Ланцов Михаил Алексеевич

Вираж бытия

Пролог

Наши дни, Москва

Смерть была близка.

Он чувствовал это.

Иной раз казалось, что он даже ее замечал периферийным зрением. Мрачную красивую даму, чем-то похожую на прекрасную незнакомку из стихов Блока. Но каждый раз он оборачивался и… ничего. Игра воображения. Не более. Однако на психику это давило, добавляя уверенности в том, что смерть близка. И даже заверения врачей о том, что все пройдет хорошо, не вызывали у него ничего кроме молчаливой усмешки. Когда же началась операция это и случилось…

Тихо.

Спокойно.

Повседневно.

Он заснул от наркоза, проливаясь в темноту. Да так и не проснулся.

Перед самой же смертью мужчине приснился странный сон, в котором почудилось, будто бы он стоит в операционной. В той самой, где его резали. И смотрит на свое тело, на врачей, которые вокруг него суетились, явно нервничая.

Вот кардиомонитор запищал. А по его экрану поползли ровные линии.

Суета усилилась.

Он же горько усмехнулся.

Смерть.

Это была она.

Он отчетливо видел, как его тело сделало последний вдох… как прошли судороги…

Страха, на удивление не было. Он прожил долгую насыщенную жизнь и не боялся уходить. В его жизненном пути было все. И кровь, и любовь, и горечь, и тяжелая борьба за власть самыми разными средствами, и измены, и мимолетное счастье, и отчаяние, и многое иное.

Его карьера складывалась удачно, хоть и не шла «ровной дорожкой». Однако одна серьезная стратегическая ошибка поставила крест на пути к Олимпу. Из-за чего он так и остался игроком средней лиги. Да, крепким. Да, опасным. Да, серьезным. Но не более.

И это он еще хорошо сумел вывернуться. Мог вообще вылететь из «обоймы» и оказаться на обочине. Так что он вот уже более десяти лет не дергаясь сидел «на хозяйстве», молчаливо наблюдая за большой игрой и ответственно делая свою работу. Без излишнего фанатизма, но и не спустя рукава, как некоторые. В свободное же время занимался научными изысканиями. Для души. Фактически ощущая себя ветераном на пенсии, который все еще нужен, который все еще полезен[1]…

И вот теперь — все.

Смерть.

И он в виде призрака стоит у своего еще теплого трупа. Во всяком случае ему так кажется.

Чувствовал ли он разочарование?

Безусловно.

Он сделал что смог, но не то, что хотел. И, несмотря на вполне тихую работу последних лет, в нем все еще тлели угольки былых амбиций. Больше всего, конечно, его тяготила гибель вместе с ним впечатляющего жизненного опыта и огромных знаний, которые он накопил. Раз — и все в утиль… в прах…

Обидно.

От этих мыслей мрачные, депрессивные эмоции постепенно охватили его. А все вокруг тем временем стало потихоньку погружаться во тьму. Медленно тускнея и теряя очертания. Размазываясь. Растворяясь. Уходя в небытие. Или это он туда уходил?..

И тут его охватил протест.

— Не хочу! — рявкнул он.

Попытался. Потому что рта, чтобы произнести эти слова, у него не имелось.

Следом в нем вспыхнула ярость.

Нет.

ЯРОСТЬ!

Закипела злоба!

И проснулось полнейшее нежелание подчиняться.

Он ринулся вперед. Мысленно. Стремясь вернуться. Стремясь выжить.

Любой ценой!

И… внезапно темнота отступила, а он вырвался вновь к операционной. Только совершенно другой. Словно тут шли съемки фильма о начале XX века. Вроде «Собачьего сердца» или чего-то в этом же духе. Хотя врачи также суетились, пытаясь что-то предпринять по оживлению трупа… уже трупа… это было отчетливо видно.

Мгновение.

И какая-то неведомая сила потащила его в это тело…

— Пульс! Пульс появился! — воскликнула медсестра.

Последнее, что запомнил мужчина, перед пробуждением — был смех. Странный, едва различимый женский смех. Обернуться же по привычке и убедиться в том, что это все наваждение и игра его собственного воображения он попросту не успел…

Часть 1. Зима

"Просто будь собой — хороший совет примерно для 5 % людей."

Хлесткие цитаты с Уолл-Стрит

Глава 1

1925 год, ноябрь 1–2, Москва

Он очнулся спустя мгновение после завершения того странного сна. Во всяком случае ему так казалось. Впрочем, ощущения иной раз бывают обманчивы.

Нервный вздох.

Словно всхлип.

Хотя он и до того нормально дышал, только едва-едва. Слабо. А тут раз — и от души. Аж больно стало. От чего мужчина скривился и открыл глаза.

Перед ними находилась какая-то мешанина, которая потихоньку упорядочивалась. Организм вроде как настраивал цвета, фокусировку и прочие параметры. И вот, спустя добрую минуту или даже две, этот жутковатый хаос прекратился, а картинка стала нормальной. Но лишь для того, чтобы мужчина выпучил глаза от изумления.

Без всякого сомнения он лежал в палате. Да.

Но в какой палате!

Стены и потолок в побелке. Такого себе уже давно никто даже в сельских медпунктах не позволял. Все остальное было под стать. Особенный цимес представляла керосиновая лампа на небольшом столике в углу. Причем явно, находящаяся в активном использовании — вон какая подкопченная, да и керосином от нее отчетливо разило.

«Где я? Кто я? Что я?» — начало пульсировать у него в голове с яркими паническими нотками.

Несколько мгновений спустя, словно бы в ответ на запрос, в голове стали всплывать сведения. Вроде как воспоминания о том, что он Михаил Васильевич Фрунзе 1885 года рождения, 2 февраля, если по новому стилю. И ему на текущий момент сорок лет. А следом пошли сплошной чередой картинки из детства. Родители, иные родичи, друзья-приятели, соседи и прочие. При этом он продолжал четко осознавал себя человеком, который прожил долгую и насыщенную жизнь во второй половине XX — начале XXI веков. Хуже того. Где он настоящий, а где галлюцинации — он понять не мог…

И в этот момент в палату стремительным шагом вошел какой-то мужчина в белом халате с небольшой свитой подобным же образом одетых людей. Эта компания и застала мужчину, сидящего на постели в одиночной палате, свесив ноги и ошарашенно оглядывающегося.

— Ну-с, Михаил Васильевич, как вы себя чувствуете?

— Какой сейчас год? — отозвался обновленный Фрунзе, проигнорировав адресованный ему вопрос.

— С утра был одна тысяча девятьсот двадцать пятый.

— А день-месяц?

— Первое ноября. Вы не помните?

— Мне показалось, что я был без сознания целую вечность, — дернув подбородком, ответил Фрунзе. А у самого от нервного напряжения и волнения сердце так энергично застучало, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. На лбу выступил пот. Дыхание же стало дерганным, сиплым.

Он прикрыл глаза и откинулся на спинку кровати. Скрипнули пружины.

Железная кровать эта была крепка и вполне удобна для сна. Особенно если на нее положить нормальный матрац. Однако скрипела она безбожно. Ну и не отличалась монументальной устойчивостью. Из-за чего Фрунзе невольно хмыкнул, представив какой аккомпанемент эта вся конструкция обеспечивает любовным утехам. Что особенно было актуально в период расцвета коммунальных квартир и высокой плотности заселения. Правда этот нервный смешок врач расценил по-своему:

— Михаил Васильевич, вы себя хорошо чувствуете?

— Я думал, что умираю… что умер…

— Думали?

— Я далеко не сразу потерял сознание.

— Ясно… — недовольно поморщился врач.

Мужчина же не понимал, мерещится ему все это или нет.

Прекрасный уровень образования даже по меркам XXI века, дополненный широким кругозором и обширным жизненным опытом, не позволял рационально объяснить ситуацию. Во всяком случае в хоть каком-то научном поле. Ведь сознание человека фиксируется в его мозге и выражено в сложной вязи нейронных связей. Во всяком случае так принято считать и иное не доказано. А тут и память чужая есть, и своя личность никуда не делась, и обстановка непонятная, и этот человек утверждает, будто сейчас конец 1925 года…

Странно.

Строго говоря единственным разумным объяснением было то, что ему все это кажется. То есть, либо сон, либо тяжелая форма психического расстройства. Да, как правило, больные в таких случаях не осознают свои проблемы со здоровьем. Но мало ли? В таких вопросах всегда есть варианты.

Все эти мысли пронеслись в голове у Михаила Васильевича буквально за несколько секунд. И параллельно всплыли сведения о том, что в оригинальной истории Фрунзе убили. Аккурат на операционном столе в конце 1925 года. В прошлой жизни касался как-то этого вопроса. Вдумчиво.

«А тут он выжил. Или еще нет? Или уже не он? А кто? Безумие какое-то…»

В общем, пару секунд поколебавшись, он принял решение не только отождествлять себя с Фрунзе, но и полноценно сыграть эту партию, раз уж судьба подкинула ему такой вариант. Даже если это все галлюцинации, то это ничего не меняло. Ему ведь тут жить, в этом выдуманном мире… или сне. А если это все явь, то и тем более. Кроме того, отбрасывая условности, интересная ведь партия получается. Тот самый упущенный шанс, о котором он последние годы так сожалел…

— Что произошло в операционной? — собравшись, как можно более твердо и решительно спросил обновленный Фрунзе.

— Боюсь, что я не могу вам сейчас это рассказывать. Вы сильно взволнованы, и я не хочу причинить вам больше вреда.

— ЧТО ПРОИЗОШЛО В ОПЕРАЦИОННОЙ?! — прорычал Фрунзе вставая, а глаза его так сверкнули, что врач со своей свитой отшатнулись.

— Анестезиолог совершил ошибку, из-за которой вы некоторое время были в состоянии клинической смерти[2].

— Ошибку? Что он делал?!

— Сначала он применил эфир, но вы никак не засыпали. Потом он решил использовать хлороформ. Однако дозировку при этом не уменьшил. Переживал очень. Вот и…

— Убил меня.

— Нет, что вы!

— Сколько я был в состоянии клинической смерти?

— Недолго.

— Сколько?

— Три минуты, почти четыре. — несколько нервно произнес врач.

— Мы уже почти потеряли надежды вас спасти, — заметил молодой мужчина из-за его спины, — как вдруг вас свело судорогой, выгнуло дугой, и вы задышали. И сердце забилось.

— Чудо не иначе, — добавила уже не молодая медсестра откуда-то из задних рядов. — Никогда такого не видела.

— Сколько я отходил от наркоза?

— Почти сутки. — честно ответил врач, недовольно скосившись на своих коллег. Их комментарии явно не выглядели уместными, но противиться и затыкать им рот он не посмел.

— Я смотрю, вы закончили операцию. Все удалось сделать?

— В лучшем виде.

— Скажите честно, эта операция была необходима? Там все было настолько запущено с желудком?

— Язва не выглядела серьезной, — осторожно начал отвечать врач. — Но мы доподлинно это узнали, только когда смогли на нее взглянуть.

— Ясно, — усмехнулся Фрунзе. — А где анестезиолог?

— Он ушел вчера домой, а сегодня не пришел. Мы уже посылали за ним, но дома его не застали. Соседи сказали, что он с вечера так и не приходил.

— Понятно, полагаю, что и не придет. Если не дурак — сбежал, а если дурак, то его уже где-то прикопали, чтобы лишнего не сболтнул.

— Вы полагаете, что… — тихо спросил врач, у которого на лбу выступили капельки пота.

— Я полагаю, что Наркома по военным и морским делам пытались убить на операционном столе. При вашем попустительстве. И вы даже не арестовали подозреваемого, свободно его отпустив. Если бы я служил в ГПУ, то этого бы хватило для очень вдумчивого расследования.

— Но я ничего не знал… — проблеял бледный как полотно врач.

— Серьезно? А почему вы мне так спокойно говорите про передозировку хлороформа? Почему вы его не остановили?

— Так мы это заметили уже после! — выкрикнула санитарка. — Как у вас сердце биться перестало. Схватились за маску, а она — хоть выжимай.

— Столько и без эфира не льют. Во время операции я не мог контролировать все. Тем более, что такие вещи очевидны. А анестезиолог он был знающий. За ним никогда таких ошибок не наблюдалось.

— И как же вы его отпустили после всего этого?

— Я его выгнал из операционной. А когда мы с вами закончили, он уже ушел домой.

— Напишите подробную записку о произошедшем. И вы сами, — кивнул он врачу, — и всем, кто соотносился с делом, распорядитесь написать. Включая тех, кого вы посылали за анестезиологом. Ясно?

— Ясно, — серьезно ответил врач.

— Повторите.

Он повторил. Причем с парочкой неточностей. Фрунзе его поправил. Тот снова повторил. В этот раз правильно.

— Слышали? — несколько хрипло спросил врач, поправив воротник, когда вышел из палаты.

Все кивнули.

— Чтобы к вечеру сдали записки, подробно все описав…

Фрунзе же проводил их взглядом. Дождался, пока закроется дверь в палату. Проверил свой пистолет. Зарядил его дослав патрон в патронник. Поставил на предохранитель. И положил под подушку.

Его явно пытались убить. И ничто не говорило о том, что это не попытаются довести до конца. Понятно, этим своим распоряжением шумиху он поднял знатную. Получаса не пройдет, как вся больница станет об этом судачить. А где-нибудь послезавтра уже и по Москве начнут обсуждать. Хотя тут он не был уверен. Все-таки на дворе 1925 год. И скорость работы сарафанного радио здесь не в пример ниже.

Так или иначе, но он дождался, пока явятся вызванные врачом лично преданные Фрунзе бойцы. Из числа доступных, тех, кого можно было выдернуть быстро и без лишнего шума. Проинструктировал их. И только после этого лег спать, хотя хотелось это сделать намного раньше. Сильно раньше. Голова гудела и пульсировала в висках. А во всем теле была слабость и какая-то нервность что ли — мышцы время от времени подергивались. Явно с ним происходила какая-то настройка и адаптация тела…

Ближе к полуночи, собрав записки, врач внимательно перечитал их и подшил в папку. Факт покушения на убийство был очевиден. Особенно сейчас, после слов наркома и изучения вот этих вот «бумажек».

Ему было страшно.

С такого рода проблемами он не сталкивался никогда ранее. Как поступит сам Фрунзе? Как отреагирует ГПУ? Как оценит ситуацию партия? В любой момент это покушение могли раздуть и устроить для всего коллектива «веселую жизнь» вплоть до высшей меры. В том числе и для тех, кто к делу был не причастен.

И в этой связи он отчаянно пытался понять — что же толкнуло анестезиолога на столь опрометчивый шаг. Он ведь целенаправленно пытался убить наркома. Зачем? Почему?

Да, к вождям революции у многих в Советской России были счеты. Гражданская война она полна боли и утрат. Но анестезиолог вроде бы стоял за советскую власть. Чуть ли не с первых дней. Да и, если положить руку на сердце, Фрунзе не так уж и сильно замарался в войне, из которой чистым не выйти. Всего несколько грязных эпизодов. Поэтому на фоне иных вождей он выглядел вполне чистеньким. Иными словами — врач не понимал мотивов своего подчиненного. И не мог себе объяснить почему тот совершил то, что произошло…

В этот момент противно зазвенел телефонный зуммер.

Врач кивнул ассистенту и тот, поморщившись словно от зубной боли, подошел к аппарату. Снял трубку, приложив ее к уху и довольно громко произнес:

— Слушаю.

В ответ раздалась тишина.

— Больница. Слушаю. Говорите. — еще громче он произнес. Связь в те годы была весьма посредственной и в трубку иной раз приходилось орать, чтобы тебя услышали. Из-за угасания сигнала или иных проблем.

— Как себя чувствует товарищ Фрунзе? — поинтересовались с той стороны.

— Товарищ Фрунзе чувствует себя неважно. Он плохо отходит от наркоза. Сильно нервическое волнение. Ему нужен максимальный покой. Любое волнение может стать для него фатальным. А кто спрашивает?

Тишина.

— Алее! Алее!

Но в динамике была тишина, словно с той стороны повесили трубку или на телефонном узле их разъединили, или еще что случилось.

— Кто это был? — устало спросил врач, по случаю оказавшийся рядом.

— Не знаю. Разъединило. — пожал плечами ассистент и повесил трубку.

— Спрашивай на перед, прежде чем о таких вещах болтать.

— А что я такого сказал?

— А ты сам подумай. Или нам по-твоему этого мало? — потряс он папкой с объяснительными записками…

Утро полностью подтвердило опасения врача.

— Кто там? — спросил проснувшийся Фрунзе у одного из своих охранников. У того, кто его будил.

— Из ГПУ человек. Один.

— Подождет.

— Он говорит, что дело не терпит отлагательств. Очень важно. Мы с ним уже битые полчаса пререкаемся. А он все стоит на своем и просит пустить.

— Кто-нибудь из вас знает его лично?

— Нет.

— Пусть сдаст оружие и проходит. С ним двое. Быть готовыми действовать быстро и жестко.

Охранник поиграл желваками и молча кивнул. Ему тоже не нравилась вся эта история. Фрунзе же, пользуясь случаем, переложил пистолет из-под подушки под одеяло. Под руку. Снял его с предохранителя. И присел на кровати, облокотившись на спинку.

Вошел сотрудник ГПУ. Представился. Излишне быстро и невнятно. Словно это не имело никакого значения. А потом сообщил, что сегодня ночью супруга Фрунзе, Софья Алексеевна, совершила самоубийство в московской квартире.

— Это как? Она же была в Ялте.

— После операции ей телеграфировали, что она прошла тяжело. И Софья Алексеевна со всей возможной спешкой направилась в Москву. Вчера вечером прибыла. Но вы уже спали, да и поздно было. Поэтому она не навестила вас. Ночью же застрелилась.

— И никакой записки?

— На столе лежал машинописный листок, где было набрано, будто бы в ночь вы скончались, не приходя в сознание.

Фрунзе нервно дернул подбородком. Эта привычка у него появилась только тут и вообще не была связана ни с его личностью из XXI века, ни с оригинальным Михаилом Васильевичем. Видимо появилась в процессе слияния личностей внутри одного организма. Или что там произошло? Не важно…

Софья Алексеевна, дочь ссыльного народовольца Алексея Колтановского, родилась 12 декабря 1890 года и обладала горячим, но достаточно устойчивым, последовательным характером. Закончила Киевское женское училище. Какое время была учительницей начальной школы. Но после все закрутилось и в 1917 году познакомилась с Фрунзе в Чите. Пара влюбилась, друг в друга. Тогда же и поженились.

Слова про любовь не пустышка.

Обновленный Михаил Васильевич даже сейчас чувствовал, как пробиваются эмоции оригинального носителя тела. Если бы тут оказался именно он, то без сердечного приступа или чего-то подобного не обошлось бы совершенно точно. Это была сильная, крепкая, взаимная любовь, которую они сумели вон уже сколько лет сохранять.

И вот она застрелилась.

Судя по всему — это было явным продолжением истории с анестезиологом. Ведь кто-то написал эту дрянную записку… как минимум…

— Она сейчас в морге? — после затянувшейся паузы спросил Фрунзе.

— Не могу знать.

— Тело отправьте в морг. В холодильник. Без меня не хоронить. Одежду также не трогать. Если ее еще не раздели, то и не раздевать. Пусть так в одежде и хранят. Если раздели — одежду поместить в тот же холодильник.

— Я не в праве делать такие распоряжения.

— Петр, — обратился Фрунзе к одному из своих людей, что стоял сейчас в палате. — Помоги с этим делом.

— Все сделаю.

Они ушли, а обновленный Михаил Васильевич задумался. Убийца или убийцы действовали достаточно последовательно и упорно, не желая отступаться от задуманного. «Не нытьем, так каканьем» пытаясь свалить намеченную жертву. И это «самоубийство», судя по всему, должно было добить тяжело отходящего от операции наркома. Но не срослось. Личность другая. И эффект оказался не тем. Ну да и откуда они могли знать про смену личности? Тем более, что, судя по всему, «ожил» Фрунзе в этом варианте истории только после заселения новой личности. А значит изначальные расчеты убийц оказались верны, вводные просто на ходу изменились…

В оригинальной истории Софья Алексеевна совершила самоубийство в 1926 году. Во всяком случае, так принято считать официально. Обновленный же Фрунзе с теми воспоминаниями, которыми обладал теперь, был уверен — это ложь. Она была горячей и страстной особой, но совершить самоубийство и оставить круглыми сиротами детей от любимого мужчины Софья не смогла бы. Наоборот. Цеплялась бы за жизнь, старалась бы их устроить и… вероятно, отомстить убийцам мужа.

Он в свое время сталкивался с версией о том, что ей помогли преставиться из-за того, что она будто бы что-то накопала относительно гибели мужа. Убийства, если быть точным, потому что официальным заключением было — общее заражение крови. Полная чушь, конечно. Но эта позиция оставалась официальной даже после развала Союза.

Да, существует версия о том, что Софья чем-то болела и совершила самоубийство чтобы прекратить свои мучения. Причем даже Буденный в своих воспоминаниях говорил, будто бы Фрунзе еще при жизни жаловался на супругу, дескать, плохая совсем, как бы беды не вышло. Вариантов болезней, как он читал, имелось два: тиф и туберкулез. Но это уже там, в XXI веке не выдерживало критики. Тиф действует быстро и вряд ли мог как-то сыграть на большом горизонте. Хотя бы в год-два. А туберкулез — весьма заразная болезнь. Так что Софья Алексеевна бы им «одарила» детей, хотя бы одного. А этого не произошло. Отсюда же было отчетливо видно — это все чушь.

Вот нервическое состояние присутствовало. Да. Она очень переживала за мужа, опасаясь, чтобы не случилось какой беды. Все-таки такой значимый пост, выводящий Фрунзе на самый высокий уровень политической игры.

Опасно.

И очень волнительно.

Оттого он и переживал за ее здоровье, говоря о том Буденному. Но не более…

Так что же произошло? Если смотреть на ситуацию в целом.

Очевидно попытка убийства наркома. Две взаимосвязанные попытки.

Кем и зачем предпринятые? Вопросы… Хорошие такие вопросы…

Сразу после убийства, как помнил Фрунзе из прошлой жизни, по Москве пошли слухи о том, что это Троцкий пытался с ним свести счеты. За то, что тот подвинул его на посту наркома по военным и морским делам. А это, на минуточку, самая сильная и значимая должность во всем аппарате Союза.

Повод? Еще какой.

На что он мог рассчитывать в случае гибели Фрунзе? На то, что вернется в наркомат. Ведь во всей РККА в те дни было только два действительно ярких и мощных авторитета, способных на равных конкурировать между собой. Это Троцкий и Фрунзе. Так что расчет вполне мог быть таким. Да и поговаривают, что врачи, что лечили наркома, были как-то связаны со Львом Давидовичем.

Другой вопрос, что Сталин, который в эти годы люто рубился за власть с Троцким, подобным обстоятельством не воспользовался. Не поднимая и не раздувая этот вопрос. Хотя в случае правильной подачи подобным ударом можно было свалить Троцкого. Что в 20-е годы, что потом, во время большой дистанционной борьбы, закончившейся ударом ледоруба.

Странно?

Очень.

Равно как и самоубийство Софьи Алексеевны, совершенное в оригинальной истории после появления слухов о том, будто она что-то там раскопала.

«Сталин…»

От этой мысли обновленный Фрунзе поморщился. Он испытывал к нему определенный опасливый пиетет. И не питал никаких иллюзий относительно «пушистости» личности.

Был ли мотив у Сталин?

Без всякого сомнения, имелся.

Все дело в том, что Фрунзе выступал как самостоятельный игрок, не связанным ни с Первой конной армии, ни с Иосифом Виссарионовичем лично. Да, его считали ставленником Сталина. Но ставленником, а не человеком из его команды. В отличие от Ворошилова, которого Иосиф последовательно продвигал наверх. Пихал просто, как домкратом, несмотря на смехотворную репутацию в войсках и открытые насмешки военных специалистов.

Два класса образования — это диагноз. Климент умел читать-писать-считать, причем посредственно, да и все в общем-то. Остальное образование его базировалось на отрывочных сведениях, наведением порядка в которых он никогда и не занимался. Его крайне низкий образовательный уровень отмечали и в 20-е, и в 50-е годы все, более-менее самостоятельные персонажи, не стремящиеся подлизаться к Ворошилову.

Несмотря на это обстоятельство Климент 11 апреля 1924 года назначается на должность командующего Московским военным округом вместо Муралова — человека Троцкого. Сталин продавил. И крови ему это стоило немалой. Ибо РККА противилось такому назначению. Но Иосифу все одно удалось поставить на командование столичного военного округа лично преданного человека. Который, ко всему прочему, прекрасно понимал свой настоящий уровень компетенции, решительно недотягивал до этого положения. Из-за чего Ворошилов держался за Сталина с поистине собачьей преданностью.

А в январе 1925 года, вместе с назначением Фрунзе на пост наркома, Ворошилов, не оставляя поста командующего округом, стал его первым замом. Странно, не правда ли? Посредственная, но преданная некомпетентность продолжила энергично расти, укрепляя позиции генсека ВКП(б) в РККА.

Дополнительного смущения добавляло то, что именно Политбюро ЦК под давлением Сталина продавило эту операцию, необходимости в которой, судя по всему, не имелось. Так что мотивы у Иосифа Виссарионовича имелись, и не малые, для устранения Фрунзе. И по косвенным признакам он был к этому всему делу так или иначе причастен.

Другой вопрос, что продавливание Ворошилова на пост наркома — квест, причем рискованный. Очень рискованный. Уверенность Троцкого в своем военном авторитете базировалась не на пустых грезах. Тем более в конкуренции с совершенно никчемным Климентом. Так что обновленный Фрунзе не мог решить, кто в этом деле и как замешан. Допуская, что Сталин как минимум знал о задуманном и не вмешался, рассчитывая погреть руки за чужой счет…

Из всего это проистекал только один вывод — нужно было крутиться. И делать сие крайне осмотрительно. Опираясь на весь свой внушительный опыт и весьма недюжинные знания…

* * *

— Странно он отреагировал на ее смерть, — произнес первый голос. — Он ведь ее любил. Души в ней не чаял. А тут — только желваками поиграл и все. Получается мы ее убрали, зря?

— Не будем спешить с выводами. В больнице сказали, что у него повышенное волнение и нервозность. Мой человек позже пообщался с медсестрой. Она уточнила, что любое потрясение может привести к расхождению швов или иным бедам. Так что, надежда еще есть.

— Как поступать с телом Софьи?

— Он отдал приказ при свидетелях. Если мы перебьем его — возникнут вопросы. Уже к нам. А это ни к чему.

— Тебе не кажется странным его приказ?

— Ты терял когда-нибудь человека, которого безумно любишь?

— Нет.

— А я терял. Чуть с жизнью счеты не свел. Это больно и тяжело. Не мешай. Если он хочет с ней простится — пусть простится. Может быть от ее вида он наконец-то утратит самоконтроль…

Глава 2

1925 год, декабрь 11, Москва

Работать обновленный Фрунзе начал прямо в палате. И не только занимаясь делами, напрямую связанными с покушением на него и убийством жены, но и по своему прямому профилю. Как нарком по военным и морским делам.

Фактически ему пришлось превратить палату в свой импровизированный кабинет.

Он вызывал подчиненных для бесед.

Совершал звонки.

И писал… писал… писал…. Благо, что карандаш и бумага имелись в достатке. А потом, через неделю, он отправился уже домой, где продолжил работать в более насыщенной обстановке с регулярным осмотром его врачами. Только они уже самостоятельно прибывали. На авто, которое от наркомата за ними посылали.

Дети жили у матери Фрунзе, у Мавры Ефимовны. Она их придержала у себя, чтобы сына во время выздоровления не тревожить. Дочь 1920 года была уже очень активна и создавала много шума, как и всякие дети ее возраста. А сын 1923 года просто был еще слишком мал, требуя массы внимания к себе в обыденном, бытовом плане. Их Михаил Васильевич видел. И даже опросил. Но ничего путного не выяснил. Супруга, как приехала в Москву, сразу с вокзала завезла их свекрови. И только после этого отправилась домой, видимо, полагая, что ей придется за мужем ухаживать. Поэтому в ту ночь она была одна.

И вот — канун Рождества, которое, на удивление тут праздновали. Чему он немало удивился, увидев табель выходных дней… Ну как в канун? За две недели до него. Потому что в само Рождество коммунисты планировали совместить с XIV съездом ВКП(б).

— Вечера на хуторе близь Диканьки, прям, — едва слышно буркнул он себе под нос, вспомнив об этой детали, когда шагал. Смешно и дико выходило. Он сам никогда фанатиком не был, стоя на позиции строго прагматизма. Обе его прошлые личности. И не заметить это совпадение он не мог. — Борьба с ветряными мельницами какая-то…

Коридор закончился.

За ним нарисовалась приемная.

Секретарь глянул на него. Весьма располагающе улыбнулся. И, кивнув, нырнул за дверь кабинета, где заседало Политбюро ЦК ВКП(б).

Меньше минуты спустя Фрунзе пригласили войти.

Шаг в перед.

И вот он уже в просторном, но душном кабинете, заставленном тяжелой, массивной мебелью. Под старину. На его взгляд — излишне громоздко и не функционально. Ну и пафосом пустым веет за версту. Стол, как и положено, был покрытый зеленым сукном. Вокруг него сидели усталые, раздраженные лица. Дым стоял коромыслом, и сигаретный, и сигарный, и трубочный. И по неведомой причине наглухо задраенные окна, да еще и занавешенные тяжелыми шторами, превращали помещение в некое подобие пыточной.

