной им модели: мы основали диско-диджей-компанию, которая обслуживала частные вечеринки. Дэн достал звуковую систему – четыре усилителя Yamaha, – а я научился диджейским приемам. Я был в курсе всех дисконовинок и знал, какие пластинки покупать. Кроме того, я знал, где в Креншоу, Ладера-Хайтс и Инглвуде проходят вечеринки. Я не стеснялся навязывать свои услуги. Мы называли себя GQ Productions, в честь модного мужского журнала, и раздавали броские визитные карточки.

Вскоре мы начали получать заказы на выступления. Мы соглашались на все – от праздников в честь шестнадцатилетия до домашних вечеринок и котильонов в бальных залах модных отелей. Если с самого начала мы были полны энергии, то теперь этой энергии стало в два раза больше. Мы активно налаживали связи. Одна из таких связей казалась выигрышным вариантом.

Это был сомнительный тип по имени Смоки. Он утверждал, что играет на барабанах в группе Gap Band. Gap Band были очень крутые, одна из моих любимых групп. Однажды вечером Смоки услышал, как мы импровизируем – Дэн на барабанах, я на гитаре, – и взорвался от восторга, заявив, что мы станем звездами. Смоки хотел помочь нам с созданием группы. Мы были бы ее лидерами, с его стороны оставалось найти нам помощников, а после нас ждали путешествия по всему миру.

Смоки даже приехал в Кловердейл, чтобы встретиться с мамой. Она скептически выслушала его болтовню, но не сказала ни слова. Когда он ушел, мама выразила свое сомнение. Тогда я решил бросить Смоки вызов во время нашей следующей встречи. Я попросил его продемонстрировать свои навыки игры на барабанах, но он отказался. Смоки сказал, что не хочет смущать Дэна. Мы настаивали. Вот тогда-то мы и узнали, что Смоки не может сыграть ни одного аккорда. Мало того, что он не был барабанщиком в группе Gap Band, он еще сидел на крэке! Нас с Дэном ослепили амбиции. Но мама всегда сохраняла ясность взгляда.

Эта оплошность меня не остановила. Ничто не могло меня остановить. Я все искал нужный звук, нужный голос. Я все время искал свою музыкальную сущность. И это принимало форму образования все новых групп с новыми друзьями.

В Беверли меня познакомили с парнем по имени Трейси Оберстоун. Его внешность была такой андрогинной, что многие принимали его за девушку. Мы сразу же подружились. Мама Трейси была чернокожей, родом с Ямайки, и отец был белым евреем, который не появлялся в жизни сына до тех пор, пока он не пошел в среднюю школу. Им оказался Сай Марш, влиятельный агент, который представлял интересы Сэмми Дэвиса-младшего. Марш наконец появился в жизни Трейси, но только для того, чтобы завезти сумку с одеждой из секонд-хенда. Я был свидетелем этой печальной сцены. Ситуация только усугубилась, когда Трейси узнал, что одна из наших школьных подруг, Трейси Марш, была дочерью Сая! Его отец даже не удосужился сообщить ему, что он ходит в школу со своей единокровной сестрой, не говоря уже о том, что они делят одно и то же имя!

Тонкий как тростинка, с густыми волнистыми волосами, Трейси-парень излучал энергетику, которая, как я был уверен, подходила для нашей группы, особенно в начале 1980-х годов, когда на сцене блистали Принс и Майкл Джексон. И, как один из мальчиков-танцоров на «Шоу Тима Конвея», он уже был профессионалом. Гендерно гибкий силуэт Трейси, который чем-то напоминал Мика Джаггера, делал его похожим на вокалиста. На самом деле первым делом при знакомстве я спросил его: «Ты умеешь петь?» – «Не совсем», – ответил он, но это меня не остановило. Я привел Трейси к нам домой и, сев за пианино, начал его обучать.

Мы с Трейси наскребли достаточно денег, чтобы снять небольшую студию на Вестерн-авеню и записать свежую песню «Love Me Up». Дэн играл на барабанах, я – на всех остальных инструментах, а Трейси пел. Воспользовавшись связями между школой Беверли-Хиллз и Голливудом, мы попросили нашу одноклассницу Джилл Богарт передать кассету с нашей записью своему отцу, Нилу, который владел лейблом Casablanca Records, домом Донны Саммер и группы KISS. Богарт назвал песню «ободряющей» и сказал, что хотел бы услышать что-нибудь еще. Но контракт мы так и не подписали. В шестнадцать лет я уже хотел заключить крупную сделку с лейблом.

Из-за того, насколько расслабленной была мама Трейси, мне нравилось болтаться у него дома по адресу Северная Ла Пир, 310, во Флэтс – районе Беверли-Хиллз среднего класса, где они снимали верхний этаж дуплекса. У его старшего брата, Марка, была стереосистема Marantz, телевизор с кабельными каналами и, что самое крутое, огромный бонг. Стены его комнаты были увешаны плакатами Playboy Playmate. Именно в этой комнате я впервые услышал Thriller Майкла Джексона.

Из-за папиной строгости мой дом казался гораздо менее дружелюбным местом, чем у Дэна или Трейси. Дэну удалось найти общий язык с моими родителями – они с папой сошлись на почве джаза, – а вот у Трейси это не получилось. Когда я представил его матери, он выдал: «Привет, как дела, Рокс?»

У меня отпала челюсть. При всем своем добродушии и очаровании мама обладала чувством собственного достоинства. Она всегда вела себя правильно. Этикет для нее был превыше всего. Детям не дозволено обращаться к взрослой женщине по имени, если не было дано на то разрешения. Другие мои друзья всегда называли ее «миссис Кравиц». В данном случае, однако, не желая поднимать шум, мама отпустила Трейси с миром. Она просто приветливо улыбнулась, но я-то знал, что она подумала: «Да кем он вообще себя возомнил?»

В подобных ситуациях мама продолжала игнорировать отсутствие манер у Трейси. Но потом пришла расплата. Это случилось, когда Трейси зашел к нам после того, как папа запретил мне приводить гостей. Мама любезно предложила отвезти его домой. По дороге домой Трейси начал читать маме нотации о том, что они с папой неправильно меня воспитывают. Он утверждал, что дисциплина в доме Кравицев была слишком строгой и что мне нужно предоставлять больше свободы. Мама просто продолжала ехать. Она не произнесла ни слова. А Трейси все твердил о недостатках ее воспитания. Наконец мама не выдержала. Держа левую руку на руле, она приложила Трейси правой по лицу. Крепко. После этого он заткнулся.

Подъехав к дому, она проводила его до двери и попросила позвать его маму.

– Я ударила вашего сына, – сказала она. – И я хочу, чтобы вы услышали это от меня и знали, почему я это сделала.

Они поговорили как мать с матерью, и она объяснила, что случилось. Мама сказала, что ударила Трейси из-за того, что он проявил неуважение. Она надеялась на ее понимание. Мама Трейси все поняла. С этого дня Трейси стал называть маму «миссис Кравиц».

Слишком быстро

Маме не понравилась моя первая настоящая девушка, Пенелопа. Будучи на пару лет моложе меня, Пенелопа носила очень короткие мини-юбки, пила, курила и нюхала кокаин. А еще она была первым человеком, с которым я начал изучать секс. Мама описала ее в двух словах: «Слишком быстро».

– У этой девушки морщин на лице больше, чем у меня, – сказала она.

По ее мнению, я мог найти кого-нибудь получше. Мне же так совсем не казалось. Пенелопа любила секс и имела большой опыт. По правде говоря, с учетом того, как далеко зашли мои друзья, я даже опоздал на эту игру. Но меня это устраивало. Я никуда не торопился и не видел никакого интереса в том, чтобы убеждать или принуждать женщин. Все потому, что меня самого принудили, и мне это не понравилось.

Это случилось, когда мама с папой уехали на неделю в отпуск. Не желая оставлять меня без присмотра, мама пригласила своего друга Найджела, харизматичного актера вест-индского происхождения, побыть у нас дома и присмотреть за мной. Сама того не зная, она запустила лису в курятник! Найджел был закоренелым холостяком лет сорока с хвостиком. Ему нравились красивые двадцатилетние девушки, поэтому он устраивал вечеринки у бассейна, собирая их вместе. С каким бы трудом мне это ни давалось, я старался сохранять хладнокровие рядом с женщинами в одном бикини, которые отдыхали на заднем дворе дома моих родителей.

Однажды ночью, когда я крепко спал у себя в комнате, я почувствовал, что кто-то скользнул ко мне в постель. Я открыл глаза и увидел, что это была одна из подружек Найджела – топлес. Когда она начала снимать с меня пижаму и спускаться вниз, я остановил ее. Я сказал, что у меня есть девушка.

Она ответила, что это не имеет значения.

Я возразил.

Она рассердилась и спросила: «Я тебе что, не нравлюсь?»

Я ответил «нет», но дело было не в этом.

Так в чем было дело?

Я не хотел изменять своей девушке.

Это была правда, но, кроме того, если у меня не возникало возможности добиться расположения девушки, я не испытывал возбуждения. Мне нравился ритуал обольщения. Мне нравилась погоня: разговоры, умственное возбуждение, накопление энергии, свечи, музыка. Я не хотел, чтобы все сразу, легко и просто, оказалось у моих ног.

Она была настойчива. Но я был еще настойчивее. Я вежливо попросил ее уйти.

Вернувшись из отпуска, мама и папа спросили меня, как прошла неделя. Конечно, я не собирался выдавать Найджела и разрушать мамины иллюзии относительно ее хорошего друга. Я просто ответил, что все прошло хорошо.

Мы с Пенелопой вскоре разбежались. Даже когда отношения двигались в романтическом направлении, мне казалось, что для начала нужно стать настоящими друзьями.

Так и произошло с Синтией, моей подругой из Средней школы Беверли, которая жила в Виндзор-Хиллз, черном районе неподалеку от Кловердейла. Когда я играл в походном оркестре, Синтия была чирлидершей.

Чернокожие ребята, учившиеся в нашей школе, демонстрировали сильную солидарность – мы все садились вместе в кафетерии, – но Синтия, как и я, умудрялась стать частью любой социальной группы. В какой-то момент она встречалась с белым квотербэком, что выводило белых девушек из себя. Она обладала свободным духом и яркой индивидуальностью. Все ее любили, особенно мама. Поскольку моя мать понимала наши взаимоотношения, Синтия была единственной из моих подруг, которой разрешалось оставаться у нас с ночевкой. Если мы с ней допоздна смотрели записанные на пленку эпизоды Saturday Night Live с Эдди Мёрфи, а она засыпала на диване, мама предлагала ей остаться – то есть она могла продолжить спать на диване, а не в моей спальне. Синтия тоже была впереди своего времени. В эпоху, когда девушки не были склонны приглашать парней на свидания, она не возражала против этого ни в малейшей степени. Также у нее была сильно развита духовная сторона.

Вскоре Синтия стала постоянной частью нашей жизни. Каждый раз, когда я приходил домой, она уже была там. Синтия даже думала, что Сай Кравиц был приятным человеком. У нее получилось установить гораздо более теплые отношения с моим отцом, чем у меня. Но это ни о чем говорит: с папой все ладили лучше, чем я. Страсть между нами кипела с самого первого дня. Теперь мы приблизились к той точке, когда они были готовы вылиться через край.

Беверли-Хиллз и богема

Взрыв

Громовое столкновение с отцом произошло весной 1981 года. Мне было шестнадцать. Это случилось в тот вечер, когда мы с Дэном Доннелли собирались поехать в Анахайм, чтобы попасть на выступление легендарного Бадди Рича и его биг-бэнда в Диснейленде. Как барабанщик я стремился подражать его безупречной дроби одиночными.

Чтобы заявить о себе, мы с Дэном решили одеться в костюмы с галстуками. Когда мы уже выходили из дома, меня остановил папа.

– Ты никуда не пойдешь.

– Почему?

– Вчера вечером тебя не было дома.

– Какое это имеет отношение к сегодняшнему вечеру?

– Я сотню раз говорил о том, что тебе запрещено покидать дом, пока твоя комната находится в таком состоянии.

– Я же сказал, что все уберу позже.

Он сказал, что ему все равно. Я был наказан.

– Не сегодня, – сказал я. – Бадди Рич играет. Ты же знаешь, что он великолепен.

Папа знал, но в этот момент ему было все равно. Он был непреклонен. Мне нельзя было выходить из дома.

– Но у нас билеты.

– Отпусти Дэна, и пускай он отдаст кому-нибудь второй билет.

– Это мой билет. И я пойду на концерт.

– Никуда ты, черт возьми, не пойдешь.

– Еще как, черт возьми, пойду.

С этого момента ситуация начала обостряться. Папа посмотрел мне в глаза, но по какой-то причине меня это не испугало. Я не сдвинулся с места. И он тоже. И тут что-то щелкнуло. Я сжал кулаки. Я сказал, что устал от его дерьма и что я надеру ему задницу. Правда в том, что он мог уничтожить меня в одно мгновение. Я не мог тягаться с этим человеком. Но моя поза его шокировала. Оглядываясь назад, я понимаю, что отец меня не боялся. Он, наверное, больше боялся того, как уничтожит меня. Так что, вместо того чтобы перейти к действиям, он продолжал говорить. Отец сказал, что если я сейчас уйду, то могу не возвращаться.

Хорошо. Я был готов уйти навсегда.

Я набросал кучу вещей в спортивную сумку и вышел из дома. И на этом все. Я больше не буду жить дома у Сая Кравица.

В то время у меня не было плана «Б». У меня не было никакого плана. Я не знал, где и как буду жить. Но это не имело значения. Несмотря на ту боль, которую предстояло испытать маме, я был уверен, что я просто обязан выбраться. Мне не было страшно. Я был полон решимости.

Но сначала о главном. Давайте же отправимся в Диснейленд на выступление Бадди!

В ту ночь барабанщик был в ударе. Его группа буквально горела. Музыка звучала настолько живо, что я забыл обо всех своих проблемах. Но как только представление закончилось, мои мысли вернулись к тому, что произошло вечером.

Стычка с папой встряхнула меня, но не сломила. Я знал, что смогу выжить. Друзья пускали меня переночевать у них дома. Я мог кочевать с одного дивана на другой. А пока у меня в планах было заняться музыкой. GQ, наш дископроект для вечеринок, продолжал расти.

Я волновался только о маме. Она всегда старалась наладить отношения между мной и папой. Мое отсутствие разобьет ей сердце. В то же время я не мог оставаться ради нее. Я должен был взять жизнь в собственные руки.

В ту первую ночь я завалился к Дэну. На следующее утро я переехал к Трейси Оберстоуну. Первым делом я позвонил маме. Естественно, отец рассказал ей об этой стычке. Я сказал, что у меня все хорошо и я пока поживу у Трейси. Мама настояла на том, чтобы поговорить с матерью Трейси, которая заверила ее, что мне рады в их доме. Потом мама попросила снова передать мне трубку.

Она сказала, что мне нужно остыть. Я согласился. Она думала, что мой переезд был чем-то временным. Я же знал, что это навсегда, но понимал, что сейчас не стоит ей об этом говорить. Легче бы маме от этого не стало. Она взяла с меня обещание, что я не брошу школу, и я его сдержал. Она очень надеялась, что я поступлю в колледж. Но я знал, что будет большим везением, если я закончу хотя бы школу.

Мне нравилось жить у Трейси. Он стал мне как брат. У нас было одинаковое чувство юмора, и мы могли заканчивать предложения друг за другом. У него была классная мама, которую звали Дорсе Дюжон, и забавный брат по имени Марк. По сравнению с отцовским тренировочным лагерем дом Оберстоунов был настоящим раем. Дорсе весь день не было дома, так что мы могли делать все, что хотели: слушать и сочинять музыку, прогуливать школу. У Марка была лучшая травка, лучший бонг и серьезная стереосистема. Мини-холодильник в спальне Трейси был забит пивом. Мы засиживались допоздна, сколько хотели.

Но не обошлось и без минусов. Вскоре до меня дошло, что для черных людей жизнь в Беверли-Хиллз, одном из самых богатых анклавов Америки, может быть опасной. Я понял это, когда мы с Трейси и Марком подъехали к заправочной станции. Откуда ни возьмись появились три патрульные машины и с ревом окружили нас. Направив на нас оружие, они приказали выйти из машины и лечь на землю лицом вниз.

Когда они уже были готовы применить грубую силу, появилась миссис Фримен, моя учительница истории – добрая женщина, которая всегда отпускала меня пораньше, чтобы я мог позаниматься музыкой. Она встала перед полицейскими, требуя объяснить, что происходит. Они сказали, что машина, похожая на нашу, участвовала в ограблении, а когда миссис Фримен настояла, чтобы они перепроверили информацию, полицейские поняли, что совершили ошибку. Если бы миссис Фримен не вмешалась в ту ночь, мы могли бы оказаться в тюрьме – или еще где похуже.

Вместо этого мы вернулись в дуплекс и решили угоститься роскошным домашним ужином. Мы жарили стейки с картофельными шариками. Я приготовил свое фирменное блюдо – креветки в чесночном соусе. Чтобы сделать вечер еще утонченнее, мы скинулись и купили несколько бутылок Royal – импортного голландского напитка, который продавался в непрозрачных дизайнерских бутылках. Накачавшись пивом, мы позабыли о драме с полицейскими.

Пока я жил у Трейси, у него было прослушивание в мюзикле «Меня никто не знает». Режиссером был Джордж Вулф, который позже прославился благодаря пьесам Jelly’s Last Jam и Angels in America.

Мы с Трейси вместе ходили в театр. Я ждал снаружи, пока он уходил зачитывать свои реплики. Женщина с блокнотом в руках спросила, пойду ли я на прослушивание. Я ответил «нет». Она сказала, что работает на агента по кастингу и хочет знать, умею ли я играть и петь.

Ну, да.

Ей понравился мой внешний вид, и она уговорила меня попробовать.

Я решил, что мне нечего терять. И это было правильное решение. Я получил роль, а Трейси – нет. Я боялся, что он расстроится, но, будучи профессионалом, он сохранил спокойствие.

Мюзикл «Меня никто не знает» первоначально был запущен в 1970 году в Нью-Йорке. В нем принимали участие двенадцать местных детей (восемь черных и четверо белых), каждый из которых пел свою песню. Каждая мелодия определяла его характер. Это было интересное драматическое произведение, которое заслуживало премию Obie. В актерском составе нашей версии постановки была Тиша Кэмпбелл. У нее были потрясающие карие глаза, и я не мог оторвать от них взгляда. Еще у нее был самый красивый певческий голос, и в целом она была очень милой. Работая на профессиональном уровне с самого детства, Тиша была одной из звезд оригинальной бродвейской постановки этой самой пьесы. Она была из Ист-Оранджа, типичная девушка из Джерси, а ее уличная смекалка и манеры придавали ей сексуальный, по моему мнению, вид. Мы вроде как встретились взглядами и начали флиртовать. Следующее, что я помню, – как мы целовались на полу во время вечеринки у одного нашего партнера по выступлениям в Голливуде.

Джордж поставил несколько мини-постановок для спонсоров, но они не клюнули, и возрождение так и не состоялось. Репетиции закончились, и Тише пришлось возвращаться домой в Нью-Джерси. Мы были влюблены друг в друга, и я сказал, что приеду к ней, как только смогу. Я сдержал свое обещание.

Еще одним препятствием на пути к новообретенной свободе стало окончание нашей с Дэном работы на вечеринках. Концерты прекратились. Это означало, что мне нужно найти хоть какую-нибудь работу, которую я только мог получить.

Луис Смоллвуд, мамин друг, с которым я ездил в Африку, только что купил рыбный ресторанчик в стиле «вы покупаете – мы жарим» под названием Leroy’s, или «У Лероя», который располагался на пересечении бульваров Вашингтон и Римпау, где местные жители покупали тилапию, палтуса, сома и камбалу. Луис нанял меня продавцом. Я обваливал рыбу в кукурузной муке и перце, поджаривал и бросал в корзину с картофельным салатом, салатом из пасты и двумя ломтиками белого хлеба. Не забывал и про кетчуп с острым соусом.

Особенно противно было готовить сома. Мне приходилось разрезать свежую рыбу и удалять из нее репродуктивную систему – целый аппарат из камер, протоков и яиц, покрытых кровью. Затем я старательно выскребал рыбу до идеального состояния. Том Брэдли, первый и единственный чернокожий мэр Лос-Анджелеса, никогда не упускал случая заглянуть «К Лерою» на пятничный ужин с рыбой, после чего его отвозили в особняк у Хэнкок-парка.

Мне нравилось это место. Здесь обитали потрясающие индивиды – жулики и забавные старые чуваки, похожие на персонажей Ричарда Прайора, например Редбоун, брат-креол с кудрями «Джерри керл», который не затыкаясь говорил о своем таланте ублажать женщин.

Поскольку я потрошил, резал и жарил рыбу, от меня ужасно воняло. Из-за многочасового стояния над фритюрницей, от масла и жира, попадавших мне на лицо, у меня появились крупные прыщи. После работы, если папы не было дома, я отправлялся в Кловердейл навестить маму. Первым делом она заставляла меня принять душ с лимонным соком – это был единственный способ избавиться от рыбного запаха.

К тому времени я уже съехал от Трейси и жил в «Форде Пинто», арендованном за 4,99 доллара в день. Я спал на откидывающемся переднем сиденье, но это было лучше, чем спать в парке. Еще я нашел вторую работу в качестве мойщика посуды в кафе East Wes на Мелроуз-авеню, напротив средней школы Фэрфакс. Мама приходила туда на обед, просто чтобы убедиться, что со мной все в порядке и что я все еще учусь в школе. Так оно и было, но я не собирался признаваться, что живу в машине. У подработки в этом кафе была своя изюминка: кухонное окно выходило в переулок, куда приходили мои друзья и составляли мне компанию, пока я натирал кастрюли и сковородки.

Менее суровая работа на самом деле оказывалась для меня более тяжелой. Мое пребывание в GHQ (Gentlemen’s Headquarters), в торговом центре Beverly Center в Западном Голливуде было полным провалом. С продажами было не очень, а еще мне не нравилось толкать дорогую одежду, которая мне самому не нравилась. Я бы предпочел жарить рыбу или мыть посуду, чем говорить человеку, что он хорошо выглядит в шелковом костюме, когда на самом деле это не так.

Так что я жил в этой машине. Я жил на лету. Во мне странным образом сочетались старшеклассник и шумный музыкант. И на какое-то время меня приютила удивительная артистическая семья Штейнбергов. Передо мной открылся еще один мир.

Я подружился с Элизой Штейнберг на втором году учебы в Беверли, во время уроков профориентации. Она была на год младше, а я выступал со школьным оркестром, вдохновляя первокурсников вступать в различные художественные кружки. Между нами немедленно возникло притяжение, и мы мгновенно установили связь. Я мог испытывать два совершенно разных типа чувств к девушкам, которые казались мне привлекательными. Я видел в них либо потенциальных подружек, либо сестер. Неудивительно, что братско-сестринские отношения были самыми продолжительными. Дело было не в том, что между мной и Элизой не было любви, – это была по-настоящему глубокая любовь, непреходящая, которую испытывают к своим родным.

Семья Элизы приняла меня с распростертыми объятиями. Их дом на Анджело-Драйв, что в районе Бенедикт-Кэньон, был произведением искусства в минималистском стиле, начиная с серого промышленного ковра. Мать Элизы, Ленни, была талантливым декоратором и художником и создавала собственную мебель. Ее муж Боб был адвокатом. Все три сестры Штейнберг были танцовщицами, хореографами и кинематографистами: сестра Элизы Морли создала целый ряд собственных работ (и вышла замуж за Эджа из U2), а Роксана создала серию пьес со своим мужем японцем Огури, мастером школы танца буто. Элиза сама была прекрасной танцовщицей и любила узнавать новые движения у чернокожих девочек из нашей школы. Мы с ней ходили на вечеринки в Болдуин-Хиллз и Инглвуде и танцевали всю ночь напролет.

Именно благодаря Ленни Штейнберг я познакомился с Maxfield, бутиком в Западном Голливуде, где я впервые увидел работы Иссея Мияке и Ёдзи Ямамото и узнал, что одежда (как и живопись, танцы или музыка) не имеет творческих границ. Уже будучи настоящим модником, я увидел связь между высокой модой и искусством.