Ближе к нему сидел Троцкий с козлиной бородой и нескрываемым раздражением в глазах. Он же Лейба Бронштейн. Главный идеолог мировой революции, на дух не переваривающий Россию и жаждущий вырваться на простор «более цивилизованных» ландшафтов.

Его сила и могущество покоились на двух монументальных столпах. Во-первых, удивительном ораторском искусстве. Во-вторых, на связях. Причем не известно, что важнее.

Он везде и всюду ставил своих людей. А где не мог поставить, старался сделать человека ему обязанным и активно использовать.

Но главное — это связи за рубежом.

Именно его дядя, бывший киевский банкир Абрам Львович Животовский, брат мамы, был фактически финансовым агентом Союза за рубежом. Именно через него Союз реализовывал экспроприированное в первые годы своей власти. Именно через него проводились валютные операции и делалось многое другое в те годы.

Кроме того, Абрам Львович имел очень широкие связи в САСШ, сносясь с City bank’ом и многими другими дельцами с Уолл-стрит. Причем знаком был и вел дела еще до революции, что и обеспечило успех самого Льва Давидовича в революционной среде. Ведь он был именно тем человеком, который всегда мог найти денег на дела революции.

Очень опасный персонаж.

Болезненно амбициозный. Не способный на сотрудничество на равных или в подчиненной позиции. И крайне влиятельный.

Да, Иосиф Виссарионович, действуя методом «каменной задницы», медленно, но верно снимал людей Троцкого с ключевых постов. И он, будучи слабым функционером, это не отслеживал и не компенсировал. Но все равно, несмотря на все усилия Сталина, и утрату в 1925 году Троцким всех ключевых постов, он был еще смертельно опасным игроком.

Наверное, самым опасным в Союзе тех лет.

Рядом с ним располагались его союзники по объединенной оппозиции, как ее сейчас называли: Каменев, от рождения бывший Львом Розенфельдом, и Зиновьев, также известный как сын владельца молочной фермы Аарона Радомысльского.

Тут Михаил Васильевич не впадал в крайности и огульность оценок. Зиновьев — да, мерзавец первостатейный. Бессовестный и беспринципный демагог, авантюрист и патологический трус. Он был готов на все ради власти. Мать родную продаст и предаст, если потребуется. Однако, будучи ритором от бога и ловким человеком он всегда умело окружал себя сторонниками. Кланом. Иной раз весьма и весьма масштабным. Из-за чего представлял смертельную опасность для любого оппонента. Этакий Троцкий «на минималках» и без влиятельного дяди при деньгах, прекрасно это понимающий из-за чего куда внимательнее относящийся к своим сторонникам.

А вот Каменев он был иным. По сути — вынужденный союзник Зиновьева. Крепкий администратор и хороший функционер, но совершенно слабый публичный лидер. Хуже того, не умеющий окружать себя своими людьми и формировать клан. Он примкнул к Зиновьеву из-за конъюнктуры политического момента, вызванного застарелыми дурными отношениями со Сталиным. Еще с дореволюционных времен. Когда имел глупость не раз и не два указывать нынешнему генеральному секретарю ВКП(б) на ограниченность его кругозора и не высокий интеллект. И это отношение никуда не делось, дополнившись страхом. Другой вопрос, что, положа руку на сердце, он бы переступил через свою неприязнь и примкнул к Сталину. Если бы тот его принял. Но Иосиф Виссарионович ничего не забывал и ничего не прощал.

Так что враждебность взглядов Зиновьева и Каменева была различной. И это легко читалось. Зиновьев смотрел на Михаила Васильевича с явным раздражением и толикой пренебрежения, видя в нем человека своего врага, человека из другого клана. Каменев же — с настороженностью. Он не знал, чего ожидать и хмурился, стараясь выглядеть максимально нейтрально.

Чуть дальше, через стул, сидел сморщенный худощавый мужичок с достаточно спокойным взглядом. Скорее даже заинтересованным. Томский Михаил Павлович. Бывший рабочий и каторжанин, которого волной революции занесло столь высоко. Хотя, конечно, недооценивать его характер не стоило. И эта внешняя тщедушность была крайне обманчива. Именно Томский посмел выступить против генеральной линии партии в делах профсоюзов, пытаясь отстоять их независимость. Но проиграл. И профсоюзы в СССР стали фикцией. Впрочем, это поражение не мешало Михаилу Павловичу и в дальнейшем держаться линии интересов рабочих. Насколько это было возможным. А когда стало ясно — его собираются репрессировать — не побоялся застрелиться.

Рядом с ним располагался Алексей Иванович Рыков с «фасадом» старорежимного чиновника, несмотря на происхождение из семьи крестьян. Эффектный. Опрятный. И в известной степени адекватный. Его взгляд вообще ничего не выражал. Рыков умел держать лицо.

В конце 20-х он стоял против типичного для СССР раздувания бюджетов национальных республик за счет РСФСР, заявляя, что остальные народы «живут за счет русского мужика». Но проиграл крупной партии националистов в ВКП(б). И не он один. Тот же Каганович пытался в 25–28 годах бороться с блоком украинских националистов, и также потерпел сокрушительное поражение.

Следом размещался Бухарин Николай Иванович. Сын школьного учителя. Умный и ловкий человек, смотрящий на Фрунзе с некоторой симпатией и мягкой, добродушной улыбкой. Но Михаил не обманывался в этом, зная, что этот добряк «дьявольски политически неустойчив», как отмечал Ленин. Фрунзе, правда, считал, что Ленин лукавил, если не сказать больше, в оценке Бухарина. Потому как его «неустойчивость» определялась лишь тем, что идеология для него была вторична. То есть, он попросту не являлся идеалистом. Кроме того, за его добродушным лицом скрывались недюжинные организаторские способности и крепкий ум. Ведь этот человек, наравне с Троцким, являлся одним из организаторов Компартии США. И, не меньше Льва Давидовича имел связей в этой заокеанской стране. В том числе и в крупном бизнесе. А на его наработках в области экономики в последствии было создано китайское экономическое чудо в исполнении Мао…

Но он улыбался.

Выглядел валенком.

И это вызывало весьма обманчивые впечатления.

Да, как тот же Троцкий, Сталин или Зиновьев он не стремился обзаводится личным кланом. Но игроком все одно был интересным и очень полезным. Особенно если его подпереть плечом какого-то мощного лидера.

В самом дальнем углу находился Иосиф Виссарионович Сталин… он же Джугашвили. Он как раз набивал свою трубку, но прищуренным взглядом посматривал на вошедшего человека. Осторожным. И в какой-то степени подозрительным.

Ему Фрунзе не доверял в той же степени, в какой не доверял Троцкому и Зиновьеву. Но Иосиф, в отличие от этих двух, кокаина не употреблял и был намного спокойнее, адекватнее и трезвее что ли. И кардинально опаснее. Если играть в долгую. Троцкий и Зиновьев выглядели своеобразными гепардами, способными на быструю и сильную партию, но не продолжительную, ибо, как и все увлекающиеся люди, довольно скоро выдыхались. Сталин же являлся волком, готовым, если надо, годами загонять свою добычу.

— Добрый день, товарищи, — как можно более по-деловому поздоровался вошедший нарком.

Ему отозвались нестройным хором. Даже Троцкий что-то буркнул, процедив через губу.

— Как ваше самочувствие, товарищ Фрунзе? — произнес Сталин, продолжая набивать трубку.

— Рабочее.

— Товарищи говорили, что вы слишком рано вернулись к труду. Может быть вам нужен более продолжительный отдых?

— Надеюсь, что обойдется. Во всяком случае без дела я кисну. Работа для меня лучшее лекарство.

— Отрадно это слышать, — на удивление по-доброму улыбнулся Сталин. Что поколебало подозрения Фрунзе в причастности его к попытке убийства.

— А что там произошло во время операции? — поинтересовался Бухарин. — Доходили нехорошие слухи.

— Отравление хлороформом по вине анестезиолога, что повлекло клиническую смерть. — тем же нейтральным голосом ответил Михаил Васильевич.

— Как смерть? — удивился Троцкий.

— В течение примерно трех минут я был мертв. Дыхания не было и сердце не билось. Но врачи сумели откачать.

— Получается, что вы заново родились Михаил Васильевич. — произнес Рыков. — Поздравляю.

— И как оно, вернутся с того света? — по-деловому спросил Томский. — Мне говорили, что люди видят какой-то свет и трубу.

— У меня ничего подобного не было. Я словно стоял рядом со своим телом и смотрел на то, как врачи суетятся. Даже время запомнил на часах в операционной. После того, как пришел в себя и надиктовал свои наблюдения, врачи их полностью подтвердили. В том числе и время — с точностью до минуты.

В помещение повисла тишина.

— А Бог? Вы его видели?

— Нет. Бога я не наблюдал. Вероятно, к атеистам он не приходит, — криво улыбнулся Фрунзе. — Операция прошла успешно. Сейчас мне прописаны только диета да прогулки на свежем воздухе. Если все сложится, то через полгода и вспоминать будет не о чем. Но что мы все обо мне? Давайте к делу.

Все покивали.

О самоубийстве супруги никто говорить не стал. Знали, как Михаил Васильевич ее любил и не хотели теребить свежую рану. Во всяком случае открыто.

— Грядет XIV съезд. — подал голос Рыков. — И мы хотим узнать о состоянии вооруженных сил революции. Мы полагали, что с отчетом выступит Климент. Но раз вы сами оправились, то вам и карты в руки. Справитесь?

— Справлюсь. — кивнул Фрунзе.

— Как вы видите ситуацию, Михаил Васильевич?

— Кратко?

— Если можно.

— Двояко. С одной стороны, если завтра на нас нападет даже Польша, то на этом революция и закончится. Мы просто не в состоянии противостоять хоть сколь-либо серьезным армиям. В войсках полнейшая разруха и бардак. С другой стороны, завтра Польша не нападет. И послезавтра тоже. Все так устали от Империалистической войны, что лет десять у нас на приведения армии в порядок вполне имеется. Может даже больше. Во всяком случае — без большой войны. А малые конфликты мы уж как-нибудь погасим даже тем, что есть.

— Вздор! — рявкнул Троцкий, но его придержал за плечо Зиновьев и он замолчал, надувшись. А потом спросил у Фрунзе:

— Почему вы так считаете?

— Что именно?

— Почему армия наша не боеспособна?

— Армия — это не просто вооруженные люди. Армия — это структура с четкой иерархией, субординацией и дисциплиной, без которой она превращается в толпу. Толпой управлять можно. Но на митинге. Однако война — не митинг. Это серьезная профессиональная деятельность, требующая от каждого бойца как можно более высокой квалификации. Как во время войны, так и в мирное время. И так — на каждом уровне. Армия — это большой завод с очень сложным и рискованным производством. А у нас она сейчас напоминает анархическую вольницу, наполовину пьяную, наполовину уголовную. Да, сейчас уже что-то сделано, но ситуация пока еще плачевная донельзя.

— Мы победили в гражданской! — взвизгнул Троцкий.

— И это — бесспорно. Но почему?

— Потому что у революции была лучше армия!

— Нет. Потому что мы все были едины. — произнес Фрунзе, подняв правую руку и сжав ее в кулак. — Пока мы едины — мы непобедимы! Но сил у нас было очень мало. Настолько, что даже Владимир Ильич сам не верил, что наша коммуна продержится дольше французской. Наша победа заключалась в нашем единстве и раздоре в стане белых. Если бы у них появился крепкий лидер с трезвой программой, он бы смахнул нас не глядя. Как незначительную помеху. Но его, к счастью не нашлось. И мы передавили их всех по одному. А ведь белые — это огрызки старых царских войск. Войск, которых считали одними из самых бестолковых в Империалистическую войну. Хуже них, наверное, только итальянцы ославились да австрийцы. Как мне говорили, французы царскому экспедиционному корпусу даже оружие свое давать не хотели, считая, что те нормально не разберутся с ним.

— Это смешно! — фыркнул Троцкий, но развивать тему не стал.

— Это было смешно, если бы не было печально.

— Но разобрались же? — уточнил Томский.

— Разобрались. Однако в войсках что царских, что наших до сих пор не привита культура обращения с оружием. И я в чем-то французов понимаю. Оружие — это главный инструмент пролетария войны. Что станок для заводского рабочего. И если он не держит оружие в чистоте, смазке и порядке, то чем он лучше обезьяны, только что слезшей с пальмы? Верно я говорю?

— Верно, — согласился с ним Томский. — Станок требует ухода. Любой. Чистоту, смазку и ласку. Иначе подведет в самый неподходящий момент.

— Революционная война за Россию в целом закончилась. — продолжил Фрунзе. — Мы победили. Но экспортировать революцию нам нечем, что прекрасно показала Советско-польская война. На ржавых штыках далеко не уйдешь. Нам нужен отдых и время. Время, чтобы подготовить командиров, дабы они не уступали германцу или французу в тактическом и стратегическом мышлении. На всех уровнях. Время, чтобы произвести перевооружение… да даже просто вооружение, учтя опыт Империалистической войны. Время, чтобы обучить простых бойцов и обеспечить их резерв, обученный резерв, без которого войны не выиграть. А иначе…

— Что иначе? — поинтересовался Сталин.

— Мы рискуем совершить туже ошибку, что совершал Бонапарт в своем Восточном походе или Кайзер во время наступления 1914 года. Оторваться от тылов и потерять все. Даже то, что мы уже достигли.

— Пораженческие мысли! — с раздражением воскликнул Троцкий.

— Каждый коммунист должен твердо стоять ногами на земле, — возразил Фрунзе, — будучи крепким прагматиком и материалистом. А не витать в облаках, мня из себя волшебника страны Оз…

Члены Политбюро попытались завалить его довольно хаотичным потоком вопросов. Но Михаил Васильевич перехватил инициативу и предложил передать ему все вопросы в письменном виде. А он уже подготовит развернутый доклад с конкретными числами. Чтобы его утверждения не выглядели голословно.

Так и решили.

Фрунзе вышел из кабинета. Подошел к окну приемной и открыл его настежь, чтобы отдышаться. Ибо психологически этот разговор дался ему очень непросто. Он к нему готовился, но…

— Ты изменился, Миша, — донесся из-за спины голос Сталина.

— Смерть не может пройти бесследно, — не оборачиваясь ответил нарком, жадно глотая воздух.

— Душно?

— После того наркоза я стал тяжело переносить духоту. Вы бы хоть окна открывали для проветривания. Дышать же совсем не чем.

— Как быстро ты сможешь подготовить доклад? — чуть помедлив спросил Иосиф Виссарионович, на удивление тихим голосом.

Фрунзе обернулся. Окинул взглядом приемную, где кроме секретаря и Сталина никого не было.

— А когда нужно? — также тихо спросил он у визави.

— До съезда нужно. Лучше накануне. — еще тише ответил Сталин.

— Предварительно показать? — одними губами проговорил нарком.

Сталин молча кивнул. А потом похлопал Фрунзе по плечу и удалился, приказав секретарю вызывать следующего наркома…

Михаил Васильевич же едва заметно усмехнулся.

Иосиф Джугашвили с конца 1924 года начал последовательно выступать за то, чтобы прекратить экспорт революции и построить социализм в отдельно взятой стране. А уже потом, опираясь на эту базу, двинуться дальше. Троцкий, Зиновьев и Каменев в этом с ним совершенно не соглашались. Старый Фрунзе в этот вопрос не лез, держась определенного нейтралитета. Раньше. Теперь же он явно обозначил свой выбор. И его услышали.

И игра началась…

Глава 3

1925 год, декабрь 11, Москва

Доклад Политбюро немало измотал Михаила Васильевича. Точнее даже не доклад, а пустые и нервные дебаты. Поэтому он сразу поехал к себе на квартиру, что располагалась в небольшом, но вполне уютном доме на улице Грановского. Так в те годы назывался Романов переулок. До входа в кремль метров семьсот. Можно легко и просто дойти пешком. И в прошлом старый Фрунзе не раз именно так и поступал. Но теперь, после операции, он изменился. Выбил себе хороший автомобиль и ездил, ссылаясь на самочувствие.

Так получалось и быстрее, и безопаснее, и привычнее…

Вышел из авто.

Отпустил водителя.

И устало зашел к себе.

Квартира казалась ему пустой.

Нет, не по обстановке. Совсем нет. По ощущениям, которые давили самым немилосердным образом. Видимо так аукалось наследие, доставшееся обновленному Фрунзе от предыдущего «жильца» этого тела.

Любимой супруги ведь больше с ним не было.

Причем кровь, которая натекла из ее прострелянной головы, убирали уже при нем. И это дополнительно давило, угнетало, печалило всякий раз, когда глаз цеплялся за тот участок пола.

Детского смеха и суеты тоже не наблюдалось.

С этим вопросом было полегче. И Михаил Васильевич время от времени встречался со своими детьми, фактическую опеку за которыми он перепоручил маме. Во всяком случае, пока. Но удовлетворения это не приносило. Человеком-то он был уже иным. Что порождало крайне неприятный казус. С одной стороны, он вроде как испытывал тоску по супруге и детям, тягу к ним. А с другой стороны, это была тоска не его нынешнего, но своего рода «фантомная боль» старого владельца тела. Из-за чего общение с малышами не давало ему ровным счетом ничего.

«Сколько не пей из этого колодца, все равно не напиться» — отмечал он про себя мысленно. И надеялся на то, что со временем эта боль утихнет. Хотя покамест она выступала главным деморализующим фактором. Указывая на то, что и здесь убийцы правильно все рассчитали. Старый Фрунзе вряд ли это все пережил. Он умер. Личность разрушилась, уступив место новой. Но даже ее обломки давили так, что приходилось прикладывать титанические усилия, дабы удержаться психологически на плаву.

Огонька добавлял и быт. Впрочем, положа руку на сердце, иной раз Михаил Васильевич думал, будто бы быт-то ему как раз и не позволяет свалиться в тяжелую депрессию. Просто потому что сильно раздражает и отвлекает от давящих на него эмоций.

Дом, в котором выделили квартиру Фрунзе, был электрифицирован и имел небольшую котельную. Свою собственную. Из-за чего квартира могла похвастаться не только электричеством, но и отоплением с горячей водой.

Казалось бы, обыденная мелочь для современного человека. Однако в 1925 году не каждому доступная, открывающая возможность для принятия ванны у себя. Большинство же москвичей в те годы довольствовались мытьем в тазиках да походами в общественные бани.

Приятно? Приятно. Но совершенно незаметно. Ибо глаз цеплялся за недостатки… за привычные вещи, которых не хватало. Например, роль стиральной машинки у него выполняла служанка или как в эти дни говорили — домработница. Нарком мог себе позволить ее по статусу. Крестьянка в годах каждый день приходила и стирала, убирала, кашеварила. И Фрунзе нередко наблюдал этим кошмаром, так как из-за наличия горячей воды стирала она в квартире, в ванной… руками.

Кухня тоже была «песней». Ни микроволновки, ни миксеров, ни даже газовой плиты. Всего этого попросту не имелось в квартире. Обходились керогазом — фитильной керосиновой горелкой в виде маленькой бочки. Воняла она керосином нещадно — на всю кухню и дальше. Коптила. И очень плохо грела. Понятное дело, что даже так, лучше, чем ничего. Однако даже чайник вскипятить с ее помощью было затяжное приключение. В том числе и потому, что конструкция получалась высокой, неустойчивой и в известной степени огнеопасной.

Покойная Софья Алексеевна хотела примус использовать, который позволял готовить быстрее. Но после того, как пару раз чуть не случился пожар с ним, решили не рисковать.

И обновленный Фрунзе страдал.

Впрочем, бытовые проблемы поджидали везде и всюду, а не только в этой мелочи. Всякие. И большие, и маленькие. Буквально на каждом шагу. Ибо пока просто так живешь в XXI веке, не понимаешь, насколько много полезных и нужных вещей окружают тебя повсеместно. И которых попросту не имелось в 1925 году.

Бритье по утрам опасной бритвой. Отсутствие чайных пакетиков. Отсутствие банальных бумажных салфеток и бумажных полотенец.

Да даже туалетной бумаги не было!

Строго говоря ее изобрели в 1857 году. Как идею. Привычную же нам, мягкую придумали только в 1936 году. Но это там — в более сытых и богатых странах. Здесь же, в Советской России, как это ни забавно, а даже нарком был вынужден пользоваться нарезанной газеткой. И это выглядело неплохим вариантом. Понятное дело, по юности, там, в прошлой жизни, он, как и все советские люди, сталкивался с этим бытовым нюансом. В полном объеме. Но за минувшие десятилетия как-то отвык от этого уровня сервиса.

Самым же давящим на него фактором оказался информационный голод. Там, в XXI веке он привык к тому, что у него постоянно «жужжал» телевизор с новостями. Практически круглые сутки. Да и без него он непрерывно «потреблял» информацию. Благо, что компьютер и смартфоны да планшеты открывали поистине феноменальные возможности.

Тут же… голяк… голодный паек… маленький персональный ад. Что усугублялось проблемой… почерка. Ибо даже ту информацию, которую ему регулярно «доставляли» была не всегда в виде печатных букв. Приличная ее часть представляла собой рукописные тексты всяких докладов, записок, рапортов и так далее. И внезапно оказалось, что прочесть их не так-то просто.

С одной стороной располагались записи, сделанные «куриной лапкой», очевидно малограмотного человека, не привыкшего писать. Либо грамотного, но плевать хотевшего на тех, кому «посчастливится» это все читать.

С другой — совершенно дебильная мода писать красиво, хорошо поставленным почерком, но абсолютно нечитабельно. И это было особенно неприятно. Вот смотришь на лист. Буковка к буковке. Наклон, нажим, высота, форма. Все прекрасно. Каллиграфическое совершенство прям. Одна беда — половину слов не разобрать. И этим уже страдали те, кто хотел подчеркнуть свою образованность. Подобным бравировали. Отчего иной раз даже беря какие-нибудь бланки можно было упереться взглядом в изящные «каляки-маляки» манерных муд… хм… людей, склонных набивать себе цену пустяшными жестами.

Конечно, он встречал и действительно красивые, ясно читаемые почерки. И это становилось его отрадой. Но не часто. Скорее даже редко. В основном же приходилось пробираться сквозь «куриные иероглифы» разной степени красоты.

Ох как его это бесило! Ох как он начал гонять в хвост и гриву подчиненных, вызывая и отчитывая!.. отчитывая!.. отчитывая!.. Требуя писать разборчиво. Пусть некрасиво. Пусть не модно. Но так, чтобы глаза и мозг не ломать, гадая, что же там за слово. Так, чтобы не требовалось уточнять, переспрашивать и додумывать.

Сам он, кстати, ежедневно по 1–2 часа уделял занятиям каллиграфии. Ибо старый Фрунзе этим раньше не заморачивался. А гость в его теле давно уже отвык от необходимости писать рукой из-за распространения компьютеров. Вот и приходилось, по сути, ставить нормальный почерк если не с нуля, то близко к этому, преодолевая определенную мышечную память тела…

И сейчас, вернувшись с доклада, Фрунзе как раз и уселся за стол и занялся чистописанием, переписывая произвольный текст. Медитативное же дело. Позволяющее отвлечься от раздражающих мыслей, сосредоточившись на тупом и монотонном деле.

И едва он вошел во вкус, как зазвенел электрический дверной звонок[3].

Михаил Васильевич вздрогнул и напрягся.

Быстро убрал свою учебную тетрадь в стол. Достал оттуда книгу по радиоделу с закладкой там, где закончил ее читать. Ну и карандаш для пометок на полях.

После чего извлек из кобуры пистолет. Его старый-добрый Mauser C96 лежал в сейфе[4]. Модная среди революционеров тема. Но отсутствие возможности быстрой перезарядки при опустевшем магазине в глазах Фрунзе напрочь перечеркивало ценность сего оружия[5]. Да еще и совершенно бестолковый для самообороны калибр. Вроде как мощный. Но с низким останавливающим действием[6]. Так что, уже где-то через неделю после выписывания из больницы Михаил Васильевич обзавелся знаменитым Colt 1911 «сорок пятого калибра». Благо, что в магазинах Москвы его было можно вполне купить. НЭП-с. Обзавелся патронами. Запасными магазинами. И раз в 2–3 дня практиковался в тире.

Вот этот пистолет он и достал из кобуры.

Дослал патрон в патронник.

Снял с предохранителя.

И отправился к двери, готовясь, в случае чего, открыть огонь.

Было уже поздно и домработницы в квартире не наблюдалось. Она уходила ночевать к себе. Поэтому нарком в этом жилом помещении находился один. Совсем один. И это немало его напрягало.

— Кто там? — спросил он, приблизившись и укрывшись за косяком, чтобы, если начали стрелять сквозь дверь, его не зацепило.

— Товарищи, — отозвался из-за двери голос Сталина.

Вряд ли Сталин лично пришел бы на ликвидацию.

Поэтому, поставив пистолет на предохранитель, он убрал его в кобуру. Застегнул ее. И открыл дверь. За которой обнаружились Сталин в компании с Ворошиловым.

— Проходите. Чаю?

— А не откажусь. Зябко на улице. — отозвался Иосиф Виссарионович, у которого из-за регулярного курения уже в этом возрасте имелись проблемы с сосудами. Ну и, как следствие, он постоянно если не мерз, то подмерзал.

Вместо кухни гости прошли в кабинет. Где и расположились.

Фрунзе же засуетился, вынося баранки к чаю, сахар и чашки. Запустив, перед этим керогаз и поставив воду кипятится.

— Смотрю не рад нашему визиту. — спросил Сталин, глядя на напряженное лицо Михаила Васильевича.

— Отчего же? Рад. Отойти только от убийства жены не могу. Тягостно.

— Ты думаешь убийство? Вот товарищи из ГПУ сказали нам, что это самоубийство.

Фрунзе вял улыбнулся. Поставил чайник на деревянную подставку. И, пройдя к железному ящику, выполнявшему роль сейфа, достал оттуда картонную папку на завязках. Не очень толстую.

— Здесь я собрал материалы по ее смерти.

— Не доверяешь сотрудникам ГПУ?

— Получив выписку из больницы я первым делом направился в морг. Осмотрел труп. Почитал заключение по вскрытию. Распорядился сфотографировать это заключение. И отправился в ГПУ, к следователю. — начал повествование хозяин квартиры, проигнорировав вопрос Сталина. — И тут-то и началось самое интересное.

— Интересное? — напрягся Ворошилов.

— Опрос следователя показал, что он выполнил свою работу ненадлежащим образом. Положение тела не было сфотографировано и описано. Обстановка в комнате и квартире — тоже. Опись, конечно, есть, но очень скудная, поверхностная и условная, не позволяя установить важные для дела детали.

— Детали? Какие?

— Разные. Например, когда я прибыл в квартиру в ней наблюдался бардак, не отраженный в описи. Словно бы последствия обыска. И совершенно не ясно — это рылись сотрудники ГПУ или кто-то еще? Я тщательно прошелся по квартире и обнаружил довольно много пропаж. Украшения Софьи, деньги, часы, кое-что из одежды. Вот список. — произнес Фрунзе и достал лист бумаги с машинописным текстом.

Сталин его взял. Пробежался по строчкам. И его брови от удивления взлетели домиком.

— Ты уверен, что это пропало? Жена не могла это подарить или как-то еще использовать?

— Она раньше меня отъехала с детьми в Ялту. Из квартиры выходил я последним и помню — что да как в ней было. Когда она вернулась в Москву, то первым делам заехала к моей маме и оставила ей детей. Сама же «забросив» свои чемоданы в квартиру, поехала в больницу. Потом вернулась и более из квартиры не выходила. Я смог буквально по минутам восстановить график ее перемещения. Вот тут он зафиксирован вместе с источниками сведений. Кто, где и когда ее видел.

— Занятно, — почесал затылок Ворошилов. Он хоть и стоял у истоков ГПУ, но ничем подобным никогда не занимался.

— Заявлений о том, что в квартире разгром она не делала. Да, она могла его и сама учинить. Для нее это не характерно, но исключать это нельзя. Нервы. Но вот ценности очевидно пропали уже после ее смерти. И возникает вопрос — кто их взял? Меня обокрали сотрудники ГПУ или это сделали убийцы?

— И все же, почему ты считаешь, что ее убили? — вновь задал вопрос Сталин, отхлебнув чая. Причем сделал он это только после того, как сам Фрунзе выпил уже половину чашки.

— Первое — траектория вхождение пули. Вот — посмотри. Здесь зарисовка, сделанная патологоанатомом. Вот тут — реконструкция положения тела, сделанная по моей просьбе хирургом. Как ты видишь — рука вывернута крайне странно. Обычно так не делают. Обычно стреляются, засовывая ствол пистолета в рот или приставляя его к виску. А тут… странно…

— Всякое бывает.

— Всякое. — кивнул Фрунзе. — Поэтому я пошел дальше. Пуля пробила череп навылет. Значит она вылетела и куда-то попала дальше. Так? Так. Я осмотрел комнату и нашел место попадания пули в деревянную панель. Место расположения тела плюс-минус следователь зафиксировал. Совместив положение тела, траекторию движения пули, пробившей две стенки черепа и пулевое отверстие в деревянной панели, удалось получить ее позу в момент смерти. Вот.

— Она стояла на коленях? — чуть более нервно, чем обычно, спросил Ворошилов.