Дом Штейнбергов стал моим убежищем. Или, как сказал отец Элизы, его дочь привела меня домой, и с тех пор я так и не ушел. Когда моя кузина Дженнифер вышла замуж и уехала в Нассау, моей спутницей стала Элиза. В то время она была мне как сестра.

Именно Штейнберги помогли мне залечить душевные раны после конфликта в Кловердейле, подружившись с мамой и папой. Зная о наших с отцом трениях, Ленни и Боб пригласили моих родителей и бабушку с дедушкой к себе домой. Это был изящный ход. Мама и Ленни Штейнберг прекрасно поладили, дедушка Альберт с Бобом тоже. Эти двое сошлись на почве бейсбола и философии. Позже мама ответила им взаимностью, пригласив Штейнбергов в Кловердейл. Тот вечер тоже прошел замечательно. Эти светские мероприятия дали моим родителям понять, что, хоть я и жил не с ними, обо мне заботились хорошие люди.

Элиза Штейнберг и Трейси Оберстоун учились в знаменитом хореографическом классе мисс Джанет Ростон в школе Беверли-Хиллз. Предъявляемые ею художественные стандарты были невероятно строгими. Третья ученица этого класса, Джейн Гринберг, стала моей любимой и дорогой подругой на всю жизнь. Как и Элиза, Джейн была большой творческой душой. Она обладала милой натурой и понимала, чего я пытаюсь достичь в музыкальном плане. Когда я впервые увидел ее в узких джинсах от Фреда Сигала и кашемировом свитере, я влюбился. Мы разговорились, и между нами возникла химия. Мы оба жаждали эмоциональной близости. Джейн не искала внимания, ее интересовал духовный поиск, и с ней я мог болтать всю ночь напролет. Но мы столкнулись с одним препятствием, и это были не наши чувства друг к другу, а родители Джейн.

Они были либеральными евреями. Ее отец был адвокатом, который участвовал в запуске лос-анджелесской оперы. Мама была членом правления Музея современного искусства. Их дом в Беверли-Хиллз был полон картин Роя Лихтенштейна и Франца Клайна. У бабушки и дедушки Джейн была еще более обширная коллекция произведений искусства – Пикассо и Поллоки. Однако, несмотря на всю их страсть к искусству, казалось, что родители Джейн не горели желанием, чтобы их дочь встречалась с черным парнем.

Иногда после работы «У Лероя» я припарковывал свой «Пинто» чуть дальше по улице от дома Гринбергов и спал на заднем сиденье, надеясь, что копы не постучатся в окно. Я ждал до утра, пока родители Джейн не уедут на весь день. Потом она пускала меня помыться в душ. Домработница Гринбергов, Фрэнсис, была мне как тетушка и всегда заботилась о том, чтобы я не был голоден.

Мы с Джейн зависали в Городской библиотеке Беверли-Хиллз, изучая книги по искусству и скульптуре. Вот так она и попала в неприятности. Однажды, когда мы шли из библиотеки, держась за руки, кто-то увидел нас и настучал родителям Джейн. Они были в ярости. Это вынудило нас быть осторожнее, но не остановило. Я то и дело подсовывал Джейн маленькие любовные записки. Мы продолжали тайком встречаться в Bagel Nosh, где фантазировали о будущем: она видела во мне джазового музыканта, живущего в Нью-Йорке. Джейн сидела рядом со мной и писала стихи и очередной великий американский роман на старой машинке «Ундервуд».

Наши любовные приключения продолжались. Летом я ездил навестить Джейн в Академию искусств Идиллуайлд в горах Сан-Хасинто, где преподавала Белла Левицки, новатор в области современного танца. Там же учились сестры Штейнберг и еще одна наша подруга Джулия, дочь актеров Мартина Ландау и Барбары Бейн.

Мы провели вместе ночь в ее комнате в общежитии. Рай.

В другой раз я как-то уговорил папу одолжить мне свою машину и врезался на ней в дерево. Я был трезв, но неосторожен: я ехал слишком быстро по извилистой дороге поздно ночью. Я думал, что папа это не переживет, но на этот раз он проявил удивительное понимание. Папа заплатил за буксировку и даже не стал меня ругать за то, что я уничтожил его машину. Он был просто рад, что я остался жив.

Джейн понимала меня и помогала развивать мое чувство стиля. Задолго до Жан-Поля Готье она сшила на заказ мужскую юбку из шерстяной ткани «джерси». Я решил надеть ее в тот вечер, когда мы с ней собирались танцевать с Финеасом Ньюборном и Джоуи Коллинзом. Мы все собрались в Кловердейле до начала вечера. Папа еще был в офисе, так что горизонт был чист.

Когда я вышел, одетый в черную рубашку с тонким цветочным принтом, черный смокинг и… черную шерстяную юбку, Финеас и Джоуи одобрительно присвистнули. Джейн сияла от гордости. Мама молчала. Не забывайте: мама обожала Финеаса, Джоуи и Джейн. И все же перед ней стоял ее сын в юбке. Аплодисменты друзей стихли, а мама продолжала на меня смотреть. С каменным лицом. Наконец она заговорила:

«Если ты хочешь носить эту юбку, тебе нужно переобуться. Эти ботинки сюда не подходят».

Окей. Большинство парней, с которыми я тогда тусовался, были геями. И хоть мама никогда не спрашивала, она, должно быть, задавалась вопросом, в какую сторону склоняюсь я. Большинство матерей не позволили бы своему сыну выйти из дома в юбке. Но Рокси Рокер была не из тех. Разглядывая меня с головы до ног, она просто хотела убедиться, что все элементы этого наряда хорошо друг с другом сочетаются. Она как бы говорила: «Детка, нужно, чтобы все согласовывалось».

Как же это круто.

Волна

Джейн уехала учиться в Швейцарию, но наша связь не ослабевала. Узнав, что я на мели и не могу позволить себе усилитель для одной из бесконечных групп, которые я в то время собирал, она решила его мне купить. Хоть она и жила теперь в другом месте, я заходил в дом Гринбергов только для того, чтобы обнять домработницу Фрэнсис.

В первые годы после того, как я ушел из дома, меня приглашали к себе пожить такие друзья, как Дейли Хендерсон, любимый мамин парикмахер, который работал в салоне Tovar в Беверли-Хиллз. Дейли был элегантным чернокожим джентльменом с юга, который обладал царственной осанкой и острым взглядом. У него был безупречный вкус во всем – от одежды до мебели. Я видел в нем настоящего законодателя моды, бесстрашного и безудержного в своем стиле.

В те дни в моде была тяжелая химия: экстремальное выпрямление волос и диковинные цвета. Дейли был настоящим алхимиком. Его прически были настоящим искусством. Он водил меня в самые крутые клубы Западного Голливуда: Studio One, Rage, Peanuts, лесбийский бар и Jewel’s Catch One на бульваре Пико, который был одним из первых черных танцевальных гей-баров в городе. Дейли поддерживал мою тягу к приключениям, приютив меня, когда мне негде было спать, и давал еду, когда мне нечего было есть. А еще благодаря ему моя прическа всегда оставалась стильной. По мере того как менялся мой облик, он ругал меня за то, что я выбрал не ту рубашку, и хвалил за то, что я надел правильные ботинки. Дейли так хорошо знал маму, что, когда я надел одно из ее ожерелий, он сразу же его узнал. Он напоминал любящего старшего брата.

Половина маминых друзей были геями. Единственная разница между ними и мной заключалась в том, что я не испытывал сексуального влечения к мужчинам. В остальном у меня с ними было больше общего, чем с большинством натуралов. Мода, музыка, фотография, дизайн – во всем этом геи помогли мне сформировать мое чувство стиля. Они были первопроходцами, теми, кто создавал авангардную культуру Лос-Анджелеса.

Между тем в школе Беверли-Хиллз меня интересовало только одно: музыкальные программы. Я никогда не переставал работать над своим ударом. Но дело дошло до того, что, как бы хорошо я ни преуспевал в музыке, меня все равно преследовали неудачи. Но это меня не волновало. Я был сосредоточен на создании группы, чтобы заключить сделку с лейблом. Я все еще искал свой голос. Эти поиски длились годами, но это не мешало мне записываться. В глубине души я знал, что должен делать. Я должен был сочинять музыку.

Я обещал маме, что не брошу школу. Но, несмотря на это обещание, я был на грани – пока мама, как всегда, не пришла на помощь. Она узнала о Ньюбридже, частной школе для трудных детей. Многие из местных учеников были детьми знаменитостей, которые провалились в других школах и требовали дополнительного внимания.

Атмосфера в Ньюбридже была хиппозная. Мы обращались к учителям по именам. Дисциплины как таковой не было. На самом деле в коридоре висела большая вывеска с надписью «Не верь авторитетам». Некоторые ученики и учителя даже вместе курили травку. А один учитель вообще встречался со своей ученицей.

Мне нравилось такое свободное отношение, но я все равно не начал учиться. Мой разум был настолько поглощен музыкой, что я ускользнул в школу Беверли-Хиллз и, благодаря доброте мистера Фармера, продолжал играть в джаз-банде.

Именно джаз не давал моим отношениям с отцом окончательно развалиться. Даже после того, как я ушел из дома, джазовый фестиваль, организованный журналом Playboy, оставался нашей ежегодной традицией. В тот первый раз после того, как я ушел из дома, мы сидели рядом и восхищались Фредди Хаббардом, Чиком Кориа и Элом Жарро. Мы дружно затопали в такт музыкантам из группы Toshiko Akiyoshi – Lew Tabackin Big Band. Мама с папой держались за руки во время выступления Нэнси Уилсон. Мама отвела меня за кулисы перед шоу, поскольку они с Сарой Воан были подругами. Сара была у себя в гримерной, одетая в простую свободную одежду. Босая, она пила, курила и закусывала чипсами. «Дитя, подойди сюда и обними меня». Сара была солью земли, одной из достойнейших людей. Они с мамой болтали обо всем на свете, а я смотрел на них с благоговением.

Пятнадцать минут спустя я уже сидел в нашей ложе, зажатый между мамой и папой. Свет погас. Выход Сары, одетой в длинное платье, сверкающее серебряными блестками, был освещен лучом прожектора. Она потрясающе владела сценой. Ее голос – ее богатый тон, впечатляющий диапазон, способность вращать нотами с поразительной красотой – сводил меня с ума. Пять минут назад она была тетей Сарой. Теперь она была полноправной королевой.

Как перейти от безумной влюбленности в голос Сары Воан до организации группы в стиле «новой волны»? Я и не думал. Меня вдохновляет музыка, чистая и простая. Вдохновение приходит из всех жанров. Волны музыкальных жанров я осваивал и менял с такой же частотой, как и места для ночлега. Я пытался оседлать волны новой музыки.

Моим самым крупным проектом на тот момент была группа под названием Wave. Мы сочетали в себе что-то от Gap Band, что-то от «Джексонов», что-то от Рика Джеймса, что-то от группы Shalamar и что-то от Time, вбрасывая в это месиво солидные куски тяжелого рока для разнообразия. Четверо духовых, два клавишника, басист, Дэн на барабанах, два гитариста и девичье бэк-трио, которое я назвал Wet.

Трейси взял инициативу на себя. Аура рок-звезды делала его идеальным фронтменом.

Вторым певцом был Кевин Коннер, мой друг из Бед-Стая. Мы с Кевином были близки с момента знакомства еще в детстве. Пока я был в Калифорнии, он делал успехи в качестве боксера-любителя в Бруклине, но я убедил его начать петь. Кевин был настоящим меломаном. Он знал все риффы Марвина Гэя, а я знал, что он прекрасно впишется в наш коллектив. Я выпросил деньги, отправил ему билет на самолет и, следуя очередной своей безумной схеме, тайком переправил его в Кловердейл. Может, я там больше и не жил, но Кевин несколько месяцев ночевал в спальном мешке в нише за дверью моей ванной. Когда мама с папой уходили на весь день, я приносил ему бутерброды из Leroy’s, где на тот момент все еще жарил рыбу.

Все шло гладко, пока папа не услышал шум, не схватил свой дробовик и чуть не застрелил Кевина, прежде чем понял, что «незваный гость» – мой друг Кевин из Бед-Стая. Мама позволила бы ему остаться, но не папа. Итак, нам пришлось искать Кевину другое место для ночлега. Еще я попросил Дейли сделать ему прическу и одеть в розовую рубашку поло, дизайнерские джинсы и кроссовки K-Swiss. Девчонки из Беверли-Хиллз сходили по нему с ума, а Кевин подцепил подружку, которая жила в огромном особняке, побольше, чем у Берри Горди.

Я стал третьим солистом в Wave. Я не стремился стать звездой – это никогда не было моей целью, – а скорее парнем, который все претворяет в жизнь – юным Морисом Уайтом. Wave никогда не была кавер-группой. Мы писали оригинальные песни. Держа в голове образ Earth, Wind & Fire, я достал еще и дым-машины, задействовал звуковые эффекты и сложное световое шоу. А мы с Трейси и Кевином сами сшили себе костюмы. Мы пошли в магазин рукоделия в Западном Голливуде и купили дешевые ткани с яркими принтами и искусственную кожу, чтобы сшить брюки. Затем мы совершили набег на Flip за винтажными рубашками, которые позже облепили стразами. Завершили мы наши образы «принсоподобными» высокими прическами, кудрями «Джерри керл» в стиле Майкла Джексона и макияжем «смоки айз».

Мы репетировали дома у Мартина Ландау и Барбары Бейн. Похоже, им было все равно, что у них в подвале куча ребят играет фанк. За несколько месяцев мы собрали группу из пятнадцати человек без гроша в кармане.

Идея состояла в том, чтобы представить Wave на очень раскрученном шоу, куда мы, перед тем как покорить сцену, как рок-звезды, приедем на лимузинах. Но, естественно, лимузины стоили денег. Поскольку я не только писал песни и занимался производственной частью, но и взял на себя роль суперпродавца, я убедил своего одноклассника из Ньюбриджа Майкла О’Коннора, который происходил из богатой семьи, взять на себя ответственность за финансовую часть шоу. Еще я уговорил музыкальное отделение Школы Беверли-Хиллз разрешить нам воспользоваться одной из аудиторий. Я был одержим. Это шоу должно было состояться, и оно должно было стать как минимум впечатляющим.

Чтобы поднять шумиху вокруг этого события, мы дали интервью для местной газеты и распечатали билеты:

Fantasy Productions

с гордостью представляет

WAVE

Концерт: пятница, 3 декабря 1982 года, 20.00

Средняя школа Беверли-Хиллз, Аудитория К. Л. Питерса

421 Юг Морено Драйв, Беверли-Хиллз, Калифорния

ВХОД БЕСПЛАТНЫЙ

Настала великая ночь. Естественно, мама пришла, но больше я обрадовался тому, что пришел отец. После всей проделанной работы я хотел, чтобы он увидел, чем я собираюсь заниматься. И мы со всем справились. Ребята сходили с ума. Никто не ожидал ничего столь экстравагантного: профессиональная звуковая система, освещение, гардероб, группа из одиннадцати человек.

Реакция на нашу оригинальную музыку не заставила себя долго ждать. Мы зажгли. Во время исполнения соблазнительной баллады я упал на колени. Девушки в первом ряду потянулись к моим рукам, и я потянулся в ответ. Они закричали. Прямо как завещал Тедди Пендерграсс.

Когда закончилась последняя песня, мы выглянули наружу и сквозь туманные огни увидели, что вся толпа вскочила, приветствуя нас. Мы сделали это.

После шоу за кулисами творилось что-то безумное. Люди, которые никогда даже не думали поговорить со мной, пытались добраться до меня. Это было похоже на закулисные сцены, которые я переживал в детстве. Среди этого хаоса мама и папа нашли меня.

Мама была сражена наповал.

А папа – нет. Его слова застали меня врасплох: «В этой группе есть только один талантливый человек, и это ты».

Одной странной фразой он и оскорбил, и сделал комплимент. Я не знал, что сказать.

Позже вся наша группа вместе со свитой забралась в арендованные лимузины и поехала на афтепати. И вот тут я облажался.

Я встречался с Терри, потрясающей девушкой японско-американского происхождения, которая выступала в нашей группе бэк-вокалисток Wet. Терри жила в старом доме в ремесленном стиле в Санта-Монике. Мы с ней были очень близки. Я был ей небезразличен. Но я еще не закончил отношения с Пенелопой, своей первой любовью. Терри очень верила в мой талант. Пенелопа – нет. Она даже написала мне письмо, что я никогда не стану музыкантом. И именно поэтому я пригласил ее посмотреть шоу нашей группы. Я хотел доказать, что она ошибается.

Поэтому, чувствуя себя оправданным, я отправился на афтепати с Пенелопой. Терри была убита горем. Она имела на это полное право. Я повел себя как последний идиот.

И это произошло не в последний раз. Одна моя знакомая из Беверли хотела пойти на выпускной бал, но у нее не было пары, поэтому она попросила меня пойти с ней. На самом деле я не хотел идти, но та часть меня, которая любит делать приятное людям, доставшаяся от Рокси Рокер, согласилась. Потом, за день до большого вечера, я позвонил ей и сказал, что не смогу прийти. Я дал заднюю, потому что она меня не привлекала. Еще меня беспокоило мнение других людей. Мне было плохо, но тогда я был совсем еще незрелым. Моя неуверенность в себе перевесила то обязательство, которое я дал ей. Мама воспитывала меня совсем не так. Я не гордился произошедшим. Очередной идиотский поступок.

Отношения и с Пенелопой, и с Терри сошли на нет. Однако после шоу группы Wave все изменилось. За мной начали бегать девушки. Старая парадигма братско-сестринских отношений быстро испарилась. Всякий раз, когда родители куда-нибудь уезжали, я тайком приводил девочек в Кловердейл на вечеринку. Этот дом был прекрасным фоном для свиданий: сексуальный интерьер, пластинки The Isley Brothers на проигрывателе, сияние бассейна, огни Лос-Анджелеса, сверкающие вдалеке, как бриллианты.

Я чудом закончил Ньюбридж, но сдержал обещание, данное маме. Я закончил среднюю школу. Мне выделили деньги на колледж, но, очевидно, я не собирался никуда поступать. Но единственное, чего мне тогда хотелось, это заполучить контракт на запись. Несмотря на слова папы о том, что он верит в меня больше, чем в группу, я не мог себе представить тот момент, когда брошу «волну». Я столько вложил в эту группу. В то же время содержание группы стоило целое состояние. Группа была непрактична. Может быть, подумал я, папа передумает и поддержит нас. Я пригласил его домой к Трейси, чтобы все обсудить.

Когда папа приехал, мы с Трейси и Кевином были готовы к тому, что группа продолжит свое существование. Чтобы снять демо, нам понадобятся деньги на аренду студии. На папу это не произвело впечатления. Он не стеснялся в выражениях. Прямо при Трейси и Кевине он заявил, что не вложит в Wave ни единого цента. Однако он был готов позволить мне потратить деньги, отложенные на колледж, чтобы записать демо, но только от своего лица.

Кевин был не особо заинтересован в группе. Его больше волновали девушки. Но Трейси был не на шутку оскорблен. Как и я, он был предан группе. Впрочем, папе было наплевать на чувства Трейси. Но в этом и был весь папа, весь такой деловой. Он повторил свое главное убеждение: возможно, я стою усилий, но не группа.

У меня были смешанные чувства. Впервые в жизни отец поддержал меня – но за счет моих друзей. Они были мне как братья.

Я подумал бросить вызов отцу и сказать: «Нет, либо Wave, либо ничего». Но я чертовски хорошо знал, что такой подход ни к чему хорошему не приведет. Единственный способ получить доступ к деньгам – работать над собственным материалом. В конце концов, это был неплохой вариант, даже если он означал конец для Wave.

Ирония судьбы в том, что папа, который вечно был настроен против меня во многих отношениях, был первым, кто подтолкнул меня к сольной карьере. И это заставило меня задуматься о том, чтобы начать двигаться в новом направлении.

Я много думал о Дэвиде Боуи. Помимо музыкального гения он был еще и иконой моды, которая находила отклик в моем чувстве стиля. Меня заинтриговали его контрастные глаза – один карий, другой голубой. Именно из-за Боуи я решил обзавестись контактными линзами, меняющими цвет глаз. Я подумал, что небесно-голубой оттенок будет выглядеть круто. Я и не подозревал, что это решение, сугубо косметическое, будет иметь под собой огромное духовное значение.

Духовное видение

В поисках голубых контактных линз меня отвели к офтальмологу из Глендейла, который работал на студии Universal. Он фактически создал специальные контактные линзы, которые использовал главный герой фильма «Невероятный Халк». Его звали доктор Джозеф Симонетти. До его офиса в северной части долины Сан-Фернандо было далеко, но поездка того стоила. Доктор Симонетти, как я узнал, собственноручно раскрашивал контактные линзы. И я мог выбрать любой оттенок синего цвета.

Это было задолго до эпохи мягких линз. В то время контактные линзы были толстыми, словно бутылочные крышки. Но доктор Симонетти был мягким, добрым и терпеливым человеком, поэтому он помог мне приспособиться.

Во время визитов в его кабинет поднималась и тема Бога. Не помню как, но доктор Симонетти почувствовал, что я верующий. Когда я это подтвердил, он рассказал о группе по изучению Библии, которую создал сам. Было ли мне интересно? Еще как.

Я присоединился к ним и вскоре стал частью семьи Симонетти. Это были одни из самых теплых и заботливых людей, которых я когда-либо встречал. Сами уроки Библии проходили по средам в кабинете доктора Симонетти. Если я мог заплатить за взятый напрокат «Пинто», то приезжал к ним. Когда мне приходилось пользоваться общественным транспортом, я по два часа добирался на автобусе в Долину. Так или иначе, я проделывал этот путь. Настолько мне нравились наставления доктора Симонетти. Еще мне нравилось, насколько разнообразной была группа – от модных, молодых детей до пожилых консервативных дам. Офтальмолог с легкостью объяснял Библию. И он всегда был сосредоточен на любви.

Некоторые проповедники читают свои проповеди только для того, чтобы услышать себя. Они влюблены в звук собственного голоса и не могут удержаться от демонстрации своих знаний. Они любят спорить с другими проповедниками. Доктор Симонетти не относился ни к одному из этих типов. Он был проповедником в самом прямом смысле этого слова: доктор Симонетти страстно проповедовал Евангелие, но без тени притворства. Более того, он никогда ничего не просил, ни цента. Он возвращал Иисуса к жизни, что для меня является высшей формой проповеди.

Я отправился к доктору Симонетти из тщеславия – мне нужно было обзавестись этими голубыми глазами, которые я придумал для нового персонажа, которого я создал в своем воображении. Как только я привык к этому ощущению, мне понравился сам образ, но, по иронии судьбы, этот образ привел меня к обновлению своей духовной жизни.

Доктор Симонетти стал моим очередным отцом-наставником. Я так много о нем говорил, что мама из любопытства попросила меня пригласить его на ужин в Кловердейл. Они сразу поладили. Доктор Симонетти не навязывал ей свои духовные убеждения, а мама не навязывала ему свои убеждения из науки о человеческом разуме.

Отец, наоборот, начал подзадоривать доктора Симонетти. Папа говорил, что Библия полна бессмысленных историй. Моисей не разделял Красное море. Иисус не ходил по воде.

Доктор Симонетти не протестовал, он никогда не терял самообладания. Он просто сказал папе, что мы все имеем право на свои собственные интерпретации. В сомнении нет ничего плохого. Ведь без сомнения единственной настоящей веры не существует.

Ромео и Митци

Что в имени тебе моем?

С укреплением веры в Бога менялся и мой творческий образ. Собираясь выступать сольно, я хотел изобрести себя заново, вплоть до поиска нового имени. Имя «Ленни Кравиц» было не лучшим вариантом. Оно больше подходило для какого-нибудь бухгалтера, чем для рок-музыканта. Был один популярный фильм под названием «Ученичество Дадди Кравица», в котором Ричард Дрейфус играл ботаника-еврея. Кем я только не был, но точно не ботаником. Мне нужно было что-то посвежее.

Когда мной вдруг заинтересовались девушки, друзья начали называть меня Ромео. Я решил объединить имя Ромео с фамилией гитариста Адриана Белью, которым тогда восхищался. Он играл с Фрэнком Заппой и Боуи. Я превратил «Белью» в «Блу» и получил «Ромео Блу».

Это были имя и образ, которые, как мне казалось, хорошо подходили к гламуру начала восьмидесятых. Боуи. Принс. Мадонна. Ромео.

Еще один момент: покинув отчий дом, чтобы никогда больше туда не возвращаться, я ощутил необходимость в смене имени. Это стало частью моего пути с целью выяснить, кто я такой: на Манхэттене я был Ленни, в Бед-Стае меня называли Эдди, а в Санта-Монике, Болдуин-Висте и Беверли-Хиллз – снова Ленни (в обоих случаях с – ie на конце). И теперь я был готов проложить новый путь под именем Ромео Блу. Все внимание Ромео Блу было сосредоточено на выпуске демозаписи, которая помогла бы заполучить контракт с лейблом.

Я оказался на киностудии А&М на пересечении Ла-Брея-авеню и бульвара Сансет – места, очень важного для истории Голливуда. Когда-то она принадлежала Чарли Чаплину. Это место обладало мощной энергией и в итоге стало моим домом. Ночью я отсыпался на кушетках в комнатах отдыха, просыпаясь как раз перед приходом уборщиков. Я нравился всем, особенно секретарям и инженерам. Мне казалось, будто я живу на шоколадной фабрике Вилли Вонки. Это была страна Оз. Там я познакомился с Куинси Джонсом, Брюсом Сведьеном и Сержио Мендесом, а также с The Police и The Go-Go’s. Я познакомился практически со всеми артистами из послужного списка A&M.

Я работал в «Студии С» недалеко от приемной, самой маленькой и дешевой из всех доступных. Эта маленькая комната стала моей лабораторией. Я все еще экспериментировал со звуком, который все никак не складывался воедино. Там были только я и Дэн Доннелли. Он играл на барабанах, я – на гитаре, бас-гитаре и клавишных. Принс все еще занимал главное место в моем сознании, но я быстро придумывал оригинальный материал. Хоть он все еще и был в духе новой волны, но привлекал как минимум трех женщин из A&M, которые всегда расхваливали мой талант: Полетт Рэпп, личную ассистентку Джерри Мосса (M из A&M), Айрис Диллон и Карен Клэй из отдела по контролю качества.

Если я не был занят записью своих собственных композиций, то наблюдал за сессиями других музыкантов. Дэвид Лэсли с длинной светлой гривой походил на калифорнийского серфера, но пел, как черная госпел-дива. Он слышал, как я играл на гитаре на демосессии с Сиедой Гарретт, которая написала «Man in the Mirror» и спела «I Just Can’t Stop Loving You» с Майклом Джексоном. В то время мне было девятнадцать, а Дэвиду – тридцать шесть. Он исполнял “Good Times” с группой Chic и “We Are Family” с группой Sister Sledge. Он работал с Аретой, пел с Лютером Вандроссом, своим лучшим другом, и много лет гастролировал с Джеймсом Тейлором. Еще он написал «You Bring Me Joy» для Аниты Бейкер, одну из самых милых баллад в стиле R&B.

Дэвид узнал, что у меня нет определенного места жительства. Он не хотел, чтобы я болтался на улице, и великодушно предложил мне свой диван. Дэвид писал песни для всех – от Патти Лабелль до Бонни Райт. Он научился своему ремеслу и вдохновил меня на то же самое.

Дэвид считал мои песни достаточно хорошими для заключения сделки с лейблом. Он привел меня в Almo/Irving Music, одно из подразделений A&M, где я числился автором песен. Первый (и единственный) чек, который я получил авансом, был на пять тысяч долларов. Пять тысяч!

Как всегда, не изменяя привычкам, я побежал в Maxfield, магазин, который открыла для меня Ленни Штейнберг, и спустил все деньги на пальто макси от Едзи Ямамото и психоделический костюм Неру от Жан-Поля Готье. Я не просто так мечтал об этих нарядах, мне было интересно создавать свой образ Ромео Блу. Покупки пришлись очень кстати, потому что, когда Херб Альперт (которому принадлежит буква «A» в названии лейбла – A&M) нанял меня играть на басовом синтезаторе во время его выступления с песней «Soul Train», мой образ был готов.

В Almo/Irving мне выделили отдельный кабинет. Он был маленький, зато весь мой. Там был и письменный стол с телефоном, стул, пианино и стереосистема. Это был успех. Мне платили за написание песен. Я был профессионалом. У меня был круглосуточный доступ к стоянке. Я оставил имена друзей сотрудникам службы безопасности, чтобы они могли приходить потусоваться со мной по ночам. Мы курили травку и слушали музыку до утра. Это был сон наяву.

Тем временем Дэвид Лэсли был моим наставником. Он давал бесценные советы по написанию песен. Такие же, как его взгляды на шоу-бизнес. Пока я жил с ним, он регулярно созванивался с Лютером Вандроссом, когда тот возвращался в отель после шоу. Телефон был включен на громкую связь, и я слышал, как Лютер говорил о своем одиночестве. И неважно, что женщины по всему миру сходили по нему с ума. Он сказал Дэвиду: «Слушай, дамочки кричали: «Лютер! Лютер!» – а я все хотел крикнуть в ответ: «Где твой брат? Твой брат?»» Так печально, что в то время Лютер не мог быть самим собой. Прислушиваясь к Лютеру, я понимал, что все великолепие его певческого голоса уходит корнями в самые глубины его души.

1 апреля 1984 года мы с Дэвидом ехали в его пикапе по Голливудскому бульвару. По радио гремела «Billie Jean» Майкла Джексона. Однако песню прервал диджей со словами: «Соул-певец Марвин Гэй был застрелен в доме своих родителей в Мид-Сити, Лос-Анджелес. Согласно сообщениям, его отец, священнослужитель, был взят под стражу в качестве основного подозреваемого».

Я был уверен, что это какая-то дурацкая первоапрельская шутка, но оказалось, что это правда. Узнав позже о том, что Марвин Гэй-старший действительно был убийцей своего сына, я содрогнулся. Я знал не понаслышке о гневе отца и сына. Я понимал, как этот гнев может в итоге превратиться в эпизод насилия. Но такой исход выходил за рамки моего воображения.

Леди Т

Я не мог вечно жить за чужой счет, даже если это был такой великодушный человек, как Дэвид Лэсли. Я всегда двигался вперед. Ангелы появлялись из ниоткуда. Однажды я поднял глаза и увидел Тину Мари.

Как бы мне ни нравилось писать песни, мне не терпелось отправиться в путь и сыграть с настоящим артистом. Вот почему я пробовался на роль гитариста Тины Мари. Я не прошел прослушивание, но у нас с Тиной установилась связь, и, когда ее тур закончился, она пригласила меня в гости. Мы стали друзьями.

В то время мне было девятнадцать, а Тине, белой певице, подписавшей контракт с лейблом Motown Records, – двадцать семь. На обложке ее дебютного альбома, Wild and Peaceful, было изображено спокойное море и штормовое небо вместо фото самого артиста. Поскольку голос Тины звучал так, будто она черная, в Motown, нацеленном на черную аудиторию, не хотели показывать ее белое лицо. Рик Джеймс, который курировал Тину, спродюсировал пластинку, а также спел вместе с ней ее хит «I’m a Sucker for Your Love». Мне очень понравилось, как на том же альбоме она исполнила песню «Déjà Vu (I’ve Been Here Before)», написанную Риком. После того как ее фото появилось на обложке второго альбома под названием Lady T, легионы черных поклонников прозвали ее Vanilla Child. Вскоре она появилась на альбоме Рика Street Songs, исполнив с ним классический дуэт «Fire and Desire». Затем она потрясла всю индустрию, подав в суд на Motown за то, что лейбл нанес ущерб ее карьере, отказавшись выпускать новый материал. Своей знаковой победой Тина проложила путь для артистов, которые хотят покинуть свой лейбл, не оказывающий им никакой поддержки. Lady T, как было написано на номерном знаке ее розового кабриолета T-Bird 1957 года выпуска, была воином.

Суперхитом Тины был «Square Biz», а главной чертой ее характера была откровенность. Она рассказала, как ей было стыдно, когда в возрасте восьми лет родители, заметив музыкальный талант Тины, водили ее по прослушиваниям. Она чувствовала себя обезьяной на сцене. Будучи подростком, Тина проводила время среди бандитов в неблагополучной части Вениса, штат Калифорния. И все же Тина была полна любви: ее любили музыканты, поклонники и все, кто попадался ей на пути.

Тина пускала меня за руль ее T-Bird, а сама, сидя на пассажирском сиденье, пела и сочиняла песни прямо на ходу. В то время она жила с сестрой Рика Джеймса, Пенни. Я прожил с ними несколько месяцев. Это был прекрасный эпизод моей жизни. Они обе заботились обо мне и безоговорочно любили. Тина брала меня на свои сессии звукозаписи. Они с Пенни возили меня к Рику домой, где он кормил нас восхитительной едой собственного приготовления. Еще мне удалось увидеть Рика в студии. Тина и Рик были провидцами, которые сами занимались своим творчеством. Мне выпала честь стать свидетелем того, как настоящие артисты руководят всей студийной работой. Это был огромный урок для меня.

Тина также привела меня на первый в моей жизни концерт группы Maze в амфитеатре Universal, который напоминал встречу родственников в лице всей черной Америки. Когда Фрэнки Беверли, вокалистка группы, начала исполнять «Happy Feelings» и «We Are One», между группой и поклонниками установилась мистическая связь. Мы стали одним целым.

Тина была мне как старшая сестра, человек, который постоянно уверял меня, что, хоть я еще и не обрел свой голос, я это обязательно сделаю. Тина обладала таким духом, из-за которого в моих глазах она выглядела скорее как черная женщина. Мама полюбила ее с первой встречи в Кловердейле. Когда мы вошли в дом, мама танцевала в одиночестве под «Sexual Healing» Марвина Гэя. Это все, что нужно было увидеть Тине. Она знала маму по сериалу «Джефферсоны», а мама слышала ее записи.

Папа тоже был поклонником Тины. Она была тем редким человеком, который смог растопить лед между мной и отцом. Во время вечеринок в Кловердейле Тина любила жарить курицу в нашей кирпичной печи. Она стала членом семьи, снискав расположение Альберта и Бесси, которые относились к ней как к своей внучке.

Влияние Тины помогло мне вывести игру на новый уровень. Мои демозаписи становились все лучше. На самом деле демо, сделанные в A&M, наконец-то добрались до человека, который смог предложить мне сделку. Майлз Коупленд управлял I. R. S. Records. Он был братом барабанщика The Police Стюарта Коупленда и влиятельным руководителем в индустрии. Ему до такой степени нравилась моя музыка, что он был готов сесть и обсудить детали.

Какими бы ни были мои проблемы с отцом, я знал, что нуждаюсь в совете, поэтому я попросил его присоединиться. Сая Кравица было сложно провести. От его внимания ничего не могло ускользнуть. Майлз был в восторге от моего материала. В нем он слышал новую волну R&B. Все, что мне было нужно, – это продюсер. Я не был в этом уверен. Мне нужна была сделка, а не продюсер, но я решил промолчать. Майлз хотел, чтобы меня продюсировал Мартин Рашент, человек, который стоит за крупными хитами групп The Human League и The Go-Go’s.

Казалось, что тут и думать не о чем, но мой дух говорил, что это неправильно. Сам не знаю почему. Я тогда жил в «Пинто», а кто, находясь в таком положении, не согласится на подобную сделку? Помогло то, что у моего отца появились серьезные деловые возражения против того, что предлагал Майлз: – ему не нравились условия. Он был настолько крут, что Майлз даже растерялся, и от этого было даже немного неловко. Поскольку в мой альбом должны были войти только оригинальные песни моего сочинения, папа настоял, чтобы за мной сохранились права на их публикацию. Он объяснил, что если запись выстрелит, она будет приносить доход своим создателям. Позиция отца была ясна: всегда держаться за то, что я выпускаю.

Коупленд отказался, и сделка сорвалась. Не могу сказать, что я расстроился. Я боялся, что сторонний продюсер может неправильно поступить с моей музыкой. Еще я понял, что папа был прав. Когда вы пишете песню, права на ее публикацию принадлежат вам. Зачем их кому-то отдавать? И все же десятки артистов, взволнованные самой идеей заключения контракта, поступают именно так. В этот момент звукозаписывающие лейблы навариваются на их уязвимости. К счастью, в этот момент папа меня защитил.

Это означало, что я все еще был свободен, все еще искал свой звук, голос, свой контракт.

Мама поддержала мои поиски. Но ей от этого всего не становилось легче. Она твердо решила, что я поеду учиться в Говард, ее альма-матер. Она стала первым человеком в своей семье, кто окончил колледж. Дедушка Альберт говорил то же самое: посмотри, чем пожертвовали черные люди, чтобы ребенок вроде тебя смог вырваться вперед. Эти идеи исходили от двух людей, которые сформировали мой характер и мои нравственные принципы. Для них образование было буквально всем. Мама закончила аспирантуру за границей. Дедушка посвятил всю свою жизнь учебе. Тот факт, что я не собирался продолжать формальное образование, причинял им боль. Жаль, что я не мог избавить их от этой боли, но я никогда не менял своей цели – либо музыка, либо ничего.

Крах сделки с I. R. S. не сбил меня с пути. Я все еще твердо стоял на ногах и все еще был убежден, что это всего лишь вопрос времени. Кроме того, в меня верили люди. Одним из них был Кеннеди Горди, который однажды позвонил и сказал, что написал стопроцентный хит, который идеально подошел бы к моему стилю. Я был обязан услышать его прямо сейчас.

Я был в Кловердейле, навещал маму, когда пришел Кеннеди с драм-машиной LinnDrum, синтезатором и усилителем. Он играл и пел песню «Somebody’s Watching Me». Она мне понравилась, это действительно хорошая композиция, но казалось, что она не совсем мне подходит. Он попросил меня все обдумать. Кеннеди был сыном Берри Горди. Берри сам создавал звезд. Берри мог заключить сделку с любым музыкантом. Motown входил в высшую лигу. Неужели я был настолько глуп, чтобы отказаться?

Несколько недель спустя Кеннеди записал песню сам под именем Rockwell. Берри Горди, человек, который подписал, спродюсировал и разрушил Jackson 5, заставил Майкла Джексона спеть в припеве, и «Somebody’s Watching Me» стала международным хитом.

Я немного удивлен, от чего мне пришлось отказался в то время, когда я был полон решимости добиться успеха. Почему я так сделал? О чем я только думал? Я не думал. Я реагировал. Моя интуиция просто говорила «нет».

Со временем у меня появлялось все больше возможностей, и я продолжал отказываться от песен, на которых буквально было написано слово «успех». Не высокомерие заставляло меня упускать эти возможности. Я не шел на поводу у своего эго. Скорее наоборот. Я никогда не забывал одно из любимых маминых наставлений: не стоит заниматься самовосхвалением.

Нет, просто открывавшиеся передо мной до того момента возможности не позволяли мне быть самим собой. Я всегда знал, что если я не смогу выразить свою музыкальную душу, то не буду стоить и ломаного гроша.

Lipton и любовь

После переезда в Калифорнию девятью годами ранее моя семья продолжала регулярно летать в Нью-Йорк. Теперь я начал делать это в одиночку. Практически каждый месяц я ездил в LAX и покупал билет до JFK на рейс бюджетных авиалиний People Express за 99 долларов. На деньги, которые я умудрялся скопить на подработках и записях в студии, я болтался туда-сюда, как будто это был автобус, а не самолет.

В Нью-Йорке я вернулся в Бруклин, где остался дом бабушки и дедушки на пересечении Труп-авеню и Косцюшко-стрит. Там всегда была для меня комната. На Манхэттене я останавливался у Бернштейнов (моего приятеля Адама и его отца, промоутера Сида Бернштейна) в их роскошном доме на Парк-авеню, 1000. Однако, не желая злоупотреблять их гостеприимством, я двигался дальше. Когда никто из моих старых приятелей в Верхнем Ист-Сайде не имел возможности пустить меня переночевать в квартире их родителей, я спал на полу лофтов, принадлежавших моим друзьям из Ист-Виллидж. Я был повсюду сразу.

В Нью-Джерси я оказался из-за Тиши Кэмпбелл. Мы поддерживали связь со времен мюзикла «Меня никто не знает», и я не мог дождаться нашей новой встречи. Она была на пару лет младше меня, но уже была профессионалом – неотразимой девушкой, которая умела играть, петь и танцевать с уверенностью человека вдвое старше ее. Я был влюблен в ее голос. Я видел в Тише певицу, и мне хотелось писать и продюсировать для нее песни.

Притяжение между нами было настолько велико, что через несколько недель я оказался у них дома в Ист-Ориндж, недалеко от Ньюарка, города, где она выросла. Места там было немного. В доме жили мама Тиши, певица Мона Рей, ее тетя Шэрон, сын Шэрон Эдди и три брата Тиши – Тэй, Джермейн и Стэнли. Вся семья тепло приняла меня, хотя ее мать не хотела, чтобы я спал в одной комнате с ее дочерью. Но поскольку у Моны Рей были концерты, она уходила по вечерам, давая нам время проскользнуть в спальню и повеселиться. Когда приходило время ложиться спать, вместо «Иди в кровать, Ленни» тетя Шэрон язвительно говорила: «Иди на пол». Моей кроватью был ледяной деревянный пол.

Несколько раз мы с Тишей ходили в ночной клуб Mr. G’s, где Мона Рэй собирала своих зрителей. Эта женщина умела петь. Когда она исполняла «God Bless the Child» Билли Холидей, я подумал о маме. Это была ее любимая песня и одна из ее мантр: «Боже, благослови ребенка, у которого есть только он сам». Выступление становилось еще душевнее, когда Мона Рей звала Тишу спеть дуэтом.

Мона свела Тишу с Реджи Лукасом, продюсером из Джерси, который работал с Мадонной. Мои представления о том, в каком направлении ей следует двигаться, выглядели иначе. Я видел в ней скорее Уитни, чем Мадонну. Но Мона была довольна тем, как обстоят дела. Зачем Тише меня слушать, когда у нее за спиной стоит профессиональный продюсер с готовыми хитами? У меня и счета-то такого не было.

Несмотря на наши разногласия, мне нравилось жить в Ист-Оранже. В доме Тиши шла бурная жизнь. Люди постоянно приходили и уходили, днем и ночью. Это было весело. Временами в доме почти не было еды. Братья Тиши сражались за последние два куска болонской колбасы. Нам приходилось импровизировать. Мы открывали шкаф, брали коробку макарон с сыром Kraft и бросали туда пакетики с приправами из коробки с луковым супом Lipton. Так мы и питались, и на самом деле это было вкусно. Мы с Тишей питались «липтоном» и любовью.

Как и я, Тиша мечтала жить творческой жизнью. Она была свободной душой с прекрасным сердцем. Просто чтобы быть рядом с ней и ее семьей, я отважился на долгий путь из Нью-Йорка с использованием метро, скоростного поезда до Джерси и троллейбуса до Ист-Оранджа.

Один инцидент выбил меня из колеи. По дороге домой из города я уже собирался бросить жетон, чтобы сесть на скоростной поезд, как вдруг понял, что мои карманы пусты. Ничего страшного. Я решил просто перепрыгнуть через турникет. В этом не было ничего сложного, и я приземлился на обе ноги. И тут кто-то схватил меня за шею. Я обернулся. Это был полицейский, и у него для меня было только одно слово: «Попался». Он поймал меня с поличным на той самой неделе, когда местный мэр устраивал показательную расправу над уклонистами от оплаты проезда.

Я тут же оказался в автозаке, прикованный наручниками к наркоману, который только что наложил в штаны. Я чуть не задохнулся от вони. Машина двигалась медленно. Вонь становилась все сильнее. Дорога до управления заняла целую вечность. Оформление заняло еще два часа. Я попросил сделать звонок. Человек, которому мне нужно было позвонить, был именно тем, кому я не хотел звонить, – моим отцом. Я знал, что у него есть нужные связи, но понимал, что мне придется признать свое поражение. Мне придется не только сказать, что я в тюрьме, но и объяснить, почему.

Тем не менее я сделал то, что должен был сделать. Я позвонил папе, и, к моему большому удивлению, он был спокоен. Никаких лекций, упреков, никаких криков. Он позвонил своему другу Барри Слотнику, уважаемому адвокату по уголовным делам, известному тем, что успешно защищал боссов мафии. Интересно, случайно не дядя Винни познакомил его со Слотником?

Как бы то ни было, Слотник со всем справился. Через час адвокат вызволил меня, заплатив небольшой штраф.

Спасибо, мистер Слотник.

Спасибо, папа.

Была только одна загвоздка: пока я был под стражей, компьютерная система тюрьмы вышла из строя. Это означало, что они никак не смогут меня отпустить. Мне пришлось провести ночь в этой консервной банке.

У меня такое чувство, что папина готовность помочь на самом деле приносила ему удовлетворение. У него получилось показать мне, мятежному сыну, свою власть. Он мог дергать за ниточки и вытаскивать меня из передряг. Как бы сильно я ни обижался на него, он все равно был мне нужен. Мне было необходимо, чтобы он подтолкнул меня стать сольным артистом и чтобы он не позволил мне продать права на свои песни. Мне не хотелось признаваться в этом, но я нуждался в нем.

Оказавшись на улице, я достал немного денег, заплатил за проезд и наконец добрался до Ист-Оранджа. Мы с Тишей прожили вместе несколько месяцев. Затем она получила работу в Англии – роль одной из трех певиц, как из группы Supremes, в киноадаптации «Магазинчика ужасов». Позже она сыграла главную роль в фильме Спайка Ли «Школьные годы чудесные». Ее карьера шла своим чередом, но в том направлении, которое уводило ее от меня. Мы оставались близки, но свет любви угас, и вскоре мы расстались.

В городе становилось все мрачнее. Несмотря на большое количество друзей, у меня были проблемы с ночлегом. Я целыми днями и ночами ездил на метро из Бронкса в Нижний Манхэттен. Деньги были на исходе, приближалась зима, и мне нужно было шевелиться.

Одним серым зимним днем 1983 года я понял, что не люблю этот город. Я шатался от одного временного пристанища к другому. С Гудзона дул сильный холодный ветер. На мне были обычные джинсы, джинсовая куртка и рваный шарф, и даже в январский снег я все еще носил сандалии с белыми гольфами. Я не брился уже несколько недель – никогда не был большим любителем бритья, – а волосы были уложены в шерстяную шапочку, которая была мне велика. Когда пошел снег, мне приснилось багамское солнце. Я воспользовался добротой своих друзей и должен был обдумать свой следующий шаг. По сути, я был бездомным. Но в этом не было ничего нового – кочевой образ жизни был для меня не нов, – и я не волновался. Возможно, это все из-за осознания, что родители не позволят мне умереть с голоду. У меня ничего не было, но я жил в мире изобилия. Моя работа заключалась в том, чтобы следить за музыкой.

Вот почему я шел по Сорок восьмой улице к музыкальным магазинам. И неважно, что снегопад становился все сильнее. Неважно, что мои ноги промокли, а пронизывающий холодный ветер заморозил мое лицо. Как только я войду в магазин Мэнни, где папа купил мне мою первую гитару, я окажусь дома. Многие из старых продавцов знали меня с семилетнего возраста, когда я просил у них разрешения потрогать каждую гитару и постучать в каждый барабан. Теперь я шел по улице, останавливаясь у всех магазинов, сначала у Мэнни, а потом у Сэма Эша.

Я рассматривал сложный синтезатор Voyetra-8, когда ко мне подошел какой-то чувак и сказал: «Не покупай его». Он объяснил, что этот синтезатор не поддерживает стандарт MIDI. Чуть позже он рассказал, что MIDI означает Musical Instrument Digital Interface – цифровой интерфейс музыкальных инструментов. «За MIDI – будущее», – сказал он. Этот стандарт позволяет с молниеносной скоростью передавать цифровые сигналы, чтобы наслаивать или разделять звуки через множество каналов и портов. По сути, благодаря MIDI различные системы могут общаться друг с другом.

Я спросил, не играет ли он в группе. Парень ответил, что да, играет, в The Michael Zager Band. Я знал их диско-хит «Let’s All Chant». Оказалось, что он сам написал эту песню и исполнил на пластинке вокальные партии. Парень назвал свое имя – Элвин Филдс. Я представился как Ромео Блу. Он посмотрел на мои промокшие сандалии, немного подумал и спросил, не тот ли я парень в длинном пальто, который играл на басовом синтезаторе у Херба Альберта на Soul Train. Я расплылся в улыбке. Да, это был я!