— Да. Как вы видите — простейшая задачка по геометрии. Странности усиливаются. Но я решил пойти дальше. И изучил ее одежду. Со мной в морг пришел врач с понятыми. Они срезали обе манжеты и воротник. Положили в стеклянные контейнеры. Запечатали. Доставили их в лабораторию. И осмотрели под микроскопом. При выстреле образуется облако пороховых газов с частичками несгоревшего пороха. Они оседают на разных поверхностях. В том числе на одежде. Под микроскопом это хорошо видно. Вот их заключение. — протянул он Сталину с Ворошиловым новую бумагу. — Как вы видите — на манжетах пороховых следов нет. А на воротнике — есть.

— Разве они должны оставаться на манжетах? Пороховые газы же вылетают вперед. — заметил Сталин с какой-то жадностью глядя на все эти бумажки.

— И отражаются о преграду — голову. Но я решил проверить. Я попросил другого врача с ассистентами раздобыть манекен. Одеть его в подобную одежду. Поставить в то же положение. И выстрелить из такого же пистолета. А потом исследовать манжеты и воротник. Вот их заключение. Хочу заметить о том, какой результат получил первый врач с ассистентами они не знали.

— Мда… — совершенно ошалело промычал Ворошилов, выпученным взглядом смотря на это заключение.

— Но я и на этом не остановился. Все-таки Софью переносили, раздевали и одежду хранили непонятно как. Поэтому я решил перепроверить результат.

Дело в том, что в облаке пороховых газов, вылетают и мельчайшие фрагменты ртути, которая входит в состав инициирующего вещества капсюля. И, по идее, она должна оседать также на одежде. И просто так их смыть или стряхнуть не получится. Они крепко держатся. Чтобы выявить ртуть я, посоветовавшись с химиками, решил применить раствор сульфида натрия. Его с помощью пульверизатора разбрызгали на манжеты и воротник, полученные в рамках обоих экспериментов. И, прикрыв вощеной бумагой, выдержали несколько часов. На выходе у нас получился вот такой результат. Это — фото оригинальных манжет с воротником. Это — с манекена. Как вы видите — оружия в момент выстрела, Софья в руках не держала.

— Поразительно! — несколько возбужденно воскликнул Сталин, который, как Фрунзе знал, был падок до подробных детальных и логичных выкладок. Логика вообще являлась его любимым предметом… и единственным инструментом, которым Иосифа Виссарионовича можно было убеждать[7].

— В моих размышлениях нет ничего сложного или требующего особых знаний. Только простая логика и консультация с обычными специалистами. Следователь этого не сделал. Он увидел труп с пистолетом возле правой руки. И все. Этим и удовлетворился. Да еще и нагадил.

— Нагадил?

— Когда я удостоверился в том, что Софью убили, я решил обратиться к пистолету. На нем ведь могли остаться отпечатки пальцев убийцы. Это дало бы наводку. Но этот осел, сам пистолет залапал так, что там кроме его отпечатков ничего и не осталось.

— Я поговорю с товарищем Дзержинским, — серьезно произнес Сталин. — Мы это так не оставим.

— Я поговорил со следователем и убежден — во всем произошедшем нет злого умысла.

— Как это нет?

— Вот так. Нет. Проблема в том, что следователь дурак. Он честный коммунист, преданный революции, но дурак, причем лишенный внятного образования и кругозора. По сути он даже не понимал, что я у него спрашиваю. Девственная наивность.

— И Феликс поставил такого человека на столь важное дело?! — воскликнул Ворошилов, которого столь нелестный отзыв о безграмотном следователей задел. Вон как вскинулся, увидев себя на его месте.

— Я пообщался потом и с начальником этого следователя. Думаю — может с ним что путное выйдет… Да только он тоже оказался не семь пядей во лбу. Судя по нашей беседе он посчитал, что я к нему и его подчиненным придираюсь, и желаю доставить им проблем. Потому испугался. Стал убеждать меня в преданности линии партии и в твердом следовании курсу… Как будто я этом сомневался!

Фрунзе потер голову. Отхлебнул чаю и продолжил.

— Ты понимаешь? Мне же там нужны были его профессиональные знания. А как раз их и нет… Даже все доводы, которые я ему озвучил, отразились словно от глухой стены. Испуг, раздражение, и полное непонимание того, что от него нарком! Проще было бы, Иосиф, если бы он врагом оказался. Так нет. Не враг. И даже сам по себе не тупой. Зато безграмотный как полено, и совершенно не желающий учиться. Не понимает — какой пост ему доверили… Феликса Эдмундовича я впрочем не виню. Где ему других взять? В армии ведь примерно так же все обстоит. Почему в ГПУ должно быть лучше? В одной все же стране живем.

Тишина.

Сталин с Ворошиловым молча переваривали эти слова.

— И я тогда подумал. Просто представил, каких дел такие «кадры» могут наворотить. Например, проверяя какой-нибудь трест.

— Думаешь, наломают дров?

— Уверен. И не удивлюсь, если уже наломали. А если они окажутся не только балбесами, но и нечистоплотными карьеристами, то от рубки леса, щепок будет больше, чем деловой древесины. Они ведь не станут толком разбираться. Они начнут подмахивать дела. Что есть фабрикация и очковтирательство. Да и вредительство, если говорить по существу, так как может привести к парализации работы того или иного треста или даже целой отрасли промышленности. Хотя на бумаге они поймают каких-нибудь заговорщиков или даже шпионов.

— Ты думаешь, что заговорщиков и шпионов нет? — излишне напряженно поинтересовался Сталин.

— Почему же? Они должны быть. Особенно сейчас. Но эти ослы если этих заговорщиков и прихватят, то случайно.

— Особенно сейчас?

— Нашу партию раздирают противоречия. Она как лебедь, рак и щука. Троцкий и его союзники-сторонники активны как никогда. И дальше их давление будет только усиливается. Вон — даже на столь низкие поступки решились. И ладно бы я. Но убивать женщину, мать двоих детей — это я даже не представляю, как низко нужно пасть.

— Ты думаешь, что на тебя покушался Троцкий? И он же убил Софью? — нервно сглотнув спросил Сталин.

— Доказательств у меня нет. Но он единственный, кому это выгодно. Если бы я умер, то Клим стал бы наркомом. Либо исполняющим обязанности, либо полновесным. Но у него слабая репутация в войсках. Чем бы воспользовался Троцкий и свалил его. Например, подставив. Учитывая его связи и военный авторитет — это несложно. Не помогла бы даже твоя, Иосиф, помощь. Равно как и помощь всех прочих честных коммунистов.

— А ты не переоцениваешь его влияние?

— Он и на меня давит, словно паровым катком. Развел махновщину в армии, поставил атаманов самостийных и через них контролирует ситуацию. В январе он, видимо, растерялся. Но твое усиление напугало того же Зиновьева и прочих подобных. Из-за чего Троцкий теперь стремится к реваншу, окружая себя союзниками и недовольными. Это опасно. Очень опасно для дел революции. Нашей партии и стране нужен хозяин. Рачительный и толковый, а не марионетка американских банкиров.

Сталин усмехнулся.

О связи с Троцким с крупным финансовым капиталом САСШ не знал только тот, кто никогда не касался его дел более-менее глубоко. Фактически Лев Давидович был агентом влияния Уолл-Стрит в Москве. Да, трудноуправляемый и не вполне вменяемый, но все же.

Фрунзе же взял небольшую паузу, спокойно и уверенно глядя в глаза собеседнику. Не верной собачкой, но максимально доверительно. А потом, когда пауза слишком затянулась, резюмировал:

— И этим хозяином я вижу только тебя Иосиф. Поэтому если в чем-то тебе будет нужна моя помощь — смело обращайся. Сделаю все что будет в моих силах. А что не смогу — постараюсь найти человека, который сможет.

Он врал.

Честно, искренне, от всего сердца.

Врал так, как может врать только опытный функционер с огромным опытом работы в аппарате. Не на самом дне, где собственно и возни то и нет. А в самой его гуще. В которой тебе есть и куда расти, и куда падать.

В любом аппарате встречаются разные люди.

Кто-то пытается сделать карьеру.

Кто-то делает дело.

Кто-то отбывает номер.

Кто-то решает свои финансовые вопросы.

И так далее. И к каждому требовался свой подход. И нередко приходилось лгать. Потому что в этой массе чиновников хватало и балласта, в том числе с огромным самомнением и куриными мозгами. И им нужно было врать, просто для того, чтобы этот кадр не затормозил дело и не помешал отлаженным процессам. Вот и научился. Да так лихо, что даже Сталин вполне поверил в искренность этих слов. Тем более, что в них, как и в любой лжи была лишь часть лжи.

Еще немного поболтали.

Но было ясно — напряженность Сталина к концу беседы спала. И даже появилась некоторое добродушное расположение. А вот Ворошилов держался чутко и осторожно. Хотя, конечно, также нервничать как в самом начале, перестал.

Напоследок, уже вставая из-за стола, Иосиф Виссарионович заметил книгу по радиотехнике с закладкой. Подошел. Глянул.

— Ты позволишь? — спросил он и после кивка Фрунзе полистал.

Сначала открыл на закладке, а потом посмотрев страницы перед ней. Не все. В разнобой. Однако карандашные заметки на полях, который оставил Михаил Васильевич, заприметил.

— Я смотрю — вдумчиво читаешь.

— Так и есть, — кивнул нарком. — Учусь. Толковым радиотехником я не стану. Некогда. Но хотя бы в общих чертах разбираться нужно. Не хочу, чтобы подчиненные вешали лапшу на уши или какие-то прожектеры во грех вводили. А радио — это дело важное для армии. За радиосвязью будущее. Новая большая война будет войной моторов, связанных воедино по радио…

На самом деле Фрунзе имел вполне неплохое техническое образование. В свое время отучился на специальность «технология машиностроения» в МГТУ имени Баумана. Там. В прошлой жизни. И какой-никакой, а уровень понимания радиотехники имел. Во всяком случае достаточный для того, чтобы разбираться во всякого рода «прожектах» 1920-1950-х годов вполне уверенно. Но для грамотной оценки стратегии ему требовалось четко и ясно понимать текущий уровень развития. Что в СССР известно, а что нет. А еще лучше — не только в СССР, но и в мире. Но начал он с простого.

Сталин же хмыкнул. Закрыл книгу, положив ее на место. И направился на выход. Он принял слова Фрунзе за чистую монету. Потому как оснований считать иначе не было. И выглядело это в его глазах крайне занятно… необычно… очень необычно, потому что почти что все бывшие революционеры, достигнув определенного уровня, садились на попу ровно и почивали на лаврах. Таких вот как Михаил Васильевич, которые стали учится на высоком посту, он навскидку даже десятка назвать не смог бы…

Вышли они с Ворошиловым на улицу.

Сталин сразу поежился. Мороз.

— Плохо Клим в нашем ГПУ работают. Плохо.

— Согласен. Плохо.

Помолчали.

Несколько нервным и болезненным моментом было то, что начальником указанного Михаилом Васильевичем следователем являлся Генрих Ягода. Очень важный и нужный Сталину союзник в ОГПУ. Человек, через которого он стремился установить контроль над «органами».

Вот и думай теперь?

Немного помедлив Сталин пошел к машине, не выпуская изыскания по убийству Софьи Алексеевны из рук. Фрунзе охотно отдал ему эту папку. В конце концов для него и готовил. Поначалу хотел обнародовать или попытаться дать делу ход. Но исполнителей в любом случае не сыскать. Без них же выйти на заказчиков не реально. Значит, что? Правильно. Пустое дело.

Шум, конечно, поднять хотелось. Но он и так шел. Неофициально. Через сарафанное радио. А открыто действовать Фрунзе не видел смысла. Доказательств ведь нет. И ничего кроме проблем этот шаг ему бы не принес. Спускать ситуацию на самотек, впрочем, он не собирался. Но сидя в банке с пауками требовалось проявлять разумную осторожность и действовать хитрее…

Глава 4

1925 год, декабрь 25, Москва

XIV съезд ВКП(б) был в самом разгаре.

Доклад наркома по военным и морским делам стоял далеко не первым пунктом в повестке. Поэтому он мог некоторое время понаблюдать за настроениями в зале. Сталин специально не ставил его в первые дни, чтобы не выглядело будто бы именно выступление Фрунзе позволило ему сохранить положение. А ведь Троцкий и Зиновьев с компанией пытались на этом съезде лишить Иосифа Виссарионовича власти и снять с поста генерального секретаря партии. Но у них не получилось. Потому что Сталин сумел своевременно переманить на свою сторону две из трех наиболее крупных партийных организаций: московскую и украинскую. Оставив им лишь ленинградскую…

Времена, когда партия была достаточно узким и малочисленным «клубом по интересом», в котором все друг друга знали, прошли. И теперь она являлась собой массу.

Серую, во многом безликую, и крайне опасную.

В том числе и потому, что в ее составе наблюдалось до ужаса много малограмотных или вообще безграмотных людей. На фоне которых вожди революции выглядели едва ли не академиками. Как следствие, большинство из этих партийцев просто держались своих вождей и следовали за ними. В вопросах же, за которые голосовали, в основе своей, ничего не смыслили.

— Кто прав?

— Конечно товарищ Сталин.

— А в чем?

— А во всем.

Вот примерно так многие из этих «кадров» и рассуждали. За тем нюансом, что вместо Сталина можно было подставить любую фамилию. По сути даже не фамилию, а некий маркер. Поддержка которого воспринималась как способ опознавания «свой-чужой».

Опасная, дремучая тема.

И с ней предстояло работать…

Из-за чего Фрунзе, идя к трибуне, откровенно нервничал.

Сильно.

Очень сильно.

Свой доклад Михаил Васильевич уже согласовал со Сталиным, которому он понравился. Как и предложение по его использованию для борьбы с Троцким. У него тогда аж усы зашевелились от возбужденного предвкушения.

Но Сталин — это Сталин.

И он никогда не умел выступать перед толпой, зажигая ее и настраивая на нужный лад своим словом. Его сила заключалась в интригах и аппаратных играх. А вот Фрунзе предстояло во время выступления именно что поджечь толпу. Что не выглядело простой задачей. Ведь кроме серости и безликости имел место другой, немаловажный фактор. Заканчивался 1925 год. То есть, и трех лет не прошло как молодая Советская власть смогла одержать победу в Гражданской войне. Да, бои кое-где еще велись. Но в целом все было уже кончено. И советская общественность находилась в экзальтированно приподнятом состоянии.

— У нас получилось! Мы смогли!

Особенно ярко и сочно это выглядело в РККА, начальствующий состав которого ходил расфуфыренными королями. И даже мнил себя великими полководцами. Если не Александрами Македонскими, то уж точно Гаями Юлиями Цезарями. А ценность боевого опыта Гражданской войны превозносили до предела, во многом затирая Империалистическую войну. Про чужой опыт и речи не шло. Особенно германский. Ведь «немец продул». А значит и смотреть туда нет смысла…

Кроме того действовала очень активная, агрессивная и напористая советская пропаганда, стремящаяся навязать оголтелые ура-настроения. Что молодой Союз «одним махом семерых побивахом», ежели приспичит. И что надобно наступать, давить буржуазную гадину, которая там, за границей, корчится едва ли не в агонии. Из-за чего неискушенная публика представляла собой толпы «тяжелораненых» людей с «вывихом мозгом». Особенно это касалось молодежи, которая верила в светлое будущее и коммунизм. Ну, тот, что уже завтра объявят…

Иными словами — здравой обстановку назвать у Фрунзе язык не поворачивался. Однако именно в такой среде ему предполагалось «пробить лбом стену» и донести скорбные мысли до широких масс. Причем сделать это с первого захода. С первой попытки. Ибо второго шанса ему никто не даст.

И вот он шел к трибуне.

Почти как на эшафот.

Шаг.

Другой.

Третий.

А на лице максимальное спокойствие и невозмутимость. Такое, словно бы он и не собирался сейчас устраивать грандиозный переполох в этом засранном курятнике.

Вскользь встретился взглядом с Троцким.

Тот был излишне сосредоточен. Видимо предвкушал. Он ждал хода Фрунзе. Потому что без конкретики всякая дискуссия о состоянии армии пуста. Вот и тут. Мало ли что Михаилу Васильевичу не нравится. Нет, конечно, было бы славно, если бы нарком так подставился и ограничился общими фразами. Это можно было бы использовать против него. В том числе и для снятия. Но на такой подарок он не рассчитывал. И ждал удара. Вон — карандаш наготове. И весь собран, как кот перед прыжком на колбасу. Так что Фрунзе позволил себе улыбнуться. Троцкому. Максимально благожелательно. Вызвав у того полное недоумение на лице.

И вот — трибуна.

Михаил Васильевич положил на нее картонную папку с завязками. Открыл ее. Налил себе воды в стакан из графина. Сделал небольшой глоток. И начал…

Мерно.

Спокойно.

Мрачно.

Надвигаясь с неотвратимостью парового катка. Не пропуская ничего важного. Благо, что развал, бардак и «колхоз» наблюдался буквально повсюду и особенных усилий для жесткой критики предпринимать не требовалось.

Когда Михаил Васильевич готовился к выступлению, то вспомнил об акте приема наркомата обороны Тимошенко в 1940 году[8]. Дословно он его, конечно, не помнил. Но его структура в памяти отложилась, ибо изучил обновленный Фрунзе этот акт в свое время вдоль и поперек, причем неоднократно. И не просто прочел, но и проверял, найдя факт изрядно смягчения формулировок в акте по сравнению с реальным положением дел.

Вот на структуру этого акта он и опирался в своем докладе. А чтобы его выступление не показалось скучным и пресным, он обильно «насыпал» в него риторические приемы, характерные для Михаила Делягина. С его страстью акцентуации на наиболее сложных, больных и трудных моментах, пропуская благодатные вещи. Из-за чего, не сказав ни слова лжи, он умудрялся нередко вызвать чуть ли не панические настроения среди слушателей. Особенно не подготовленных.

И по делу.

Ибо блаженное состояние духа может до цугундера довести. А так — раз и взбодрились. Зашевелились. Начали что-то делать.

Так и тут.

Михаил Васильевич говорит короткими, рубленными фразами. С ясными, четкими, однозначными формулировками. И сыпал фактами, числами, деталями. Так, чтобы выводы мог сделать даже дурак.

Начал он с описания организационных проблем центрального аппарата РККА. В котором наблюдался вопиющий бардак и полное расстройство дел.

Потом перешел на оперативную подготовку. Указав на отсутствие внятных, а иной раз и вообще любых планов. На фактический развал топографической подготовки. И полностью брошенную на самотек подготовку потенциальных театров военных действий.

В связки с этим коснулся комплектование и устроение родов войск. Обозначив здесь и бардак, и отсутствие внятных, ясных и однозначных правил, выраженных в регламентах, наставлениях и прочем. И так далее. А потом плавно перешел к мобилизационной подготовке, указав, что в этом плане не только нету по сути ничего подготовленного, но даже не утвержден план мобилизации с указанием очередности развертывания дивизий. Хотя чего уж тут мудрить и лоб хмурить? Достаточно простая «бумажка». Из-за чего сам факт мобилизации может привести к транспортному коллапсу. В лучшем случае. Ее, правда, и в 1940 году не имелось, но разве это что-то оправдывало?

А все почему?

Правильно. Потому что укомплектованность армии личным составом плохо и спорно, его уровень выучки оставлял желать лучшего. Особенно он налегал на уровень образования, который выглядел катастрофическим. Что и «аукалось» в полной мере на РККА и РККФ.

Прошелся более детально по родам войск.

Тщательно так.

Душевно. От чего начальствующий состав в эти моменты особенно корчило.

Ну и, наконец, перешел к материально-хозяйственному обеспечению…

Это выступление было болью.

Зубной.

Разом всех зубов. Включая утраченных молочных.

Для всего съезда, который слушал его в гробовом молчании. Потому что удалось донести даже до крестьян и рабочих, ничего не смыслящих в военном деле, всю катастрофичность положении.

Фактически он озвучивал своеобразный акт приема дел наркомата, который вроде как только сумел оформить. Дескать, принял. Но целый год разгребал авгиевы конюшни, чтобы хотя бы понять что там и к чему. И чем больше он зачитывал тезисов, тем сложнее становились лица начальствующего состава. Чем дольше он говорил, тем бледнее оказывался Троцкий, превратившись к концу выступления практически в полотно.

Когда же степень накала достигла своего апогея, позволил съезду спустить пар:

— Все вышесказанное говорит о крайне опасном положении молодого Советского Союза. Положении, которое проистекает из ошибок еще царского правительства. Ведь не секрет, что наша армия создана во многом на базе старой, николаевской. И, как следствие, принесла с собой болезни, которых нахваталась еще там. Хуже того, все это усугубилось революционным моментом. Из-за чего и без того бестолково устроенная армия обрела в годы гражданской войны массу временных, аварийных решений. Решений из говна и палок. На завязочках бантиком да подпорках. Однако в те дни иначе было нельзя. На что-то большее и вдумчивое у нас просто не было времени. Но если мы сейчас все оставим все так, как есть, то катастрофа неизбежна. Ведь мировой империализм, оправившись от тяжелой войны в Европе, рано или поздно решится взяться за нас. Решится задушить революцию, как некогда всей Европой тушили Французскую революцию. И тогда нам конец. Не устоим. Вот этим всем эрзацем нам не справится с нормально выученными и снаряженными европейскими армиями. Да даже с польской не справится, ежели она прямо сейчас решится напасть на нас.

Он замолчал.

Съезд тоже молчал.

Пораженный. Оглушенный. Подавленный.

Первым со своего места встал Сталин и громко произнес:

— Благодарю за честность!

Сказал и начал хлопать. Медленно. Веско. Гулко.

Следом встал, к удивлению съезда, Троцкий. И также начал аплодировать. Ему очень понравилось то, как Фрунзе перевел стрелки, сняв ответственность с него за положение дел в РККА и РККФ. Но больше всего он обрадовался прекрасному поводу ударить по Ворошилову. Ведь как Михаил Васильевич сказал?

— Иные болтают, будто чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона. Но это вздор! Армия — это тяжелый квалифицированный труд, а не дубовая роща. А учитывая расклад сил на случай начала новой Империалистической войны — высококвалифицированный труд. Так как мы не сможем выставить столько же людей и вооружений, как и капиталистические страны. Количественно. В случае, если они навалятся на нас разом. А значит должны побеждать умением. То есть, как завещал нам Владимир Ильич, нам всем следует самым решительным образом учится, учится и еще раз учится!

Потом начали вставать остальные участники съезда. Вслед за своими вождями. Последним поднялся со своего места Зиновьев и ленинградская делегация. Нехотя. Но они встали…

А Фрунзе выдохнул.

Он сумел пройти между струйками.

Во всяком случае это выглядело именно так. Подготавливая при этом плацдарм для политического наступления. Уже своего.

Завершив наступление Михаил Васильевич досидел до конца основных выступлений. И при первой возможности покинул его, отправившись отдыхать. Сославшись на здоровье.

Нервы.

Ох как они шалили.

Поэтому, не выдержав, он скомандовал водителю отвести его в какой-нибудь неприметный кабачок. Чтобы приличный. И чтобы подальше от кремля.

Тот так и сделал.

Фрунзе вышел из машины.

И прошел метров двадцать до входа в заведение, идя по нечищеной улице. Радовало только то, что люди ходили тут часто и не нужно было лезть по сугробам. Притоптали.

Пока шел — вспоминал остросоциальную песенку Сергея Шнурова «Пока так». Он ее зацепил еще там, незадолго перед смертью в прошлой жизни. Понятно дело, здесь ситуация была кардинально иной. Но едкий и заводной мотивчик волей-неволей приходил на ум.

Вошел.

Звякнул колокольчик.

Помещение было прохладным и тесным. Хотя надо отдать должное — чистым и неплохо обставленным. И то сказать — в ином Михаил бы сиживать не стал. Нарком все же. Узнают его нечасто, но бывает. Пойдет слух что пьет в шалманах — не отмоешься. Почти что рюмочная, только столы не стоячие, а пониже и окруженные стульями.

Нарком был в нейтральном пальто, прикрывающем форму, оформленную чин по чину. Оригинальный Фрунзе так регулярно ходил, чтобы не привлекать к себе лишнего внимание. Поэтому выглядел он как красный командир неопределенного звания.

В лицо его на улице не узнавали. Его фотографии в газетах печатали не часто. Во всяком случае пока. И это давало возможность перевести дух.

Вот в таком виде он и подошел к одному из полупустых столиков. Он бы и в одиночку разместился, но, увы, мест не было.

— Вы позволите?

— Да, прошу, — отозвался мужчина в теле лет сорока на вид. Залысина. Ухоженный. Серьезного вида.

Нарком сел напротив него. Заказал двести пятьдесят водки в холодном графинчике и жирной, мясной закуски.

После операции было все это нельзя. Но ему уже осточертел и режим, и диета, и ежедневные зарядки, и практически ежедневные прогулки. Да и в тир заглядывать приходилось часто. И это он еще до нормальных тренировок не добрался. А в них он тоже нуждался, причем серьезно. Если, конечно, собирался прожить хотя бы два-три десятка лет в этом теле. Но сегодня хотелось отвлечься и спустить пар. Хотя бы немного…

Собеседник тоже явно не напивался.

Приняли по рюмочке. Не полной. Грамм по 20–25.

С аппетитом закусили.

Обменялись дежурными фразами.

И тут Фрунзе заметил уголок, торчащего из сумки собеседника литературного журнала «Красная новь».

— Что-то интересное пишут?

— А вы интересуетесь?

— Времени мало. Но иногда почитываю. Последний раз попадался в руки шестой номер за двадцать второй год. Там еще начинали печатать роман «Аэлиту».

— О… — заинтересовался собеседник. — И как вам?

Разговорились.

Обновленный Фрунзе, чтобы компенсировать информационный голод, читал много всякого художественного. И уже успел ознакомиться с «Аэлитой» Алексея Толстого. Более того, когда они начали ее обсуждать, узнал в собеседники автора. Что он делал в Москве — вопрос. Видимо по каким-то делам приезжал. Возможно даже связанными со съездом.

Разговор затягивался.

Водка, заказанная Михаилом Васильевичем, закончилась. Но более брать он не стал. Все хорошо в меру.

— Может быть еще?

— Операцию недавно перенес. Врачи не велят.

— Жаль.

— То не беда. Какие наши годы? — улыбнулся Фрунзе. — А вот то, что времени у меня совсем не хватает — это настоящая жаль. Я как «Аэлиту» прочел — начал фантазировать. Даже возомнил себя писателем, выдумав сюжет.

— Серьезно? И что же вы такое придумали?

Ну Михаил Васильевич и рассказал ему краткий пересказ «Звездного десанта» Роберт Хайнлайн. Само собой — с «поправок на ветер» и дополнениями из иных франшиз.

Появилась осмысленность нападения арахнидов, которые посчитали человеческую цивилизацию опасной для себя. И напали первыми. Обнаружили же они ее после того, как на их планету совершил аварийную посадку звездолет-разведчик. На планете людей, разумеется, уже установился коммунизм и всемирный Советский Союз. Ну и так далее.

Алексей Толстой слушал внимательно. Задавал вопросы. Иногда качал головой, пораженный ответом. Иногда улыбался, когда Фрунзе вставлял шуточки в духе девиза звездного десанта: «Задавим их интеллектом!» и прочим балагурством…

Добрых два часа они провели за интересной и оживленной беседой. Наконец, вроде как спохватившись, Михаил Васильевич глянул на часы.

— Время. Увы. Мне нужно спешить. Дела. — сказал он вставая из-за стола.

— Благодарю за беседу товарищ нарком. Приятно удивлен.

— Взаимно Алексей Николаевич. Взаимно. Буду рад с вами общаться вновь. Очень приятно и интересно.

Глава 5

1926 год, января 2, Москва

Доклад Фрунзе на съезде аукнулся сразу же.

Сходу.

В тот же день.

Как потом болтали в столице, делегаты съезда гудели в кулуарах словно разъяренный рой. Доходило даже до стычек в которых дебатирующие хватали друг друга за грудки. Отдельные личности тянулись к оружию, но их быстро остужали их соратники.

Опасно? Наркому нужно спасаться?

А вот и нет.

Потому что ругались они не на Фрунзе, а друг на друга, выясняя, кто виноват во всей этой весьма поганой истории. Ведь нарком не выдумывал ничего. Он говорил как есть. Просто обозначая «картину маслом», убрав из нее всякий позитив. Из-за чего по любому его тезису, указующему на недостаток, возразить было нечего. Факты ведь. А они, как известно, самая упрямая в мире вещь.

Поэтому, «не отходя от кассы», Михаил Васильевич решил действовать. Пока люди разогреты и готовы совершать лихорадочные поступки.

Почему они их совершали?

Так тут семи пядей во лбу не требовалось чтобы понять — скоро будет жара, направленная против командного состава РККА и РККФ. Как именно? Большой вопрос. Но волнения это все обстоятельство приносило невероятное всему начальствующему составу.

Кто-то считал, что Фрунзе подыграл Троцкому и этим докладом ударил по Сталину. В первую очередь по его ставленникам, которые не отличались высоким уровнем грамотности. Ведь военспецы в основе своей относились к сторонникам Троцкого.

Кто-то считал, что, напротив, нарком решил перебежать на сторону Сталина. И теперь готовил разгром «старой школы» военных специалистов из числа бывших офицеров и, особенно генералов царской армии. Не зря же он упомянул о болезнях, которые эти люди притащили с собой в обновленные войска революции.

Иными словами — все суетились и пытались хоть что-то предпринять для спасения своей задницы. Вот и Михаил Васильевич решил кое-что предпринять, ловя момент, так сказать.