Почувствовав, что мне, возможно, негде жить, Элвин спросил, есть ли у меня крыша над головой, и пригласил меня переночевать у него дома, на Западной 94-й улице, 111. Он жил в крошечной однокомнатной квартире, в которой был огромный широкоэкранный телевизор, а также батарея клавишных, драм-машин и секвенсоров. Конечно, у него была полноценная MIDI-система.

Через несколько минут мы приступили к работе. Мы играли часами. В какой-то момент, после того как Элвин показал мне тонкости работы этой системы, он рассказал, как ему довелось продюсировать Сисси Хьюстон, когда ее дочь Уитни стояла на ящике из-под молочных бутылок и пела. На книжной полке я заметил выпуск журнала Playbill начала 1970-х годов, на обложке которого была оригинальная бродвейская постановка «Меня никто не знает». Я сказал, что участвовал в постановке его возрождения. Он спросил, знаю ли я Тишу Кэмпбелл. Ты что, издеваешься?

Безумный маленький мир.

Я спросил у Элвина разрешения воспользоваться его телефоном. Затем позвонил Тише и сказал: «Рядом со мной сейчас кое-кто, кто хотел бы с тобой поговорить». Я передал Элвину трубку и услышал, как Тиша кричит: «Элвин!» Было забавно слушать, как они общаются спустя столько лет. Когда Элвин повесил трубку, я сказал: «Почему бы нам не написать для нее песню? Я правда верю в ее голос. Может быть, у нас получится свести несколько мелодий, которые помогут ей заполучить контракт». Сотрудничество с Реджи Лукасом так и не принесло результатов, но я знал, что у Тиши есть талант.

Через несколько дней непрерывной работы я сказал: «Эй, может, сделаем перерыв и посмотрим «Джефферсонов»?» Он ответил: «Конечно, давай, а с чего ты вдруг этого захотел?» Когда я объяснил ему причину, он удивился и спросил, почему я раньше не рассказывал о своей матери. Я сказал, что не было повода, а теперь вот появился. На следующий день я позвонил маме и сказал, что наконец-то нашел себе жилье. Она хотела знать, где и с кем, и немедленно попросила передать трубку Элвину.

Мы смотрели конкурс «Мисс Америка». «Элвин, моя мама хочет поговорить с тобой». Он подошел к телефону, представился и почтительно ответил на все мамины вопросы. Он дал ей свой номер телефона и адрес, заверил, что не употребляет наркотики и присмотрит за мной. Когда он убедил маму, что я живу в нормальном и безопасном месте, она вздохнула с облегчением. Элвин протянул мне телефон, и я пообещал оставаться на связи. Когда мы повесили трубку, победительница получала свою корону. Ею была Ванесса Уильямс.

Я узнал, что до меня его соседом по комнате был Жан-Мишель Баския. Элвин сказал, что у нас с Жан-Мишелем схожая энергетика. Я не был лично знаком с этим художником, но достаточно хорошо знал его работы, чтобы понять, что Элвин сделал мне огромный комплимент.

Мы с Элвином закончили песню для Тиши. Она называлась “Love Is the Only Key”. Тиша пришла записать демо прямо в нашу крохотную квартирку. Нам троим едва хватало места, чтобы развернуться. Мы с Элвином играли на всех инструментах и пели на заднем плане. Тиша подарила нашей песне свой блестящий вокал.

Так мне удалось исполнить свое желание о создании музыки для Тиши. К сожалению, ничего из этого не вышло. Насколько я понимаю, песня могла стать хитом, но где-то в альтернативной вселенной. Тиша больше склонялась к актерскому мастерству и в конечном счете получила одну из главных ролей в сериале «Мартин» с Мартином Лоуренсом.

Еще в те времена, когда я жил у Элвина, мне на глаза случайно попалась обложка TV Guide с актерским составом «Шоу Косби». Я указал на Лизу Боне и спокойно сказал: «Я женюсь на этой девушке». Элвин рассмеялся. «Шоу Косби» показывало жизнь черных представителей высшего класса, которое Америка Рейгана была готова принять, и было на пике популярности. Отец, Клифф Хакстебл, был акушером, мать, Клер, – адвокатом, а их дети, за исключением одного, были святошами. Этим «исключением» была Дениз, которую играла Лиза. Дениз была другой. И я понял, что Лиза тоже была другой.

Я провел большую часть своей жизни за просмотром ситкомов. Я знал, что для этого жанра требуется широкий диапазон комедийных навыков. Его мастера – Люсиль Болл, Джеки Глисон, Ред Фокс – смогли очеловечить стереотипы: чокнутая домохозяйка, недовольный водитель автобуса, владелец свалки. Актеры второго плана обычно не акцентировали внимание на сложности центральных персонажей. Но в «Шоу Косби» все было наоборот. Дениз/Лиза была самым очаровательным членом семьи. Она стояла в стороне и, казалось, жила какой-то тайной жизнью. Она, словно призывая подойти поближе, демонстрировала магнетизм, который сводил с ума и мальчиков, и мужчин. Лиза была богемной мечтательницей, окутанной таинственным очарованием. Я хотел разгадать эту тайну – или хотя бы приблизиться к ней.

Но как такое вообще может случиться?

Шок

Взяв билет на самолет авиакомпании People Express за 99 долларов, я добрался до Лос-Анджелеса, вышел из аэропорта и поехал в Кловердейл, чтобы забрать кое-какие вещи. Папа не слышал, как я вошел. Мама была в Нассау, навещала Исау. Идя по коридору, я услышал, как папа разговаривает по телефону в спальне. Не знаю почему, но что-то в его голосе заставило меня подойти к двери и прислушаться.

Я начал понимать, о чем он говорит:

– Детка, детка…

Я придвигался все ближе и ближе. Я знал, что он разговаривает не с мамой. Я никогда не слышал, чтобы он называл ее «деткой», а если бы и называл, то уж точно не таким тоном.

Я слушал дальше и услышал вот что: «Я не могу спрятать последние пятьдесят тысяч».

Я перестал дышать. У меня пересохло в горле. Мое сердце бешено заколотилось. Я застыл на месте, прислушиваясь к каждому слову его разговора. У меня загорелись уши. Чем больше он говорил, тем больше я понимал, что отец разговаривает с девушкой. Я не мог разобрать каждое слово, но определенно понял суть: он изменял маме и содержал свою любовницу на ее деньги.

Я был вне себя от гнева. Я был готов взорваться. Первым, что пришло мне в голову, был пистолет, который папа прятал в своем шкафу. Я знаю, что это безумие, но именно об этом я думал в тот момент. Он предавал мою мать, женщину, которая уважала и любила его всем сердцем, женщину, которая поддерживала его в трудные минуты. Вся ярость, которую я испытывал к отцу с самого детства, весь гнев, который я копил два десятилетия, вспыхнули в моей голове. Я хотел убить его. Прямо здесь и сейчас я хотел его смерти.

Только с Божьей милостью я смог сдержать этот инстинкт. Каждая секунда, каждая минута, каждый час, каждый день, которые я провел в молитве Господу любви, дали свои плоды в этот самый момент. Я не мог проигнорировать слова, которые сказал мне тогда Бог. Яснее и быть не могло.

Не делай этого.

«Спасибо Тебе, Господи», – тихо сказал я. Я вернулся в свою комнату, взял телефон и сделал звонок.

Ответил мой двоюродный дядя Исау.

– Исау, – сказал я, – пожалуйста, дай маме трубку.

Мама слышала, что я встревожен, но я не мог назвать ей причину – не сейчас. Я должен был сделать это лично. Я попросил ее купить мне билет, чтобы той же ночью вылететь в Нассау. Она все спрашивала почему. Я сказал: «Просто поверь мне. Это очень срочно. Если ты не отправишь меня туда, к вам, кто-нибудь может погибнуть».

Я слышал, как дрожит от страха мамин голос, когда она говорила: «Я перезвоню тебе и расскажу подробности перелета».

Через несколько часов я уже летел ночным рейсом из Лос-Анджелеса в Майами. Пролетая через всю страну, я поймал себя на том, что в моей голове проносятся мысли: «Почему он это делает? Как он мог? Как он посмел! Кто она такая? Как она выглядит? Сколько ей лет? Как долго это продолжается? Почему он думает, что ему это сойдет с рук?» Этот сукин сын. Этот ублюдок. Этот изменник. Все это время он пытался стать голливудской шишкой, только чтобы в итоге жить за счет успеха своей жены, только чтобы в итоге обмануть женщину, которая значит для меня больше, чем кто-либо на свете.

Я приземлился в Майами. Внезапный шторм означал, что небольшой самолет до Нассау задержится. Я попытался заснуть в зале ожидания аэропорта. Но сон все никак не приходил. Мысли не прекращали атаковать мой разум. Я смотрел на проливной дождь. Небо пронзала молния. Затем небо залилось золотым солнечным светом, а ливень превратился в легкий дождь. Я подумал о бабушке Бесси. Когда светило солнце и одновременно шел дождь, она всегда говорила: «Дьявол бьет свою жену».

Злые мысли вернулись. Две чашки кофе. Затем я прыгнул в маленький самолет и полетел над на удивление спокойным морем – я все еще чувствовал себя не в своей тарелке, все еще сходил с ума.

Мама встретила меня в аэропорту. Мы поехали в отель «Британия Бич» на острове Парадайс, где устроились в маленьком дворике. Она посмотрела на меня. Я посмотрел на нее. Я был сгустком эмоций. Сонный после долгой дороги, я должен был сбросить бомбу, которая разрушит весь мир моей матери.

Тишина стояла оглушительная.

Я обо всем ей рассказал.

Я сказал: «У папы роман с другой женщиной, и мне кажется, что он крадет твои деньги и отдает их ей».

В этот момент я увидел то, чего никогда раньше не видел. Лицо моей матери раскололось на части, а душа упала на пол. Я смотрел, как жизнь покидает ее тело. Она превратилась в пустую оболочку. Мама не шевелилась, не плакала, даже не отвечала. Ее глаза были пусты. Через несколько минут она взяла себя в руки и заговорила.

Она сказала, что отец изменял ей на протяжении всей жизни. Мама рассказала, как ей приходилось наведываться в апартаменты его любовниц, когда я был младенцем, и, держа меня на руках, звонить в домофон со словами: «Передай Саю, что время для игр закончилось. Пора возвращаться домой».

Еще она рассказала, как дедушка Джо Кравиц неоднократно изменял бабушке Джин и как Сай ненавидел за это своего отца. История повторялась.

Я спросил маму, почему она не ушла от него. Она ответила, что была предана их браку. У нее было железное багамское воспитание: развод – не выход. Она была полна решимости, главным образом из-за меня, сохранить этот брак. Кроме того, папа обещал измениться. И не сдерживал свое слово. Он совершал еще несколько неосторожных поступков, но среди них не было ничего серьезного. Мама думала, что он наконец-то исправился. Она впервые поделилась со мной такой личной информацией.

Я спросил, что она собирается делать. Мама объяснила, что сейчас лучше ничего не предпринимать – не говорить ни слова, не давать папе понять, что она знает. Мама вернется в Лос-Анджелес и будет вести себя так, будто все в порядке. А пока она наймет профессионалов, чтобы задокументировать его интрижку. Когда она призовет его к ответу, у нее будут неопровержимые доказательства. И единственный способ получить эти доказательства – убедиться, что он остается в неведении.

За удивительно короткий промежуток времени настроение мамы изменилось. Десять минут назад она была раздавлена. Теперь у нее был план.

Через несколько дней мы с мамой вернулись домой. Она вернулась в Кловердейл. Чтобы чувствовать себя в безопасности, мама предложила мне остаться в доме еще на неделю. Так я увидел величайший драматический спектакль в ее жизни.

Она тепло поздоровалась с папой и вела себя так, словно ничего не случилось. Смеялась над его шутками. Спала в их постели. Мама приготовила ему завтрак. И все это время она не выказывала ни гнева, ни обиды, ни подозрений.

Тем временем она наняла частного детектива. Потребовалось не так уж много времени. Три недели спустя она получила папку с компрометирующими фотографиями, банковскими выписками и квитанциями, включая два билета до Парижа и обратно на «Конкорде».

Когда пришло время для большого разговора, я подслушивал из гостиной, примыкающей к стене главной спальни. Я слышал крики, истерику. Мама говорила: «Как ты можешь тратить наши деньги на любовницу?» Она сунула ему в лицо папку с фотографиями и бумагами, доказывавшими, что он оплатил обучение девушки в колледже, аренду квартиры в Уэствуде и ежемесячную плату за ее «Мерседес». «Девушкой» оказалась молодая чернокожая женщина лет двадцати с небольшим, которая, по иронии судьбы, работала в их банке.

Когда мама сказала про билеты на «Конкорд» до Парижа, она совсем потеряла голову. Она кричала, что он много лет обещал отвезти ее в Париж, а теперь она узнает, что он тайно ездил туда со своей девушкой. Мама была вне себя от ярости.

Вместо того чтобы молить о прощении, потрясенный отец хладнокровно молчал. Никаких объяснений, никаких извинений, никаких угрызений совести, ничего. Он был парализован.

Мама оставалась сильной на протяжении всего этого испытания.

Будучи человеком скрытным, она рассказала о произошедшем только паре друзей, которые утешили ее и поддержали. Как бы мама ни была обижена и унижена, она намеревалась сделать так, чтобы этот брак все же продолжил свое существование. Рокси Рокер всегда видела решение в любви.

Потом она узнала кое-что, что отбило у нее это желание.

Она получила зловещий звонок от человека из Лас-Вегаса по поводу большой суммы денег, которую задолжал папа. Зная о папиных связях со всякими мафиози, она решила, что пора порвать с ним все отношения. Мама боялась, что отец, возможно, втянул семью в неприятности. Она не хотела иметь ничего общего ни с его карточными долгами, ни с теми, кто хотел их вернуть. Мама наконец-то подала на развод. Она хотела, чтобы между ним и нами была дистанция. Она хотела, чтобы он ушел.

Мама настолько сильно хотела, чтобы он ушел, что в тот момент, когда она мне все это рассказывала, отец был в спальне и собирал свои вещи. Когда он вышел в гостиную с чемоданами в руках, она спросила, не хочет ли он что-нибудь сказать своему сыну. Между прочим, этот человек все еще не знал, что именно я сообщил маме информацию, которая стала причиной происходящего. У нее оставалась последняя надежда на то, что он скажет что-нибудь в свое оправдание, попросит прощения. Что он даст мне понять, насколько был неправ, чтобы я, в свою очередь, смог поучиться на его трагических ошибках.

Тишина.

Прошло как минимум 30 секунд. Папа отвернул от меня свой взгляд. Я понятия не имел, что он скажет. Что он вообще мог сказать? Мое сердце бешено колотилось. У меня пересохло в горле. Наконец, спустя целую, как мне показалось, вечность, он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза, прежде чем произнести слова, которые будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь:

– Когда-нибудь ты поступишь так же.

«ДА КТО ТЫ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ТАКОЙ, ЧТОБЫ ОТКАЗЫВАТЬСЯ ОТ ПОДОБНОЙ СДЕЛКИ?»

До того как я узнал о папиных изменах, их с мамой отношения казались мне вполне хорошими. Я был таким наивным. Несмотря на все проблемы между мной и отцом, я никогда прежде не считал его лжецом. Я считал, что он так же предан маме, как и она ему. Их связь казалась нерушимой. Я не замечал трещин на фасаде. Поэтому когда фасад рухнул, я понял, что все это время игнорировал тревожные сигналы.

Следовало сложить два плюс два, когда Джуэл сказала, что, по мнению ее сутенера, она может использовать меня, чтобы подобраться к папе. Очевидно, папа успел заработать себе такую репутацию. Но тогда я о нем не думал. Я думал о том, как помочь Джуэл. Все подтвердилось в тот момент, когда Финеас Ньюборн и Джоуи Коллинз узнали о расставании моих родителей. Они не удивились. Однажды они видели папу с другой женщиной.

Почему они мне ничего не сказали?

Потому что не хотели причинить мне боль. Или обидеть маму.

После развода я хотел остаться в Кловердейле, но мама знала, что повернуть время вспять невозможно. Я должен был жить своей жизнью дальше. Она помогла мне. Мама внесла залог за небольшой домик на Голливудских холмах. Моим соседом был Кристофер Энуке, нигериец, получивший образование в Англии, с которым я познакомился через маму Элизы Штейнберг, Ленни. У Кристофера был талант. Он был на четыре года старше меня и блестяще учился в Художественном институте Отиса при Школе дизайна Парсонс.

Мы сняли старый дом на Голливудских холмах с двумя спальнями. Вся эта конструкция стояла на сваях и открывала великолепный вид на город. Поскольку арендная плата истощила все наши ресурсы, у нас не было никакой мебели, кроме матрасов. У нас даже не было машины, поэтому нам приходилось по полчаса спускаться вниз по холму, чтобы добраться до ближайшего продуктового магазина. Наше питание было довольно скудным: жареный картофель в меду и белый японский рис с морскими водорослями.

У меня были музыкальные инструменты, у Кристофера – чертежный стол, и на какое-то время этого было достаточно. Мы днями и ночами оттачивали свое мастерство. Наша квартирная хозяйка, Марти Костанца, привлекательная женщина в возрасте, каждый месяц терпела наши постоянные задержки с оплатой аренды в обмен на бесстыжий флирт. Мы с Кристофером спорили, чья сейчас очередь идти к ней домой, чтобы попытаться очаровать ее и дать нам еще немного времени.

Кристофер сам шил себе одежду и позволял мне ее носить: кожаные штаны и куртки, килты и украшения, сделанные из обрезков металла. У него был прекрасный вкус, а еще он был дамским угодником с очаровательным высокомерием африканского принца.

Однажды вечером Кристофер решил сделать мне подарок. Он знал красивую женщину, готовую провести со мной ночь. Когда она пришла, я не знал, что здесь затевается. Я поздоровался с ней и пошел наверх слушать музыку. Следующее, что я помню, – девушка вошла в мою комнату и сняла с себя всю одежду. Она сказала: «Я – подарок от Кристофера». Как бы она ни была хороша, я просто не мог этого сделать.

Когда Кристофер окончил «Отис Парсонс» в 1984 году, я закатил большую вечеринку. На те небольшие деньги, что у меня были, я нанял кейтеринговую компанию, которая специализируется на афроамериканской кухне. Они устроили нам настоящее пиршество: жареная курица, кукурузный хлеб, листовая капуста, макароны с сыром – все в этом духе. И, конечно, арбузы. Пришли все его друзья и однокурсники. Когда Кристофер вошел, мне не терпелось увидеть его реакцию.

Будучи нигерийцем, выпустившимся из английской школы-интерната, он не понял этого прикола. Вот он, звездный студент на своей большой роскошной вечеринке по поводу выпускного, а вот и я, смущаю его всей этой ниггерской едой. К концу вечера, однако, он это пережил, начал танцевать с друзьями и есть чертову курицу.

Кристофера, несомненно, ждало большое будущее в мире моды, но наша жизнь в качестве сожителей в доме на Голливудских холмах продлилась не так уж долго. У нас кончились деньги, и мы начали крутиться, как только могли.

Тем временем я продолжал продвигать свою музыку. Я спрашивал себя: «Кто я и что я хочу сказать?» У меня по-прежнему не было ответов.

Я все еще был Ромео Блу.

Я все еще не нашел то звучание, с которым хотел бы жить дальше.

И у меня по-прежнему не было группы, которую я мог бы назвать своей.

Я был в поиске.

Поиск означал, что нужно продолжать джемить. Я обнаружил, что в моменты сомнений я по умолчанию начинал джемить. Этот процесс – сам по себе награда. Поэтому я продолжал джемить с лучшими музыкантами из Беверли, такими как гитарист Вадим Зильберштейн, басист Усама Афифи, клавишник Дон Уайатт и басист Кевин Уайатт.

На улицах, на вечеринках на заднем дворе и во время ночных сессий звукозаписи в студии я не сдавался. Я искал мудрости у своих крестных матерей и других старших наставников, таких как Линда Хопкинс, легендарная соул-певица. В детстве я видел Линду в музыкальном ревю «Я и Бесси» на Бродвее. Она была маминой подругой, а потом стала и моей. Линда была настоящей: необузданная, шумная блюзовая певица, которая представляла собой самую прямую связь с древним наследием черной музыки. Мне нравилось проводить время в ее атмосферной квартирке, где она готовила для меня в кругу своих обожаемых друзей-геев.

Еще я искал продюсеров, таких как Джон Барнс, красноречивый брат с сонными красными глазами, густыми усами и низким голосом. Этот юный волшебник играл на «We Are the World» для Лайонела Ричи и Майкла Джексона, помогал сводить «Liberian Girl» на альбоме Майкла Bad, а также работал с Дайаной Росс и Хулио Иглесиасом. Одним из первых освоив синклавир, Джон создавал сложные музыкальные конструкции, словно архитектор.

Джон помог Ромео Блу сделать большой рывок, позволив стать сопродюсером дискодивы Тельмы Хьюстон и ее песни «What a Woman Feels Inside». Кроме того, я исполнил гитарную партию. Я сделал из этой композиции откровенную балладу в стиле R&B, но Джон добавил в нее большую дозу синклавира, из-за чего, на мой слух, она создавала не такое яркое впечатление. Тем не менее лейблу MCA понравилась эта версия, и они поместили ее в альбом Тельмы Qualifying Heat.

Мы с Джоном продолжали развиваться. Я изучал его технику игры. Я был в восторге от его таланта. Его отношение к труду более чем совпадало с моим, но только подпитывалось оно кокаином. Едва ли он был единственным. Снежная буря восьмидесятых годов окутала музыкальную индустрию. Марихуана давала мягкий кайф. Кокаин давал какой угодно кайф, только не мягкий. Наркотик вызывал неистовую энергию, которая отделяла меня от моей души. Я не осуждал «нюхачей». Мне просто не нравилось то дерьмо, которое они нюхали.

После одной ночной сессии, когда Джон был под кайфом, мы пошли завтракать. Мы ехали по Голливуду, когда нас остановил полицейский. Мы не превышали скорость, не пили, и на этот раз у меня не было травки. Я не волновался, волновался Джон. И я понял, почему, когда копы нашли огромный пакет кокаина на заднем сиденье. Они сказали, что примут нас обоих. Однако Джон был стойким парнем: он настаивал, что кокаин принадлежит ему, а не мне, и тогда меня отпустили. Джона отвезли в участок, а я тем временем поехал за ним на его машине и договорился об освобождении под залог.

Могу себе представить реакцию родителей, если бы меня арестовали за хранение наркотиков. Лишь честность Джона Барнса спасла мою юную задницу от тюрьмы.

Больше поисков, больше джем-сейшнов, больше музыкантов.

Тони Леманс был безумно талантлив. Я познакомился с ним еще в средней школе, когда его звали Тони Фортье. Как и я, он пытался преобразиться в попытке прорваться в шоу-бизнес. С точки зрения внешности, мы выглядели как братья. Тони играл на валторне в оркестре мисс Бисли. Мы потеряли друг друга из виду, пока он не появился на концерте группы Wave в школе Беверли-Хиллз. Он тоже искал нужное звучание. С тех пор как мы виделись в последний раз, он добился больших успехов в качестве автора песен и их исполнителя. Он отрастил волосы и стал похож на рок-звезду. Тони опирался на образ Слая Стоуна. Мы разделяли страсть к олдскульному фанку.

Тони был тем напарником, которого я искал. Он выглядел стильно и круто. Как человек Тони всегда излучал дух соперничества, но я избегал сравнений и был щедр на похвалу. Я делал это искренне. Его невозможно было отвлечь от цели.

Поначалу я был вторым пилотом Тони. Мы работали над материалом, в котором он занимал лидирующую роль. Это в основном был фанк с замысловатыми фоновыми гармониями. Хотя в моде были цифровые синтезаторы, драм-машины и секвенсоры, мы с Тони культивировали звучание, которое возвращало слушателя во времена старой школы – своего рода Слай встречает The Beatles.

Поскольку я все еще появлялся в A&M, то знал Джона Макклейна, человека, который помог с запуском карьеры Джанет Джексон, предприняв гениальный шаг: он свел ее с продюсерами и авторами песен Джимми Джемом и Терри Льюисом. Будучи локомотивом музыкальной индустрии, Джон рос вместе с Джексонами и в конце концов стал совладельцем поместья Майкла.

Когда Джон услышал наши демозаписи, ему понравился наш вайб. Он хотел пойти еще дальше. Его идея состояла в том, чтобы объединить меня и Тони с тремя другими музыкантами и сформировать черную версию группы Duran Duran. Он хотел покорить с нами Европу, а потом вернуть домой, где нас встретили бы как суперзвезд. Вариант беспроигрышный. Бойз-банд, за которым бегают толпы орущих фанатов.

Мои товарищи по группе были в восторге от этой идеи. А я – нет. Я не был уверен, что хочу пойти этим путем. Макклейн был настроен решительно. Он пригласил нас в свой роскошный кабинет, похожий на квартиру, стены которого были увешаны золотыми и платиновыми пластинками. Тут же, на месте, он предложил нам сделку. Мои товарищи по группе истекали слюной и были готовы подписать контракт. А я – нет. Они на меня разозлились. Макклейн разозлился еще больше.

«Да кто ты, черт возьми, такой, чтобы отказываться от подобной сделки?» – заорал он.

У меня не было ответа. Мой отказ не имел для него никакого смысла. Музыканты, испытывающие трудности в индустрии, не отказываются от сделок с крупными лейблами, особенно с такими влиятельными людьми, как Джон. Но в глубине души я знал, что это было не то, чем я хотел заниматься.

Товарищи по группе, за исключением Тони, пошли своим путем. Мы с Тони держались вместе. Если становиться черной версией Duran Duran было не в нашем стиле, нужно было найти что-нибудь более подходящее.

На сцену вышел Бенни Медина, музыкальный руководитель, с которым я познакомился много лет назад в особняке семьи Горди, где он подростком выполнял поручения Берри. Резкий парень Бенни усердно работал на своем пути к вершине, чтобы стать главой A&R, подразделения лейбла Motown, перед тем как переключиться на Warner Bros. Records. На самом деле персонаж Уилла Смита из сериала «Принц Беверли-Хиллз» был списан с Бенни и его молодости.

Когда мы с Тони сыграли свои демозаписи, Бенни подумал, что мы обладаем серьезным потенциалом. Он видел в нас более фанковую версию дуэта Hall & Oates. Мы восприняли это как комплимент. Бенни предложил нам контракт на дальнейшую разработку, который позволил нам вернуться в студию и записать еще больше новых композиций. К тому же Warner Bros. поселили нас в квартиру в Оквуде, где во время работы в Лос-Анджелесе останавливались иногородние музыканты и актеры. Мы купили себе по мотоциклу «Хонда Ребелз», которые считались «Харлеями» для бедных, и приступили к делу! Написание песен проходило гладко. Мы регулярно выпускали демозаписи. Мы отвлеклись от вокала, отвлеклись от инструментов и генерировали кое-какой материал. Пока все шло хорошо. А потом в город приехал Слай Стоун.

Слай на самом деле переехал в Оквуд. Я был в восторге от встречи с ним. Он был одним из титанов. Я видел, как он выходит из своей квартиры, разодетый в пух и прах, с женщинами под каждой рукой. Мы с Тони боготворили Слая. Но Тони пошел еще дальше. Он хотел стать воплощением Слая, хотел быть им. Мне было достаточно просто видеть Слая в нашем жилом комплексе, но Тони сначала специально искал его, а затем начал регулярно зависать в его квартире. Потом Тони исчез на несколько дней, которые превратились в недели. Как выяснилось, они вместе сидели на крэке. Наша совместная работа резко встала. Вскоре Тони объявился, и мы записали кое-что еще.

Потом возникла другая проблема: красивая девушка по имени Соня. Я познакомился с ней в Нассау на свадьбе моей кузины Дженнифер. Соня была умна, прекрасна, неотразима. Я сильно влюбился, очень сильно. Я оплачивал огромные телефонные счета, чтобы быть с ней на связи, пока наконец не уговорил ее приехать в Лос-Анджелес и остановиться у меня в Оквуде. Соня познакомилась с Тони, и в течение нескольких дней все шло круто. Затем наступил день, когда Тони и Соня запрыгнули на его байк, чтобы съездить за едой. Я был не против этого – до тех пор, пока не наступил вечер, и они не вернулись домой. Как и на следующий вечер. И на следующий тоже.

Я не на шутку испугался. Вдруг они попали в аварию? Они вообще живы? Я и подумать не мог, что Тони украдет мою девушку. Но именно это он и сделал. Когда они наконец появились три дня спустя, мне пришлось выслушать их неубедительные оправдания о том, что они изучали Малибу. Мое сердце было разбито. Я действительно любил эту девушку. Но для Тони она была всего лишь игрушкой. Я сказал Соне, что не могу так. Ей придется уехать. Я заказал билет на самолет до Нассау и отвез ее в Лос-Анджелес на своем байке. Прощаться было больно.

Но музыка обладает настоящей мощью, настолько огромной, что, несмотря на произошедшее, мы с Тони держались вместе. Я оставался рядом с ним. Мы вернулись к созданию демозаписей. Мы провели живой концерт, и я стал его сопродюсером. Я играл на бас-гитаре и подпевал Тони, пока тот солировал. Шейла И., которая выстрелила с хитом «The Glamorous Life» и выступала на разогреве в туре Purple Rain, рассказала о нас Принсу. Принс подписал контракт с Тони, который хотел видеть меня частью сделки. Принс сказал Тони, что, хоть его музыка и была фанковой, записи звучали непрофессионально, и ему понадобится продюсер. Я был совершенно не согласен. Неотесанность и некоторая сырость были одними из главных элементов, характеризующих Тони.

Принс представлял Тони более гладким и более синтетическим артистом. Поэтому он нанял продюсера Дэвида Гамсона. Мультиинструменталист Гамсон был участником британского дуэта Scritti Politti и создателем большинства их хитов. Он был королем синти-попа. Слушайте, мне нравились Scritti, у меня даже был их диск, но для меня их звучание не имело ничего общего с Тони.

И все же Тони согласился выпить этот Kool-Aid. Его фанка как не бывало. Тони был убежден, что, очистив свое звучание, он обретет коммерческий успех. Отчаянно желая этого успеха, он ворвался в эру синти-попа под руководством человека, который помог определить эту эру. Когда лейбл Принса Paisley Park Records выпустил альбом Тони, спродюсированный Гамсоном, я все еще болел за него. Я искренне хотел, чтобы он добился успеха. Альбом звучал чисто и профессионально, а Тони пел до упаду. Но когда оказалось, что пластинка продается очень слабо, а песни, попавшие в этот техно-пузырь, уже звучали устаревшими, я понял одну вещь: невозможно обдурить свою музыкальную ДНК, не потеряв при этом нечто священное. Я все еще искал это священное. И даже такая внушительная фигура, как Принс, не смогла бы убедить меня в том, что в альбоме Тони оно есть, если сердце говорило мне, что это не так.

Несколько лет спустя, работая над вторым альбомом, Тони погиб в трагической аварии на шоссе вдоль побережья Малибу. Это разбило мне сердце. Несмотря на все, что произошло между нами, я все еще считал Тони своим братом и человеком огромного таланта. Очень жаль, что мир потерял возможность услышать чистый музыкальный дух, который, я уверен, жил в глубине его души.

Колледж

Я не поступил в колледж, но умудрился там побывать. Я регулярно навещал своих друзей, которые учились в колледже. Элиза Штейнберг и Джейн Гринберг уехали на восточное побережье, откуда они звонили и писали, рассказывая, как им нравятся их учебные заведения. Я должен был увидеть все это своими глазами.

Это было в середине восьмидесятых. Джейн жила в Беннингтоне, штат Вермонт. Мне нравилась местная атмосфера: обшарпанный кампус, покрытые листвой деревья, студентки в юбках, перекрашенных в технике «тай-дай», профессора в твидовых пиджаках. Было здорово снова пообщаться с Джейн. Кроме того, мне удалось отлично поджемить с местными музыкантами. Именно в Беннингтоне я познакомился с Бретом Истоном Эллисом, чей роман «Ниже нуля» был посвящен помешанным на наркотиках детям праздных богачей. Несколько месяцев спустя я оказался на вечеринке Брета на Манхэттене, где впервые встретился с Энди Уорхолом. Поп-арт-художник совершил грандиозное появление с двумя статными африканскими моделями. Энди со своими светлыми волосами был королем, а они – его королевами. Втайне я мечтал когда-нибудь попасть на обложку его журнала Interview, но этого так и не случилось. Я видел в Энди бунтаря, который бросал вызов традициям. Джейн сказала, что на самом деле у него был диплом по изобразительному искусству из Университета Карнеги. Энди Уорхол учился в колледже.

В глубине души меня терзали некоторые сомнения по поводу того, что я не пошел учиться в колледж. В конце концов, мои родители получили образование. Прогуливаясь по Беннингтону, глядя на ребят с рюкзаками, набитыми книгами, я понял, что что-то пропускаю в своей жизни. Я знал, что в формальном образовании есть нечто бесценное. Я задавался вопросом, не обманываю ли я себя, решая перепрыгнуть эту ступень. В то же время я знал, что ни за что не смогу сосредоточиться на учебе. Я не мог усидеть на месте достаточно долго, чтобы протянуть хотя бы один семестр. Я был слишком нетерпеливым и слишком сильно стремился стать музыкантом.

В Барде мне понравилось так же сильно, как и в Беннингтоне. Там училась Элиза, а еще Дональд Фаген познакомился там с Уолтером Беккером, и в итоге они создали группу Steely Dan. Элиза брала меня на занятия, водила на вечеринки и познакомила со своей прекрасной подругой Минг Си Лау по прозвищу Митци.

Митци говорила с очаровательным мягким китайско-британским акцентом. Она была земной, чувственной, умной и глубоко погруженной в мир музыки и моды девушкой. Будучи дочерью богатого бизнесмена, она не была избалованной или надменной. Ее обаяние было столь же естественным, как и любовь к искусству. С того вечера, когда мы встретились в Барде, мы не могли налюбоваться друг другом. Так закрутился наш бурный роман. А началось все в колледже.

Вскоре наши жизни переплелись. Вне учебы она жила в квартире, в доме со швейцаром по адресу: Восточная Пятьдесят седьмая улица, дом 200, рядом с Третьей авеню. Она предложила мне переехать, и внезапно я снова оказался в декорациях раннего детства, на богатом Манхэттене.

Митци отвела меня в бутик, где продавалась одежда от самых современных дизайнеров – Charivari на Западной Пятьдесят седьмой улице. Учитывая, что мой гардероб был весьма скромный, она любезно одела меня по последней моде. Мы были молоды и искренне любили друг друга, но Митци стала для меня чем-то вроде благодетельницы. У меня были смешанные чувства по этому поводу. Часть меня предпочла бы оплачивать счета самостоятельно, но другой части нравилось иметь рядом с собой девушку, которая была счастлива оттого, что я счастлив. Митци без колебаний помогала осуществить мои музыкальные мечты.

Мы с Митци полетели в Лос-Анджелес, где она сняла для нас лофт в центре города, который привлекал во мне ньюйоркца. Это было задолго до того, как район стал модным. Расположенный на территории отремонтированного склада на углу Седьмой улицы и Аламеды, из окон лофта открывался вид на автобусную станцию «Грейхаунд», где бездомные ночевали в грязном зале ожидания.

Молодой архитектор и графический дизайнер Майкл Чиш жил в том же здании, в лофте с бетонным полом. Я захотел себе такой же. В одном из своих первых дизайнерских проектов я положил проволочную сетку на деревянные полы и залил их бетоном. Получилось небезопасно, грубо, но как надо.

Наш лофт был достаточно большим, поэтому в нем поместилась небольшая студия, которую я оборудовал совершенно новым 12-канальным микшерным пультом фирмы Akai. Это было открытое пространство: кухня, спальня и гостиная. Я постоянно был в студии, все еще пытаясь найти свой звук, который продолжал от меня ускользать. После продолжительных музыкальных сессий или долгих вечеров с Митци мы отправлялись в кафе «Горький», которое специализировалось на русских омлетах.

Близнецовская жизнь продолжалась: неделя в захудалом центре Лос-Анджелеса с буррито из фургона за 50 центов, а затем неделя на Манхэттене и ужины в ресторане Le Cirque в Верхнем Ист-Сайде.

Моя сущность, живущая по высоким и в то же время низким стандартам, не изменилась. Что изменилось, так это то, что я достиг совершеннолетия.

Двадцать один

Мама устраивала мне вечеринки по случаю дня рождения с тех пор, как мне исполнился год. Независимо от того, что происходило в моей жизни, это был ритуал, которого я каждый раз ждал с нетерпением.

Двадцать один год – важный жизненный этап, и мама хотела отметить его с помпой. Она жила в Кловердейле – без отца, конечно, – и не видела причин, почему бы не провести вечеринку именно там. Наш дом был и всегда будет тем местом, где наша семья собиралась всем составом, чтобы отпраздновать важное событие.

Несмотря на всю любовь, которая меня окружала в тот день, этот вечер получился странным и немного напряженным. Естественно, я приоделся по такому случаю: я надел костюм от Ёдзи с принтом, похожим на брызги краски. Среди гостей были друзья моих родителей, а также дедушка Альберт и бабушка Бесси; друзья по хору Финеас и Джоуи; Тони Леманс; Дэн Доннелли; Кеннеди Горди; Дэвид Лэсли и Тина Мари; мои крестные матери Джоан Гамильтон Брукс, Дайан Кэрролл и Джой Гомер. А потом появилась Джуэл, которая выглядела здоровой и сильной. Будучи человеком милосердным, мама сама связалась с ней и пригласила к нам.

Интересно, появится ли папа? Когда он пришел, у меня были смешанные чувства. Он ходил и болтал со всеми, как будто все еще здесь живет. И с мамой он разговаривал и смеялся так, будто ничего не произошло. Они оба выглядели прекрасно, и на мгновение мне захотелось, чтобы все вернулось на круги своя. Я уверен, что он тоже этого хотел.

После того как я задул двадцать одну свечу, пришло время для большого объявления:

Мы с Митци помолвлены!

Я купил ей старинное кольцо. Я надеялся, что мама будет рада, но увидел, что застал ее врасплох. Я не обсуждал с ней эту идею. Митци была милой, образованной и ответственной девушкой, но я уверен, что в глазах мамы мы были еще слишком молоды. Отец хранил каменное молчание.

В последующие месяцы Митци и мама очень сблизились. Тем временем в Гонконге семья Лау была не особо счастлива. Не думаю, что им хотелось видеть безработного черного музыканта в качестве своего зятя.

Моя помолвка с Митци состоялась в то самое время, когда подходила к концу долгая эпоха в жизни моей матери – сериал «Джефферсоны» подходил к своему логическому завершению. После одиннадцати сезонов было принято решение закрыть телешоу. Маму это нисколько не смутило. Она всегда выражала благодарность за эту работу, но никогда не воспринимала ее как свою собственную жизнь.

«Джефферсоны» поглощали все ее время. Но во время перерывов мама умудрялась втиснуть в свое расписание много других интересных ей вещей. Она появилась в культовом телевизионном мини-сериале Алекса Хейли «Корни», а также в телехитах «Лодка любви» и «Коджак». Еще мама находила время для своей истинной страсти – театра. Она участвовала в постановках с Эдмундом Кембриджем в организации Inner City Cultural Center на протяжении съемок в «Джефферсонах». Рокси Рокер никогда не переставала оттачивать свое мастерство. Она была так же предана актерскому мастерству, как я – музыке. И я унаследовал ее упорство.

После «Джефферсонов» мама смогла полностью изменить свою парадигму. Она снималась в качестве приглашенной звезды во множестве сериалов – «Кегни и Лейси», «Она написала убийство», – а также работала в театре. Мама вернулась в Нью-Йорк, сыграла в нескольких бродвейских постановках и даже гастролировала с пьесой под названием «Легенды» вместе с Кэрол Ченнинг и Мэри Мартин.

Мама считала, что с Митци я смогу вести стабильную и творческую жизнь. Она была уверена, что вскоре я найду себя и оставлю всю эту сумасшедшую драму позади.

Если бы только не…

Моя мания сочинять музыку, моя любовь к Митци, моя бурная жизнь на двух побережьях – все происходило одновременно и довольно быстро.

Я укоренился в своей решимости заключить выгодный контракт на запись. Хотя я курил траву в огромных количествах, это не представляло никаких проблем. Между тем у моих близких друзей были настоящие проблемы: они накачивались кокаином, впадали в депрессию или терялись в духовном плане. Прямо с Пятьдесят седьмой улицы я позвонил доктору Симонетти, который никогда меня не подводил. На свои собственные деньги он прилетел в Нью-Йорк и приехал к нам домой, чтобы помочь страдающим. Доктор Симонетти говорил о том, как пережить мрачные дни, опираясь на Священное Писание, о том, как проявлять настойчивость, преодолевать трудности и позволять Божьему присутствию утешать и преображать наши израненные души. Его миссия всегда заключалась в том, чтобы активировать духовные силы через Иисуса Христа. Он помог бесчисленному множеству людей, включая меня. Само присутствие доктора Симонетти всегда меня вдохновляло.

Мне было необходимо вдохновение, чтобы найти опору. Все потому, что моя профессиональная жизнь – если ее можно было так назвать – все еще развивалась бессистемно. Я продолжал бежать в четырех разных направлениях одновременно – так я и встретил Дона Пебблса.

Дон работал продавцом клавишных инструментов в Sam Ash, том самом музыкальном магазине, где я познакомился с Элвином Филдсом. Он придерживался крайних взглядов – типичный представитель «новой волны» с выкрашенными в белый цвет волосами и прической, как у солиста Flock of Seagulls – и иронично смотрел на жизнь. Еще Дон был хорошим клавишником. После дневной работы он джемил с гитаристом Рафом Эрнандесом и басистом Дэнни Паломо, которые пытались собрать группу. Дон знал, что я играю на множестве инструментов, но на самом деле им нужен был солист. Он сказал, что их группа репетирует на чердаке старого склада в Нью-Джерси.

Через несколько дней меня подобрали ребята на старом потрепанном почтовом грузовике. Добравшись до Тоннеля Линкольна, мы уже чувствовали себя комфортно, как настоящая группа, болтали обо всем на свете, подкалывали друг друга и были готовы играть. Дон, Раф и Дэнни обладали сильной творческой энергией. Их музыка была очень похожа на то, что выпускали Tears for Fears, очень тяжелой для евро-электропопа. Я видел в них потенциал. Они начали джемить и попросили меня что-нибудь придумать. Потребовалось не так уж много времени. Я почувствовал их вайб и начал набрасывать разные мелодии и строки. Спустя несколько репетиций у нас накопилось несколько песен, которые, по нашему мнению, звучали довольно хорошо.

Теперь нам просто нужны были деньги и место для записи. Дон рассказал о студии, которая вот-вот откроется в Делл’Аквила-билдинг, на углу Четырнадцатой и Вашингтонской улиц в Хобокене. Над Гудзоном, как раз напротив мерцающего на горизонте Манхэттена, возвышался гигантский кирпичный завод Делл’Аквила с огромным дымоходом и множеством цехов, на которых использовался рабский труд. Все оконные стекла были покрыты густой краской горчично-желтого цвета. Невозможно было догадаться, что там вообще хоть кто-то есть, если бы оттуда не выбегали люди в конце каждого рабочего дня.

Это место называлось Waterfront Studios, а инженером там был Генри Хирш, который работал продюсером и играл на некоторых европейских хитах, проживая в Берлине. Его партнер, инженер Дэйв Доманич, работал с продюсером Тони Камилло над записью таких песен, как «Midnight Train to Georgia» группы Gladys Knight & the Pips.

Место было холодное, сырое и унылое. Там была консоль Trident Series 70, 24-канальный студийный магнитофон Otari MTR-90, пара мониторов Ueri и другое оборудование. Генри спросил нас, как мы хотим звучать. Пока мы описывали свой европейский электро-поп-вайб, я заметил по выражению его лица, что он от этого не в восторге. Он спросил, есть ли у нас барабанщик, и мы ответили, что хотим использовать драмулятор, в котором заложены пафосные сэмплы в стиле Джона Бонэма.

Оглядев аппаратную, я, мягко говоря, не был впечатлен видом динамиков довольно скромного размера. Я хотел, чтобы музыка играла громко. Я спросил разрешения включить одну кассету. Едва услышав песню через эти динамики, я сказал Генри, что они недостаточно громкие и из-за этого музыка звучит дерьмово. Он счел меня самоуверенным засранцем. Но мне было все равно. Мы с Генри почти ничего не знали, но эта первая встреча изменила нашу жизнь.

Аренда студии стоила тридцать пять долларов в час. Хоть это и было лучшее предложение в городе, откуда нам было взять деньги? Ребята едва сводили концы с концами. Мы поблагодарили Генри за визит и сказали, что свяжемся с ним. На обратном пути в город я сказал ребятам, что знаю, как раздобыть наличные. Я не хотел просить у Митци, но, вернувшись домой, сказал ей, что действительно верю, что эта группа имеет все шансы на успех. Нам просто нужно записать свой материал и продать его кому нужно.

Митци согласилась взять на себя ответственность за эту операцию не только потому, что искренне любила меня и обладала прекрасным сердцем, но и потому, что она очень умная. У Митци была деловая хватка, и, возможно, она видела в этом возможность пропихнуть нас обоих в музыкальную индустрию.

– Конечно, я сделаю это ради тебя, – сказала она. – Я верю в тебя.

Бум! Мы вернулись в строй. Мы забронировали время в студии Waterfront с Генри Хиршем. С каждой поездкой на нашем почтовом грузовике-талисмане по тоннелю Линкольна и обратно мы становились все ближе к нашему видению. Генри сыграл важную роль в записи наших треков. Он был не только звукоинженером, прежде всего Генри был музыкантом. Со своей прической до плеч в стиле Ramones, черной кожаной курткой, черными обтягивающими джинсами, белой футболкой и ботинками «челси» он выглядел так, будто играл в группе из Нижнего Ист-Сайда.

Познания Генри в области технической акустики, а также создания и использования битов были поразительны. Когда каждый участник группы накладывал слишком много звуковых дорожек, он помогал нам превратить это месиво в нечто просторное и динамичное. У Генри всегда было свое мнение, и он не боялся его высказывать. Например, однажды Дэнни записывал свою партию на бас-гитаре и с трудом справлялся со своей задачей. Через пару часов терпение Генри лопнуло. «Эй, Ромео, почему бы тебе не сыграть эту партию?» Он слышал, как я возился с бас-гитарой в коридоре, и уже засек мой звук. Я разрывался на части. Я знал, что смогу это сделать, но ведь нашим басистом был Дэнни. Однако Дэнни неохотно отдал мне инструмент, и я сделал то, что должен был сделать. Генри кивнул.

За несколько недель совместной работы мы с Генри поняли, что стали музыкальными единомышленниками. Мы оба были без ума от The Beatles, Стиви Уандера, Pink Floyd, Джими Хендрикса, Ареты Франклин. Нам нравились одни и те же записи, их тона и фактуры. Чувство пространства и техника микширования. Чем дольше мы общались, тем больше понимали, что наша работа над этой группой на самом деле была не совсем тем, что нам нужно.

Но в этот момент пути назад уже не было. Я был полностью предан делу.

Или другой пример: зная, что нам предстоит выступать вживую и для этого нам понадобится барабанщик, я рассказал ребятам о Дэне Доннелли. Они поверили мне на слово, и Митци привезла его к нам. На самом деле я не был уверен, как он может помочь с нашими треками – мы полностью положились на драм-машины, – поэтому Дэн просто наложил звук тарелок.

Когда демозаписи были готовы, я убедил группу, что нам нужно поехать в Лос-Анджелес, чтобы подобрать себе образы и найти менеджера, который заключит с нами сделку. Я знал, что Кристофер Энуке и Дейли Хендерсон мне помогут. И неважно, что у нас не было денег, чтобы заплатить Дейли. Он заботился о нас и обращался с нами как с рок-звездами. Дейли подстриг и покрасил нам волосы и сделал нас похожими на прекрасных инопланетян. Кристофер одолжил нам несколько из своих творений ручной работы. Смешав их со старинными находками из Melrose, мы нашли свой образ, но у нас по-прежнему не было названия.