Он еще тогда, в прошлой жизни, сталкивался с утверждением о том, что настоящий «попаданец» в 1940-е годы должен перепеть песни Высоцкого, поставить командирскую башенку на Т-34 и ввести промежуточный патрон. Направление-то это в художественной литературе было популярным. Вот супруга и подкинула ему несколько довольно наивных книжек, в которых либо юные менеджеры учили Иосифа Виссарионовича управлять страной, либо команда любителей страйкбола[9] громит немецкие дивизии пачками. Веселые книжки. Но определенный смысл в некоторых их идеях без всякого смысла имелся…

— Ну что, граждане алкоголики, хулиганы, тунеядцы, кто хочет поработать? — хотел сказать Михаил Васильевич входя в кабинет, где скопился начальствующий состав РККА для расширенного совещания. Очень хотел. Однако задушив улыбку на корню он совершенно серьезно выдал: — Здравствуйте товарищи! К делу.

С чем положил на стол увесистую пачку скрепленных по несколько штук машинописных листов.

— Разбирайте.

— Что это? — поинтересовался Брусилов.

— Статистика по практике применения индивидуального стрелкового оружия в Империалистическую и Гражданскую войны. К сожалению в полном ее объеме обработать не удалось. Слишком велик объем сведений. Однако даже этого объема достаточно для получения экстраполяции на вооруженные силы в целом. Перплексия будет вполне приемлемой. Рабочей.

Фрунзе специально сказал достаточно мудрено.

Статистика, экстраполяция, перплексия. Большинство из присутствующих даже слов-то таких не знали. Ну хорошо — слышали о том, что есть такая наука — статистика и кажется там чего-то считают зачем-то. Может быть несколько человек из старых военспецов еще слышали о слове экстраполяция, и вероятно кто-то из них мог даже знать его смысл. Про перплексию знало еще меньше людей.

Вон как у них лица напряглись.

После того, как нарком открыто заявил с трибуны съезда партии что его подчиненные в основе своей неучи, им стало как-то неловко это подтверждать. Поэтому все промолчали.

— А что же вы не спрашиваете, что я вам только что сказал? — поинтересовался Фрунзе, усевшись на свое место. — Или всем все понятно?

Присутствующие вновь промолчали, обозначив кивок — дескать, да, понятно. Разве что Брусилов ехидно улыбнулся, раскусив замысел.

— Павел Ефимович, — обратился Фрунзе к Дыбенко. — Как начальник Артиллерийского управления снабжений РККА помогите товарищам. Вы же видите — стесняются. Объясните им сложные и непривычные слова.

В сухопутной армии артиллерия, равно как и инженерно-саперные войска являлись сосредоточением наиболее образованных офицеров. Так получилось. Специфика использования. И в 1925 году это правило еще вполне себе работало. Одна беда — Дыбенко совсем не годился на эту должность. От слова вообще. В силу образовательного уровня.

Да, на фоне того же Ворошилова, он смотрелся выигрышно. Сначала он окончил два класса земской школы. Потом — три класса начального городского училища. Читать-писать-считать он определенно умел. И даже какие-то основы физики знал, да иных предметов. Для простого крестьянина из бедной, многодетной семьи — очень неплохо. Даже хорошо.

А вот дальше начиналось чудо-чудное.

С сентября 1920 по май 1921 года он учился на младшем курсе Военной академии РККА. А с октября 1921 по июнь 1922 — на старшем. По итогам окончания которого Павлу Ефимовичу засчитали окончание этой академии.

На первый взгляд — неплохо. Вон какой скачок! Талант!

Но на деле — чистой воды фикция. Потому что Дыбенко, равно как и прочие подобные слушатели, были технически не готовы к освоению программы бывшей Академии Генерального штаба. Она требовала за плечами базиса из курса военного училища. Как минимум. Из-за чего вся эта история с его образованием напоминала знаменитую фразу из кинофильма «Джентльмены удачи»: «Вот у меня один знакомый, тоже ученый, у него три класса образования…» Ибо, если проводить параллели, то этот рывок примерно соответствовал поступлению в ВУЗ после освоения программы 5-ого — 6-ого класса школы.

Ясное дело — чего-то Дыбенко в академии нахватался. Но по верхам, бессистемно и скорее всего даже не понимая сути вопроса. Как несложно догадаться — этого было ничтожно мало для полноценного выполнения обязанностей на столь высоком и сложном посту. Он попросту не понимал, что делал.

На бедного Павла Ефимовича было больно смотреть.

Он покраснел.

Он запыхтел, силясь найти в своей памяти хоть что-то подходящее.

А его глаза, казалось, сейчас выскочат из орбит.

Наконец Брусилов едко улыбнулся, глядя на невозмутимое лицо Фрунзе, и произнес:

— В кабинете душно. Павел Ефимович, верно, хотел нам сказать, что… — и дальше он кратко, буквально в нескольких фразах объяснил смысл искомых слов. Уж кто-кто, а он прекрасно себе представлял, что такое статистика и как ей пользоваться на войне. И владел ее терминологией. Во всяком случае — на базовом уровне.

— Благодарю, — вежливо и обходительно ответил Фрунзе. — Налейте уже Павлу Ефимовичу воды. Не видите, человеку душно!

Ворошилов, бледный как полотно, метнулся к графину и выполнил эту просьбу. Очень уж он опасался, что первые выпады пойдут против него…

Вся эта суета с водой и мнимой духотой несколько сняла напряжение. Но нервозное состояние начальствующего состава никуда не дела. Фрунзе же, задав нужный настрой, перешел к делу.

— В предложенных вам справках написано много. Выжимка же там проста — открытие огня из винтовок в обе упомянутые войны начиналось не далее пятисот, край шестисот метров. Это стало — естественной реакцией бойцов на низкую эффективность стрельбы из индивидуального оружия на большее расстояния.

— Не соглашусь, — произнес Брусилов, который, кстати, справку так и не открывал. — Боюсь, Михаил Васильевич, вас кто-то ввел в заблуждение.

— В чем же это заблуждение заключается?

Алексей Алексеевич мягко улыбнулся и достаточно вежливо стал рассказывать о том, что статистические выводы не верны. И что дореволюционные наставления не просто так составляли. По сути все достаточно велеречивое выступление Брусилова сводилось к тому, что стрельба из винтовок — прекрасный инструмент для организации огня на подавление. Например, в наступлении. Когда этот прием позволяет минимизировать потери. Ведь неприятель заляжет и будет опасаться высовываться.

— И, достигнув противника, пехота вступает в штыковой бой. Я правильно вас понимаю?

— Отчего же сразу штыковой?

— А чем она стрелять станет? Какой у нас уставной боекомплект для трехлинейки? На сколько минут огня на подавления его хватит? Обычно его начинают с полутора — двух километров. Быстрый шаг — это около двух метров в секунду. Километр так можно преодолеть за восемь-десять минут. Когда боец подойдет к последней стрелковой позиции, то у него и не останется ничего. Если, конечно, патроны не экономить и по уставу вести огонь на подавление.

— Можно выдавать удвоенный боекомплект.

— Не только можно, но и нужно. У нас ведь стрелковые дивизии, а не копейные. — криво усмехнулся Фрунзе. — Но вы и сами видите — это не решение. Огонь на подавление, без всякого сомнения, нужен. Но, как показала практика, он должен осуществляться не из индивидуального стрелкового оружия.

— А из чего?

— Пулеметы, включая ручные. Артиллерия, включая легкие ее виды, включенные в штаты роты, батальона и полка.

— Допустим, — нехотя кивнул Брусилов. — Но ведь применяли же огонь на подавление? И успешно применяли. Равно как и залповый огонь по групповым целям.

— Успешно? — усмехнулся Фрунзе. — А какова его успешность?

— Это общеизвестно. Все авторитетные военные теоретики Европы пришли к единому знаменателю. Вы хотите с ними спорить?

— Когда-то давно Аристотель заявил, что у мухи восемь ног. Уважаемый, авторитетный ученый. Две тысячи лет никто не подвергал сомнению его слова. Пока в конце XVIII века Карл Линей не решил в конце концов эти самые ноги пересчитать. Его, правда, подняли на смех. Как это так? Неужели великий Аристотель мог ошибиться? Но он настаивал. И тогда, смеха ради, его научные оппоненты также пересчитали ноги у мухи. Их оказалось шесть. Подумали, что это какая-то бракованная муха. Травмированная. Поймали еще. И у нее тоже их оказалось шесть. И у следующей. И так далее.

— И к чему вы мне это говорите?

— Практика, как известно, единственный критерий истины. И этот вопрос легко можно проверить. Прямо сейчас. Тем более, что речь идет не об Аристотеле, а о военных теоретиках, которые сожгли в горниле Империалистической войны многие миллионы жизней. Без значимых успехов. Посему любой разумный человек относился бы к их утверждениям настороженно. По формуле: Доверяй, но проверяй.

С этими словами Фрунзе встал. Поднял все совещание. И отправился на стрелковый полигон. А так как он готовился заранее, то во дворе начальствующий состав ждали машины и никаких проволочек не произошло.

Добрались.

Вышли на стрелковый рубеж.

И Фрунзе сформировал несколько произвольных групп. Которые вели залповую стрельбу на 250, 500, 750, 1000, 1500 и 2000 метров. По очереди. Так, чтобы каждая группа сумела пострелять на каждую дистанцию. По две обоймы. Стоя.

Мишени меняли после каждого теста. Помечая дистанцию и номер группы. А вместо них ставили новые.

Потом Михаил Васильевич заставил начальствующий состав стрелять на ходу, имитируя огонь на подавления в более приближенных к наступлению условиям. Потом беглый огонь. Потом индивидуальный прицельный огонь. И так далее. В общем — мучал около пяти часов.

Накормил горячей кашей, что сварили тут же. На месте. В походной кухне. Напоил чаем. И подвел итог.

— Ну что, Алексей Алексеевич, сколько у мухи лапок?

— Ваша правда, промашка вышла, — согласился Алексей Алексеевич, который чудовищно устал от всех этих «танцев с бубнами». Все таки был возраста немалого — у него на счету имелось уже 71 полных лет. А тут столько топтания и стрельбы. Сотни и сотни патронов сжег каждый из участников эксперимента.

Спорить не хотел никто. Особенно опасаясь того, что нарком решит еще что-то там проверить и вновь заставить их стрелять. Им становилось дурно от одного вида винтовки, мишеней и патронов… от одной мысли, что им еще придется стрелять. Да и плечо намяли почти все. Не разбили, ибо вкладывать каждый из них умел. Но выстрел из полноценной болтовой винтовки — не игрушка. И после пяти-семи сотен выстрелов любому непривыкшему к такому человеку «хорошело».

Михаил же Васильевич, пользуясь этим моментом и документ им подготовил. Все это испытание было задумано заранее. Как и бланк, в который лишь вписывали значения. А в конце — перечень комиссии — с фамилиями и должностями. И вот эти начальники РККА с кислым усталым видом в этом перечне и расписались. Поставив также «закорючку» на каждом листе, дабы потом не возникали вопрос по подлогу.

Дело было сделано.

Идеологическая дорога для внедрения промежуточного патрона в той или иной форме оказалась открыта. Так что, теперь если какая-то… хм… самка собаки откроет свой рот относительно необходимости вооружать пехоты оружием под полновесный винтовочный патрон — он легко этот рот заткнет. «Бумажка» то получилась тяжелой. Против такой — мало кто решится выступать.

Оставалось решить инженерно-техническую, финансовую и промышленную компоненту задачи. Но это выглядело намного проще, чем пытаться сломать дубовую кость под папахами этих генералов, донося до них очевидные в общем-то вещи…

— Лихо вы это все провернули, — тихо произнес Павел Павлович Сытин, подойдя к Фрунзе. — Я до конца был уверен, что Брусилов, Бонч-Бруевич, Тухачевский и прочие старые кадры вас съедят.

— Если бы не ваша помощь, у меня бы ничего не вышло.

— Моя? Увольте. Я лишь дал распоряжение своим людям произвести выборочные изыскания. С двадцать четвертого года изучая итоги той войны мы кое-что накопили. Но мы как-то и не смотрели на этот вопрос в этой плоскости.

— Одна голова хорошо, а две лучше, три же, как поговаривают, уже целый Змей-Горыныч, — улыбнулся Михаил Васильевич. — Свежий взгляд со стороны он иной раз бывает полезен.

— И то верно, — встречно улыбнулся Сытин.

Павел Павлович был очень полезным и нужным для Фрунзе человеком. Грамотный. Толковый. Хоть и без особой фантазии. И собственно что командир слабый. Но нижние чины его любили.

Михаил Васильевич обратился к нему за помощью еще в ноябре. Запросив кое-какие интересующие его сведения. И Сытин, работавший в Военно-историческом управлении по исследованию и использованию опыта войны, охотно отозвался. Внимание наркома ему льстило. Особенно после провала на Южном фронте в октябре 1918 года, когда его задвинули едва ли не «дальнюю полку»…

После этого «пикника на стрельбище» все разъехались заниматься своими делами. Которые горели. Ведь вон сколько времени потратили. Вот и Ворошилов отправился. С Сталину. Докладывать. Под ручку с Буденным.

— Интересно, — покрутив ус, резюмировал Иосиф Виссарионович, когда те завершили рассказ. — Как себя чувствует товарищ Дыбенко?

— К вечеру отпустило. Стрельба помогла. — ответил Буденный. — Рубка шашкой была бы лучше, но и с винтовкой — дело доброе.

— Фрунзе просил передать вам вот это, — немного скривившись произнес Климент, протягивая картонную папку на завязках.

— Что там?

— Предложение. Он просит, чтобы партия пошла навстречу армии. — произнес Ворошилов.

— Пошла навстречу? — ворчливо переспросил Сталин. Но папку принял. Открыл. И начал читать.

Внутри была довольно развернутая многостраничная записка, в которой Фрунзе просил одобрения у Политбюро для организации «соцсоревнования в интересах армии». В первую очередь, конечно, учреждения спортивного комплекса «Готов к труду и обороне[10]». Он был отличен от оригинала и всецело «заточен» на нужды армии. Фактически, это был физкультурный комплекс из привычного курса молодого бойца его юности там, в 1970-х — 1980-х. Само собой, предусматривалась система поощрения участников. И не только с наградными значками разных категорий, но и системой премирования для отличников.

Также в записке содержался запрос на проведения ряда массовых соревнований с «вкусными» призами. Прежде всего велопробег «Смоленская лига» и пеший супермарафон «Коломенская верста». Плюс — обосновывалась необходимость открыть ряд постоянно действующих курсов, среди которых Михаил Васильевич особо выделял стрелковые «Заря» для общей подготовки и «Леший» — для особой.

— И что вы сами думаете по этому поводу? — наконец спросил Сталин у Ворошилова с Буденным.

— Делать нужно. — твердо и не медля произнес Семен Михайлович. — Если с подготовкой РККА все так плохо, как сказал Миша, то это — верный способ поднять уровень призывников за минимальные деньги. Они сами станут заниматься, чтобы выиграть ценные призы.

— А ты что думаешь?

— Я не вижу в этом деле подвоха. Оно стоящее.

Сталин покивал молча. После чего закрыл папку. И убрал ее в ящик стола. А собеседникам произнес:

— Он изменился. Сильно. Вам не кажется, что его подменили?

— Иногда кажется. — в этот раз первым был Ворошилов. — Я пообщался с товарищами из ОГПУ. И следуя их советам понаблюдал за ним. Он был все время на виду и помнит то, что должен помнить. Даже личное. Так что подмены нет.

— Люди порой меняются, когда встречаются со смертью, — поправив усы, добавил Буденный. — Не в поле встречаются, а там… заглянув туда… — сделал он неопределенный жест руками. Говорить о загробном мире было не принято, но недоученный священник, сидевший перед ним, прекрасно понял намек.

Иосиф Виссарионович молча кивнул и выпроводил своих гостей. Отправив отдыхать. А сам вновь достал папку и начал вдумчиво читать. Пытаясь разобраться в возможном подвохе.

Глава 6

1926 год, январь 26, Москва

«Выездное заседание» наркомата закончилось вполне успешно.

Для наркома.

Но он на нем не остановился и энергично стал развивать тему, организовав полномасштабные стрелковые испытания. Благо, что в закромах РККА образца начала 1926 года имелось «каждой твари по паре». Первая Мировая война с ее проблемами привела к тому, что Российская Империя закупала оружия по всему миру. Где угодно, какое угодно, сколько угодно. А после началась Гражданская война, активно поддержанная интервентами. В том числе поставками. Из-за чего разнообразие оружейных систем выросло еще сильнее, превратившись в натуральный зоопарк.

— Стрелять, Михаил Васильевич? — настороженно поинтересовался бывший царский старшина, кивнув на 13,2-мм противотанковую винтовку Маузера образца 1918 года. — Патронов то всего-ничего.

— Стреляйте Шура, стреляйте. Даже такой результат — это будет результат. Пять патронов так. Остальные — вот с этими штуками, — указал Фрунзе на столик.

— Да к чему они? Что за уродливые насадки…

— Вот и проверим. Ко мне как-то приходил один прожектер. В мае прошлом, если память не изменяет. Заявлял, что знает, как уменьшить отдачу оружия. Какие-то рисунки показывал. Денег просил. Ну я его тогда послал подальше. Не до того. А как эту громадину нашли — вспомнил.

— Да будет ли с них толк?

— Так давай проверим. В чем сложность то? — улыбнулся нарком собеседнику, которому предстояло стрелять. Скептически косящегося на несколько моделей дульных тормозов-компенсаторов, которые «слепили» в мастерской по рисункам да пояснениям Фрунзе. И подогнали по стволу этого «дрына». Разных.

Шура поежился, глядя на них.

Передернул плечами.

И отправился к монструозной винтовке. Сначала его ждали пять простых выстрелов. Как есть. Что совсем не хотелось, так как один только ее вид отбивал у старого служаки желание стрелять. Видимо поэтому к ДТК и прицепился, оттягивая время…

Проверяли, впрочем, не только винтовки.

Проверяли все.

И пистолеты, и пулеметы, и пушки с гаубицами, и бомбометы, и гранаты, и прочее. Да, запасы всех этих прелестей были небольшие. Но Михаил Васильевич приказал проверить все, что можно проверить. И зафиксировать эти результаты для дальнейшей аналитики. Причем методики замера эффективности сам и предложил, как и формы для отчетности. «Зафрахтовав» для этих работ дополнительно и кое-каких гражданских специалистов, вроде фотографов. Чтобы фиксировать на фото отдельные испытания. Так что на нескольких подмосковных полигонах работа шла каждый день. А всякое-разное оружие везли со всех уголков страны. И даже кое что удалось выписать из-за рубежа. Недорогое, понятное дело. Бюджет молодого Советского Союза не мог потянуть даже полноценные опытные закупки для изучения. Во всяком случае тяжелых систем.

Технику не испытывали.

Ее и не было особо, и дорого, и не до нее. Здесь бы с обычным вооружением разобраться. Зачем?

Так все просто.

Требовалось как можно скорее определиться с направлением военно-технического развития. Ведь состояния текущей военной промышленности аховое. И не только военной. Тут и крайний износ станочного парка с оснасткой, и острый недостаток кадров, и бардак в управлении, и дефицит инвестиций, и так далее. Наводить порядок в любом случае — нужно. Ну как наводить? По сути это будет создание многих производств едва ли не с нуля. В том числе военных.

Ключевой момент.

Фундаментальный.

Точка бифуркации, как ее любят называть.

Из-за чего Фрунзе остро нуждался в том, чтобы не ошибиться с направлением движения. С правильным выбором и его обоснованием для окружающих…

— И все равно я с вами не согласен, — продолжал Троцкий, после того, как Михаил Васильевич вновь обрисовал печальную военную обстановку и неготовность Союза к войне. — К серьезной войне — да, мы не готовы. Тут вы верно подметили. Но польские пролетарии нас поддержат.

— Разве Советско-польская война не показала, что польский пролетарий не протянет нам руку? — возразил Фрунзе.

— То был неудачный момент.

— Хорошо. — кивнул нарком. — Давайте зайдем с другой стороны и взглянем на вопрос по-ленински. Представьте себе типичного пролетария Польши. Представили? Отлично. А теперь ответьте — что мы можем ему предложить кроме идей?

— А этого мало?

— Ему семью кормить нужно. Жену. Детей. А эта живность, если ее посадить на одни идеи, пухнет и дохнет.

— Не юродствуйте!

— Идея без практической реализации мертва. Мы, коммунисты, свою мечту еще только реализуем. Уже есть успехи. Но… уровень доходов рабочих на наших предприятиях ниже, чем при царе в 1913 году. А они и у него, прямо скажем, были не замечательные.

— Вы снова сводите все к деньгам.

— Можно пересчитать доходы в хлебе, мясе, молоке, масле, одежде, обуви, дровах и так далее. Что это поменяет?

Троцкий промолчал, сверкнув стеклами очков.

— Или вы думаете, что польский пролетарий будет самоотверженно сражаться за Советскую власть, пока его семья страдает от голода и холода? Много простых женщин такое потерпят?

Лев Давидович промолчал.

Да и никто в данном расширенном заседании Политбюро не мог на это ничего ответить. Женщины пеклись о семье. И тут ничего не поделать. Пока во всяком случае. Конечно, хватало и всяких дивных особ вроде Александры Коллонтай и прочих безумных баб с «отъехавшей крышей». Но их наблюдалось немного и погоды в общественном быту они не делали. Во всяком случае в масштабах всей страны, которая продолжала жить вполне себе патриархальным устоем и ценностями. Сломать которые в обозримом будущем не виделось реальным, несмотря на все усилия[11]…

А ведь это Михаил Васильевич еще не коснулся польских крестьян и прочих. А мог. В теории. На практик же о подобных вещах в этом коллективе следовало помалкивать. Дело в том, что Ленин, дабы удержать большевикам власть, после «октября» легко шел на самые отчаянные компромиссы, не обращая внимания на последствия таких поступков. И на смычку с националистами имперских окраин, и на декорирование правых идей «красными фантиками», и на признание уголовников классово близкими, и на многое другое. И на то имелись очень веские основания. В первую очередь, конечно, это баланс, так сказать, «электоральных сил». Ведь в Российской Империи тех дней проживало свыше девяноста процентов крестьян. А они, по оценкам самого же Ленина, являлись носителями правых, мелкобуржуазных взглядов[12]. Чтобы «купить» их поддержку он пошел в свое время на так называемый «черный передел» — когда всю землю отобрали у старых владельцев и поделили среди крестьян. Отдав в собственность.

Хорошее дело?

Конъюнктурное. Крестьяне реализовали свою старинную мечту. Но какой ценой? Крупный производитель на селе пропал. А мелкий выращивал то, что считал нужным. То есть, еду. Для себя и на продажу. Все остальное ему не интересно. Из-за чего практически пропало сельхоз сырье для фабрик, став дефицитом. Что вынудило правительство закупать его за рубежом[13]. Это ударило по ценам на готовую продукцию и, как следствие, сказалось на доступности ее для крестьян. Вкупе с низкой эффективностью мелких крестьянских хозяйств это привело совокупно к существенному снижению уровня жизни селян. По сравнению с 1913 годом. И польским крестьянам, которые видели только вершину айсберга, Советский Союз нравился ничуть не больше, чем их же пролетариям.

Цирк?

С конями. В яблоках. Да с клоуном идущим по кругу в присядку. Но такова борьба за власть. И большевики в ней ничего нового не изобретали.

Апогеем идеологических противоречий стал НЭП, внедренный в 1921 году. В котором коммунисты уступали еще сильнее, давая свободу не только крестьянам-землевладельцам, но и капиталистам торгово-промышленного толка. Ограниченную. Но свободу. Что вступало в полное и решительное противоречие с идеологической программой партии и ее политическими целями. Например, в отношении частной собственности. Однако иначе было нельзя. Просто потому, что в молодом советском государстве реальная, а не на словах, поддержка левых не превышала 3–4 % от всего населения[14]. Вот большевикам и приходилось мимикрировать, помещая в «левую» скорлупу «правые» идеи самого разного толка.

На выходе у них рождался натуральный сюрреализм, безумно напоминающий химеру. С трибун кричали об одном. Делали второе. А хотели третье. Что, как несложно догадаться, порядка и здравости экономике не добавляло. Ведь экономика любит тишину и прозрачные правила игры, а не вот это все.

— И сколько вам нужно времени на подготовку? — после затянувшейся паузы спросил Зиновьев, бывший, среди прочего, председателем исполкома Коминтерна в те дни.

— Для подготовки к разгрому вооруженных сил Польши?

— Да. — чуть пожевав губы нервно ответил он.

— Лет пять-семь. Если РККА будет оказана всемерная поддержка Коминтерном, то меньше. Возможно два-три. Все зависит от поддержки. Быстрее можно, но выйдет надрыв сил. Победить победим, но цена окажется очень высока. А мы ведь не хотим останавливаться на Польше, не так ли?

— Не хотим. — решительно и твердо произнес Троцкий.

— Какая вам нужна помощь?

— Разведка. Закупка вооружения. Тайная желательно. Деньги. Если, конечно, международное прогрессивное сообщество в состоянии нам помочь финансово. Еще потребуется поиск нужных людей. В Европе масса хороших, грамотных специалистов, которые сидят у разбитого корыта, неустроенные после окончания Империалистической войны. Их привлечение может ускорить подготовку, повысив ее качество.

— Деньги… — пожевав губы повторил Зиновьев, выцепив самое главное.

За 1919–1923 годы Троцкий, действуя в тесном сотрудничестве с аппаратом Коминтерна, вывез[15] из молодой страны Советов огромное количество ценностей. Частью для компенсации острого дефицита внешнеторгового баланса, а частью, большей, для различных партийных нужд и деятельности Коминтерна.

По этому каналу, как в бездонную дыру, было в закачано невероятное количество ценностей. Ведь революционеры грабили богатых. Душевно так. Обносили до нитки. Вскрывая заначки и тайники.

Какая же революция без такого веселья?

И вывозили награбленное. Также массово. На фоне этого потока ценностей даже царские запасы Госбанка, утекшие из его хранилищ — ничто. Например, только за 8 месяцев 1921 года через пробирную палату США прошло около 715 тонн золота поступивших по этому каналу. В рублях по курсу 1926 года это что-то около 892 миллионов. Сколько они вывезли ценностей всего? Сложно сказать. Очевидно что миллиарды и миллиарды. Многие[16]. Для сравнения бюджет всего Союза за 1925 год немного не дотягивал до 4 миллиардов, а бюджет Наркомвоенмор составлял всего 560 миллионов.

Хороши гуси?

Огонь просто!

Все на алтарь мировой революции!

Ну и, само собой, страховка на случай поражения в Гражданской войне. Стаканчик на утро, так сказать.

Зиновьев довольно долго смотрел на Фрунзе.

Испытующи.

Он думал. Оценивал. Ведь взятие Польши в случае победы открывает большое окно возможностей для новых экспроприаций. И важно понять — окупятся ли подобные инвестиции. Слишком много платить Коминтерн из своих запасов явно не желал. А малыми суммами, явно тут не справишься.

Наконец он выдавил:

— Какой объем денежных средств потребуется?

— Я думаю, что этот вопрос нельзя решать с кондачка. Все нужно посчитать и взвесить.

— Разумеется, — чуть усмехнувшись ответил Зиновьев. Он понял, что Фрунзе не ожидал шага навстречу. А называть сумму «от фонаря» не хотел.

— Мы поможем, чем сможем, — твердо произнес Троцкий. — Я постараюсь подключить все свои связи.

— Как проходят испытания? Говорят, что вы, Михаил Васильевич, устроили на полигоне, настоящую маленькую войну. Люди из окрестных сел спать не могут. — вклинился Сталин, стремясь перехватить инициативу. Ему очень не понравилось, что Фрунзе явно пытаются столь открыто и беззастенчиво не то купить, не то сманить его политические противники.

Нарком кратко пересказал ситуацию. Предельно сжато, чтобы не перегружать слушателей непонятными большинству деталями.

— И какие выводы вы сделали?

— Совершенно очевидно, что имеющееся стрелковое вооружение РККА можно считать устаревшим. Для индивидуального оружия трехлинейный патрон избыточен. Его необходимо менять на что-то более легкое, чтобы увеличить носимый боезапас. Как и рекомендовал Алексей Алексеевич, — кивнул Фрунзе на Брусилова.

Тот едва заметно усмехнулся, ибо предлагал несколько иное, но кивнул в знак согласия.

— Для пулеметов и иного подобного оружия рантовая гильза является проблемой. В коробчатых магазинах такой патрон частенько заклинивает. А при ленточной подаче рант усложняет, утяжеляет и удорожает систему питания.

— И вы предлагаете принять на вооружение два патрона? — спросил Брусилов.

— Да. Времени на разработку у нас нет. Поэтому придется выбирать из того, что есть. А потом закупать оборудование и срочно запускать в производство.

— Разве советские инженеры с этим не справятся? — поинтересовался Каменев.

— Советские инженеры пока только учатся. Их мало. Квалификация их низка. Да еще и пресловутое спецеедство[17], будь оно не ладно, совершенно вымыло кадры технической интеллигенции[18]. Потребуются десятилетия, чтобы советские инженеры развернулись в мощную школу, способную на равных соперничать с остальным миром. Мы можем столько ждать? Ответ очевиден. Поэтому я предлагаю все что можно — заимствовать. Экспроприировать, если хотите, у мирового капитала. А то, чего нет или не добыть — разрабатывать самим, концентрируя все наши скудные ресурсы на этих задачах.