Дедушка Альберт и бабушка Бесси тогда жили в Бруклине, поэтому они разрешили мне поселить ребят в их квартире в Виллидж-Грин, а мы с Митци остались в лофте в центре города. Мама всегда была рада моему возвращению в Лос-Анджелес, а после знакомства с ребятами Раф, Дэнни и Дон показались ей очаровательными и хорошо воспитанными. Но тогда ее волновало совсем другое.

Вскоре после того, как папа съехал, моя крестная Джой Гомер уехала из Куинса и поселилась в гостевой спальне в Кловердейле. Муж тети Джой, некогда преуспевающий торговец, умер без гроша в кармане, оставив мою крестную нищей. У нее не было другого выбора.

Мама встретила сестру с распростертыми объятиями. Правда в том, что они были нужны друг другу. Это было божественное время.

В разгар моих передвижений, когда я подбирал для нашей группы правильное звучание и нужный образ, произошло еще кое-что, что потрясло мой мир. Я предсказал это сам и поэтому даже не удивился.

Лиза и Ленни

Кисмет и конфликт

Моя любовь к Лизе Боне началась с мальчишеской фантазии. Но затем, каким-то непостижимым для меня образом, мир сговорился сделать эту фантазию реальностью.

Все началось с Джерила Басби. Наши пути пересеклись и в A&M, и в MCA. Теперь Джерил продвигал New Edition. Они здорово выстрелили с песнями «Candy Girl» и «Mr. Telephone Man». Джерил всегда был поклонником моей музыки, и у него была возможность обеспечить меня контрактом на звукозапись. Но он не воспринял меня как коммерческого артиста. Он считал мой стиль слишком нестандартным. В New Edition требовался барабанщик, и Джерил спросил, нет ли у меня кого-нибудь на примете. Я предложил кандидатуру Дэна Доннелли. Еще они искали гитариста, поэтому я сказал, что попробую.

Я не бросал нашу безымянную группу, а всего лишь думал, что, получив работу у New Edition, я придумаю, как смогу совместить эти два дела. Мы с Дэном отправились в Audible Sound, что в Бербанке. Я все еще выглядел как типичный представитель «новой волны»: выпрямленные волосы, убранные в хвост, золотистый цвет которых позеленел.

Я старался изо всех сил, но не получил эту работу. Меня это не удивило. Уверен, что, по их мнению, мой стиль им не подходил. В отличие от Дэна. С его сильным фоновым ритмом и ярким характером его наняли буквально с порога. Едва получив работу, он сознательно взялся за создание неординарного персонажа, которого назвал Зоро. Хоть нам и пришлось искать нового барабанщика, я был рад за брата и вернулся к группе вместе с Рафом и ребятами.

У New Edition был запланирован большой концерт в амфитеатре Universal. Естественно, Зоро получил пропуска для меня и Рокуэлла (также известного как Кеннеди Горди). Во время подготовки к шоу Рокуэлл никак не мог решить, что надеть. Он примерил как минимум четыре разных наряда. Я терял терпение. Мне до смерти хотелось посмотреть на игру Зоро. Хотя Рокуэлл был начинающей звездой – «Somebody’s Watching Me» уже стала хитом, – он не был уверен в своем внешнем виде. Наконец он подобрал удачный ансамбль, и мы отправились в путь.

Это была эпоха нью-джек-свинг, отрывистой стилизованной вариации на тему прямолинейного R&B. Студийные мастера, такие как Тедди Райли, который спродюсирует сольный хит Бобби Брауна «My Prerogative» и «Jam» Майкла Джексона, меняли игру. Джимми Джем и Терри Льюис работали над прорывным альбомом Джанет Джексон Control. Никому не удавалось приручить эти нью-джек-грувы лучше, чем Зоро.

Шоу было сногсшибательным. Когда все закончилось, я взял свой пропуск за кулисы и направился к частному лифту, ведущему вниз, к гримерным. Двери лифта открылись, я шагнул внутрь, и как раз в тот момент, когда они уже закрывались, между ними просунул руку мужчина. Двери снова открылись. Мужчина в строгом костюме с галстуком посторонился и пропустил вперед свою спутницу. Ею была Лиза Боне.

Мое сердце бешено заколотилось. Я не знал, что сказать, но должен был произнести хоть что-то. Я понимал, что эта случайная встреча была моим единственным шансом. Я не мог облажаться.

– У тебя классные волосы, – сказал я ей.

Это звучало так неуместно и глупо, одна из худших фраз в истории плохих фраз. Но именно это я и сказал.

– У тебя тоже, – ответила Лиза с улыбкой. С улыбкой! Лиза Боне мне улыбнулась!

Чуть позже, когда все столпились возле гримерки в ожидании выхода New Edition, я подошел к ней. Я представился как Ромео Блу. Мы тут же спелись. Время остановилось. Не говоря уже о том, что между нами пробежала искра. В моей жизни никогда раньше не было подобных встреч. Мы были словно из одного племени.

Прежде чем разойтись по разным сторонам, я узнал у нее номер телефона.

Мы начали созваниваться и постепенно выстраивать наши отношения по телефону. После долгих съемочных дней на площадке «Косби» мы с ней болтали до поздней ночи. Я знал, что у нее есть парень или парни. У меня была Митци.

Между нами с Лизой были дружеские отношения. Это было возрождение моей прежней модели платонических взаимоотношений с женщинами. Поскольку я был единственным ребенком в семье, братско-сестринские отношения дарили мне чувство комфорта и дружеское общение на протяжении всей моей молодости. В данном случае речь шла о модели «старший брат – младшая сестра»: мне был двадцать один год, Лизе – восемнадцать.

В глубине души я, конечно, помнил тот момент, когда, указав на фотографию Лизы на обложке TV Guide, сказал Элвину Филдсу, что я на ней женюсь. Но это была всего лишь фантазия. На самом деле мне было достаточно просто познакомиться с ней и почувствовать связь между нами. Мне не нужно было давить, и я этого не делал.

Лиза вернулась в студию Kaufman Astoria в Куинсе, где шли съемки «Шоу Косби». Я тоже вернулся в Нью-Йорк, с Митци и группой.

Лиза принимала меня и знала, что я вижу ее такой, какая она есть. В своих нарядах от Нормы Камали и Бетси Джонсон, цилиндрах и психоделических бабушкиных очках она была яркой, тихой и загадочной. Мне нравилось, что она не бреет подмышки. Мне нравилось, что она носила потрепанные старые платья из комиссионных магазинов. Но самое главное – я любил ее разум и дух. Лиза была свободна.

Лиза Боне была одной из самых желанных женщин в мире. Но это не имело для меня никакого значения. Между нами мгновенно установилось мощное взаимопонимание. Тот факт, что каждый из нас состоял в отношениях, только облегчал нашу дружбу.

Митци, казалось, была довольна тем, что мы с Лизой просто друзья. Между мной и Лизой не было той энергии, которая возникает, когда мужчина решает приударить за женщиной или женщина очаровывает мужчину. Несмотря на свой коммерческий успех, душа Лизы была чиста. Она, как и я, приняла идеалы мира и любви более ранней эпохи. Лиза была готова изучать неизведанное. Она была смелой и бесстрашной, но в то же время хрупкой и сильной. Она была бродягой, но в то же время непоколебимой скалой.

Наше межрасовое происхождение (мать Лизы была белой еврейкой, а отец – черным) было еще одной связующей нитью. Мы оба чувствовали себя комфортно в разных культурах. И тот факт, что я вырос в специфической культуре телевидения и ситкомов, помог мне понять, что ей приходится переживать каждый день. Я был не понаслышке знаком с этой сферой и знал, чего она стоит.

Когда Лиза давала интервью репортерам журнала Interview – это произошло всего через несколько месяцев после нашего знакомства, – мы уже были достаточно близки, чтобы она упомянула меня, назвав своим «братом Ромео». Вскоре я изменил свое мнение об этом имени. Потому что, как оказалось, то, что я искал, все это время было рядом.

Становясь Ленни

В Лизе не было фальши. Чем больше я думал о своем вымышленном имени, тем более искусственным оно мне казалось. Я не был Ромео. Я не был Блу. Я не был каким-то вымышленным персонажем. Я был музыкантом, твердо настроенным на то, чтобы быть настоящим. Внезапно стало ясно, что мой псевдоним мешает этому. Это был незрелый «я», который хотел показаться крутым. Но крутость идет изнутри. Ее невозможно подделать. Невозможно дать ей имя и тем самым претворить в жизнь. Ее нужно вырастить органическим путем.

Я много вложил в Ромео Блу. Я воспринимал его как альтер эго, без каких-либо из тех проблем, с которыми сталкивался Ленни. Когда мне в голову впервые пришла эта новая личность, я обрел уверенность. Но теперь она начала казаться фальшивкой. Время Ромео Блу вышло.

Но какое имя займет его место?

Сначала я думал впасть в другую крайность и назваться Леонардом Кравицким (это настоящая фамилия моего дедушки до того, как он ступил на землю острова Эллис). Я даже заказал визитки с этим именем. Однако, глядя на них, я думал, что это имя звучит как-то слишком классически, как Игорь Стравинский.

Нет, самое простое решение выглядело так: настоящий я, настоящее имя. Единственное изменение касалось написания: «Lennie» превратилось в «Lenny», потому что мне больше нравилось, как на бумаге выглядит буква «y».

Я был Ленни Кравицем. Несмотря на придуманное имя и принятый образ, я всегда был Ленни Кравицем. Но только Лиза вдохновила меня найти себя.

Именно Ленни продолжал работать с нашей безымянной группой. Мы отыграли громкий концерт в нью-йоркском клубе China Club, который вызвал некоторый ажиотаж. Мы чувствовали, что сделка уже близко. У Лизы была квартира неподалеку, на Мотт-стрит, поэтому она пришла нас послушать и встретила Митци, которая посмотрела на нее с подозрением.

Лиза порвала с одним парнем и начала встречаться с другим. Иногда она приглашала меня к себе, но всегда в присутствии других людей. Мы смотрели «Таксиста» на ее видеомагнитофоне, слушали пластинки Джими Хендрикса, гуляли по Виллиджу – мы были друзьями, просто друзьями. Разрываясь между двумя побережьями, я все еще был помолвлен с Митци. У меня не было причин все отменять. Митци знала о моей привязанности к Лизе, и это было прекрасно. Или нет?

Если мне суждено просто быть братом Лизы, пусть будет так. У Лизы была своя жизнь, и я хотел быть рядом с ней, какую бы форму ни принимали наши отношения. Я мог отбросить свои чувства в сторону. Мое эго от этого никак бы не пострадало. Я был готов на все, лишь бы быть в ее власти. Вот как сильно я ее любил. Как поется в песне The Rolling Stones, «невозможно всегда получать то, что хочется».

Однажды в выходные мы с Митци, Лизой и ее друзьями поехали в Идиллуайлд, штат Калифорния. Позже в тот же вечер, расположившись на свежем горном воздухе под лунным светом, мы все вместе ели грибы. Мы погрузились в мягкое психоделическое состояние, если не считать того, какая энергия исходила от Митци в сторону Лизы. Я чувствовал напряжение. Оно не выражалось на словах, но, бесспорно, присутствовало.

В другой раз, когда Митци вернулась в Нью-Йорк, а я остался в Лос-Анджелесе, Лиза пришла в лофт в центре города. Тогда я устроил небольшую вечеринку. Она сидела босиком в мягком кресле, когда я подошел и начал массировать ей ступни, поскольку это казалось мне обычным делом. Я вспоминаю знаменитую сцену из «Криминального чтива», когда герой Джона Траволты говорит персонажу Сэмюэла Джексона о том, что массаж ног может казаться чем-то невинным, но это не так. Массаж ног может изменить все.

В 1986 году Лиза получила главную роль в фильме «Сердце ангела» с Робертом Де Ниро и Микки Рурком. Это был психологический нуар, в котором демонстрировались церемонии вуду с отрезанием куриных голов и кровавыми сексуальными сценами. Билл Косби, который тщательно взращивал свой цельный голливудский бренд, был обеспокоен этим фильмом. Более того, он уже принял решение о съемках спин-оффа «Шоу Косби» под названием «Другой мир», в котором Лиза должна была продолжить съемки в роли Дениз Хакстебл.

Неудержимая и независимая духом, Лиза твердо стояла на своем. Меньше всего ее заботили обнаженные сцены. И она не собиралась поддаваться на угрозы Косби. Лиза снялась в этом фильме, и за ним последовала неоднозначная реакция. Позже в том же году она взяла меня с собой в Орландо просто за компанию. Эту поездку спонсировала компания «Дисней». Мы жили в разных номерах.

Несмотря на настойчивое желание Лизы сняться в «Сердце ангела», Косби и NBC двигались вперед и начинали работу над «Другим миром», по сюжету которого Дениз покидает дом Хакстеблов на Манхэттене, чтобы поступить в Хиллман, вымышленный колледж для черных. Вместе с ней в съемках участвовали Мариса Томей и Жасмин Гай. Первый сезон стал хитом и получил награду People’s Choice Award в номинации «Лучшая новая комедия».

Лиза попросила меня навестить ее на съемках в студии Universal Studios. Проехав через стоянку и прибыв на место, я испытал дежавю. «Другой мир» снимали на той же самой площадке, где я вырос. Тут записывали «Джефферсонов». Я почувствовал себя как дома.

Увидев меня, Лиза подбежала и прыгнула прямо в мои объятия. Я действительно оказался дома. Тут же я заметил, что ей прокололи нос. Она была похожа на индийскую богиню.

После съемок я поехал в Gauntlet, студию пирсинга на бульваре Санта-Моника, где Джим Уорд, пионер всего этого движения, проколол мне нос.

На музыкальном фронте у меня возникли кое-какие проблемы. Демо, которые я записал с Рафом и Дэнни, вызвали интерес у крупных лейблов, а это означало, что я должен был быть в восторге. Но восторга я так и не испытал. Я колебался. Что-то снова нашептывало мне: «Подожди». Но что это было за «что-то»? Ребята не понимали, чего я жду. Я и сам не был уверен. Это было то же самое грызущее чувство в животе.

Эти песни казались совсем не тем, чем я должен был заниматься. Я ходил вокруг да около, но чем больше я отдалялся от группы, тем сильнее злил своих товарищей по группе. И наоборот, чем больше времени я проводил с Лизой, тем больше менялся эмоционально. В моем сердце зарождались новые чувства. Эти чувства постепенно превращались в песни, но песни с такой энергетикой, которая не имела ничего общего с группой. Это были песни, которые отражали мою душу.

События ускорялись. Четыре-пять раз в неделю я убегал из лофта в центре города, чтобы навестить Лизу в ее пряничном домике в Венисе. Она читала мне стихи. Я играл на гитаре. Мы слушали пластинки и смотрели фильмы. Лиза рассказывала мне истории из своего детства – как мама любила и поддерживала ее, как ее бросил отец. Как и у меня, у нее были сводные братья и сестры, но, как и я, она была единственным ребенком в семье. Она искала свою вторую половину. Искал и я.

В то время как меня обуревали тяжелые эмоции, дом Лизы стал моей безопасной гаванью. Мы сходились во мнениях абсолютно по всем вопросам. Увидев ее, я смог разглядеть самого себя. Ее присутствие придавало мне уверенности, и она верила в инстинкты, также как и я. Я хотел быть рядом с ней все время.

Митци замечала мою одержимость Лизой. А как иначе? Она знала, что мои чувства к Лизе выходят за рамки дружбы. Она знала, что в моей жизни не было места и для нее, и для Лизы одновременно. Она вызвала меня на разговор, и я сказал ей правду. Мы с Лизой не были любовниками, но да, я не мог жить без нее. Даже если это была просто дружба, она поглотила все мое сердце.

Мы с Митци разорвали помолвку. Я знал, что причинил ей боль, как и то, что мне нет оправдания. Это я был во всем виноват. Любовь унесла меня прочь. Мне было очень жаль, но я не был готов отречься от Лизы.

«Если попытаться, то можно обнаружить, что у тебя есть все, что тебе нужно».

«Другой мир»

Так называлось телешоу с участием Лизы, но эти слова прекрасно описывают то, во что превратилась моя жизнь.

Поскольку у меня не было своей машины, Лиза позволяла мне каждое утро отвозить ее в Бербанк на ее «Мустанге» 1960-х годов и пользоваться им весь день, пока она была на съемочной площадке. Я ехал в студию в Голливуде или где-нибудь репетировал, пока не приходило время забрать ее и отвезти обратно на пляж. Моя поездка через весь город занимала несколько часов. Поэтому, чтобы было проще, она предложила мне комнату у себя дома, куда я перевез свои инструменты. Я переехал к ней. И все же мы не нарушали условий нашей дружбы.

Мы болтали с утра до вечера обо всем на свете. И это было так легко и естественно. Мы предложили друг другу безоговорочную поддержку. Это было прекрасно. Эта красота подарила еще больше песен. Я начал по-другому смотреть и слышать себя. Лиза пробуждала во мне нечто такое, чего я никогда раньше не видел. Поэзия ее души возбуждала поэзию моей души. Она подарила мне смелость, вдохновила, изменила мои взгляды на артистизм. Раньше я думал: «Как я собираюсь достичь успеха?» Лиза помогла изменить этот вопрос: «Как мне раскрыть свое истинное “я”?»

Я вернулся к поискам, глубоким раскопкам и обнаружению того, что скрывалось внутри. Как всегда, были и обходные пути. Например, пока Лиза работала над телешоу, а я – над музыкой, я узнал о прослушивании для нового фильма Спайка Ли «Школьные годы чудесные». На одну из ролей требовался человек, умеющий петь. Что мне было терять? В то время как у всех были бумбоксы и записанные заранее треки, я вошел и спел «Life on Mars» Дэвида Боуи а капелла.

Директор по кастингу понятия не имела, что она только что увидела, и произнесла лишь одно слово: «Следующий».

Наверное, нас можно было назвать хиппи. Мы с Лизой были в восторге оттого, что живем среди цыган. Среди наших друзей были ремесленники, которые работали с кристаллами и бусинами, художники по костюмам и танцоры, тайновидцы и поэты. Несмотря на то что Лиза стала важной иконой поп-культуры, наш круг общения был невелик. Мы жили в творческом коконе.

Мой образ начал меняться. Когда я познакомился с Лизой, я все еще выпрямлял волосы и убирал их в хвост. Но когда я переезжал к ней, то забыл привезти свою расческу. Я был настолько поглощен моментом, что даже не подумал про нее. Не успел я опомниться, как мои волосы начали сбиваться в пряди, похожие на дреды. Лизе они нравились, и мне тоже.

Лиза страстно поддерживала мою музыку – даже несмотря на то, что спустя столько лет я так и не добился никакого реального успеха и не выпустил ни одной пластинки. Я много времени проводил в своей комнате в пряничном домике, занимаясь музыкой. Иногда я зарабатывал немного денег в качестве студийного сессионного музыканта, а иногда нанимал инженера, который помогал мне записывать музыку, с которой я на тот момент экспериментировал.

Однажды вечером я был один в студии на темной окраине Голливуда. Остальные музыканты разошлись по домам, а я сидел за барабанной установкой, глубоко погрузившись в работу. Выглянув в окно диспетчерской, я увидел Лизу, и мы улыбнулись друг другу. Следующие полчаса она терпеливо наблюдала за моей работой. В какой-то момент я сделал перерыв и подошел к ней. Лиза спросила, где находится ванная комната. Я сказал, что провожу ее. Когда мы вышли в коридор, Лиза споткнулась о веревку и неожиданно упала мне в руки. Мы оказались лицом к лицу. Время внезапно остановилось. Мы смотрели друг другу в глаза.

Что происходит?

Что здесь творится?

В одно мгновение все изменилось.

Мы начали целоваться.

Это была самое естественное, что когда-либо происходило в моей жизни.

Ощущение было каким-то внеземным. Оглядываясь назад, я понимаю, что все произошедшее имело смысл. Мы все сделали правильно. Между нами установилась настоящая дружба. Мы открыли друг другу свои сердца и показали глубину своих душ – все хорошее, плохое и ужасное. Без анализа, без предвкушения, даже не предпринимая намеренных попыток, мы безумно влюбились друг в друга.

В тот вечер я переехал в комнату Лизы.

Сама судьба привела нас в эту точку.

С каждым часом наша любовь расцветала.

Предчувствие превратилось в пророчество.

Пророчество превратилось в блаженство.

Часовня любви

Мы с Лизой проснулись утром в день ее двадцатилетия, 16 ноября 1987 года. Я поздравил ее с днем рождения и сказал, что подарю ей тысячу поцелуев. Один за другим я отсчитывал каждый поцелуй, пока не дошел до тысячи.

Мы лежали в постели и просто смотрели друг на друга, когда с моих губ сорвались слова: «Знаешь, я бы на тебе женился».

Она нежно коснулась моего лица и сказала: «А я бы вышла за тебя замуж».

Я сказал: «Имею в виду прямо сейчас».

Она улыбнулась и ответила: «Прямо сейчас».

– Так поехали!

Мы завтракали, сияя от счастья, и пытались придумать самый быстрый способ пожениться. В Лос-Анджелесе мы это сделать не могли, потому что там требовались анализы крови, а после их сдачи нам пришлось бы несколько дней провести в ожидании результатов. К черту все это.

Мы выяснили, что в Вегасе сдавать кровь не нужно, поэтому выбрали Вегас тем самым местом. Мы запрыгнули в «Мустанг» и помчались в ювелирный магазин Antiquarius, расположенный в Беверли-Хиллз, где выбрали себе по старинному кольцу. Потом мы поехали прямо в аэропорт Лос-Анджелеса и купили два билета на самолет авиакомпании Pacific Southwest Airlines, у которого на носу была нарисована улыбка. Ближе к вечеру мы оказались в Вегасе.

Остановив первое попавшееся такси, я попросил водителя высадить нас у лучшей часовни для бракосочетания. Он рассмеялся и сказал, что мы даже не представляем, сколько раз ему приходилось слышать эту просьбу.

Помните – Лиза была одной из самых больших звезд в стране, ее шоу смотрели в десятках миллионов американских домов. Нам повезло, что не приехали папарацци, тогда еще не такие агрессивные, как сейчас.

Таксист высадил нас у Chapel of Love, расположенной на первом этаже здания с неоновым оформлением. Владелец, переодетый в Элвиса, дал нам плейлист на выбор. Мы выбрали битловскую «In My Life». Церемония прошла быстро и глупо, но кого это волнует? Это было прекрасно. Мы женаты! Мы сделали это! Мы сделали это, не привлекая внимания всего мира. По крайней мере, мы так думали.

Через несколько дней мы узнали, что владелец часовни продал эту новость газете National Enquirer вместе с копией нашего свидетельства о браке.

Но в ту волшебную ночь мы были беззаботны. Мы оказались в раю для новобрачных. Мы целовались на заднем сиденье такси, целовались на последнем ряду рейса авиакомпании Pacific Southwest Airlines на пути обратно в Лос-Анджелес. На протяжении всей нашей спонтанной неоновой свадьбы в Вегасе мы прекрасно целовались.

Теперь нам предстояло рассказать об этом родителям.

Мы позвонили маме Лизы, Арлин, которую я очень любил. Несмотря на потрясение, она дала нам свое благословение. Но как лучше всего сказать об этом моей матери? Я знал, что это будет не так просто. Мы пригласили ее в Chianti, тихий итальянский ресторан на Мелроуз-авеню, который, как нам показалось, может ей понравиться.

Мы приехали первыми и обсудили, как лучше сообщить ей радостные новости. Мы подумали, что будет очень мило, если мы вставим свидетельство о браке в меню, где-нибудь странице на второй или третьей, чтобы во время выбора блюда она нашла наш сюрприз, а после мы все бы это отпраздновали.

Мама пришла, как всегда, одетая с иголочки. Она обняла меня и поцеловала Лизу в щеку. Мы вели непринужденный разговор. Затем пришло время сделать заказ.

Мама открыла меню.

Посмотрела.

Перевернула страницу.

Потом еще одну.

Прищурила глаза.

Она внимательно посмотрела на листок бумаги. Это список сегодняшних фирменных блюд?

Она взяла его в руки, чтобы получше рассмотреть.

Затем раздался вздох. Вздох, который я никогда не забуду. Это был вздох из самой глубины ее существа.

И, не говоря ни слова, она встала и вышла из ресторана.

Мы с Лизой молча смотрели друг на друга.

Я понял, что натворил. Я реально облажался. В своем волнении, спеша жениться на девушке своей мечты, я не подумал о том, как отреагирует мама. Я не позволил ей поучаствовать не только в церемонии, но и в принятии самого решения. Я никогда с ней не советовался. Я был ее единственным ребенком, и мой брак имел для нее большое значение. Я действовал импульсивно, неправильно и, не думая о маме, сбежал в Вегас, лишив ее возможности поучаствовать в одном из монументальных событий моей жизни. С таким же успехом я мог бы дать ей пощечину.

Мы с Лизой быстро встали из-за стола и выбежали на улицу, чтобы найти ее. Когда мы вышли на улицу, мама уже уехала на своей машине. Мы добежали до парковки, прыгнули в машину и последовали за ней. Мне нужно было все объяснить. Как минимум, я должен был извиниться.

Но не успели мы ее догнать, как я услышал вой сирены, посмотрел в окно заднего вида и увидел мигающие красно-синие огни. Вот дерьмо. Это были копы. Мы съехали на обочину. Возможно, потому что за рулем этого шикарного «Мустанга» сидел черный, но какова бы ни была причина, офицер создал мне проблемы.

В какой-то момент он стал проявлять агрессию, и тогда появился не кто иной, как Рокси Рокер. Она увидела, что меня остановили, и, как черная мать черного сына, встревожилась. Она обратилась к офицеру в своей царственной и строгой манере. Мама хотела знать, почему меня остановили.

Превышение скорости.

«Отлично, – сказала мама. – Выпишите ему штраф и немедленно отпустите». Полицейский выписал штраф и ушел. Не глядя ни на Лизу, ни на меня, мама тоже ушла.

Мы с Лизой не спали почти всю ночь. Я чувствовал себя дерьмово. Я оттолкнул маму, которую так нежно любил. Быть молодым и глупым – это прекрасно. Жениться по прихоти – это тоже прекрасно. Но обязательно ли было делать это именно так, чтобы причинить боль моей матери?

Единственным выходом было на следующий же день поехать в Кловердейл. К тому времени мама успокоилась и была готова выслушать нас. Мы попросили у нее прощения. Мы знали, что она чувствует себя так, будто к ней проявили неуважение, и объяснили, что этого не было в наших планах. Разговор был нелегкий, но цивилизованный. На заживление раны потребовалось некоторое время. Но в конце концов мама признала, что мы с Лизой любим друг друга. В свое время она сблизилась с моей женой.

Папа – совсем другое дело. Когда мы с Лизой позвонили ему с новостями, он рассмеялся и сказал, что долго это не продлится.

Вау.

И все же ничто не могло нас сломить. Мы двое просто обязаны были стать самыми счастливыми людьми на планете Земля.

Вернемся к работе и к решению, которое висело у меня над головой: собираюсь ли я полностью посвятить себя нашей группе и принять предложение лейбла Capitol Records? Никаких проблем здесь не должно было возникнуть – за исключением того факта, что мой мозг продолжал говорить «нет». Мой мозг продолжал слышать песни, вдохновленные моей любовью к Лизе и этим новым духом, который она принесла в мою жизнь. Они не имели ничего общего с группой, независимо от того, насколько крутой она стала.

Раф сказал, что их сделка зависит от того, стану ли я солистом. «Бро, на демозаписи звучит твой голос. Что нам теперь делать?»

Я лишь сказал, что мне очень жаль, но я ухожу.

В этот момент у меня появилась репутация. Это было безумие. Я месяцами вкалывал как проклятый – репетировал, выступал, подбирал наряды – только для того, чтобы все бросить в тот самый момент, когда это действительно обрело смысл. В чем была моя проблема?

Ребята были в ярости. И я их понимал. Мы столько времени провели вместе. И все же встреча с Лизой перевернула всю мою жизнь. Она стала моей музой. Она заставила меня писать так, как я никогда раньше не писал.

Я ушел из группы. К счастью, вскоре после этого они нашли другого певца, которого звали Роби Роса. Позже он прославился под именем Драко. Он ушел из суперзвездного бойз-банда Menudo, в котором вместе с ним выступал Рики Мартин. Роби исполнял главную партию в их самом большом хите «Hold Me».

Новый состав в конце концов записал альбом под руководством лейбла Capitol и отправился в тур с группами Fishbone и Faith No More. Они назвались Maggie’s Dream, так же был назван их первый и единственный альбом. По иронии судьбы, имя группы было взято из книги об амбициозных афроамериканцах, «Американская мечта Мэгги», которую написал доктор Джеймс Комер, мамин друг из Говардского университета. Много лет назад он бывал у нас в Кловердейле.

Лиза была в восторге от моего решения продолжить сольную карьеру. Мы говорили о процессе творчества.

Нечто подлинное и органичное требует времени, и именно столько, сколько нужно.

Новая жизнь начинается под свой собственный ритм.

«Лиза Боне беременна, а Дениз Хакстебл – нет»

Это случилось на Багамах в начале весны 1988 года.

Я хотел, чтобы Лиза познакомилась с моей семьей в Нассау, особенно с дядей Исау и двоюродной сестрой Дженнифер. Я хотел показать ей свои корни и позволить испытать радость от жизни на острове.

И я знал, что Лизе там понравится. Так, собственно, и получилось.

Через несколько дней в Нассау мы встретились с моей кузиной Дианой, медсестрой, которая сидела со мной в детстве, и ее мужем Биллом, британским учителем. Они только что переехали в Грегори-Таун на острове Эльютера, чтобы работать в клинике и начальной школе. Диана была в восторге от своего нового дома. «Чувак, приходи в гости и посмотри на все сам. Поверь мне. Приезжай к нам погостить. Расслабиться».

После нескольких дней, проведенных с моей семьей, мы решили принять ее предложение. Хоть я и провел все свое детство на Багамах, я никогда не покидал остров Нассау. Мне стало любопытно. Так почему бы не устроить приключение?

Мы узнали, что рано вечером в Эльютеру отплывает лодка под названием «Гордость течения». Поездка стоила двадцать пять долларов с человека, в которые входил сандвич, содовая и билет до залива Хэтчет, где пароход должен был высадить нас в полночь.

Прибыв на пристань, мы увидели людей, выстроившихся в ряд с огромными сумками и коробками, которые они тащили на остров. На борту были гигантские поддоны с товарами, от памперсов до цыплят в клетках, и один потрепанный старый автомобиль.

Хотя от Нассау до Эльютеры всего восемьдесят километров, поездка заняла пять часов. С океана дул ароматный мягкий бриз. Полная луна отбрасывала мерцающие серебряные блики на темную воду.

Мы с Лизой взобрались по маленькой металлической лесенке и нашли место на крыше капитанской каюты, рядом с дымовой трубой. Мы лежали там всю дорогу и просто смотрели на небо. Я никогда раньше не видел столько звезд. Я даже не знал, что их существует так много. Мы смогли увидеть облака пыли от Млечного Пути. Это было волшебно. Мы оказались в раю.

Приближалась полночь, и мы увидели вдали огни Эльютеры. Буксир прошел по узкому каналу между огромными величественными скалами и вошел в спокойную бухту.

Там нас уже ждали Диана и Билл. Диана была очень рада, когда мы открыли для себя семейный остров, который она теперь называла домом. Когда мы ехали по шоссе Квинс в сторону Грегори-Тауна, я почти ничего не мог разглядеть в темноте, но уже чувствовал, что это особенное место. У него была другая энергия, и я мог только представить, что нашему взгляду откроет восход солнца.

Мы подошли к причудливому деревянному домику с видом на океан, стоявшему в конце мыса. Мы спали как младенцы. Проснувшись и выглянув в окно, мы увидели нечто похожее на сцену из «Волшебника страны Оз», когда Дороти открывает дверь и мир из черно-белого превращается в сверкающий всеми цветами радуги.

Ярко-голубое небо, бирюзовая вода, зелень тропической листвы.

Диана подумала, что нам понравится сходить в поход на пустынный пляж. Так что она показала нам, где можно обустроиться, дала нам палатку и необходимые припасы, чтобы развести огонь для приготовления пищи. Пудровый коралловый песок казался чем-то нереальным.

Диана приходила к нам каждый день или два, чтобы убедиться, что с нами все в порядке, и узнать, не хотим ли мы вернуться в дом, принять душ, постирать одежду или взять еще еды.

Нам ничего не было нужно.

Нам не нужна была одежда.

Мы купались в океане.

Мы занимались любовью.

Мы познакомились с парой ребят, Растой Джоном и Фрогом, которые принесли нам ганджу и показали, как приготовить блюда по системе «айтал». Она представляла собой естественный, растафарианский подход к еде.

Мы были дома.

Снова оказавшись в Америке, Лиза вернулась к съемкам, а я – к написанию песен.

Однажды я пришел домой и застал Лизу в ванной. Она смотрела на меня, держа что-то в руке.

Это был тест на беременность, который показал положительный результат.

Понятно, что она была в шоке. Должно быть, в ее голове пронесся миллион мыслей. Неужели сейчас самое время завести ребенка? Я не знаю наверняка, что думала она. Я не знаю наверняка, что думал я. Но жизнь неслась прямо на нас.

В тот вечер мы не разговаривали. Мы просто тихо лежали. Когда наступило утро, нас настигло спокойствие. Все было на своих местах.

Нам был дан величайший дар во вселенной.

Жизнь.

Лиза подозревала, что Билл Косби отрицательно отреагирует на наш положительный тест, и она была права.

Первый сезон «Другого мира» уже вышел в эфир, но во время съемок второго сезона Лиза забеременела. Тем временем Косби нанял Дебби Аллен, мамину подругу, чтобы взять на себя шоу и добавить ему немного политической актуальности. Лиза рассказала Дебби о своей беременности. Дебби ничуть не смутилась. Она посчитала, что это добавит сложности персонажу Дениз, и ей не терпелось включить это в сюжет. Но Дебби знала, что Косби был одновременно защитником и собственником своей телевизионной семьи. Она считала важным, чтобы они с Лизой из чувства уважения и ради соблюдения приличий сообщили ему эту новость лично. Дебби договорилась о встрече с Биллом, убедила Лизу одеться подобающим образом, и через два дня они появились в офисе своего босса.

По словам Дебби, Косби сразу понял, к чему они ведут. Как только ребята уселись на свои места, он повернулся к Лизе и сказал: «Ты здесь, чтобы сказать мне, что беременна, не так ли?»

Лиза кивнула.

Прежде чем Косби успел взорваться, Дебби объяснила, что это было бы отличным развитием событий. Как режиссеру, ей нравилась мысль о том, что такая молодая представительница высшего общества, как Дениз Хакстебл, может забеременеть, но не хотеть замуж. Дениз вырастит ребенка сама. Подруги будут ее поддерживать, и из этого могут возникнуть всевозможные увлекательные сюжетные линии.

Пока Дебби говорила, Косби молчал. Он не сопротивлялся, но и не соглашался со своим режиссером. Косби лишь сказал, что подумает. Мыслительный процесс, однако, оказался недолгим. Через несколько дней он позвонил Дебби и отказался от этой идеи.

– Лиза Боне беременна, – сказал он, – а Дениз Хакстебл – нет.

Он вытащил Лизу из «Другого мира» и через некоторое время после рождения нашей дочери вернул ее в «Шоу Косби». Но с тех пор ее отношения с Биллом стали напряженными и в конечном счете оказались несостоятельными.

Мы переехали из пряничного домика в дом в американском ремесленном стиле, расположенный в Венисе на Милвуд-авеню, с двумя большими мастерскими, одна из которых стала моим музыкальным пространством. Это был дом любви и творчества.

Беременность Лизы была бесценным временем. Она светилась жизнью и росла духом. Волнения добавляли песни, растущие в моей душе. Некоторые из них были привязаны к историям. И некоторые из этих историй, как в случае с песней «Rosemary», мы с ней написали вместе.

«Rosemary» рассказывает историю пятилетней девочки, брошенной в мире душевной боли и страданий. В отличие от нашего еще не родившегося ребенка, у нее не было никого, лишь «пылающее сердце и усталые глаза, завывающие ветры вместо колыбельных». Я видел Розмари, я чувствовал ее и ощущал в себе потребность утешить ее. Я представил, как ее сердце превращается в золото, потому что «каждую душу ждет вечная жизнь».

Мой духовный путь привел к этому моменту. Вера бабушки Бесси; преданность дедушки Альберта великим учителям; доброта и сострадание моей матери ко всем людям; живое присутствие Христа, которое я испытал в хоровом лагере; страсть всех церквей, которые я посещал; уроки доктора Симонетти о прощении и благодати; любящее сердце Лизы – все это слилось воедино. Все это пустило корни в моей музыке.

В конце концов я начал слышать песни, произраставшие из духа, песни, которые обретали форму так же, как наша дочь, – двойное благословение. Эти песни отличались от всего, что я писал раньше, просто потому, что жизнь, которой мы жили, и любовь, которую мы создавали, изменили меня. Именно этого я и ждал. Наконец ожидание закончилось. Канал открылся. Все это обрело смысл.

Теперь я понял, почему отказывался от всех предыдущих сделок. Да, я был частью великих групп. Мне посчастливилось работать с блестящими музыкантами, но в глубине души я знал, что чего-то не хватает. До этого при написании песен я старался изо всех сил. Теперь я даже не прилагал никаких усилий. Песни просто лились рекой.

В названии песни «Does Anybody Out There Even Care?» звучит вопрос: «Кому-нибудь вообще есть до этого дело?» В другой песне я размышлял о жизни, которую вели мы с Лизой, «I Build This Garden for Us» – «Я строю этот сад для нас» – сад без войн и расовых предрассудков, место, где: «Мы будем так счастливы, / Наша маленькая семья, / Настолько полны любви и доверия».

Я взял стихотворение Лизы «Fear» об экологическом опустошении в обществе, лишенном любви, и наложил его на мелодию. В прошлом я искал эти песни. А теперь такие песни, как «Be», «Freedom Train», «My Precious Love», появлялись в моей голове в полноценной форме. Эти песни нашли меня.

Мое поэтическое воображение расширилось. Например, в «Blues for Sister Someone» я выдумывал и описывал персонажей. Самым ярким было мое описание Лизы. Я назвал эту песню «Flower Child»:

Dressed in purple velvets / Одетая в пурпурный бархат

With a flower in her hair / С цветком в волосах

Feel her gentle spirit / Чувствую ее нежный дух

As the champa fills the air / Пока чампа наполняет воздух

…She’s a psychedelic princess / Она – психоделическая принцесса

On a magic carpet ride / На волшебном ковре-самолете

And where her trip will carry you / И ее путешествие приведет тебя

Is somewhere you can’t find / В то место, которое ты не можешь найти

She’s on a plane of higher consciousness / Она достигла высшего сознания

Meditation is the key / Разгадка в медитации

She’s got her shit together / Она держит себя в руках

Cause her soul and mind are free / Потому что ее душа и разум свободны

Как писатель, я наконец-то почувствовал себя свободным от процесса, который сдерживал меня в течение многих лет, когда я заставлял себя писать песни. Эта борьба закончилась.

В моей голове крутились песни, и я полетел в Нью-Йорк вместе с Лизой, которая возвращалась на «Шоу Косби». Билл изо всех сил старался скрыть ее беременность, отправляя Лизу стоять за большими стульями и кухонными столами. Мы с ней остановились в доме 450 по Брум-стрит, рядом с Мерсер-стрит. Заведение принадлежало фотографу и художнику-концептуалисту Ли Джаффе, который подружился с Бобом Марли и записывал музыку вместе с мастером регги. Ли стал моим приятелем. Он сыграл на губной гармошке на двух треках моей новой пластинки.

Именно на стене рядом с лифтом наших апартаментов я написал черным маркером вдруг всплывшие в голове слова: «Let love rule». Я несколько недель смотрел на эту стену, прежде чем одолжил у Ли гитару и превратил эти три слова в песню.

В Waterfront

Писать песни – это одно, а записывать их – совсем другое. Мне все еще нужно было решить вопросы со студией. Я провел больше десяти лет в студиях, работая с бесчисленными музыкантами и звукоинженерами. Теперь мне нужен был инженер, который понимал бы мое акустическое видение.

Я обратился к парню из Хобокена. Когда я начал работать с Рафом и ребятами, именно Генри Хирш предложил мне сыграть на бас-гитаре. Он уже тогда знал, что евро-поп-звук, который мы тогда создавали, был не в моем стиле. Я рассказал Генри, что в последнее время я писал другую музыку – свою собственную. Когда он попросил меня ее описать, все, что я мог сказать, – это «естественная, теплая и личная». Я сказал Генри, что хочу записать свой собственный Innervisions.

Лиза на 100 % верила в мою музыку и больше всего на свете хотела, чтобы мое видение стало реальностью. Она сделала самый прекрасный шаг и предложила покрыть расходы на аренду студии. Немного превысив бюджет, я неохотно обратился к отцу и попросил у него денег в долг. Как ни странно, он согласился, но не без своего обычного скептицизма: «Я одолжу тебе деньги, – сказал он, – но я уверен, что никогда больше их не увижу».

Генри был очень взволнован и поддержал мой новый проект. У меня была куча винтажного оборудования, которое я купил в Voltage Guitar, недалеко от бульвара Сансет: усилитель Fender с твидовым покрытием, второй усилитель для моей бас-гитары Telecaster, гитару Epiphone Sorrento и ударную установку. Мы прослушивали музыкантов, которые должны были мне аккомпанировать. Какими бы великими они ни были, никто из них не дарил того ощущения, которое я искал. После нескольких неудачных дней Генри предложил мне самому сыграть на всех инструментах.

Я был настроен скептически. Я смотрел документальные фильмы о The Beatles, The Stones, Zeppelin и о Хендриксе, и в моем воображении всегда рождался опыт работы в группе. Я хотел веселиться, чтобы вокруг меня были люди, музыканты, которые могли бы поделиться своими идеями. Но Генри увидел во мне нечто такое, чего я сам в себе не замечал. Его точка зрения заключалась в том, что на великих записях можно прочувствовать истинную личность музыкантов через их инструменты. Это трудоемкий процесс. Чтобы запись получилась абсолютно личной, он убедил меня приложить свою руку ко всем инструментам.

Так я и сделал. Я сыграл и спел все партии. Это далось мне без особых усилий. Я становился разными персонажами в зависимости от инструмента или песни. За барабанной установкой я мог быть Стиви или Ринго. С бас-гитарой в руках я становился грузным чуваком из Мемфиса с сигаретой во рту и пакетом жирных куриных крылышек, лежащим рядом. Играя на гитаре, я превращался в тощего длинноволосого белого парня из Лондона или в фанкового брата с раздутым афро из Детройта.

С моим исполнением и звуковой обработкой Генри мы нашли свой грув. Наша цель заключалась в том, чтобы создать запись, из которой бы сочилась правда. Мы с Генри знали, что лучший способ сделать это – использовать винтажное оборудование, на котором записывались наши любимые классические пластинки в жанре рок и R&B. Мы чувствовали, что именно оно было произведением искусства само по себе, в отличие от оборудования тех времен. Мы хотели тепла, мы хотели органичного звучания, которое позволило бы слушателю прочувствовать мою душу.

В тот день, когда я записал «Let Love Rule», Генри просто посмотрел на меня. Ему не пришлось сказать ни одного слова.

Конец первого раунда.

Зои

Второй раунд.

Мы с Лизой вернулись в Лос-Анджелес во время последнего триместра. Роды были запланированы в нашем прекрасном доме в Венисе. Мы усердно работали и посещали занятия по методу естественных родов Брэдли.

Для Лизы это означало, что она не будет использовать никаких лекарств и эпидуральной анестезии.

Затем время остановилось.

Все случилось в присутствии одной лишь акушерки. Роды были тяжелыми – они длились двадцать четыре часа. Несмотря на мучительную боль, Лиза была предана идее естественных родов. Она была настоящим воином.

Когда показалась голова нашего ребенка, я быстро схватил свою пленочную камеру, чтобы запечатлеть этот момент. Но когда я увидел ее лицо – что было чудом само по себе – я выронил камеру и безудержно заплакал. Это было самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел. Заметив, что Лиза нуждается в моей помощи, я быстро взял себя в руки и, под руководством нашей акушерки, осторожно вытащил ребенка и перерезал пуповину.

Приехала мама Лизы, Арлин, а моя мама опоздала, потому что, как она призналась позже, она не собиралась знакомиться со своей внучкой, не подобрав должный наряд. Это было так по-роксирокеровски. Со слезами на глазах мама обняла ребенка. Естественно, они с Арлин хотели узнать имя нашей дочери. Что ж, мы заранее выбрали имя, но, посмотрев на ребенка, мы поняли, что оно не подходило существу, оказавшемуся перед нами. Ее дух должен был сам назвать нам свое имя.

К нам приехали и Финеас Ньюборн с Джоуи Коллинзом из хора мальчиков. Когда мы все склонились над колыбелью моей дочери, они пошутили, что вместо трех мудрых царей ее посетили один царь и две мудрые царицы.

Та первая ночь, 1 декабря 1988 года, была драгоценной. Дочь спала у меня на груди. Я то спал, то видел сны, то смотрел на это крошечное существо у себя на руках. Шли дни, и мы с Лизой обдумывали десятки имен, пока однажды вечером Лиза не посмотрела на нашего ребенка и не сказала: «В этом ребенке – сама жизнь. Зои с греческого переводится как «жизнь». Кажется, ее зовут Зои».

Становясь артистом virgin

Вернемся к работе. Я играл свои новые песни всем, кому только мог. Одним из первых их услышал Стив Смит, уроженец Среднего Запада, который был знаком одновременно и с мамой, и с Лизой. Он начинал свой путь в качестве ассистента художника по костюмам на съемках «Джефферсонов», а теперь работал музыкальным супервайзером сериала «Другой мир». Я знал Стива с детства, и когда он сказал, что ему нравится моя музыка, я ни с того ни с сего попросил его стать моим менеджером. Для меня не имело значения, что раньше он этим никогда не занимался. Я доверился своему инстинкту и ему.

Стив устраивал нам встречи с крупными лейблами. Кэрол Чайлдс возглавляла подразделение поиска новых исполнителей лейбла Elektra, который вот-вот выстрелил с Трейси Чэпмен. Кэрол понравилось услышанное, но она сказала, что ей нужно услышать меня живьем, с моими музыкантами. Что ж, у меня не было музыкантов. Я объяснил, что эти песни я написал, спродюсировал и спел, играя на всех инструментах самостоятельно. Разве этого недостаточно, чтобы понять, заслуживаю ли я контракта? Очевидно, нет. Elektra пролетела мимо.

Как и другие лейблы. Одни боссы говорили, что музыка была недостаточно черной, а другие – что она была недостаточно белой. Что, черт возьми, это значит?

Я не знал, в какую категорию отнести эту музыку и самого себя. Я с ужасом представлял себе, как буду ходить по городу из одного офиса в другой, включая свои композиции руководству лейблов, а они просто их не поймут.

Спустя несколько недель постоянных отказов Стив организовал нам встречу с Нэнси Джеффрис, директором подразделения поиска новых исполнителей молодого лейбла Virgin America, который принадлежал Ричарду Брэнсону. Их офис располагался на Олден-драйв в Беверли-Хиллз. Нэнси жила в Нью-Йорке и проводила будни в Лос-Анджелесе. Мы приехали в 4 часа дня. Она сказала, что собирается ехать в аэропорт и у нее осталось всего пять минут. Нэнси просила нас поторопиться.

Я вставил кассету в проигрыватель и включил «Let Love Rule».

Нэнси внимательно ее послушала. Когда песня закончилась, она попросила нас подождать и никуда не уходить. Нэнси вышла из кабинета и через несколько секунд вернулась с Джеффом Айероффом, одним из руководителей лейбла. Нэнси попросила меня снова включить эту песню для Джеффа.

Я нажал на кнопку, и Джефф, как и Нэнси, внимательно ее послушал. Когда песня закончилась, он спросил, не против ли я включить ее в третий раз. Без проблем. Он позвал своего напарника Джордана Харриса. Я снова нажал на кнопку. Нэнси, Джефф и Джордан начали двигаться в такт. Им понравилось то, что они услышали.

Нэнси спросила, есть ли у меня еще песни, и я включил «Be». Джефф передал Джордану записку. Позже он показал мне, что в ней было написано: «Звучит как Принс, смешанный с Джоном Ленноном».

Нэнси сказала, что ей нужно мчаться в аэропорт, но Джефф и Джордан знают, что делать.

Что бы это значило?