В оригинальной истории после смерти Фрунзе наркомом стал Ворошилов. И он сразу тихо сел на попу ровно, не отсвечивая. Попытки же Тухачевского начать перевооружение потерпели в целом провал. Их заблокировал Сталиным. И так продолжалось ровно до военной угрозы 1927 года, когда Иосиф Виссарионович запаниковал. Ибо даже весьма поверхностный и благостный для РККА анализ ситуации показал, что шансов на победу практически нет.

Тут же Михаил Васильевич уже успел его напугать.

Серьезно.

Поэтому, несмотря на нежелание усиливать опасную для него группу военных специалистов, лояльных по большей степени Троцкому, он охотно поддержал начинание. Ведь враг общий. Враг опасный. И он точно никого из них не пощадит. О том, как польские паны относились к коммунистам ни у кого из присутствующих иллюзий не имелось. Да, такие люди как Брусилов или Бонч-Бруевич может быть и пережили бы военную катастрофу. Но вот Сталина, Ворошилова, Зиновьева и прочих «детей революции» совершенно точно ждала смерть…

После совещания Фрунзе вышел на улицу.

Мороз приятно холодил.

Вся спина у него была мокрая от пота. Жарко, душно и страшно вот так битый час сидеть в банке с пауками. Смертельно опасными, талантливыми пауками, поднявшимися очень высоко из той кровавой каши, каковой была Гражданская война.

Он растер лицо.

Очень хотелось закурить и выпить. А потом еще и женского общества. Чтобы выпустить пар. Но, вместо этого он отправился к себе в наркомат. Работать. Очень уж остро стоял вопрос. Очень уж напуганными и взволнованными выглядели эти пауки…

Глава 7

1926 год, февраля 2, Москва

— Нашел этого? — спросил нервного вида мужчина с усами щеточками, закурив папиросу.

— Нашел. В Смоленске прятался.

— Хотел границу перейти?

— Да. Документы уже справил. Но от нас не уйдешь.

— Чисто исполнил?

— Все концы в воду. Местных товарищей подключил. Пообщались. И тихо прикопали. Все чисто.

— Уверен?

— Уверен. Комар носа не подточит.

— Феликс заинтересовался этим делом. Сам знаешь какие слухи по Москве ходят. Проверь все еще раз.

— Проверю. Все будет в лучшем виде.

— С этим… — скривился и сплюнул мужчина с щеточкой усов, — не в чем нельзя быть уверенным.

Тишина.

— Молчишь? Кто там оказался такой умный, что догадался грабить квартиру?

— Грабить? — нервно сглотнул собеседник.

— Не притворяйся, будто не понял, о чем я. Нашел кого грабить.

— Так мы думали, что он того.

— Того. Сего. Выжил. Цветет и пахнет. Дым коромыслом стоит от его дел. И есть у меня чуйка — гибель жены он не оставит просто так. Копает. Как пить дать копает.

— Так мы все концы в воду. Чего там копать то?

— А с Софьей ты не это мне говорил? И что же? Обосрались?

— Это… Так может и его, ну, того? Чтобы не копал. Землекоп …ев.

— Он не Софья. Он сам много кого прикопать сможет. В пятом году и далее не раз доказывал делом. Справишься?

— Справлюсь.

— Точно?

— Да у меня все готово. Все исполним красиво.

— Только без привлечения товарищей. Если Феликс узнает, он нам обоим дырки в голове просверлит.

— Разумеется. У меня кое-что интереснее задумано.

— Действуй, — нехотя произнес этот мужчина в серой шинели и несколько раз кивнул. Отчего забавно проявился его вздернутый нос заметных размеров. Он затянулся сигаретой еще раз. Отшвырнул ее небрежно, бросив на мостовую. И, воровато оглядевшись, пошел в здание…

* * *

— Михаил Григорьевич, проходите, садитесь, — поприветствовал Фрунзе вошедшего в кабинет Дьяконова. Того самого, который еще в марте 1916 года разработал для трехлинейки ружейную гранату. Вполне себе приемлемую и находящуюся на уровне тех лет. Да и потом много работал в схожем направлении, трудясь уже на благо Советского Союза.

— Здравия желаю, товарищ нарком, — произнес тот и чеканным шагом проследовал к указанному ему стулу. Поближе к Михаилу Васильевичу. Да и вообще — выглядел он подчеркнуто по-военному. Сказывалось и военное училище еще царского выпуска. И звание штабс-капитана. В общем — выправка имелась достойная.

— Что вы слышали о миномете системы Стокса[19]? Английском.

— Слышал немного. Будто бы это трехдюймовая мортира их. Разработана и поставлена на вооружение еще в годы Империалистической войны. Для огневого усиления солдат в траншеях.

— Вы с этим минометом когда-нибудь работали?

— Не доводилось. Только слышал о том, что вроде как эта мортира неплоха.

— Неделю назад в наркомате утвержден классификатор вооружений для того, чтобы не допускать путаницы. Стрелкового и артиллерийского. Он, понятно, до вас еще не доведен. Но гладкоствольная калиберная мортира там названа минометом, надкалиберная любая — бомбометом, а нарезная калиберная — собственно мортирой.

— Понял. — коротко кивнул Дьяконов. — Миномет.

— Мы на полигоне постреляли немного. Сравнили разные системы. И пришли к выводу, что система капитана Стокса самая интересная и перспективная. Вас я выбрал для того, чтобы в самые сжатые сроки изучить данный миномет. И подумать над тем, как устранить его недостатки. А потом, как следствие, подготовить доработанную конструкцию миномета Стокса-Дьяконова к серийному производству.

Бывший штабс-капитан хмыкнул.

Нехитрый прием. Понятный. Но в целом приятный. Тем более, что при царе его не жаловали. Так что, поняв контекст ситуации, он решил напомнить о себе и в другом плане:

— Товарищ нарком, вы, наверное, меня выбрали не просто так. Слышали о моей винтовочной гранате?

— Слышал, но ее испытания показали неудовлетворительный результат. И дело не в вас, а в том, что сама идея винтовочных гранат в целом порочна. У них катастрофическая низкая точность. Ими даже с полусотни шагов попасть в окно получается весьма неустойчиво. Но вы не переживайте. Идея — богатая. У комиссии появилась мысль о том, что можно сделать. И если справитесь с минометом, то я ваше КБ озадачу как раз развитием этого вопроса.

— Что нужно сделать? — подавшись вперед спросил Николай Николаевич. Слова о собственном КБ сделали дела намного больше, чем простенькая и незамысловатая лесть. Это было если не мечтой Дьяконова, то чем-то близким к тому. Ведь с 1921 году он трудится консультантом на Ленинградском заводе «Прогресс». Хотелось же ему совсем иное.

Фрунзе улыбнулся, заметив реакцию. И пододвинул ему папку, которая сиротливо ютилась на пустом столе.

— Здесь лежат сначала чертежи, снятые с миномета Стокса. Наши, метрические. Английских, понятное, у нас нет. Разумеется, сняли как могли. Плюс-минус. Все на бегу. Но конструкция простая, поэтому не думаю, что это на что-то повлияет.

— А дальше? — спросил Дьяконов, проглядывая листы.

— То, что мы хотим. В целом — конструкция нас вполне удовлетворяет. От вас требуется только одно — повысить ее простоту и технологичность. Ну и снизить вес, если получится. Но главное — мина. Дело в том, что мина капитана Стокса не имеет стабилизаторов из-за чего достаточно неустойчива в полете.

— Но здесь уже есть эскизы мины. — несколько удивился Дьяконов.

— Это наброски членов комиссии. Так сказать, мысли в слух, по опыту изучения иных систем. Вам надлежит их проверить или, если они будут выглядеть неудовлетворительно, разработать что-то взамен.

— Какие у меня сроки? Ресурсы?

— Сроки, чем быстрее, тем лучше. По ресурсам. А что и кто вам потребуется? Какое оборудование и так далее. Хорошо все взвесьте, обдумайте и через пару дней жду вас на доклад. Заодно и сориентируете по срокам. Двух суток для оценки объема работ вам хватит?

— Учитывая детальность проработки заказа — вполне.

— Отлично. Тогда не смею вас больше задерживать.

— А какой калибр? Его в точности повторить?

— Пусть будет ровно восемь сантиметров. Плюс-минус один-два миллиметра погоды не сделают, а называть станет проще…

Дьяконов попрощался и удалился. Следом поднялся и сам Фрунзе.

Он, завершив все оперативные встречи, собирался отправиться в санаторий «Сокольники», что разместили в 1922 году на бывшей даче Лямина. В парке Сокольники. И провести там пару дней в тишине. Без того, чтобы его постоянно дергали, отвлекая от разных важных дел. А точнее от плана развития и реконструкции РККА. Его требовалось продумать очень тщательно.

Михаил Васильевич вышел на крыльцо.

Хлопнула дверь.

Он вдохнул воздуха полной грудью и улыбнулся.

Шел небольшой снег. Но сырости не наблюдалось.

— Прекрасный денек! — огладив усы озвучил он свои эмоции.

Урча двигателем подкатил автомобиль.

Это был Studebaker Light Six 1924 года выпуска. Самая дешевая модель в линейке Studebaker 1920–1924 годов. Но Михаил Васильевич не брезговал.

Обычный добротный автомобиль. В целом ничем не примечательный. В отличие от некоторых деятелей советского правительства он не стремился «отжать» себе самый классный, статусный автомобиль. Ни к чему это. Этот его вполне устраивал. Двигатель — рядная шестерка трехлитровая, мощностью в сорок лошадей. Трехступенчатая коробка передач. Крепкий кузов — седан с четырьмя дверями. Что еще нужно? А то, что он неприметен, даже хорошо. Можно было внезапно оказываться в самых разных местах.

Он подошел.

Сам открыл дверь и сел на заднее сиденье.

Спереди разместились водитель и денщик. Денщик было хотеть наркому и открыть ему дверь, но услужить не удалось. Не успел. Тот и сам шустро действовал.

— Трогай, — произнес Фрунзе и откинулся на спинку сиденья, погружаясь в свои мысли. Дорога по такой погоде предстояла не быстрая. Видимость дурная. И, в принципе, можно было уже начинать работать в относительном покое.

Студебекер дернулся и мягко пошел, разгоняясь…

Дорога медленной и в общем-то не интересной.

Он лишь изредка поглядывая в окно, за котором проползали виды зимней Москвы. Снег покрытый местами грязью лежал огромными сугробами. Серые дома. Угрюмые люди, идущие по тротуарам, словно бы нахохлившиеся из-за поднятых воротников… Ничего нового…

И вот они выехали на Русаковскую улицу. Достигли железнодорожного моста. И…

Выстрелы.

— Гони! — рявкнул Фрунзе водителю.

Тот не задумываясь подчинился. И автомобиль стал ускоряться. Довольно бодро как по этим годам. Стремясь скорее проскочить под железнодорожным мостом и уйти из под обстрела. Сам же Михаил Васильевич лег вдоль заднего сиденья. Он бы и ниже лег, в проход, да места там не имелось. Не поместился бы.

Пули продолжали стучать по обшивке.

Вот упал вперед денщик.

Вот вскрикнул водитель и упал на руль, а Студебекер вильнув уткнулся в один из сугробов на обочине.

Фрунзе, словно ведомой неведомой силой, выскочил из автомобиля. И, прячась за большим сугробом, побежал к ближайшему зданию. К углу его кирпичной кладки. За которой планировал укрыться от нападающих. Собраться с мыслями. И решить что делать дальше. Потому как в машине оставаться было явно очень опасно.

К этому времени снег усилился. И дальше полусотни метров почти что и не было ничего видно. А автомобиль проскочил наверное за семьдесят после моста. Поэтому, люди, открывшие огонь по авто, явно упустили из вида эту метнувшуюся к зданию серую тень.

Вот он добежал.

Свернул за вожделенную каменную кладку. Прижался к ней спиной, пытаясь выровнять дыхание и прислушаться. До машины было всего каких-то двадцать шагов. Едва ли больше. Так что кое-как на слух можно было оценить приближение противников.

Вот тяжело дыша подбежала до Студебекера какая-то кампания. Громко топая. Словно слоны…

— Чу… — недовольно протянул один из незнакомцев. — А где фраерок-то?

— Да черт с ним! Где рыжье!?

— Неужто уволок?

— Да куда он уволок? Он вон — подранок, — махнул он рукой в сторону угла дома, где снег был измазан кровью. Прямо по следам.

Но, к счастью, это была кровь не Фрунзе, а водителя. Прыснула на него из пробитого плеча.

— А вдруг уволок?

— Так проверь!

Медлить Фрунзе не стал.

Он уже успел достать свой Colt 1911.

Взвел его. Снял с предохранителя. Принял правильную стойку с двуручным хватом пистолета. Выдохнул. И шагнул приставным шагом за край каменной кладки. Сходу открывая огонь.

Бам-бам.

Бам-бам.

Бам-бам.

Стрелял он как в тире.

Да, у этого тела подходящих навыков еще не имелось. Во всяком случае на должном уровне. Равно как и рефлексов, наработанных тысячами и тысячами выстрелов. Но все равно — получилось недурно. Тем более, что нападающие явно не ожидали отпора.

Бил он двойками.

Первой же свалил один из силуэтов. Тут же перенес прицел на следующий. Тот, что находился к нему ближе по азимуту. Чтобы время не терять. Благо, что при нормальном хвате двумя руками и устойчивой позиции переносить прицел на новую цель и быстро стрелять было легко и просто.

Эти персонажи, конечно, открыли беспорядочную стрельбу в ответ. Но быстро стихли. Первые двое легли, даже не успев пикнуть. А остальные — палили «в ту степь», убегая. Впрочем, несмотря на это, они сумели Фрунзе даже ранить. Слегка. Царапнув пулей по ребру. Именно что царапнуть, только повредив кожу.

Он же, отстреляв магазин, сбросил его прямо на снег и не медля ни секунды поставил туда запасной. Его он предварительно заткнул за пояс, чтобы скорее вытаскивать. Нажатием пальца снял затвор с задержки. И продолжил стрельбу. Все-таки последний нападающий оказался шустрый. И его на бегу подбить оказалось не так-то просто. Тем более, что и дистанция быстро увеличивалась.

Опустошив второй магазин нарком вновь перезарядился. Осмотрелся. И пошел к машине, будучи настороже.

Двое наповал. Один тяжелый умер прямо у него на руках. Еще один — не жилец. Вот — лежит хрипит с пробитым легким. Сорок пятый калибр разворотил грудную клетку — дай боже. А пятый выл, схватившись за ногу. Ту, по касательно зацепил нарком, вырвав кусок мяса тяжелой пулей. Поэтому, подбежав его, Михаил Васильевич пробил сапогом по лицу. Затыкая. И, связав ремнем, вернулся к раненому водителю.

Денщик наповал. Пуля попала ему прямо в лоб. А вот водитель был жив. Благо, что рана оказалась не тяжелой, а скорее неприятной. Ни артерия, ни кость вроде как не были задеты. Так что, по-простому перевязав его, чтобы остановить кровь, Фрунзе вышел на дорогу.

Машин было немного.

Поэтому выбирать не приходилось. И он, расстегнув шинель, чтобы обнажить френч с парой орденов Красного знамени, шагнул на встречу проезжавшему грузовику. Перегораживая путь. Пистолет же никуда не девал, так и держал в руке. Хоть и не наводил на водителя и вообще им не угожал.

Тот остановился.

Михаил Васильевич подошел к бледному как полотно водителю и его товарищу, что сидел рядом.

— Я Фрунзе. Нарком. На мою машину напали. Мне нужна ваша помощь. Убитых и вон того раненого надо погрузить в авто. И помочь довести до ГПУ.

— ГПУ… — тихо проблеял водитель, явно не желавший связываться с этой организацией.

— Мой водитель ранен. Я его перевязал. Положу на заднее сиденье. И сам поведу авто. Вы за мной с этими «подарками». У ГПУ выгрузим, и я вас отпущу…

Эти двое нервно кивнули. Куда деваться-то? Тем более, что после представления они вспомнили портреты, напечатанные в газетах. И сходство между тем и этим лицом явно имелось. Да и два ордена Красного замени — не фунт изюма. Такие просто так кому попало не дают.

И, решив что-то для себя, вышли, начав помогать.

Подъехала еще одна машина. Фрунзе и ее остановил. Кратко описал ситуацию и отправил в ближайшее отделение ГПУ. Чтобы предупредить.

Третья машина. Ее он отправил за врачом, чтобы приехал в ГПУ для оказания помощи.

Четвертая. Ее он направил в наркомат.

Ну и так далее.

Все это делал открыто, спокойно, четко. Без нервов.

Раненный уголовник же, видевший и слышавший это все лишь тихонько выл. Как потом показал допрос — он Фрунзе в лицо не знал. И если бы знал, на кого нападают — не пошел бы. Но им дали наводку, что в такой то машине с таким-то номером будет ехать один нэпман после выгодной сделки. С большой суммой золота…

Глава 8

1926 год, февраля 2, Москва

Новость о происшествии на улице Русаковской облетела Москву в самые сжатые сроки. Фрунзе специально постарался сделать так, чтобы придать делу максимальную огласку. А то ведь после покушения на него в больнице имени С. П. Боткина, шум если и шел, то тишком и шепотком. Чего оказалось совершенно недостаточно для задумки наркома.

Понятное дело — сарафанное радио не задушишь и не заткнешь. Но слухи были слишком уж осторожными. Более того, потихоньку затихали. Люди в целом уставали эту тему обсуждать и переключались на иное. Поэтому данное происшествие подходило лучше всего для политического пиара. Сам-то Михаил Васильевич в жизнь на подобную инсценировку не пошел бы. Но раз уж так случилось — грех не воспользоваться. Тем более, что он ожидал «двойного удара», то есть, подстраховки на случай провала. Как и в прошлый раз.

Часа не прошло, как все московские газеты и журналы уже направили своих корреспондентов. Дабы прояснить ситуацию. И в больницу, куда отправили водителя. И к сотрудникам ГПУ, начав их откровенно нервировать. Ответить то им нечего. И с журналистами работать они не умели со всеми, как говорится, вытекающими последствиями.

Сам Дзержинский узнал о стрельбе где-то через пару минут после того, как водитель, отправленный Фрунзе, достиг ближайшего отделения ГПУ. И так подорвался, устремившись к месту событий, словно крылатая ракета. Он о них, правда, еще ничего не знал, но та скорость и ловкость с которой он «огибал ландшафт» была вполне сопоставима.

Его авто едва не въехало в подъезд. Резко затормозило, разгоняя прыснувших от дверей журналистов. И бодро выскочив из авто Феликс Эдмундович буквально ворвался в помещение. Кратко опросил присутствующих там сотрудников и быстрым шагом прошел в комнату, где находился Фрунзе.

Дверь.

Энергичный рывок.

И вот перед ним предстал уже вид Михаила Васильевича, которого бинтовали врачи. Он специально настоял на том, чтобы те сначала оказали медицинскую помощь раненому бандиту. Дабы тот случайно не умер раньше времени. Тем более, что у него все одно была царапина.

Врач скосился на «Железного Феликса», но даже и не подумал дергаться. Спокойно закончил свою работу. Помог Фрунзе одеть одежду. Собрал свои вещи и вышел.

Все это время Дзержинский нервно курил.

Молча.

— Что случилось? — наконец, произнес тот, когда дверь закрылась. — Вся Москва на ушах!

— Ничего особенного. Просто на мою машину напали. Денщик убит наповал. Пуля в лоб попала. Водитель ранен в руку. Меня вот — слегка задело.

— Кто напал?

— Уголовники какие-то. Я присутствовал на первом допросе задержанного. Ничего внятного. Судя по его словам — их кто-то навел на мой автомобиль.

— Навел? Кто?

— Увы, — пожал плечами Фрунзе. — Осведомитель был известен тому бандиту, что умер. Может этот и врет. Но, тут даже если выбить признания, все равно — после всей этой шумихи осведомитель заляжет на дно. Или в бега отправится. Или заказчик покушения его сам убьет.

Феликс молча покивал головой.

— Они считали, что в автомобиле едет нэпман с крупной суммой денег. Золотом. К делу они готовились загодя. Третьего дня перебрались на хату поближе к дороге. Я как раз три дня назад оформил себе двухдневный отпуск для отдыха в санатории «Сокольники».

— Что? — оживился Дзержинский.

— Я отдал распоряжение своему секретарю перенести все свои встречи и совещания с указанных дней, а также зарезервировать для меня номер в санатории. Работы очень много. И когда тебя дергают постоянно сложно на чем-то сосредоточиться. Вот я и отправлялся — побыть в тишине и поработать над планом реконструкции РККА.

— Секретарь, значит.

— Не факт. Я мог выехать в санаторий разными маршрутами. Я уже посмотрел карту. К санаторию было несколько магистральных подъездов с удобными местами для засад. О том, что я выезжаю от наркомата и двинусь именно по Русановской улице стало ясно буквально за несколько минут для начала движения.

— Кто об этом знал?

— Всего несколько человек. Я уже сообщил о них сотрудникам ГПУ. Они отправились их проверять. Также я отправил людей на ту хату уголовников — осмотреть все и обыскать. Плюс на телефонную станцию. Промежуток времени небольшой от моего выезда до нападения. И выяснить кто-куда звонил из наркомата и прилегающих домов не так сложно. По выявленным адресам можно будет потом отработать. Хотя телефонистки могли и не запомнить кто куда звонил. Столица. Звонков много. Но мало ли? Вдруг повезет?

— Прилегающим адресам?

— А почему нет? Общую информацию о факте бронирования номера они могли узнать по разным каналам. Даже из самого пансионата. Уверен, там суета и толчея. И все знают о том, что я приеду. Просчитать вероятные маршруты — невеликая сложность. Поэтому посадив своего наблюдателя в ближайшем доме к наркомату можно отслеживать поездку.

— И возле квартиры могли тогда сидеть.

— Разумеется. Но их не вычислить. Судя по всему, кто-то координировал деятельность уголовников. Кстати, по звонкам, которые поступали на хату, я тоже попросил собрать сведения. Вряд ли на нее звонили напрямую. Опасно. Скорее всего наблюдатель сообщил координатору и тот выдвинул уголовников на позицию.

— Понимаю. Согласен. — закивал Дзержинский. — Тебе бы в нашем ведомстве работать.

— Я бы с удовольствием. Дело архиважное. Но кто армией то станет заниматься? Там ведь тоже бардак и разброд с шатаниями. Силком заставляю себя спать. Работы безумно много. А еще деятельные дураки… бюрократы…

— Везде одно и тоже… — мрачно констатировал Феликс, обреченно покачав головой.

— Ты плохо выглядишь.

— Сплю мало. Да и Пятаков с компанией совершенно достал. Он душит ВСХН, саботирует все, что может. А тронуть нельзя. Еще и Каменев со своей бюрократией.

— Каменев просто загнан в отчаянное положение. Заложник ситуации. А вот Пятаков… то да. Слышал о том, как Каганович на Украине воет?

— Нет. А что там?

— Сцепился с местными товарищами.

— А… это…

— И Пятаков из их компании. И не только он. Ох чую скоро искры той драки и до Москвы доберутся. Каганович упорный и упрямый. Просто так не отступит. Да только украинская партийная организация слишком важна для единства всей партии. Задачка. Мда. Ты бы отдыхал больше.

— Когда отдыхать-то? Я просто завален работой.

— Сердце не выдержит и умрешь. А кто ГПУ управлять будет? Ты же видишь — мне их пинками пришлось направлять. Совсем своего дела не знают. Ты уйдешь — и все. Кранты.

— Так уж и кранты?

— Мне сейчас РККА нужно срочно приводить в боеспособное состояние. Это не только работа с людьми, но и производство. С ним, я думаю, ты сам знаешь как все обстоит. Вот я выборочно по одному заводику прошелся намедни. Составил список людей из числа технической интеллигенции, которые за последние пару лет оказались под ударом. И опять же выборочно проверил.

— Проверил?

— Запросил дела. Мне не отказали. Все-таки моего наркомата заказы выполняли эти люди. И внезапно оказалось, что в пяти случаях из пяти дела как такового не имелось. Либо донос, либо донос и признание. Доказательств же — ноль.

— А признание разве не доказательство?

— Нет конечно, — грустно улыбнулся Фрунзе. — Если человек слаб духом, то его легко заставить подписать все что угодно. А если перед этим хорошенько обработать в камере, то он, ради прекращения этих мучений и публично во всем признается. И в том, что лично перебил всех мамонтов в палеолите, и во взятии Бастилии, и так далее. Человек слаб. И признание по сути не является доказательством. Слова нужно проверять. Вдруг он себя оговаривает чтобы кого-то выгородить? Или еще какие обстоятельства имеются?

— Тебя послушать, то они все невинные овечки. — недовольно скривился Дзержинский. — Революция должна себя защищать.

— Без всякого сомнения. — согласился с ним Фрунзе. — В том числе и от вредителей, очковтирателей и прочей подобной братии. Ознакомившись с делами я вернулся на производство. И пообщался с людьми. Выяснилось, что в первом случае на старшего смены написал донос его подчиненный — рабочий. Ему не нравилось, что тот шпынял его за брак и явку на работу в пьяном виде. Новый начальник смены был в курсе инцидента и просто игнорировал этого деятеля, который стал теперь бездельничать и ходить королем. Мы с тобой падаем от усталости, а он — филонит. Каково? Его, кстати, я в пьяном виде застал у станка, который он намедни испортил. Чтобы из-за простоя ничего не делать. В который уже раз. Ну а что? Зарплата идет, наказать нельзя, а работы нет. Чем не сказка? Во втором случае — это был донос заместителя, который таким образом подсидел своего начальника. В третьем…

— Довольно, — отмахнулся Феликс с явным раздражением.

— Я потому и говорю — уже сейчас творится какой-то кошмар. Просто потому что ты перегружен и не можешь этих деятелей нормально проконтролировать. А что будет если ты умрешь? Очковтирательство и фабрикация дел превратиться в основную практику? ГПУ войдет в смычку с уголовниками и станет их силовым крылом? Или …

— Чего ты добиваешься? — прорычал Дзержинский, перебивая собеседника.

— Я хочу, чтобы ты занялся своим здоровьем. Потому что мне страшно от одной мысли о том, какая вакханалия начнется, если ты уйдешь.

— Я слышал твое выступление на съезде. Ты умеешь нагнетать.

— Нагнетать? Ты верно шутишь! Пять дел, взятых мной наобум оказались сфабрикованы! Обычное очковтирательство! А ведь эти клоуны наверняка отчитались, что поймали вредителей или даже шпионов. В то время как по факту покушения на меня ничего не сделано. Советского наркома хотели убить — а эти пни не мычат, не телятся уже два месяца. Жену мою убили. Что сделано? Ничего. Квартиру ограбили. Опять глухо. Теперь вот новое покушение…

Дзержинский сверкнул глазами, поиграл желваками, но промолчал.

— Я боюсь. Не за себя. За дело наше. Потому что вижу — враг поселился в самом сердце революции. А ты себя целенаправленно в гроб загоняешь. Ты что творишь?! Ты на себя в зеркало давно смотрелся? Ты — честный и ответственный коммунист. Ты разве не понимаешь, что тебя специально сводят в могилу? Сначала нагрузили как лошадь. Ты конечно очень работоспособен, но всему же есть предел! А дальше…

— И что же дальше? Ты продолжай.

— Продолжать? Дальше будет все проще и одновременно сложнее. Убить главу ОГПУ сложно. Ты тертый калач. Бдительный. Поэтому враги зашли с другой стороны. Начали травить тебя морально. Изводить. Сживать со свету в прямом смысле слова. Ведь как только ты ляжешь в землю, ряду товарищей, которые совсем не товарищи, будет кратно проще проворачивать грязные делишки… В том числе — твоим подчиненным. Которым такой начальник совсем не нужен! Им бы кого менее принципиального и сговорчивого. Серьезно. Займись собой. На тебя смотреть больно. Феликс — это война! Новая, серьезная война. Черт побери! Ты нужен мне! Потому что я ничего не сделаю с армией без тебя. Или ты думаешь, что они не сорвут производство и научно-конструкторскую деятельность? Уже срывают! Я только копнул — и такое говно. Проклятье! Это просто проклятье какое-то… Сделать революцию. Победить в Гражданской. И вот так все просрать…

— Мне не дают отставку с поста председателя ВСНХ, — тихо и мрачно произнес Дзержинский, для которого это все было очень больной темой.

— Найди толкового зама. Поставь вопрос ребром. Все что угодно. Если нужно — я тебя поддержу.

Помолчали.

Долго.

Наверное даже слишком долго.

— Зачем ты наорал на следователя? — наконец тихо спросил Дзержинский.

— Наорал? На какого?

— Ты приходил к нему в начале ноября из-за жены. Мне сказали, что ты орал на него так, что окна тряслись.

— Он же тут недалеко сидит. Так?

— Так.

— А поедем.

— Зачем?

— Поедем. Поговорим. Я не хочу выглядеть голословным. Тем более, что тут пока полчаса у нас есть. Успеем.

Феликс подозрительно прищурился, но согласился.

Они вышли. Сели в авто Дзержинского и отправились в отделение, где тот самый следователь и сидел. Должен был сидеть.

Прибыли быстро.

Искомого человека не обнаружилось. С утра не было. Так что получилось тщательно опросить весь персонал. Включая уборщиц. Особенно уборщиц. А чтобы эксперимент был чистым, вопросы же задавал Дзержинский лично. Фрунзе же сидел в уголке за шкафом и прикидывался ветошью так, чтобы его не видели люди.

И итог главу ОГПУ поразил.