Джефф ясно дал понять. Они хотели подписать со мной контракт. Он не был уверен, как будет продавать эту музыку и будет ли она вообще продаваться. Но был уверен в том, что эта музыка настоящая.

Я был в шоке. Этого я не ожидал.

Я пожал им руки и вышел в полном оцепенении.

В тот вечер, вернувшись домой, мы устроили вечеринку. Чтобы не разливать шампанское по всему дому, мы со Стивом прыгнули в душ и обрызгивали друг друга бутылкой Dom Perignon, пока не промокли до нитки. Лиза засняла все на камеру.

Однако на следующей неделе ситуация приняла неожиданный и сложный оборот. Бенни Медина, изначально планировавший подписать со мной и Тони Лемансом тот контракт в Warner Bros., от которого я отказался, услышал о предложении Virgin. Он хотел послушать демозаписи, и когда он их услышал, то пришел в восторг и дал послушать эти песни своим боссам. Они сказали ему подписать со мной контракт.

Бенни напомнил, что вместе мы прошли долгий путь. Мы были знакомы еще со школы. Он был моим другом и поклонником, поэтому, по его мнению, именно он должен стать моим первым выбором. Бенни сказал, что Virgin – классный лейбл, но у них нет такой власти, как у Warner Bros. Кроме того, ему поручили перебить предложение Virgin.

Мы с Лизой обсуждали этот вопрос в течение нескольких часов. Я решил отложить решение на следующий день, и когда наступило утро, в моей голове многое стало на свои места. От предложения Warner Bros. было трудно отказаться. Хотя я и получил бы больше денег, я подумал, что все закончится там же, где началось, если мой первый альбом не станет хитом. Джефф и Джордан из Virgin глубоко верили в меня и мою музыку. Я чувствовал их искренность. Я видел, что они поддерживают мое развитие и дают мне время свободно расти в художественном плане. Они знали, что моя музыка идет против течения, против существующего положения вещей.

Мы начали переговоры с Virgin. После заключения сделки я получил аванс и первым делом купил тридцать акров земли на острове Эльютера, моей багамской мечты. Покупка земли означала, что, даже если я больше не заработаю ни одного доллара, мне будет где жить. Еще я купил мотоцикл, о котором всегда мечтал, – Harley Davidson. Я расплатился с отцом и выписал Митци чек за каждый цент, который она с такой щедростью на меня потратила.

Конец второго раунда.

Третий раунд.

Март 1989 года: назад в Хобокен. Нужно было превратить треки в готовый альбом. Я был на задании. Мы с Лизой путешествовали по стране на арендованном Winnebago, Зои не отрывалась от груди матери. Солнце светило на протяжении всего нашего пути. Мы любовались суровой красотой Аризоны и большим техасским небом. Мы сделали остановку в Новом Орлеане, чтобы просто прогуляться по французскому кварталу и вдохнуть воздух тех мест, где зарождался фанк. Айрис Диллон, которая курировала меня в A&M много лет назад, навещала своих родственников, живущих неподалеку, и они пригласили нас на ужин. Мы с радостью согласились, думая, что в этом не будет ничего особенного. Но когда мы пришли, то увидели двести человек, и все они, уставившись на нас, ожидали сделать совместную фотографию и получить автограф. Это было уже чересчур, но мы не могли удержаться от смеха.

Неустрашимые, мы двинулись дальше, следуя южным маршрутом через болотистый штат Миссисипи и Дельту до Мемфиса, через покатистые холмы Кентукки, Аппалачи Западной Вирджинии, поселения амишей в Пенсильвании и дальше до Эмпайр-Стейт и Нью-Йорка. Тем временем в колонках громко играли мои песни. Нэнси Джеффрис подыскала нам квартиру в историческом здании American Thread Building, где жили такие артисты, как музыкант Эумир Деодато и актриса Изабелла Росселлини.

Вернувшись в Хобокен, мы с Генри потратили несколько недель на доработку треков, не теряя непосредственности оригинальных версий. Большая часть нашей работы была сосредоточена на том, чего не следует делать. Не сделать его слишком вылизанным. Присутствие Лизы и Зои в студии заставляло меня улыбаться.

Прекрасная Бесси

В середине одной из сессий позвонила мама и сказала, что бабушка Бесси умерла. Я замер, прижав телефон к уху. Я не мог пошевелиться, не мог представить себе мир без бабушки Бесси. Мне только что исполнилось двадцать четыре, и никто из моих близких никогда не умирал.

Я позвонил дедушке Альберту, и он рассказал, что последние слова бабушки были о том, какую прекрасную жизнь она прожила. Дедушка Альберт был небесным философом, а бабушка Бесси – земной женщиной. Она была рядом со мной с тех пор, как я спал рядом с ней в спальне их бруклинской квартиры. Маленький мальчик, утешаемый любящей душой. Благодаря ей мой мир был безопасным.

Панихида прошла очень эмоционально, но самым эмоциональным человеком, на удивление, оказался мой отец. В первый и единственный раз в жизни я увидел, как папа плачет навзрыд. Бабушка Бесси относилась к нему как к сыну. Несмотря на то, как он поступил с моей матерью, Бесси не переставала любить его.

Я благодарил Бога за то, что бабушка дожила до появления Зои.

Помню, как-то я расспрашивал дедушку о бабушкиной богатой диете. Она была потрясающей поварихой и любила сладкую, жирную, соленую и жареную пищу. Неужели дедушка не мог помочь ей измениться?

На Багамах есть поговорка: «Если ты что-то любишь, пускай это тебя убьет».

Бесси Рокер умерла мирно. Ей было за семьдесят. Ее жизнь была насыщена разными ролями: верной жены, матери, тещи, бабушки и прабабушки. Она оказала бесконечное влияние на нашу семью.

Всего через несколько недель случилась еще одна потеря, по-своему еще более печальная. Она касалась Джуэл. Мы продолжали поддерживать связь. Она встретила мужчину, который ее полюбил. Они переехали на Аляску, где Джуэл родила своего первого ребенка. Жизнь наладилась. Судьба наконец-то оказалась к ней благосклонна. Но так продолжалось недолго. Во время нашего последнего разговора она призналась, что ее ребенок очень болен, но она надеется, что им удастся найти лекарство. И тут раздался звонок. Ребенок умер. Я настоял на том, чтобы прийти на похороны и побыть рядом с Джуэл. Трагическое известие пришло за день до того, как мы с Генри должны были лететь в Лос-Анджелес для внесения финальных штрихов в записи. Чтобы успеть на похороны, нам пришлось ехать прямо из аэропорта Лос-Анджелеса в церковь. Генри любезно согласился поехать со мной.

Я стоял и плакал. Как молодой отец я не мог себе представить, каково было Джуэл, молодой матери, справляться с таким горем. Всю жизнь ее красота работала против нее. Она подверглась ужасному насилию. А теперь еще и это. Таких хороших людей, как мама, было недостаточно, чтобы ее спасти. Все, что я мог сделать, это молиться Богу, чтобы посреди бури, что творилась в ее жизни, она смогла найти убежище и утешение.

На грани краха

Создание альбома – это безумный процесс, но на последних этапах я обрел чувство спокойствия. Я чувствовал себя в безопасности. Я слышал всю мощь соула, который слушал в детстве, и рока, с которым познакомился в подростковом возрасте. Песни звучали по-новому и в то же время классически, но все они были исполнены голосом, который я наконец принял за свой собственный. Дух, наполняющий песни, мелодии и тексты, был вдохновлен Богом, которого я полюбил в тот давний вечер в летнем хоровом лагере, а также моей женой, которую я любил всем сердцем.

Но как только альбом был готов к выходу, как только я стал доволен этим проектом, все чуть не рухнуло. Некоторым руководителям Virgin не понравился результат. Они сочли материал слишком сырым. Они настаивали на том, что нам нужно конкурировать с музыкой, которая тогда доминировала на радио, – с огромными хитами, например, Bon Jovi и Van Halen. Для меня это не имело никакого смысла. Я не пытался звучать, как все остальные. Я делал эту работу именно для того, чтобы не следовать тенденциям. И все же они наняли самого модного звукоинженера, чтобы он переделал все аранжировки. Конечно, это звучало профессионально и сбалансированно. Он был великим мастером в своем деле. Но нам с Генри вообще не понравился итог его работы. Моя личность растворилась. Близость была потеряна. Сама атмосфера стала неправильной, и хуже всего было то, что альбом потерял особый акустический характер, над созданием которого я так усердно трудился. У предыдущей версии была душа, которую похоронила нынешняя.

Я отдал предпочтение лейблу Virgin и отказал Warner Bros., хоть они и предлагали больше денег, потому что был убежден, что в Virgin меня понимают. Теперь я был в бешенстве.

Я решил пойти на самый верх здания. Я позвонил Джеффу Айероффу и сказал, что верю в командную игру. Я знал, что мне просто необходима вся маркетинговая мощь его лейбла, чтобы этот альбом стал достоянием общественности. Но я просто не мог стоять в стороне и смотреть, как он выходит в таком испорченном виде.

Джефф внимательно слушал. Он не стал спорить, а лишь сказал, что послушает обе версии и вернется ко мне с ответом.

Ему потребовалось несколько часов. Джефф позвонил и сказал, что я прав. Попытка придать альбому более современное звучание была ошибкой. Этой пластинкой нельзя было так манипулировать. Она взлетит или провалится, но это будет ее собственная заслуга. Наши оригинальные грубые и сырые миксы остаются в финальной версии.

Затем Джефф задал риторический вопрос: «Станет ли он хитом? Честно говоря, Ленни, я не знаю».

Let love rule

Процесс выпуска пластинки шел медленно.

Рецензия в Rolling Stone гласила, что я похож на Элвиса Костелло. Это было просто смешно, но что я мог сказать? Я не верю в необходимость отвечать на критику.

Virgin профинансировали видеоклип на песню «Let Love Rule». Лейбл привлек Мэтта Махурина, чей запоминающийся клип на песню «Fast Car» Трейси Чэпмен обрел невероятный успех. Они хотели, чтобы клип получился в том же стиле: чтобы я был изображен в центре комнаты, исполнял песню, сидя под лучом яркого света в темном поле. Хотя мне очень нравилось это видео, оно обладало не совсем подходящей энергией. Это шло вразрез с духом песни. Ее текст гласил:

Love is gentle as a rose / Любовь нежна, как роза

And love can conquer any war / И любовь может победить в любой войне

It’s time to take a stand / Пора занять твердую позицию

Brothers and sisters join hands / Братья и сестры, возьмитесь за руки

We got to let love rule / Мы должны позволить любви править

Love transcends all space and time / Любовь превосходит пространство и время

And love can make a little child smile / И любовь может заставить улыбнуться маленького ребенка

Can’t you see / Разве вы не видите?

This won’t go wrong / Ничего не может пойти не так

But we got to be strong / Но мы должны быть сильными

We can’t do it alone / Мы не сможем сделать это в одиночку

Лучше всех эту песню понимала Лиза. Она была тем духом, который за всем этим стоял. Я предложил Лизе стать режиссером этого клипа. Я сказал Джеффу, что нам нужно ощущение битловского тура Magical Mystery Tour: солнце, холмы, цветущие цветы и зеленые луга, на которых играют дети. Лиза идеально подошла бы на эту роль.

Так и вышло. Джефф дал нам зеленый свет, и в один из летних дней мы снимали на камеру Super 8 у входа в Центральный парк на пересечении Семьдесят девятой и Пятой улиц, на том самом углу, где я часто играл в детстве. Съемки прошли прекрасно, под знаком озарения. Моя крестная Сайсели Тайсон, которая жила в многоквартирном доме с видом на это место, случайно вышла на балкон и услышала музыку, доносившуюся из колонок. Она была уверена, что ей знаком этот голос. В следующее мгновение кто-то похлопал меня по плечу. Я обернулся и увидел улыбающееся лицо крестной.

Я был потрясен.

– Как ты поняла, что это мой голос доносится через весь парк до твоего балкона на другой стороне Пятой авеню?

– Я знаю голос своего крестника.

Мы обнялись.

Папа тоже оказался в тот день в Нью-Йорке и приехал на съемки. Он хотел понять, из-за чего весь этот ажиотаж. В отличие от крестной он не сказал, что гордится мной, но я заметил, что он приятно удивлен. Отец был в хорошем настроении. Я воспринял это как знак солидарности.

Промотур по США оказался очень утомительным, но я не жаловался. Новым артистам нужно усердно работать. Это означало разъезды по всей стране в одиночку или с промоутером, выступления на больших и маленьких радиостанциях с живыми акустическими сетами и проведение интервью. Поначалу сам альбом оставался невостребованным, в то время как сингл «Let Love Rule» начал попадать в ротацию альтернативного и университетского радио. В эпоху, когда набирал силу хип-хоп, меня было очень трудно продвигать. Но у меня была отличная команда по завоеванию радио, и возглавлял ее Майкл Плен, которого прозвали «Атакующий хомяк». Когда дело доходило до эфиров с моим участием, его было не остановить.

Как только лейбл принял решение отправить меня в Европу, я был готов двигаться вперед.

Шесть изнурительных недель я провел в поездках по Англии, Франции, Голландии и Германии, только я и моя гитара. Я участвовал в промокампании, выступал на радио и в маленьких клубах. То тут, то там мне попадались упоминания в прессе. Это была тяжелая поездка, потому что Лиза и Зои вернулись в Штаты.

Именно в туре я и принял решение. Акустические сеты – это прекрасно, но у меня всегда была группа. Я был рокером, а не певцом кабаре, и мне нужно было полноценное рок-н-ролльное шоу. Я знал, что для этого понадобится огненная группа ударных и духовых за моей спиной, которая будет дублировать запись. Основой этой группы стали барабанщик Зоро, басист Леброн Скотт, который присоединился ко мне с благословения своего босса Кертиса Мэйфилда, гитарист Адам Видофф, с которым я познакомился в Беннингтонском колледже, саксофонист Карл Денсон, игравший на записи пластинки, Кеннет Крауч, племянник легенды госпела Андре Крауча, ответственный за хаммонд-орган и клавишные, и Энджи Стоун, которая выступала в первой части клубных концертов на бэк-вокале и играла на саксофоне.

Virgin записали меня на французский музыкальный фестиваль Rencontres Trans Musicales, который проходил в Ренне, в регионе Бретань. В течение четырех дней группы из десятков стран выступали на различных площадках перед восьмьюдесятью тысячами поклонников. Фестиваль знаменит тем, что каждый год он зажигает очередную восходящую звезду. Мне сказали, что соотношение тех, кто произвел фурор в Ренне, к тем, кому это не удалось, составляло один к ста.

Мне было двадцать пять лет. Мой опыт выступлений перед публикой был довольно ограничен. Я был заперт в студии в течение последних четырех лет. Я отказался от привычного плана: собрать группу, гастролировать годами, заключить контракт, а потом записать альбом. Я обратил процесс вспять. Запись уже была готова. Сейчас нам предстояло организовать живое выступление, и чем быстрее, тем лучше. Обычно я уверен в себе, но на этот раз я немного нервничал. Чужая страна, новая группа, отсутствие времени на саундчек, отсутствие хитов и вокалист, который не был проверен на этом международном мероприятии, не говоря уже об известности.

Сцена была крошечной. Занавес был задернут, вокруг меня собралась группа. Мы все глубоко вздохнули. Помолились. Затем занавес открылся, и прямо перед моим лицом, всего в нескольких дюймах, оказались зрители. Я мог взглянуть им прямо в глаза. Непосредственность происходящего ударила мне в голову, и я отреагировал как настоящий дикарь. Мы вывернули эту площадку наружу.

Реакция толпы была сумасшедшей, но я не мог по-настоящему оценить то, что я сделал, пока на следующее утро мой менеджер Стив не принес местную газету. На первой странице была моя фотография. Рецензия была блестящей, даже лучше, чем я мог себе представить. Через несколько часов пришло известие от Virgin: это был прорыв, на который они и рассчитывали. Европейское турне было продлено. Вскоре последовало еще три прорывных концерта: в Париже, Амстердаме и Гамбурге.

За один год я прошел путь от игры в крохотном лондонском клубе Borderline до солдаута на стадионе Hammersmith Odeon. Это было нереально.

Ко мне присоединилась Лиза. Позже я привез маму, тетю Джой и дедушку Альберта. Я хотел, чтобы мои близкие были рядом со мной в это время. Мне нравилось ощущать связь с семьей.

Для моей матери это было очень эмоциональное событие. По мере развития своего звучания я не давал ей слушать то, что у меня получается. Пока я жил в Кловердейле, я всегда запирался в своей комнате и никому не позволял слушать, что я делаю. Потом, после переезда, я не приглашал ее послушать, как я работаю в студии. Поэтому после выхода Let Love Rule она была в полном шоке.

Она услышала, как все, что я испытал на своем пути, оживало в этом альбоме: Чайковский, Jackson 5, Джеймс Браун, Гарлемская школа искусств, Стиви Уандер, Gladys Knight & the Pips, Earth, Wind & Fire, Майлз Дэвис, Джими Хендрикс, Led Zeppelin, KISS, Калифорнийский хор мальчиков, Принс, Дэвид Боуи, оркестр мисс Бисли, джаз-банд Средней школы Беверли-Хиллз, волшебная искра между мной и Лизой, дух нашей дочери.

Больше, чем кто-либо на свете, мама знала, что я вложил каждую частичку своей жизни в это творение. Этого было достаточно, чтобы она гордилась. Но то, что ее по-настоящему ослепило – как и меня – это тысячи поклонников, которые мне подпевали, выкрикивая написанные мной слова, а ведь большинство из них даже не говорили по-английски.

Дедушка раньше не бывал в Европе. Энергичный, как никогда, он просидел всю ночь, поедая пиццу и болтая с водителем автобуса. Он был слишком взволнован, чтобы спать. Дедушка любовался пейзажем, пока мы с музыкантами спали на задних сиденьях. Обладая глубокими познаниями в истории, философии и политике, он увидел то, о чем читал всю свою жизнь. По дороге в Берлин дедушка попросил остановить автобус. Шел 1989 год, рушилась Берлинская стена. Размахивая кувалдами, люди, молодые и старые, сносили ее. Водитель притормозил, и дедушка вышел из автобуса, чтобы присоединиться к ним. Ему захотелось прихватить с собой кусочек истории, поэтому он поднял обломок стены и положил к себе в карман.

На моем концерте в Лондоне, когда я пригласил его на сцену, он оказался тем еще актером. Дедушка любил быть в центре внимания. Он надел костюм и вышел, танцуя и играя на бубне во время исполнения песни «Let Love Rule». Толпа его обожала. Когда мы вышли на сцену и направились к автобусу, девушки кричали: «Дедушка! Дедушка!»

Let Love Rule был продан тиражом более двух миллионов экземпляров в Европе, что послужило причиной запустить турне по США. Интересно, что на получение золотого статуса в Америке ушло еще пять лет (а это полмиллиона экземпляров). Но меня это вполне устраивало. Я обрел то, о чем давно мечтал: я вырос художником, которому было что сказать, и начал говорить тем голосом, в котором наконец узнал самого себя.

Я прожил четверть века. У меня были жена и ребенок, которых я обожал. У меня были мать и дед, которые, несмотря на мой мятежный характер, воспитали меня как надо. Конфликт с отцом был жизненно важной частью моего пути. Мама была именно той матерью, в которой я нуждался, как и папа был тем отцом, который был мне нужен. Наша стычка в тот вечер перед концертом Бадди Рича была очень важна для моего взросления. Папа по-своему подпитывал мою решимость и напористость.

Но больше всего я был благодарен Богу, той могучей силе любви, которая привела меня к Лизе и принесла ту музыку, которая спустя годы упорного труда наконец достигла слушателей.

Мне досталась роль, которая стала настолько же странной, насколько и захватывающей. Я был подготовлен музыкально, но не эмоционально. Тогда я еще не знал, что жизнь рок-звезды – это в равной мере и благословение, и тяжелое бремя. Жизнь окажется более напряженной и сложной, чем все, с чем я когда-либо сталкивался раньше. Конечно, в ней были триумфы и увлекательные события. Но мои трудности – моя глупость, душевные муки и ошибки – не остались в прошлом. Они ждали меня в будущем.

Мне предстояло написать новую главу.

Продолжение следует…

Слова благодарности

Ленни благодарит тех, кто помогал ему в создании этой книги – Дэвида Ритца, Веронику Шульман, Джиллиан Блейк, Либби Бертон, Серену Джонс, Крейга Фруина, Дэвида Вильяно и Эмилию Фабиани.

Дэвид Ритц благодарит Ленни за оказанное доверие, братство и блестящий текст; Веронику Шульман, чьи необыкновенные навыки и милый дух привнесли столько всего в готовую книгу; наших трех превосходных редакторов – Джиллиан Блейк, Либби Бертон и Серену Джонс; Стива Рубина, который изначально спонсировал эту книгу; моего замечательного агента-воина Дэвида Вильяно; Матье Биттона, который познакомил меня с Ленни; менеджера Крейга Фруина; мою жену Роберту; мою семью и друзей, которые поддерживают меня каждый день моей жизни. Слава Иисусу, возлюбленному души моей.

Об авторах

За свою тридцатилетнюю карьеру Ленни Кравиц продал около пятидесяти миллионов пластинок.

Дэвид Ритц сотрудничал со всеми – от Рэя Чарльза до Ареты Франклин.

Фотографии

Сай и Рокси на свадьбе с ее родителями

Ленни в детстве

Детский портрет

Ленни с дедушкой в Линкольн-центре

Первый день в школе, Бруклин

В детстве с микрофоном

Эсау, Багамские острова

С дедушкой и бабушкой по папиной линии

С Рокси, бабушкой и дедушкой

Соседи в Бруклине

С треком Hot Wheels в спальне

Ленни и Рокси в гримерной

Школьная фотография

Концерт Jackson 5 в Madison Square Garden

Ленни с мамой в самолете до Лос-Анджелеса

С гитарой в летнем лагере

Фото сделано во время катания на скейтборде

Дома с родителями

Первые вокальные опыты в хоре для мальчиков

С мамой и Шенноном

Портретный снимок в подтяжках

Ленни с папой на выпускном

Группа Wave

Ленни и Тина Мари

Ленни с Джоан и Рокси

Ленни в образе Ромео Блу у балкона

Ленни, Лиза и Зои

Ленни с друзьями

Фотография Ленни от Стивена Смита на заднем дворе

Ленни в нью-йоркском метро

Ленни и Стив Смит

Ленни и Джефф Айерофф

Генри Хирш и Ленни в студии с Пером Густавсоном

На съемках видео на песню Let Love Rule с группой

На съемках видео на песню Let Love Rule с папой

* * *

Примечания

1

Боро – единица административного деления. Статус боро в городе Нью-Йорк отличается от боро в других штатах и странах. – Прим. пер.

2

Kool-Aid – это бренд ароматизированной смеси для напитков. Продается в виде порошка, который нужно растворить в воде. – Прим. ред.

3

Варнишкес – традиционное блюдо восточноевропейских евреев, в переводе на русский – «гречка с лапшой». – Прим. ред.

Content

Ленни Кравиц, Дэвид Ритц
Пусть правит любовь. Автобиография

Предисловие

Манхэттен и Бруклин

Гринвич-Виллидж, 1963 год

Близнецы

Ленни Джексон

Острова и предки

Багамская рапсодия

Крестный отец

Крестная мать

Скажи громко: «я черный и горжусь этим»

Господин Леонард

«И вам лучше не облажаться!»

Солнце и дым

Двигаемся дальше вверх

Дзен Зепов

Двигаемся еще дальше вверх

Священное и мирское

Словно пение ангелов

Лучшая ночь из всех

Конец эпохи

Женаты четырнадцать лет: дома с телезвездой «Джефферсонов»

Джуэл

Родина

Беверли-Хиллз

Слишком быстро

Беверли-Хиллз и богема

Взрыв

Волна

Духовное видение

Ромео и Митци

Что в имени тебе моем?

Леди Т

Lipton и любовь

Шок

Колледж

Двадцать один

Лиза и Ленни

Кисмет и конфликт

Становясь Ленни

«Другой мир»

Часовня любви

«Лиза Боне беременна, а Дениз Хакстебл – нет»

В Waterfront

Зои

Становясь артистом virgin

Прекрасная Бесси

На грани краха

Let love rule

Слова благодарности

Об авторах

Фотографии

Примечания