Люди не смогли подтвердить эпизод в начале ноября, когда некто сильно кричал в кабинете того самого следователя. Точнее кое-что вспомнили, хоть и не то. Указав на единственный эпизод шумного скандала в начале ноября. Но тем «некто» выступал 2-ой заместитель Дзержинского Генрих Ягода. Он вообще лютовал и матерился словно пьяный боцман. Из-за чего люди подумали, будто бы следователя не только с должности снимут, но и расстреляют. Прямо на месте. Но обошлось. Только следователь этот в командировки стал часто ездить. Вот и намедни вернулся.

— Видишь? — спросил Фрунзе, когда все закончилось и они вышли на крыльцо.

— Вижу. — раздраженно произнес Феликс Эдмундович, невольно растерев между пальцами папиросу. Отбросил ее. И достал новую снова ее испортил. Сумев прикурить лишь третью.

Михаил Васильевич же молча наблюдал за ним, не мешая. Пока, наконец, не произнес:

— Я хочу создавать при РККА военную разведку с контрразведкой. Поэтому я буду создавать учебный центр. И планирую для этих целей приглашать опытных следователей. Самых матерых. Из той же Германии или еще откуда, чтобы научить наших ребят правильно проводить оперативные мероприятия.

— Дело хорошее. — кивнул Феликс, скосившись на наркома.

— Так давай общий центр создадим. Дешевле и проще выйдет. Ученых туда еще привлечем, чтобы разработать методики разные. Например, для определения самоубийства и самострела. ОГПУ в деле?

— Когда ты этим заняться планируешь?

— Мне нужен еще месяц-другой. Если Политбюро утвердит план развития РККА — то этим делом и займусь.

— Ясно. Как начнешь — дай знать. А пока у меня будет чем заняться.

— Ты только за здоровьем следи. Спи хотя бы по шесть часов в сутки. Лучше восемь. И какие-нибудь отвары попей из той же валерианы да пустырника.

— Я займусь этим. — нехотя ответил Феликс.

— Обещаешь?

— Обещаю. — и замолчал, глядя на очередного сотрудника, проходившего мимо, в здание.

— Фанатизм никогда не даст окончательной победы. — очень тихо произнес Фрунзе, когда тот ушел. — От фанатизма устают. Фанатики могут победить. На первых парах. Но они никогда не удержат победы, потому что они устают от самих себя.

Дзержинский удивленно выгнув брови скосился на собеседника.

— А разве это не так? Посмотри вокруг. Приглядись к тому, как живут руководители Союза. Не все, но уже многие. Я вот — на служебном автомобиле весьма скромном езжу. Ты тоже. А иные? Ярмарка тщеславия прямо какая-то. Одеваются еще куда не шло, хотя и франтов хватает. У некоторых гимнастерка бывает пошита из такой ткани, что иной рабочий за годовую зарплату не купит. Но это — полбеды. Ты к ним домой зайти. Музей, а не квартира.

— Знаю, — мрачно произнес Дзержинский, нахмурившийся словно туча. Он в 1925 года уже выносил предложение для ЦК ограничить использование служебного автотранспорта в личных целях. Но его завернули. Да и вообще немало раздражался происходящим.

— Человек, увы, весьма примитивен по своей природе. Примат. И он в основе своей хочет жить и жрать. Причем жить как можно дольше, а жрать как можно слаще. Это мы с тобой прекрасно видим на примере нашей партии. Она стремительно перерождается. Еще бывшие пять лет назад верными делу партийцы превращаются в новых аристократов, которые тратят свои силы на борьбу за личную власть и богатство.

— Мы делали революцию, чтобы не было бедных.

— А их стало больше! Среди простых людей. Сам же знаешь. Показатели жизни рабочих и крестьян сейчас хуже, чем при царе. И ладно трансформация элит, — махнул он рукой. — По сути своей она неизбежна. Она всегда происходит. Такова природа человека. Революционный порыв, каким бы пламенным и искреннем не был, прогорает и остаются лишь тлеющие угли, а то и теплая зола. Нам главное сейчас закрепить завоевания революции. Не дать всему, ради чего мы дрались, откатиться и пойти прахом. Для чего нам нужны профессионалы. Крепкие профессионалы. А не очковтиратели, прожектеры и проходимцы, которые пытаются заполучить в свои руки плоды революции. Они вгонят простой народ в еще большее угнетение на потеху своих амбиций.

— Ты говоришь опасные вещи. — произнес Дзержинский смотря прямым и немигающим взглядом на Феликса. Глаза в глаза. И угрозы в его голосе не слышалось.

— И говорю их главе ОГПУ. Потому что меня пугает то, как стремительно мы все деградируем. Задумайся. Пять лет назад мы радовались каждому дню коммуны. Мы мечтали. А что сейчас? Начальствующий состав прожигает жизнь по ресторанам и ведет себя с простыми людьми так, словно каждый из них минимум Николай II. Пройдись как-нибудь по улице. Неприметно. Посмотри на лица горожан. Они пугают. Я тут как-то подслушал разговор простых работяг. Так они болтают о воровстве. Будто бы в Москве каждый день крадут десять, а то и двенадцать вагонов только одного хлеба. И коммунисты, прикрываясь своим партбилетом, это бегут делать в первых рядах. У них же бронь[20]. Им можно. А дальше будет хуже. Понимаешь? Нам нужны профессионалы Феликс. Срочно. Уже вчера. Чтобы этот накрывающий нас откат не сожрал нас всех…

Дзержинский промолчал. Лишь покивав. Потому что, по сути, Михаил Васильевич озвучил мысли, которые и без того роились в голове у главы ОГПУ. Только произнес их более упорядоченно.

На этом разговор и закончился.

Вызвав нового водителя с автомобилем Фрунзе отправился в санаторий «Сокольники». Лишь напоследок Феликс Эдмундович крикнул:

— Списочек то пришли.

— Какой?

— По заводу.

— Непременно!

Глава 9

1926 год, февраль 6, Ковров

Набросав какой-никакой, а план развития и реконструкции РККА в черновом варианте, Михаил Васильевич отправился в Ковров. На Ковровский пулеметный завод, где главным инженером трудился Федоров Владимир Григорьевич. Тот самый создатель автомата Федорова[21], выпускавшегося еще до революции.

Планов у Фрунзе было два.

В первом он собирался обходиться имеющимися видами вооружений максимально. Во втором — кое-что разработать и произвести. В самые сжатые сроки. Понятно — поначалу нарком исходил из базового плана, не зная, что там с разработками получится.

Срастется?

Свернет на колею второго плана. Плана максимум. Так как поначалу в обоих случаях требовалось работать с людьми. Техника и вооружения шли лишь приятным дополнением. Фоном.

Нет?

Ну на нет и суда нет. Во всяком случае он должен был попытаться.

Федоров и тот небольшой «творческий коллектив», который он вокруг себя собрал, был единственным в Союзе конструкторским центром рабочего уровня, пригодным для разработки стрелкового оружия. Да — этот уровень по меркам даже середины XX века был смехотворен. Но для тех лет и местности — почти недосягаемая высота. И именно сюда Михаил Васильевич и направлялся. Потому что если эти люди не смогут помочь ему с задуманной им эрзац «стрелковкой», то никто не сможет…

Проходная.

Автомобиль с наркомом пропустили без всяких проволочек, взяв под козырек. И, как только машина двинулась дальше, побежали докладывать. Ведь проходная не была организована телефонной связью.

Михаил Васильевич заметил это и лишь покачал головой.

Визит столь высокого начальства был внезапным и вызвал переполох в этом «курятнике» вселенского масштаба. «Потемкинские деревни» оказались разобранными. И вообще работа шла вяло и вызывала массу вопросов.

Фрунзе прошелся по заводу, заглядывая свой нос.

И тихо мрачнел.

Очередной завод и снова привычная картина. Типичная для предприятий Союза тех лет.

Произвольное несоблюдение технологии. Порча оборудования, ради простоя. Игнорирование указания старших смены и инженеров. Брак. Невыполнение нормы. Явка рабочих в пьяном виде. И так далее. Все это являлось если не нормой производства, то обыденностью. Повседневностью. Да, бывали и ситуации, когда рабочих наказывали. Но, как правило, это было редкостью. И уж точно не за такие вещи. За них отвечали инженеры, конструктора, директора и так далее. Нередко не имея никаких возможностей для воздействия на подчиненных.

Разумеется, так вели себя далеко не все. Имелись и те работники, что ответственно относились к своим трудовым обязанностям. Но погоды они не делали. Глобально. Ведь в практике тех лет рабочие в основе своей были по сути сезонными. Да, какое-то ядро завода оставалось постоянным. Но большинство трудились от полугода до года. И постоянно мигрировали в поисках лучшей доли.

Несложно догадаться — на качестве, объеме и эффективности производства это сказывалось самым кошмарным образом. «Прекрасно» сочетаясь с ужасающим состоянием станочного парка, дефицита или крайнем износом оснастки и прочими «прелестями».

Как-то из любопытства, уже на закате своей карьеры там, в прошлой жизни, он посетил Пакистан. Посмотрел на то, как там разные кустарные производства были устроены. Все-таки они много чего интересного делали. Вот и потянуло. В «тур». По старой дружбе ему помогли. Так вот, идя по Ковровскому пулеметному заводу образца 1926 года он видел уровень даже ниже, чем был в мастерских Пакистана в начале XXI века. Не только организационно, но и технологически.

И ему было страшно.

Аж волосы шевелились.

Это ведь уже не первый завод, который он посетил. И везде одно и тоже. С разными оттенками. Этакий «Колхоз интертеймент» на минималках. Кое-где поприличнее. Встречаются даже монументальные цеха с серьезным оборудованием, оставшимся в наследство от «проклятого царизма». И оно внушало. И даже вводило в заблуждение. Но он знал куда смотреть. И понимал — беда. Одна сплошная беда. Всюду.

Конечно, глядя на все это можно впасть в уныние и тоску. Дескать, у нас ничего толком делать не умеют и особенно оружие. Но Фрунзе в той, прошлой жизни, был знаком с Лобаевым и бывал на его предприятиях. На тех, которые делали лучшие снайперские винтовки в мире.

Уникальное претенциозное производство.

Высочайшее качество.

И культура с квалификацией на невероятном уровне.

«Можем же… можем…» — крутилась навязчивая мысль у Михаил Васильевича в голове.

Понятное дело — там — специальное производство, которое не гонит серию. И сравнивать их не правильно. Но… то маленькое производство изготавливало первоклассных снайперских винтовок не принципиально меньше выпуска ружей-пулеметов Федорова тут…

Где-то через полчаса блуждания по заводу его догнал запыхавшийся директор. И начал что-то лепетать, заметив, что нарком беседует о чем-то с в пузыри пьяным слесарем. Довольно добродушным и гостеприимным.

— И много у тебя таких? — уточнил нарком у директора.

— Хватает. — понуро ответил тот.

— Каждую неделю будешь посылать мне список сотрудников, явившихся на работу в пьяном виде. Полностью фамилия, имя и отчество, и год рождения, чтобы не перепутать. Или прозвище, если имеется.

— Но товарищ нарком, я не вам подчиняюсь. Я не должен отчитываться перед вами.

— И верно, не подчиняешься. — охотно согласился с ним Михаил Васильевич. И, словно бы забыв о своих словах, отправился дальше бродить по цехам. Продолжая фиксировать количество работающих станков, рабочих на рабочих местах, их состояние и занятие.

— Смотри, барчука какого-то занесло к нам, — воскликнул пьяный голос со стороны. На него сразу начали цыкать и шикать. Но ему было плевать. — Ну а чо? Ходит тут. Распоряжается. Нашелся цаца!

Фрунзе остановился.

Он был по своему обыкновению в серой шинели без знаков различия. Поэтому его далеко не все узнавали.

Подошел ближе к этому говоруну.

— Кто таков?

— Пролетарий! — громко произнес он, выпятив грудь колесом.

— А звать как?

— Сеней кличут.

— И что же ты пьян Сеня?

— Имею право! Я что, зря кровь проливал и сражался за счастье народа?! Как товарищ Ленин говорил? Землю крестьянам, фабрики рабочим! Я и есть рабочий! Стало быть я тут главный. Мой завод! — с трудом выговаривая слова выдал этот кадр.

— Какой же ты рабочий? Вон — пьян как свинья. Едва на ногах стоишь. Ты Сеня тунеядец и трутень, паразитирующий на своих трудовых товарищах. Кто не работает или не надлежащим образом выполняет свои трудовые обязанности, трудовую дисциплину, технологию, тот и не пролетарий вовсе, а так… — презрительно махнул рукой Михаил Васильевич.

Говорил он при этом громко. Даже наверное слишком громко. Специально, чтобы слышало как можно больше ушей. И стоящий рядом с директором сотрудник «органов» услышал, что-то чиркнув у себя в блокнотике.

— Да кто ты такой?! — возмутился этот «трудяга».

— Нарком по военным и морским делам Фрунзе. Слыхал о таком?

— Слыхал… — как-то резко опешил он и сдал назад, побледнев лицом. О прибытии таких высоких персон обычно загодя предупреждали и весь завод к ним готовился. А тут…

— Наша молодая Советская республика на пороге войны. Нас хотят раздавить и уничтожить. А что же ты? Пьешь? Бездельничаешь? А если завтра бой? Чем ты воевать будешь? Пустыми бутылками?

Он промолчал.

Фрунзе же обреченно махнул рукой и отправился дальше. Ему требовался Федоров и его команда. В том, какой здесь уровень оружейных производств он уже разобрался. Он ожидал хуже. Но все равно — тошно…

— Михаил Васильевич, — поздоровался с ним Владимир Григорьевич у дверей своей «каморки».

— Я собственно к вам.

— Так вызвали бы, — несколько растерялся инженер.

— Хотел посмотреть в каких условиях работаете и какие возможности завод имеет.

— Вижу разочарованы.

— Разочарован. Вообще не понимаю, как тут хоть что-то производится. У вас есть место, где переговорить с глазу на глаз?

— Разумеется.

Пройдемте.

Сели.

Начали общаться.

Федоров продемонстрировал наркому свой автомат. Разобрал его. Рассказал как какой узел делается, что вогнало Фрунзе в откровенную тоску. Куча фрезеровки, причем довольно сложной. Ствольную же коробку и тело затвора так и вообще получали путем пайки медью.

Конструкция в целом — несложная. Но уровень ее «технологичности» поражал. Михаил Васильевич встречал довольно много моделей огнестрельного оружия. В прошлой жизни уделил время, после того, как сел на пенсию и занялся научными изысканиями. Чтобы оценить проблемы изготовления того или иного оружия и, как следствие, чисто производственные, индустриальные проблемы, ему требовалось понять что там и к чему.

Автомат Федорова он видел тоже. Мельком. Его все равно в 1928 году с вооружения РККА сняли. Поэтому на нем он внимания не заострял. Его ведь 30-е интересовали.

Вот.

А теперь смотрел на него и ужасался.

Конечно, на каком-нибудь нормальном производстве, даже уровня конца XIX века такое оружие можно было вполне потянуть и серийно. Но не в Союзе этих лет. Увы. Разве что в формате штучного производства.

— Вижу — недовольны.

— Задумка отличная. Но как это все серийно производить? Вы не задумывались об этом? Да еще и магазин однорядный. Вон какой большой, а патронов мало.

— Так патрон с полу-фланцем. Если делать его двухрядным — клинит. Не часто, но бывает. Особенно при загрязнении. Надежно работает только когда вот так — ровненько, в рядок.

— Да уж… — покачал головой Михаил Васильевич. И пододвинул Федорову картонную папку на завязках.

— Что это?

— Опытный образец самозарядного карабина, который вам нужно будет изготовить.

Владимир Григорьевич стал просматривать техническое задание, тактико-технические требования, различные эскизы и схемы. А Фрунзе — говорить, поясняя задание…

Ситуация в стране была аховой.

Армии требовалось много стрелкового оружия. Дешевого и как можно скорее. В принципе можно было попытаться реанимировать выпуск «трехлинеек», как это и случилось в оригинальной истории. Но был нюанс.

При достаточно простой конструкции данная винтовка являла собой типичный образец французской инженерной школы. Поэтому, несмотря на достаточно небольшое количество деталей отличалась низкой технологичностью производства. То есть, требовала большого количества фрезеровальных работ. А это, на минуточку, весьма квалифицированный труд.

Можно начать готовить рабочих. Но это не быстро. Рабочие подходящей квалификации растут годами. Из-за чего, кстати, в 1920-1930-е года на ее производстве имелся сильный брак. После начала Великой Отечественной войны с этим вопросом пытались что-то сделать на Ижевском заводе. Но у них ничего толком не вышло.

Иными словами — запустить-то реанимацию массового производства «трехлинейки» можно. Только толку? Раньше 1930–1932 более-менее нормальный объем производства не получить. А требовалось как можно скорее. Много, быстро и дешево. И, в принципе, сошел бы даже эрзац.

Обдумывая этот вопрос Фрунзе попытался вспомнить подходящие конструкции. Исключив, понятное дело, пистолеты-пулеметы. И ему в голову пришел Volkssturmgewehr VG1-5.

Этот самозарядный карабин немцы разработали в самом конце 1944 года. А потом производили в условиях полной катастрофы с января по мая 1945 года. Выпустив около десяти тысяч штук.

Квалифицированных рабочих у Третьего Рейха к тому времени уже не имелось. Все были на фронте либо занимались чем-то более важным. Теми же самолетами, ракетами и так далее. На производстве трудились кто придется и как придется. В условиях непрерывных бомбежек, голода, холода и прочих прелестей. Материалов всяких был дефицит. Ну и так далее.

И вот в таких условиях они не только запустили новый образец оружия, но и как-то его выпускали. Сделав за пять месяцев около десяти тысяч «стволов». И неплохих стволов. Даже спустя более семидесяти лет его образцы вполне годно стреляли[22].

Да, сделанные тяп ляп.

Да, грубые.

Да… но они работали.

И что важно — по количеству фрезеровальных и токарных работ они были копеечные.

Ствол. Кусок трубы для кожуха. Пружина. Брусок затвора намертво закрепленный в кожухе. Спусковой механизм. И сменный магазин под тот самый немецкий 7.92х33 Kurtz — первый серийный промежуточный патрон. Ствольная коробка не нагруженная, собиралась из листовой штамповки и точечной сварки. Все формы простые, кондовые, дубовые. Разве что спусковой механизм несколько хтоничен. Но его Федоров и сам сделает, «слепив» что-нибудь простенькое.

Вся фишка оружия была в том, что автоматика действовала по принципу полусвободного затвора с газовым торможением. Звучит несколько нагромождено. Но на деле это был простой свободный затвор с подпружиненным ударником и пара дырок в стволе, откуда пороховые газы выходили в кожух, замедляя его в откате.

Да, для автоматической стрельбы такая система не годилась. А вот для самозарядной — вполне.

И главное — это дешево.

Это получалось ОЧЕНЬ дешево. И крайне просто. Разве что точечную электросварку придется освоить. Не выдумывать или сочинять, а освоить, на данном конкретном производстве, потому что она уже существовала и даже кое-где применялась.

По материалам какие-то особые требования были только к собственно стволу и небольшому бруску затвора. Все остальное — дешевая конструкционная сталь.

Красота?

Более чем.

По цене одной «трехлинейки» можно было получить три-четыре, а то и больше таких «агрегатов». А если отработать производство — то и подавно — печь как горячие пирожки.

Потом, конечно, можно будет заняться разработкой чего-то более серьезного и стоящего. Но в рывке эта конструкция показалась Фрунзе крайне перспективной и уместной. И он ее постарался как можно точнее описать в ТЗ, ТТТ и эскизах да схемах.

Понятное дело, конструкцию он взял не один в один. Чертежей и образца у него под рукой не имелось. Да и воспроизвести все по памяти он не мог. Он лишь обозначив «контуры» оружия, добавить в него кое-что полезное. Прежде всего пистолетную рукоять, нормальные прицельные приспособления и удобный предохранитель. Хотел и трубчатый приклад с регулировкой длины запихнуть, но отмахнулся. Не до него. Сейчас главное — количество «стволов».

— Любопытно, — подвел итог Федоров, отложив последний лист.

— Справитесь?

— Чего не справится? — улыбнулся он. — Чей это проект?

— Ваш, если вы все сделаете быстро и в срок.

— Я не могу взять и присвоить чужую разработку.

— Это — не разработка. Это — наброски. Идея иными словами. А она без практической реализации не более чем пустая болтовня. Вот реализуете идею — будет разработка. Ваша разработка. Ведь это все нужно рассчитать, изготовить и проверить. А от ударно-спускового механизма так и вообще — только муть серая. В конце концов мы все стоим на плечах гигантов. И не вы ли говорили, что винтовка Арисака очень рационально и здраво сконструирована, взяв от разных систем самое разумное?

— Я.

— Вот и тут. Берите и работайте. Главное — быстро. Сроки — это прям беда. Оружия нужно много уже вчера.

— Под какой патрон его делать?

— 6,5х50 Арисака, как я понимаю, мало пригоден?

— Ну почему же? Если делать магазин однорядным, то вполне.

— Однорядный не пойдет. Хм. Да и этот патрон уже не производится. Так ведь?

— Увы.

— Ну… попробуйте взять итальянский 6,5х52 Манлихер-Каркано или шведский 6,5х55[23].

— А может взять мою старую разработку?

— 6,5х57? Так под него оснастки нет и взять ее неоткуда. Да и избыточен он по мощности. Изыскания показали, что на практике бойцы редко стреляют из индивидуального оружия далее пятисот шагов. Как прицельно, так и на подавление. Это просто малоэффективно.

— Понял, — покивал Федоров. — Посмотрим, что можно сделать. Но как я узнаю по поводу патрона? Я ведь не занимаюсь закупкой оснастки.

— Я сообщу. Наркомат уже сделал запросы. Пока ориентируйтесь на патроны Арисаки. Просто сами на токарных станках сточите у них выступающие фланцы. И переснаряжайте.

Беседа продолжалась довольно долго.

Во многом по кругу.

То Федорову не нравится использование штамповки и сварки. Он пытается убедить Фрунзе что это получится ненадежно и хлипко. Михаил Васильевич же предлагает проверить. Потом другой вопрос. Потом еще. И так далее. А потом заново и по новой. Наконец, он не выдержал и задал главный вопрос, который его волновал и вынуждал морочить голову:

— А что-то делать с моим автоматом?

— Самозарядной винтовкой. Ей мы займемся позже. Сначала — вот этот проект. Справитесь — обещаю, доведем до ума и большой серии ваш образец. В текущем виде он не пригоден для массового производства. Но если его доработать — может оказаться очень полезен…

Глава 10

1926 год, февраль 28, Москва

Завершив разговор с Федоровым нарком вышел подышать воздухом. Тут то к нему и подошел давешний сотрудник «органов». И уточнил, правильно ли он понял эпизод с пьяным рабочим. Понял он, без всякого сомнения, правильно. Только дело серьезное и шло в разрез с привычной оценкой ситуации.

Фрунзе все ему разъяснил. Подтвердив догадки. Но сделал ставку на то, что главное — добиться высокой трудовой дисциплины и продуктивности на заводе. Поэтому прибегать к арестам нужно в самом крайнем случае.

— Других людей у нас нет. С этими нужно как-то работать.

Особенно это касалось квалифицированных рабочих и инженерно-технических кадров. Причем разъяснил не только устно, но и письменно, составив записку в трех образца. Одну сотруднику. Одну себе — в наркомат. Одну для Феликса. А потом еще и митинг среди сотрудников провел.

И уехал.

Оставив после себя гудящий улей.

А потом инициировав внезапную, внеплановую проверку всех военных производств или связанных с ними. Просто отправив туда более-менее ответственных товарищей, которым надлежало банально пересчитать «по головам» оборудование и персонал. По факту.

И вот, завершив это дело, заглянул в гости к Дзержинскому.

Наконец-то.

Хотел уже давно. Но с чем идти? С мелочевкой?

Вошел в приемную.

У кабинета Феликса появился пост охраны. Что радовало. Он, наконец-то начал куда более вдумчиво относится к собственной безопасности. Поэтому в приемной «отдыхала» четверка бойцов с пистолетами в расстегнутых кобурах. Чтобы скорее выхватить. Это были те самые C96, что закупали на фирме Mauser по специальному заказу 1921 года. Очень любимые и популярные как в РККА, так и в «органах». Внушительный «агрегат». Боевые качества довольно спорные. Но в те годы на такие вещи не смотрели, больше обращая внимание на экстерьер и внешнюю атрибутику.

Понятно, до настоящих «волков» им было еще очень далеко. Но эти времена не предоставляли подходящего человеческого материала. Эпоха дилетантов. Однако даже такая группа бойцов, распределенная по помещению приемной, представляла серьезную проблему для любого злоумышленника.

При виде наркома по военным и морским делам эта «стража» подтянулась и оживилась. Вполне доброжелательно.

— Товарищ нарком, — произнес секретарь. — У Феликса Эдмундовича посетитель. Сейчас я доложу о вашем прибытии.

— Хорошо. — ответил Фрунзе и уселся на стул рядом с одним из бойцов охраны. — Часто стреляете?

— Пока не приходилось.

— Я не про нападения. Упражняетесь в стрельбе часто?

Разговор поначалу клеился плохо. Люди стеснялись. Но слово за слово и бойцы втянулись. Михаил же Васильевич вел пропаганду за более современные и разумные пистолетные системы с быстросъемными магазинами. Ждать пришлось около четверти часа. Но это время пролетело незаметно. За довольно интересным разговором.

И вот — дверь вновь открылась и из нее вышел мужчина средних лет, в гражданской одежде с крайне мрачным выражением лица. Не испуганным, а именно мрачным.

Наркома пригласили войти и тот не заставил себя ждать.

— Странные от тебя люди выходят. Словно с похорон. — произнес Фрунзе после приветствия.

Уставший и крайне мрачный Дзержинский помолчал около минуты. После чего с каменным выражением лица произнес:

— В курсе, кто это был? Нет? Ну и правильно — не твоя епархия. Его хлопцы на след банды напали. Кровавой банды, за которой огромный хвост тянется из убитых и ограбленных. Случайно узнали о том, где ее малина и решили брать. Всемером. Ну а что? Семь опытных бойцов, прошедших не только Гражданскую, но и Империалистическую. Думали, что сдюжат.

— Не сдюжили, как я понимаю?

— Домишко тот натуральной крепостью оказался[1]. Двери из котельного железа в полдюйма. Кладка в восемь кирпичей — ее изнутри нарастили. Окошки на первый взгляд обычные. За шторами глухими. Да только за ними — тюль из цепей, скрепленных в сеточку. Стекло выбиваешь. Хочешь прыгнуть в комнату. И утыкаешься в них. Тут то тебя в решено и превращают. А оружие у них серьезное. Даже два «Льюиса» нашлось.

— Всех наших побили?

— Да. Хорошо, хоть предупредили, когда пошли и их хватились. Подтянулись, а там только трупы остывшие. Бандиты же отбились и ушли. Причем, уроды, над ранеными глумились. Пытали. Сейчас войсками прочесываем там всю округу. Но ребят-то не вернуть. А одного из них я лично знал! Настоящим героем был…

Фрунзе послушал. Покивал. Посочувствовал.

Сказанное не являлось для него чем-то шокирующим. Он прекрасно представлял, что представляли собой бандиты 20-х годов, да и 30-х по сути. То, что даже для «лихих 90-х» было исключением, в 20-е, увы, являлось повседневной реальностью. И это не удивительно, поскольку ТАКОГО числа отморозков к моменту распада Союза попросту не имелось. А там, в 20-е, только-только завершилась «кровавая каша» длинной в десятилетие. С мясорубкой Первой Мировой и Гражданской войны. Люди привыкли много пить и убивать… Жить этим.

Фрунзе все понимал.

Достал из кармана флягу с коньяком.

— Помянем.

Сделал маленький глоточек и протянул Феликсу. Тот поступил также. Пить много было нельзя — работа. Но чуть-чуть для ритуала — дело.

— Здесь я, наверное, тебе помогу. Не в этом конкретном деле. Нет. Но если мыслить шире, то что мы имеем? Хорошо оснащенные и вооруженные банды. Организованную преступность, то есть. Да, такие группы сами по себе существовать не могут. Они всегда опираются на чью-то высокопоставленную поддержку «на местах».

— Что?! — взвился Феликс.

— Стоп! Подожди! Их не обязательно прикрывают из ОГПУ. Могут и они, но в каждом конкретном случае нужно разбираться. Сам посмотри. Во-первых, им нужна информация. Кого грабить. Это наводчики. В том числе на склады, автомобили, квартиры и так далее. Потом им нужны способы награбленное как-то сбывать. Это скупщики и те, кто их прикрывает. Ну и закупать для себя что потребуется, чтобы при этом не попасться на вид сотрудникам. Это целая система. Сеть. Понимаешь? Которая на местах попросту не возможна без смычки с теми или иными официальными органами. Разными. Потому что схемы можно выстраивать очень вариативные.

— Дожили…

— Самым печальным является то, что эти сети могут курировать высокопоставленные партийцы. И если за такую ниточку дернуть, то зазвенеть может на самом верху. А дело само — замять или того хуже. Более того — у этих самых людей наверху наверняка есть свои силовые структуры. Те самые уголовники. Помнишь, как меня ими обкладывали недавно? Что чекисты им могут противопоставить сейчас? Вон — твои ребята оказались попросту перебиты.

Дзержинский промолчал, став мрачнее тучи.

— Для таких дел нужно создавать отдельную службу. Без задач поиска или расследования.

— Еще одну? Зачем?

— Смотри. НКВД занимается обычными преступлениями. Если натыкается на хорошо организованные банды — передает в ОГПУ. Все-таки такие банды не могут существовать без поддержки на самом верху. И это уже не их юрисдикция. ОГПУ проводит расследование. Выявляет малину. Но на штурм идут не чекисты, а специально подготовленные и снаряженные штурмовики. Их, кстати, можно привлекать и для нужд милиции. Если потребуется. Интересно?

— Продолжай.

— Так вот. Раз обычные бойцы не могут «щелкать» как орешки эти малины, то нужно использовать не обычных. Видишь ли, в рамках РККА я собираюсь создавать штурмовой спецназ. Специально для того, чтобы вскрывать укрепленные очаги обороны противника, насыщенных объектами полевой фортификации, пулеметами и артиллерией. Тип работы разный. Но в основном — неожиданным резким ударом, максимальной силы. Это ведь как раз твой случай.

— Мой, — охотно кивнул Дзержинский.

— Вот! Я и предлагаю — сделать единый центр подготовки. Натаскаем. Поставим рядом самолеты, чтобы по первой тревоге могли выдвигаться куда угодно по стране. И начнем использовать, чтобы руку набили. А как нормально научатся работать — разделим. Мои чисто войной займутся, а твои начнут специализироваться на гражданских задачах. Например, отрабатывать освобождение заложников. Или захват бандита живым. Или еще что. Но главное — база.

— Интересно ты мыслишь. Но у меня времени и сил на это нет.

— Главное — твоя поддержка и люди. Центр то я все равно создавать стану. Но их нужно будет вооружать и снаряжать особо. Все-таки специфические задачи. Тут то твоя помощь и поможет.

— Как главы ВСНХ? — усмехнулся Дзержинский. — Слышал я, что ты и так неплохо понимаешь — с производством даже архиважных вещей у нас все плохо.

— Кстати, это тебе. — протянул ему пухлую папку Фрунзе.

— Что это?

— Проверка органами моего наркомата состояния военной промышленности. Сколько станков есть. Сколько исправно. Сколько рабочих в наличии и какой квалификации. Сколько потребно и каких. В каком они состоянии. Здесь не ситуация в развитии, а мгновенный срез.

— Все плохо?

— Все очень плохо. Но не так, чтобы паниковать. Главное — это чтобы твои ребята постарались наладить на местах трудовую дисциплину и пресекали пьянство с прогулами. Одно это позволит вдохнуть новую жизнь в производства. Стараясь минимально арестовывать, особенно квалифицированных сотрудников. Их у нас крохи. Разбежались все после революции. И новых пока брать неоткуда. Можно и нужно учить, но это годы, долгие годы.

— Понимаю. Посмотрю, что можно сделать.

— На все не замахивайся. Наверняка будут перегибы на местах. Ограничься пока предприятиями, что выпускают военную продукцию. И лучше не сразу всеми, а потихоньку отрабатывая и расширяя методику наблюдения, контроля и пресечения.

— Разберусь. В этом и должна заключаться моя помощь?

— Не только. Для вооружения армии и спецназа потребуется много все полезного. В том числе и того, что у нас либо вообще не производится, либо делается не надлежащего качества. Полагаю, что у ОГПУ с НКВД тоже есть не реализованные запросы.

— А у кого их нет?

— Поэтому я предлагаю сделать ход конем. Выйти на капиталистов, которые делают нужные нам вещи. И сделать им выгодное предложение. Например, они строят у нас на свои деньги небольшой заводик и производят там потребное нам изделие. А мы на десять лет полностью освобождаем этот заводик и самого капиталиста от налогов и сборов. Нам он продает по себестоимости установленное количество искомых изделий. В период действия налоговых каникул. А остальное вывозит на продажу куда пожелает. Если же продавать будет у нас, в Союзе, то с акцизами, дабы наших производителей не разорял. Если же повезет в туже Германию или Китай — то без налогов, пошлин, акцизов и так далее.

— А они согласятся?

— А почему им не соглашаться? Выгода весьма приличная. Главное — это гарантии и возможность поддерживать на предприятиях рабочую дисциплину. Кстати, в качестве дополнительных мер можно предложить вариант обучения персонала. Например, через пять лет у него на производстве должно быть восемьдесят процентов местных работников. А через десять — все сто процентов. Если он это сделает, то получит сверху еще пять лет налоговых каникул.

— Мудрено получается. Тебе не кажется?

— Нам нужны производства. Многие и разнообразные. Сами мы явно не справляемся. Значит надо подманивать капиталистов. Чем их приманивать, как не сладкой морковкой? Понятно, что какие-нибудь передовые и важные вещи мы таким образов вряд ли получим. Хотя все может быть. Но вот массу полезной мелочевки получим. Причем в сжатые сроки.

— Это да. Только эти производства не будут наполнять Союзный бюджет. Налоги то они не платят.

— Отчего же? Это рабочие места. Много. Люди будут получать зарплаты и тратить эти деньги на покупку советских товаров. Еда, одежда и так далее. А значит косвенно станут пополнять бюджет.

— Это не то.

— Почему же? Вполне то. Меньше, чем прямые налоги, но будут пополнять. Плюс нам не придется на всю эту мелочевку тратить валюту. Тоже — косвенное пополнение. В целом это дает на выходе вполне сопоставимую выгоду, нежели прямые налоги. Получение же полноценно действующих заводов с полностью отечественным персоналом — вообще бесценно. Причем, заметь, не за нас счет…

Разговор был интересным. Долгим. И продуктивным.

После чего Фрунзе прямо с Дзержинским отправились на импровизированный учебный полигон. Туда, где упражнялась охрана самого наркома.

После покушения Михаил Васильевич выделил себе для перемещения три одинаковых автомобиля. Покрашенные в оливковый цвет и с надписью РККА на бортах. На одном ездил сам Фрунзе, на двух других — его охрана. Еще две машины были зарезервированы на случай ремонта основных.

Охрана была не личной. Ведомственной. Он при наркомате он создал маленькое структурное подразделение — СОН — службу охрану наркома. Зародыш будущего спецназа. Вот эти ребята и упражнялись на полигоне. Ежедневно. В свободное от дежурства при наркоме и отдыха время. Жгли патроны напропалую, учась стрелять быстро да в движении. И не только. В общем — Михаил Васильевич водил Дзержинского по этой площадке. Показывал все. Рассказывал. Демонстрировал упражнения и успехи ребят. Описывал, что нужно добавить и кого пригласить. И так далее, и тому подобное…

Освободились Фрунзе лишь ближе к вечеру.

Подъехал к дому. А там его уже ждали. Причем давно, так как он увлекся и изрядно задержался.

Дело в том, что за несколько дней до этого с ним связался по телефону Алексей Толстой, напросившись в гости с другом. Этим другом оказался другой писатель Александр Беляев. Который очень увлекался фантастическими сюжетами. На самом деле они не дружили. Но Беляев попросил познакомить его с увлекающегося литературой наркомом, о чем уже болтали обе столицы. И Толстой, используя это как повод для новой полезной встречи, охотно пошел навстречу.

— Как же, как же. Слышал о вас. И читал даже про голову профессора Доуэля. Весьма увлекательный сюжет.

— Увлекательный?

— Он спровоцировал меня фантазировать…

Беседа под кружечку-другую чая потекла рекой.

Оживленно обсуждали перспективы научно-технического прогресса. Беляев был в известной степени увлечен футуризмом.

— Что вы… футуризм — неблагодарное дело, — возражал Фрунзе. — Мыслил ли кто в XVIII веке о том, что уже столетие спустя весь мир преобразится из-за паровых машин? Нет. Они просто не знали, что эту технологию изобретут. В этом суть беды футуризма. Мы гадаем о будущем, опираясь на прошлое.

— Вы полагаете, что будущее не предсказуемо? — поинтересовался Толстой.

— Если говорить об отдаленном будущем, то да. Тут и новые, неизвестные нам технологии, способные изменить мир. И всякие катаклизмы, о которых мы пока не ведаем. И иные факторы. Например, внеземные формы жизни. А почему нет? Представляете, как изменится наша жизнь, когда мы столкнемся с ними?

— Новый виток прогресса?

— Совсем не обязательно. — мягко улыбнулся Фрунзе.

И зашел с козырей.

Понятное дело, что знаменитый роман «Война миров» уже четверть века как существовал. Однако он фокусировался на повседневной жизни и не сильно уделял внимание пришельцам.

Михаил Васильевич же кратко-сжато пересказал Беляеву не то сюжет, не то концепцию «Чужого». Насколько он помнил первую и вторую серию. Понятное дело, с «поправкой на местность». Что, де, в будущем Советский Союз уже располагался в нескольких звездных системах. И его корабли бороздили Большой и Малый театры… ну, то есть, глубины космоса. Но существовали и отщепенцы, пираты, наемники, разбойники и так далее, создающие свою экосистему на окраинах огромной державы. Вот в тех краях события эти и происходили. Героиня же, которую сыграла Сигурни Уивер являлась комсомолкой, спортсменкой и просто красавицей, похищенной космическими работорговцами…

Что было дальше?

Безумное количество вопросов. По сути — мозговой штурм. В котором они втроем прорабатывали разного рода детали. Фрунзе лишь изредка вмешивался, когда писатели увлекались и их заносило сильно не туда.

[1] Здесь приводится один из реальных эпизодов тех лет в вольном пересказе.

Часть 2. Весна

"Люди, которые идеальны во всем, обычно намного более жуткие твари, чем те, кого вы считаете полными придурками."

Хлесткие цитаты с Уолл-Стрит

Глава 1

1926 год, март 21, Москва

Фрунзе вошел в небольшой зал.

Он был занят членами ЦК ВКП(б) и приглашенными. Всего около сотни человек. Они занимали места за небольшими столиками, поставленными в несколько рядов. Где они болтали и курили в ожидании начала «шоу». Кто что употреблял: и папиросы, и сигары, и трубки. Были и такие, что франтовали, принимая нюхательный или жевательный табак.

Иосиф Виссарионович, располагаясь в глубине небольшого зала, по своему обыкновению развлекался с трубкой. Вдумчиво ее набивал. Иногда Михаилу Васильевичу даже казалось, что Сталину больше нравится сам процесс этой всей возни, чем курение. Впрочем, все эти ритуалы — часть местной экосистемы. Этакий отголосок Викторианской эпохи. Для Фрунзе, видевшего это все с высоты совсем иной эпохи, подобное казалось если не смешным, то забавным. Что-то вроде карго культа, когда вчерашние обыватели, получив большую власть, пытаются ей соответствовать, внешне, в своем понимании.

У кого-то из них это получалось. У кого-то — не очень. Тот же Климент Ворошилов, как правило, выглядел безупречно. Чем, обычно и брал. Ведь приматы вида homo sapiens очень падки на внешнюю атрибутику. И за минувшие тысячи лет со времен палеолита ничего фундаментально в этом плане не поменялось.

Но это — Климент молодец. Большинство же проходили в голове Фрунзе по категории седла на корове. Ибо совершенно не умели носить ни мундир, ни костюм. Он на них постоянно выглядел или помятым, или даже пожеванным, или еще хуже.

А это важно.

Для большинства обывателей — порядок в одежде — порядок в голове. И сам Фрунзе этому постулату старался соответствовать.

Четыре месяца диеты, гимнастики и регулярных прогулок сделало свое дело. Он сбросил несколько килограммов жира и заметно подтянулся. Плюс тщательный уход за усами, ногтями и головой. Длинные, грязные ногти уважение обычно не добавляли, равно как и сальные волосы, уложенные беспорядочными «сосульками». Мелочи. Да. Но важные мелочи. Из-за чего Фрунзе марта 1926 года разительно отличался от самого себя полугодовой давности. В лучшую сторону. Как минимум во внешности.

В общем он вошел.

Сдержано улыбнулся.

Поприветствовал присутствующих.

За ним в помещение внесли подставку-треногу для кустарного альбома большого формата. Его наспех сшили их листов чертежной бумаги, порезанной на подходящие куски.

Еще в прошлой жизни, он видел шутки на тему того, как «эффективные менеджеры» учат товарища Сталина управлять страной. И это нередко сопровождалось картинкой некоего молодого паренька, тыкающего указкой в красивые графики.

Смешно? Вполне.

Но в любой шутке есть только доля шутки. Фрунзе прекрасно знал, что проще всего люди воспринимают именно лаконичную, графически оформленную информацию. Особенно начальство. Особенно не обладающее подходящим уровнем образования и кругозора. Поэтому он решил на этом деле и сыграть.

Почему нет? Ведь как гласит народная мудрость, если в книге нет картинок, то и читать в ней нечего.

Для начала Михаил Васильевич освежил для всех присутствующих текущее состояние РККА.

С фактами.

Деталями.

Графиками.

В общем — сжато повторил свой доклад, произнесенный на XIV съезде ВКП(б). Только красочнее. Что вновь дало ожидаемый эффект. Ведь по всему выходило, что Советский Союз — это этакий Неуловимый Джо, который цел и здоров только потому, что никому в общем-то не нужен. А вот если понадобится, то ой…

Разогрел публику.

Размягчил немного.

А потом начал говорить о главном — о структурном преобразовании РККА и РККФ.

К 1925 году вооруженные силы Союза и так сдулись до 500 тысяч. Посредством демобилизации поставленных ранее «под ружье» людей. Но, Михаил Васильевич пошел дальше. Он предлагал разделить эти силы на три структурных компонента: войска постоянной готовности, территориальные формирования и учебные части.

— Сюда мы будем набирать только тех, кто уже имеет военную подготовку. — говорил он про первую категорию. — На контракт. Люди будут тут служить, словно рабочие на работу ходить. На постоянной, профессиональной основе. Без этого держать эти части в полной боевой готовности попросту не получится.

— Не дорого ли? — спросил председатель СНК Рыков.

— Дорого. И много мы не потянем. Но хотя бы несколько действительно боеготовых дивизий нам нужно. Их надобно будет полностью укомплектовать вооружением, техникой и прочим имуществом. И опираться именно на них в предстоящих локальных конфликтах будущих лет.

— А если начнется большая война? — осведомился Брусилов.

— То эти части будут нужны чтобы выиграть нам время для мобилизации. Если же они первые недели переживут, то станут нашим ударным кулаком. Однако, чтобы все это работало, нужно полностью пересмотреть подход к призывной службе. Я предлагаю ее разделить на две части. В первой красноармейцы будут проходить курс молодого бойца — это учебные части. Во второй, в рамках территориальных формирований, осваивать военно-учетные специальности и получать представление о службе. Также эти тербаты или терроты можно будет использовать для несения всякого рода гарнизонной и иной вспомогательной службы. Само собой — сроки призыва нужно будет сократить — доведя в целом до 1 года, а во флоте, авиации и артиллерии — до 1,5 лет.

— Но этого очень мало! — выкрикнул тот же Брусилов. — Чему они за это время научатся?

— А сколько времени отводилось на обучение в царской армии? Ведь меньше же. Если же мы сосредоточимся именно на обучении, не занимаясь всякой мишурой, то за год сможет подготовить довольно неплохо выученного бойца резерва…

Дебаты, как и ожидал Фрунзе, становились все острее. И ему приходилось выдерживать довольно серьезный прессинг. Бессистемный в целом. Но энергичный. Особенно когда он поднял вопрос о необходимости создания большого штата профессиональных унтеров. Без которых, как он говорил, все рассыплется. Что-то аналогичное, только в другом ключе Михаил Васильевич говорил и про командиров да начальников на всех иных уровнях. Предлагая разные варианты их подготовки у содержания. Например, в виде небольшой пенсии состоящим в запасе такого рода кадрам или различных социальных бонусов.

Зал бушевал.

Словно буря в стакане.

Помогало то, что возражающие друг другу частенько противоречили. И нередко сцеплялись промеж себя. Из-за чего «единой несущей волны» не возникало, и Михаил Васильевич продвигался дальше, продавливая возражение за возражением.

— А как вы хотите разворачивать новые дивизии в случае мобилизации? — поинтересовался Сталин.

— На базе территориальных формирований. При которых потихоньку, по мере набора кадров, формировать штаты комсостава батальонов, полков, бригад и дивизий, в зависимости от ситуации.

Этим Иосиф вполне удовлетворился.

Фрунзе доклад с ним согласовывал перед выступлением. И тот был в курсе всего происходящего. Поэтому такие вот вопросы задавал больше для проформы. Чтобы запустить очередной виток споров, откровенно его забавлявших. И позволявших получше разглядеть людей… их нутро и то, чем они живут, дышат, как мыслят.

Михаил Васильевич же, несмотря на достаточно бурное протекание беседы, продолжал. Он шел словно ледокол в период ледохода. Спокойно, уверено и довольно шумно. Потому что льдины то и дело ударялись о его борт, но, в целом, ничего не могли сделать. В том числе и благодаря разного рода риторическим заготовкам. Например, когда он начал апеллировать к германскому военному опыту, ему возразили:

— Но ведь Германия проиграла! Какой нам смысл у них учиться?!

— А как Германия проиграла?

— В каком смысле?

— На момент капитуляции германские войска удерживали приличные земли противников оккупированными. Своих же они не отдали не клочка. Разве это военное поражение? Во все времена такое положение дел называлось победой.

— Но она капитулировала!

— Верно! Капитулировало ее политическое руководство. В военном же плане Германия достаточно уверенно выиграла эту войну. В условиях жесточайшей блокады и необходимости вести боевые действия на два фронта, а также тотального превосходства противников буквально во всем. Более того — в военном плане Германия могла продолжать войну и дальше. И немцы это не забыли и не простили. Так что тот германский политик, который осмелится заикнуться о реванше сможет вокруг себя сплотить весь народ. Сейчас пока мест это невозможно. Англия и Франция не дадут такому случится. Но уже лет через пять — почему нет? А дальше — новая большая война окажется делом решенным и скорым. Только эти французы с англичанами будут считать себя победителями. Забывая о том, что одержали победу отнюдь не на полях сражений, что может привести их к катастрофе…

Коснулись и вопроса развития бронетехники.

Иосиф Виссарионович, как и в оригинальной истории, ратовал за всяческое ограничение стоимости техники. Чем дешевле, тем лучше.

Фрунзе же утверждал:

— Мы не так богаты, чтобы покупать дешевую технику, которую в скорости отправим в утиль. И так — раз за разом. Нам нужно делать технику так, чтобы потом ее легко модернизировать и использовать дальше. Как можно дольше.

— Почему же сразу в утиль?

— Вспомните как всю вторую половину XIX века и начало XX шла безумная военно-морская гонка. Борьба брони и снаряда. Постоянное совершенствование силовых установок. Это все приводило к тому, что каждые 10–15 лет предыдущее поколение кораблей устаревало морально, становясь ни к чему не годным барахлом. Танки и бронеавтомобили не настолько капитальные конструкции, поэтому могут развиваться быстрее.

— И вы знаете как все будет развиваться?

— Знать это не может никто. Мы ведь не оракулы. Но достаточно легко предположить общую линию на ближайшие пятнадцать-двадцать лет. Сейчас мода на малые танки всех фасонов. Потому что они дешевые, а все экономят. Но у них слабая броня. А значит, что?

— Что? — спросил Тухачевский, внимательно слушавший этот доклад.

— Сначала все страны, которые смогут, «налепят» массу легких танков с тонкой броней. От пуль. А потом, чтобы повысить стойкость пехоты от таких же аппаратов противника, напихают в нее всяких легких средств для поражения такой брони. Вон — уже к концу Империалистической такие уже стали разрабатывать. Испытанная нами крупнокалиберная винтовка Маузер позволяет спокойно дырявить всякие там Reno FT без всяких усилий. К чему это все приведет?

— К росту толщины брони?

— Верно. Легкие танки подрастут в весе. Появится запрос на средние танки. Но их парируют насыщением пехоты легкими противотанковыми пушками. Калибром двадцать, тридцать, может быть даже сорок миллиметров или около того. Дальше наступит черед тяжелых танков и перетяжеленных средних.

— Которые также парируют уже тяжелыми противотанковыми пушками?

— Отчасти. Это то место, дальше которого я предполагать уже не берусь. Дело в том, что пока противотанковые средства легкие — ими можно нормально оперировать. Маневрировать. И поэтому они весьма эффективны. Если же противотанковая пушка достигнет массы в тонну или более, то по сути утратит подвижность на поле боя. Ведь бойцы ее своими силами перекатывать не смогут. Из-за чего общая боевая эффективность таких средств упадет.

— То есть, парировать тяжелые танки не получится?

— Думаю, что получится. Но лишь отчасти. Во всяком случае — средствами усиления пехоты. В любом случае — дальше все будет упираться в неизвестные нам ныне технологии. Кроме того, если проводить аналогии с флотом, то утопить линкор даже главным калибром, намного сложнее, чем маленький эсминец. Нужно существенно больше удачных попаданий, в том числе и тех, которые дают пробития. Полагаю, это можно перенести и на бронетехнику и предположить, что тяжелые танки окажутся более живучими. И, в целом, после боя их с большей вероятностью можно будет отремонтировать и вернуть в строй[24].

— Значит вы предлагаете строить сразу тяжелые танки? Английские ромбы? — продолжал задавать вопросы Тухачевский.

— Ни в коем случае! Ромбы — это ужас! Тяп-ляп военного времени, не имеющий никакого потенциала для модернизации и развития. Да и не сможем мы их сейчас строить. Наш уровень промышленности не потянет. Я предлагаю строить сейчас малые танки. Но так, чтобы их можно было позже оставлять в строю. Пусть не как собственно танки, а как, допустим, легкие бронированные тягачи или платформы для каких-нибудь самоходных установок. Не важно. Главное, чтобы они не уходили в утиль. Чтобы служили долго. Это даст нам огромную, просто чудовищную экономию в масштабе десяти-пятнадцати лет. Ведь раз за разом нам не придется строить новые машины. Но, чтобы такие танки получить нужно не впадать в крайности экономии сейчас. И не пытаться сделать такую машину максимально дешевой любой ценой…

Так и дебатировали.

Долго.

Но, в конце концов, Фрунзе дошел до логического финала своего выступления. И Иосиф Виссарионович предложил членам ЦК проголосовать. Принимать или нет предложенную наркомом программу реорганизации РККА и РККФ.

Проголосовали.

Из шестидесяти трех членов ЦК сорок девять высказались «за». Девять воздержались. Остальные проголосовали «против». На чем и расстались, признав предложение принятым.

Сталину этот план понравился тем, что позволял максимально ослабить сторонников Троцкого в армии. Ведь сильных позиций в войсках постоянной готовности немного. И большинство старых лихих командиров Гражданской вряд ли их смогут занять. А остальные сильно потеряют в весе и влиянии, если останутся в армии.

Михаил Васильевич же выдохнул.

И в темпе вальса отправился в наркомат, где его ждал вызванный им Поликарпов. Уже добрые часа полтора ждал. Так как встреча эта в ЦК сильно затянулась.

— Николай Николаевич, добрый вечер, пройдемте — произнес Фрунзе, на ходу в приемной. — И принесите нам что-нибудь поесть. Бутерброды с чаем. Или еще что. — крикнул он уже из двери секретарю. — Заседание ЦК затянулось. Пообедать не сумел. Равно как и поужинать. Вы, я полагаю, тоже без еды сидели?

— Так и есть, — осторожно ответил Поликарпов.

— Извините за ожидание. Жутко не люблю опоздания. Но в нашей жизни не все от нас зависит. Проходите. Располагайтесь.

Поликарпов прошел к указанному ему месту за столом. И сел, положив перед собой папку.

— Я слышал, что у вас с истребителем проблемы. — Михаил Васильевич уже знал о гибели летчика испытателя. Как и о том, что на Поликарпова из-за этого в НТК ВВС ополчились. Точнее не из-за этого. Трагедия стала лишь поводом, чтобы задвинуть разрабатываемый им проект и запустить проработку нового.

— Проблемы есть, но мы работаем над их устроением. — все также осторожно ответил он.

— Работаете? Это хорошо. От авиаторов на вас жалобы поступают, будто бы вы не можете выполнить поставленные ими задачи. Вот, и товарищи из ОГПУ заинтересовались. Так что проблемы эти нужно как можно скорее разрешить.

— Понимаю, — произнес побледневший как полотно Поликарпов.

— Что это за проблемы? Может быть я чем-нибудь помогу?

— Они касаются инженерных задач, товарищ нарком. — предельно вежливо ответил Николай Николаевич, намекая на некомпетентность собеседника в подобных вопросах.

— А вы их проговорите. Объясните мне — что не так. В конце концов, если конфликт возникнет, я хочу быть в курсе. Чтобы, если получится, вас отстоять. Мне нужен инженер-конструктор. А им, видите ли, не нравится, что вы сын священника и верующий. Социально чуждый элемент.

— Боже…

— В связи с особыми обстоятельствами я поставил вопрос ведения разработки истребителя И-1 под свой личный контроль.

— А Авиатрест?

— Там вздохнули с облегчением, ведь и ответственность теперь на мне. Дело это архиважное. Внешнеполитическая обстановка накаляется день ото дня и может так оказаться, что внезапно грянет война. А мы к ней не готовы. У нас ведь, по сути, нет ни одного нормального современного истребителя, готового на равных драться с самолетами потенциальных противников. Сами понимаете — авиаторы нервозны. И Авиатрест, который за все это отвечает. Новую модель разрабатывать — это дикость и глупость. Когда? У нас нет столько времени.

— Понимаю, — часто закивал головой Поликарпов. — А научно-технический комитет?

— Я решу с ними вопрос. Главное — дать армии хороший истребитель. Поняли?

— Понял.

— Хорошо. Тогда давайте вернемся к самому началу нашего разговора. Рассказывайте — что у вас с истребителем. И-1, так он маркируется?

— Все верно, — кивнул Поликарпов. И, открыв папку, начал доставать бумажки и вещать.

Фрунзе же встал со своего места и подсел рядом. С боку. Чтобы не сидеть с конструктором в оппозицию. Да и так лучше было видно.

Суть проблемы сводилась к тому, что истребитель был склонен к падению в неуправляемый штопор. Да и вообще был не очень продольно устойчив.

Причину Поликарпов не знал.

Как и никто в те годы, так как научная проработка вопроса стояла в начале своего пути. Фрунзе же краем уха когда-то слышал о том, что беда была в сильной задней центровке. Из-за чего СХА достигала 52 % в первых образцах. Он над машиной поработал, сместив чуть двигатель вперед и немного уменьшил этот показатель. Но до искомых 20–30 % даже близко не довел. Хотя в XXI веке, когда он спросил у профильного специалиста о проблеме данной машины, была указана именно эта особенность. Так что, вдумчиво выслушав Николая Николаевича, Фрунзе в директивном порядке приказал уменьшить СХА до 25–30 %.

— Но как же маневренность? Как же управляемость?

— Маневренность доберете большей площадью элеронов.

— Тогда станет сильно тугим штурвал.

— Сделайте элероны раздельными. И так, чтобы сначала отклонялась одна створка, потом вторая. В моменте это должно уменьшить усилие. Может быть и не пропорционально, но сильно.

— Попробую.

— Не попробуйте, а сделайте. И вот еще что. Вам не кажется, что расположение радиатора сильно тормозит самолет. Вон какой лобастый профиль. А я слышал, что идеальное тело с точки зрения аэродинамики подобно веретену.

— Да как же его еще разместить?

— Вот смотрите. Воздух проходит через радиатор. И куда он девается?

— Обтекает мотор.

— Он утыкается в мотор, формируя противоток. Из-за чего вот тут, — ткнул Фрунзе в радиатор, — получается воздушная пробка. Чтобы ее избежать нужно ставить радиатор так, чтобы поток свободно сквозь него проходил. Эффективность охлаждения в этом случае резко вырастет, поэтому размер радиатора можно будет также сильно уменьшить. Вот смотрите…

И Фрунзе изобразил эскизом Поликарпову носовой обтекатель от чего-то в духе Як-1. Не забыв про колпачок обтекателя винта. С «носопыркой» радиатора под винтом, расположенного там продольно.

— А куда девать винт?

— Редуктор поставьте. Чтобы он в центре сечения фюзеляжа был.

— А… хм…

— Сам обтекатель можно делать на деревянном болване, выклеивая его из тонкого шпона, предварительно его распарив. Кстати, радиатор вообще можно перенести вот сюда, сделав продольным. — нарисовал он выступ на «брюшке» самолета под кабиной пилота. Из-за чего силуэт, похожий не то на «Спитфаэр», не то на «Мустанг».

— Зачем?

— Мне говорили, что с точки зрения аэродинамики так поступать выигрышнее. Меньше встречных потоков и завихрений, создающих дополнительное сопротивление самолету. Да и винт в таком варианте работает эффективнее из-за более гладких потоков. Плюс сам радиатор туда можно впихнуть больше, под более мощный двигатель.

— Так может сразу так и сделать?

— Не спешите. Сейчас главное — максимально быстро довести самолет и запустить его серийное производство. Так-то доработок может быть много. Например, фанерная обшивка крыла, чтобы его меньше скручивало. Или нормальный закрытый фонарь кабины. Пусть даже стеклянный. И так далее. В общем, на мой неискушенный взгляд, конструкция самолета у вас отличная. Главное — довести до ума.

— В НТК ВВС ругают за слабые характеристики.

— Скорость за счет обтекателя вы на 20–30 км в час поднимете. А то и больше. А, насколько я знаю, серийные истребителя сейчас в основном медленнее. Маневренность — это да. С бипланами в этом спорить сложно. Но не переживайте. Если вы доведете И-1 и дадите нам скорость — придумаем, как от нее воевать.

— Умеете вы обнадежить. — усмехнулся Николай Николаевич. — В НТК мне все уши прожужжали, рассказывая, что маневренность — это главное и я со своим монопланом едва ли не вредитель.

— Кстати, если потом придумаете как сделать убирающиеся шасси, то еще выжмете из своего агрегата около 20–30 км/ч. — задумчиво произнес Фрунзе.

— Михаил Васильевич, вы разве меня не услышали?

— Услышал. Нам сейчас главное — получить крепкий современный истребитель. Будет маневренный — от этого станем работать. Окажется быстрым — от скорости. В конце концов идея маневренного воздушного боя — это идея времен Империалистической войны. И ничто не говорит о том, что нельзя иначе. Например, я уже сейчас вижу тактику по схеме удар-отскок, когда истребители, не ввязываясь в «собачью свалку» станут бить вражеские самолеты на проходе. Потом, отрываясь за счет скорости. Разворачиваться. И вновь повторять заход. Чем не вариант?

— А его примут?

— Посмотрим. В конце концов, если у нас будет самолет для такой тактики, то почему нет?

— Особенно если не будет других истребителей? — вяло улыбнулся Поликарпов.

— Именно Николай Николаевич. Именно.

Глава 2

1926 год, апреля 2, Москва

— Зачем нам флот? — спросил Фрунзе, после приветствия людей, собравшихся в зале.

— В каком смысле? — Напряженно переспросил Немитц Александр Васильевич, бывший контр-адмирал[25], перешедший в свое время на сторону Советской власти.

Да и по всей аудитории прошла волна нескрываемого напряжения.

Человек триста мужчин откровенно взволновались. Да не простых мужчин, а начальствующих лиц, значимых инженерно-технических и прочие связанные с ВМС РККА кадров. Их Михаил Васильевич начал собирать в тот же день после знаменитого совещания в ЦИК.

Да, флот в краткосрочной перспективой развития РККА не выглядел чем-то важным и нужным. Если говорить честно, то он даже вызывал ассоциации некоего балласта, который своими бюджетами немало затруднял развитие и реконструкцию РККА. Но это — в краткосрочной перспективе. Уже где-то в горизонте десяти-пятнадцати лет все начинало меняться. Кардинально.

Понятное дело, на полях Второй Мировой войны победу кораблями не добыть. Во всяком случае — Союзу. Но без внятного флота будет ОЧЕНЬ тяжело. Если не сказать больше.

Беда была лишь в том, что во флоте все очень медленно. И если ты хочешь получить какие-то результаты через десять-пятнадцать лет, то начинать по ним работать требовалось уже сейчас. Ибо дорого все, долго и медленно. Так что, Фрунзе может и хотел бы послать ВМС лесом. Во всяком случае в ближайшие годы. Да не мог. Моряком он не был никогда. И вообще с морской тематикой был знаком лишь понаслышке. Но даже ее хватало для осознания таких банальных вещей…

— Думаю, что вы меня явно не так поняли, — усмехнулся Михаил Васильевич, глядя на то, как его провокация удалась и вынудив всех присутствующих прекратить разговоры, сосредоточившись на наркоме. — Флот нам нужен. Это очевидно. Не ясно только зачем. Какие задачи он будет решать? Вячеслав Иванович, — обратился нарком к начальнику и комиссару ВМС РККА.

Тот встал.

Оправил ремень.

И выступил с небольшой политической правильной речью. Фрунзе его внимательно выслушал с невозмутимым лицом. Хотя старые моряки, присутствовавшие в зале, либо кривились, либо снисходительно улыбались. Ибо Зоф Вячеслав Иванович соответствовал своей должности чуть более чем никак.

Базовое образование получил в народной школе и вечерних общеобразовательных курсах. То есть, читать-писать-считать умел. И на этом все в плане собственно учебы.

Будучи учеником механической мастерской в Луцке приобрел специальность металлист. Однако нормально поработать ему судьба не дала. В 1910 году присоединился к революционному движению и дальше развивался как революционер, хотя номинально, конечно, работал во всяких местах. К флоту, впрочем, не имевших никакого отношения.

Как он попал на флот?

Вступил в ряды РККА. Будучи матерым революционером стал почти сразу комиссаром стрелковой бригады, а потом и дивизии. Потрудился начальником снабжения 3-й армии Восточного флота. А потом раз — и он уже член Реввоенсовета Балтийского флота и Комитета обороны Петрограда. Красиво? Бывает. Однако с ноября 1920 года он уже помощник командующего Морскими силами Республики по технической части. По технической, Карл! Но дальше больше. В 1921 году его назначили уже комиссаром при командующим Морскими силами Республики. А с 1924 года и собственно самим Наморси, как тогда называли этого начальника.

Очередной «Дыбенко». Только уже не в главном артиллерийском управлении, а на флоте. В еще более лютом исполнении. Потому что Дыбенко хотя бы пытался учиться. А этот…

Фрунзе на него смотрел, когда тот выступал и хотел только одно. Пристрелить. Потому что этот кадр нес… хм… Его речь говорила о том, что Вячеслав Иванович перепутал совещание серьезных людей и митинг простых моряков. Классический профессиональный революционер. Хотя без всякого сомнения пропагандист он был одаренный. Вон как чешет. Как по писанному. И уверенно, убежденно.

Зоф не был от природы ни дураком, ни врагом. И, как успел удостоверится Михаил Васильевич, подняв кое-какие документы, вполне себе стремился к укреплению и развитию флота. Другой вопрос, что он не обладал подходящими компетенциями для этого дела. Даже не собственно морскими, а общеобразовательными. Полуграмотный, самоотверженный труженик…

Насколько Фрунзе помнил — эта беда преследовала ВМС РККА довольно долго. На всех уровнях[26]. Из-за чего вся предвоенная судостроительная программа превратилась в какой-то цирковое представление с белками-истеричками и безумными клоунами. Ресурсов на нее слили какое-то колоссальное количество, а выхлопа ноль. Ну, не ноль, конечно. Тут он утрировал. Просто флот к войне оказался не готов и был не в состоянии адекватно выполнять боевые задачи. В комплексе…

— Спасибо Вячеслав Иванович, — мягко улыбнувшись произнес нарком, когда начальник морских сил закончил. — Вы нам прочитали важную и полезную лекцию о политическом моменте. Но я спрашивал о техническом.

— О техническом? — несколько напряженно переспросил Зоф.

— Да. Какие перед ним стоял прикладные задачи? Кто что думает?

Все промолчали.

Старые морские офицеры еще царских времен, попавшие в РККА, обладали определенным конъюнктурным чутьем. Поэтому ждали, как новая метла собиралась мести. Ведь Фрунзе не просто так их всех тут собрал. А остальные так и вообще глазами хлопали, явно ощущая себя здесь если не лишними, то глубоко вторичными. Особенно после провального выступления Зофа.

— Никто не хочется высказаться?

Снова молчание.

— Хорошо. Тогда я обрисую ситуацию в целом. Судостроительные мощности молодого Советского Союза находятся в плачевном состоянии. В первую очередь в связи с утратой квалифицированных кадров и, во вторую, из-за проблем с оборудованием. В обозримом будущем мы не сможем строить современные корабли первого ранга в более-менее значительном количестве. Исходя из этого можно сделать вывод — о противостоянии на равных с силами передовых морских держав можно забыть. Во всяком случае до тех пор, пока мы не восстановим военное судостроение хотя бы до уровня царских времен. По этому вопросу есть возражения?

— Вы не верите в перспективы пролетариата? — несколько болезненно воскликнул Зоф.

— Отчего же? Верю. Но я трезво оцениваю ситуацию. Или вы думаете, что мы в состоянии в ближайшие десять лет ввести в строй пару десятков линкоров типа «Queen Elizabeth»? Напомню — это огромные корабли с броневыми плитами, достигающими толщины 330 миллиметров, пушками в 15 дюймов и силовой установкой в пятьдесят шесть тысяч лошадиных сил номинальной мощности, под форсажем разгоняемых до семидесяти пяти тысяч. Осилим? Можете в этом поручиться? Что же вы молчите?

Вячеслав Иванович смутился, не зная, что ответить. Он смутно представлял себе проблемы судостроения. Однако, заметив тщательно скрываемые ухмылки бывших царских офицеров, решил не подставляться повторно.

Фрунзе же, выждав, продолжил:

— Всему свое время. Для того, чтобы Советский Союз смог выступать на равных против ведущих морских держав, ему следует для начала решить проблемы в экономике. И обеспечь техническую возможность для такого противостояния. Иначе мы получим пшик.

— Отчего же пшик? — поинтересовался Александр Карлович Векман, командующий Балтийским флотом. Бывший царский офицер, к слову. Хоть до адмиральских чинов и не дошедший.

— Оттого, что один, два, три и даже пять таких линкоров погоды не сделают. Помните, как в было у Дюма в «Трех мушкетерах»? Для графа де ля Фер это слишком мало, а для Атоса — слишком много. Давайте я вам уточню диспозицию так, как я ее вижу. Сценариев у нас ровно два. Первый — локальные конфликты с малыми державами. На Балтике, например, это Финляндия, страны Прибалтики, Польша, возможно Швеция. Их морские силы весьма ограничены. И в их отношении мы не только можем, но и должны быть в состоянии вести наступление на море. Во втором случае нам придется бодаться с великими морскими державами. И тут уже мы не сможем ничего сделать. Поэтому нам придется уходить в глухую оборону…

Так, потихоньку, слово за слово, дискуссия и пошла. Поняв, куда «метет новая метла», старые царские офицеры стали включатся. Да и новые «красные командиры» пытались вставить слово, стараясь не выглядеть совсем уж баранами на фоне более образованных коллег.

По итогам этого совещания удалось утвердить общую концепцию развития ВМС. 10-летнюю программу. Которую Фрунзе заранее «накидал в чернь…»

В 1926 году ВМС СССР состоял из Балтийского и Черноморского флотов и двух странных формаций в Каспии да на Тихом океане. Плюс речные флотилии Днепра и Амура. Северного флота, кстати, не было. И это требовалось как-то развивать.

Что в себя включала утвержденная 10-летняя программа[27]?

Прежде всего, конечно, глубокую модернизацию всего, что только можно. Если надо — с частичной заменой обшивки и силовых установок. Во всяком случае все согласились — так будет проще и дешевле, чем строить что-то с нуля. Во всяком случае в текущих обстоятельствах.

Строить что-то новенькое тоже предполагалось. Но без фанатизма и по взвешенным проектам. Строго говоря был утвержден доминирующий принцип стремления к добротности, а не к рекордным показателям. Который, к слову, распространялся и на модернизируемые корабли.

Новым центром сосредоточения капитальных кораблей должен был стать Северный флот с главной базой в Мурманске. Балтийцы, конечно, возражали. Все-таки Балтика была традиционным местом базирования подобных соединений. Но Михаил Васильевич довольно легко это парировал, указав, что в условиях Империалистической войны главные силы Балтийского флота оказались тупо парализованы минными постановками. И не было никаких оснований считать, что в случае новой большой войны произойдет что-то иное. На севере же их не заблокировать. И, при необходимости, можно всегда перебросить на Балтику в рамках оперативного подчинения.

В рамках развития Северного флота предполагалось не только с кораблями возиться, но и созданием внушительных судоремонтных мощностей в Мурманске заняться. Реконструкцией железной дороги, ведущей туда. А также строительством Беломор-Балтийского судоходного канала. Достаточно для того, чтобы проводить по нему капитальные корабли. Пусть даже и разгруженные да буксиром. Но не суть.

Чтобы компенсировать недовольство моряков-балтийцев нарком выкатил им большой план развития флота на Балтике. Да, он больше не предполагался на роль главной ударной силы ВМС. Однако планы его развития подразумевали строительство много всего занятного. Тут и целый перечень разного пошиба канонерских лодок для огневой поддержки приморского фланга войск. В том числе и действительно сильные «игрушки» с мощными орудиями большого калибра. И десантные корабли. К которым предполагалось создание полноценной морской пехоты. Хотя бы несколько батальонов. И торпедные катера. И большая программа строительства подводных лодок: малых и средних, так как большим на Балтике не развернуться. И несколько капитальных… хм… броненосцев береговой обороны. Во всяком случае, их можно охарактеризовать именно так.

Низкая осадка для действия на мелководье, которого в Балтике выше крыши. Максимальна защита и самые тяжелые «стволы», которые только получится в них впихнуть. Цель таких «поделок» — выступать ядром ордера. Этакими штабными кораблями. Заодно и с броненосцами Швеции бодаться в случае необходимости.

В общем — много всякого и разного. Что в какой-то мере компенсировало недовольство балтийцев утратой фактического первенства. Сам же Михаил Васильевич говорил не об утрате, а о смене акцентов и парадигмы развития.

От сворачивая морских сил Дальнего Востока отказались. Более того, даже запланировали трансформировать их в Тихоокеанский флот. Правда легкий флот. Легонький такой. Целью которого должна была стать борьба с пиратством, контрабандой и браконьерством.

Бодаться с Японией? Боже упаси! Психологическая травма, оставленная Русско-Японской войной, была все еще сильна. Настолько, что даже звучали голоса о полном сворачивании флота в тех краях. Все равно он получался по сути своей фиктивным. А вот за Черное море случилась едва ли не драка. На фоне которой даже спор с моряками-балтийцами оказался детским лепетом.

— А как же проливы?! — воскликнул один из старых царских моряков.

— Вы собираетесь брать Черноморские проливы флотом?

— А как же еще?

— А разве попытки Антанты в годы Империалистической войны не показали всю беспочвенность такого рода действий?

И понеслось.

Спорили отчаянно. Едва ли не с пеной на губах. И, наверное, это стало единственным по-настоящему «натянутым» моментом программы. Грезы о захвате Константинополя даже сейчас, после установления Советской власти, никуда не делись из голов моряков. Ведь эти проливы — подарок небес, если бы удалось их захватить. Оборонять их легко и просто. Что разом делало Черном море, по сути, внутренним морем Союза. И Михаилу Васильевичу потребовалось очень прилично времени, сил и аргументов, чтобы убедить совещание в тщетности таких грез. И в том, что эти проливы можно взять только с суши. Как в войне 1877–1878 годов едва и не произошло.

Изначально Фрунзе планировал просто «зарезать» черноморцев настолько, насколько можно. Ибо никаких серьезных задач он тут не видел в обозримой перспективе. Но моряки-черноморцы упирались решительно. И упрямо стояли на своем. Пришлось уступить им, внеся в программу для них и десантные корабли с собственной морской пехотой, и канонерки и два-три полноценных капитальных корабля для борьбы с линейными силами противника. Тот же «Гебен» мог легко повториться на качественно новом уровне.

Тут уже возмутились балтийцы. И им тоже пришлось пообещать столько же полноценных линкоров для Балтики. Что несколько раздуло программу.

Каспийской военной флотилии он особенного внимания не уделял. Ибо толку? Все равно Каспий был практически внутренним морем Союза. А вот речных флотилий коснулся основательно. К апрелю 1926 года в Союзе их существовало ровно две: Днепровская и Амурская. Причем первая — едва-едва созданная. Он внес в программу еще Ладожскую, Двинскую и Чудскую. И все они нуждались в так называемых речных мониторах, бронекатерах и прочем интересном.

А ведь еще поднимался вопрос о военно-морской авиации, береговых батареях и так далее. Что раз за разом вынуждало возвращаться к тем или иным фрагментам уже утвержденного плана….

Наконец этот ад закончился.

Десять часов споров и ругани.

Галдеж трех сотен уважаемых человек.

Но главное — дело сделано.

Да, изначальный план развития флота пришлось изрядно подкорректировать. Раздуть. Но в целом он остался в плюс-минус той же парадигме, которую Михаил Васильевич задумывал.

Закончили.

Никого, впрочем, он никуда не отпускал. Дождался, пока секретарь с помощниками перепечатают на чисто текст 10-летнего плана. А потом заставил весь начальствующий состав флота его подписать. И кое-кого из наиболее авторитетных представителей инженерно-технических кадров…

Вышел на свежий воздух.

Солнце катилось к закату.

Возле подъезда уже стояли его машины эскорта. И бойцы СОН бдели, дабы что не случилось дурного.

Он для них сумел добыть пистолеты-пулеметы Thompson. Их, как оказалось, во время Гражданской РККА закупала. Вот он и выцыганил их. Хорошие ведь «машинки». Так что теперь в каждом авто эскорта кроме водителя ехало три бойца: двое с этими пистолет-пулеметами и один — с автоматом Федорова. Руки не доходили до нормальных разгрузок для них. Но пока и так — словно получалось.

Мазнув взглядом по пистолет-пулемету Фрунзе нервно дернул подбородком. Вспомнив, сколько раз за минувшее совещание ему хотелось морячков пострелять. Всех. Ибо утомили они его чудовищно. Торговались слова бабки на базаре. И если «красные командиры» в целом относились к изменению баланса флотов индифферентно. То бывшие царские моряки очень дергались, срываясь в словесные «бугурты» буквально по любому поводу. Тем более, что сам Фрунзе у них особого уважения не имел. Он ведь не был не только моряком, но и даже кадровым военным.

Именно по этой причине он заставил их подписаться под программой. Чтобы потом иметь рычаг воздействия на них. В случае саботажа или «итальянской забастовки». А что кадровые морячки станут манкировать его приказы — это как пить дать.

— Куда? — спросил водитель.

— В кремль.

Ему требовалось показать Сталину получившийся результат. И утрясти кое-какие предварительные выводы, перед выносом их на Политбюро.

В первую очередь он нуждался в том, чтобы посту начальника морских сил стоял человек с авторитетом среди моряков. То есть, тот, кто был не ниже капитана 2-го ранга при царе. В идеале, конечно, адмирал. Из подходящих кандидатур он видел лишь Александра Васильевича Немитца. Контр-адмирал он был от Временного правительства, а по-настоящему, капитан 1-го ранга. Как боевой командир — ноль. Но неплохой аналитик и удовлетворительный организатор…

— Зофа же оставить при нем комиссаром. Чтобы приглядывал. — пояснил он Сталину.

— Владимир Ильич очень высоко ценил Вячеслава Ивановича.

— И я ценю. Как верного партийца. Но он совсем ничего не смыслит во флоте. А моряки, даже рядовые краснофлотцы, как флотского начальника его не воспринимают.

— Так уж и не воспринимают?

— Флот — это очень косное образование, сильно завязанное на традиции. И поделать с этим мы ничего в обозримом будущем не сможем. По факту сейчас он управляется преданными делу партии людьми, не имеющими уважения среди моряков. Публично-то они это не демонстрируют. Но тем хуже. Да и в порученном деле они ничего не смыслят в основе своей. Сейчас у нас ситуация чем-то напоминает конец XVIII века в Империи, когда были корабли и люди, но не было ни флота, ни моряков. И, если уж пошло на то, то было бы славно выманить из эмиграции старых специалистов. Чтобы они помогли нам возродить флот и воспитать наших, советских моряков.

— Сомневаюсь, что они поедут. Кто хотел, уже вернулся. Кроме того, многие слишком воевали против нас.

— Если партия объявит амнистию и даст прозрачные гарантии — многие вернутся. В эмиграции жизнь не сахар. Тем более для людей, которые всю свою жизнь положили на флот, а теперь оторваны от него.

— Вы оптимист Михаил Васильевич.

— К тому же это создаст в РККА группу военных специалистов, которые будут обязаны… хм… партии своим положением. А не Льву Давидовичу.

Сталин промолчал.

Он явно заглотил наживку, но вида постарался не показывать.

— Теперь последнее. Вашингтонское морское соглашение. — выждав небольшую паузу, продолжил Фрунзе. — Мы вполне можем войти в него на правах Франции с Италией.

— И зачем нам это делать?

— Для нас эти ограничения будут фиктивными. Мы их не сможем преодолеть в ближайшие десять-пятнадцать лет. То есть, по сути, они не станут для нас собственно ограничениями. Подписание же этого договора будет своего рода актом международного признания СССР со стороны стран-участниц. США ведь нас покамест не признает. Плюс мы сможем за участие что-нибудь полезное выторговать у англичан. Они ведь бегают с этим договором как с писаной торбой. А у нас много сложностей во внешней политике. Почему бы этим моментом не воспользоваться?

Глава 3

1926 год, апреля 11, Москва

Снятие Зофа произошло на следующий день после заседания военно-морской комиссии. Сталин вполне удовлетворился объяснениям Фрунзе и пошел ему навстречу. Что спровоцировало настоящую панику среди «героев гражданской войны». Ведь Фрунзе еще с декабря 1925 года постоянно подчеркивал важность образования и компетентности. А у них с этим делом в основном все обстояло печально. Поэтому снятие Зофа самым прозрачным образом намекнуло им о предстоящих ротациях, если не чистках. В ходе которых, скорее всего, они потеряют если не все, то очень многое.

И они начали действовать.

Михаил Васильевич согласовывал свои действия со Сталиным. Причем делал это не скрываясь. Из-за чего его за эти месяцы после болезни стали воспринимать как человека Иосифа Виссарионовича. Чем Троцкий с Зиновьевым и воспользовались. Собрали заседание Политбюро, где предъявили членам партийной верхушки массу писем и записок, говорящих о том, что Фрунзе сгущает краски. Что все не так плохо. И что РККА — это сила! Причем сила немалая. Ну и так далее. «Баллон» там на него покатили со всей революционной страстью и мастерством.

— Товарищи, — произнес нарком, когда его оппоненты завершили выступление. — Вопрос выходит спорный. Значительная часть за, не меньшая часть против. Разойтись в рамках дискуссии, я не вижу возможности. Поэтому предлагаю обратиться к универсальному арбитру. Ведь практика — вот главный критерий истины.

От этих слов присутствующий на расширенном заседании Политбюро начальствующий состав РККА поморщился. Еще свежи были стрельбища, после которых у них все болело.

— И как вы собираетесь проверить правоту? — поинтересовался Сталин.

— Провести экстренные маневры силами Московского военного округа, который считается самым боеспособным.

— Маневры? — чуть хриплым голосом переспросил Ворошилов.

— Представим, что нам пришла телеграмма. Вот только что. Будто бы польские милитаристы, поддержанные французским и английским капиталом, внезапно ударили по нам. Прорвали наши заслоны в западных военных округах. И теперь их ударные кулаки движутся к Москве. Помните, как товарищ Тухачевский перебрасывал силы дивизии на грузовых авто? Вот примерно так же и действует противник. Отчего и выходит у него передвигаться очень быстро. Связь на местах, в результате диверсий, была парализована, и мы только сейчас узнали об этом. Так что войскам Московского военного округа требуется подняться по тревоге и форсированным маршем выступить на запад. Где занять оборонительные рубежи, дабы дать нам возможность провести мобилизацию военнообязанных в Московском военном округе. Разумеется, мобилизовать мы никого не будем. Просто проверим состояние войск округа в этой небольшой прогулке. Как вам сценарий?

Тишина.

Едва заметно улыбался только Брусилов. Причем также, как и тогда — во время предложения «пострелять». Скорее даже более злорадно. Так как в этом шоу он лично принимать никакого участия не должен был.

— Боевую подготовку она нам не покажет. Это да. Но общую выучку командиров и состояние личного состава — вполне. Тем более, что на войне большую часть времени войска проводят на марше. Прошу проголосовать. Кто за?

— А давайте проверим, — первым произнес Томский. Ему это шоу показалось не только забавным, но и разумным. В конце концов лучше иметь какие-то реальные показатели, чем голословно спорить о чем-то.

Потихоньку поднимали руку и остальные члены Политбюро ЦК.

Даже Троцкий, который прекрасно понимал исход такого маневра. Но этот результат бил по Ворошилову — ставленнику Сталина. Что было ему крайне выгодно. Если уж с поста начальника столичного военного округа убрали его человека, то и задвинуть человека Иосифа Виссарионовича было хлебом. Пусть лучше это место займет кто-то нейтральный.

Последним поднял руку сам Сталин.

Иллюзий он не пытал. И подставлять Ворошилова не хотел. Но игра закручивалась большая. И какими-то фигурами в ней нужно было жертвовать. Тем более, что ничего глобально страшного для Клима это не несло. Ну снимут. Подумаешь? В конце концов его всегда можно было оставить в этом округе комиссаром.

— Решение принято. Климент Ефремович. Общую диспозицию вы слышали. Московский военный округ должен быть немедленно поднят по тревоге и…

Дальше Фрунзе поставил Ворошилову достаточно четкие и не требующие разночтений задачи. Выдвинуться такими-то силами туда-то, занять там-то оборону. Развернуться при этом в два эшелона для купирования прорывов первой линии. Причем не устно отдал это все озвучил, а здесь же оформив ему письменный приказ в присутствии Политбюро. Благо, что это было несложно.

— Действуйте. — подвел итог нарком.

— Слушаюсь, — сиплым голосом тихо ответил начальник Московского военного округа.

И началось.

Точнее начался.

Сказочный бардак…

— А мне все это нравится, — сказал Яков Слащев, пыхнув папиросой. Он мечтал командовать действующими частями после возвращения в Советскую Россию из эмиграции. Но ему доверяли только командирские курсы «Выстрел».

— Нравится? Вот это все? — удивился Владимир Триандафилов, начальник оперативного отдела Штаба РККА. — Это же бардак!

— Бардак, — согласился Яков. — Но вы же слышали возражения, что прозвучали на Политбюро. Вздор же. Представляю, каково им будет вот так с размаху сесть в лужу.

— Я соглашусь с Яшей, — произнес Александр Андреевич Свечин. — Помните, как Михаил Васильевич решил вопрос с патроном? Отправил генералов пострелять. Возражений, кстати, даже сегодня на эту тему не прозвучало. Пятьсот выстрелов из винтовки — это серьезное испытание. Повторять его никто не захотел.

— Думаете, что это тоже самое?

— Очень на то похоже.

— Сейчас он их растрясет, — смешливо фыркнул Яков. — Они и притихнут. Прием-то простой, но действенный. Это им не на митинге выступать.

— А если у Клима все получится? — осторожно поинтересовался Триандафилов.

— Ты верно шутишь?

— Вы считаете, что Климент Ефремович не справится? — спросил тихо подошедший к этой троице Каменев, занимавший в это время пост начальника Штаба РККА[28]. Благо, что они болтали-курили на ступеньках здания где это заведение и размещалось в Москве.

— Могу биться об заклад, — улыбнулся Слащев.

— Я бы не был так категоричен, — заметил Свечин. — Но надежды мало. Люди расслабились. И Климент он самородок, но слабо ограненный. Действует больше по наитию, по чутью. Может и справиться. Но зная Михаила Васильевича, он бы не стал затевать такую игру, если бы не был уверен в ее успехе.

Каменев едва заметно усмехнулся в усы.

У него были старые «обиды» еще со времен Советско-Польской войны, связанные с деятельностью Иосифа Виссарионовича. Из-за чего политический крах Ворошилова его в какой-то мере радовала.

В какой-то мере…

Сергей Сергеевич звезд с неба не хватал в плане талантов. Но он крепким, честным служакой с хорошим образованием и трезвым мышлением. А главное — острым чувством конъюнктуры.

Родился в дворянской семье военного инженера. Закончил сначала Киевский кадетский корпус, а потом Александровское военное училище в Москве. Ну и, наконец, Николаевскую военную академию Генерального штаба. Причем академию и училище по первому разряду. Из-за чего мог похвастаться полноценным, блестящим военным образованием. Что было особенно ценно в 1920-е годы.

И, несмотря на это, в апреле 1918 года он добровольно вступил в РККА. И служил в ее рядах также беспорочно, как и ранее царю да временному правительству. Карьеру в РККА Сергей Сергеевич сделал благодаря Троцкому, который был в те годы «на коне». Потом же, когда ветер переменился, высказывал лояльность Сталину. В оригинальной истории. А здесь он как раз и определялся — к кому перейти под крыло дальше, наблюдая как лихо закручивается политическая борьба.

Опытный служака.

Вот и сейчас — он чуял ветер перемен. Только не мог понять откуда и куда он дует. Поэтому не спешил с выводами и высказываниями. Хотя хотелось. Очень хотелось.

И тут из-за поворота выехало пять автомобилей Studebaker Light Six оливкового цвета с выведенной на их бортах по трафарету белой надписью: «РККА». Они быстро подкатили. И из второй вышел Фрунзе, который быстрым шагом направился к этой тихо болтавшей четверке.

— Вы то мне и нужны, — с ходу заявил он.

— Михаил Васильевич, а вы разве не станете наблюдать за выдвижением и оперативным развертыванием войск? — осторожно спросил Каменев.

— Зачем? Дня через два выеду на позиции. Осмотрю их с комиссией. Констатирую катастрофу. А так… — махнул он рукой, — зачем на это время тратить?

— Вы так уверены, в том, что Климент Ефремович не справится?

— Ситуация настолько плачевна, что тут бы даже сам Суворов опростоволосился. Знаете, вся эта история в известной степени напоминает одну смешную историю. Как-то на упражнениях по сборке-разборке оружия солдатик спросил у командира: «А почему винтовку можно разобрать и собрать, а человека нельзя?» Тот подумал немного и произнес: «Вот представь, что после отбоя ты себя разобрал и лег спать. А тут — раз и боевая тревога. Ты вскочил. Стал поспешно собирать тело, но впопыхах прикрутил вместо головы — жопу. И что же получается? Головной убор не налезает. Гимнастерка не застегивается. А потом все кричат «ура!» идя в атаку, а ты что?»

Слушатели посмеялись.

Такой истории они еще не слышали, что и не удивительно, ибо родилась она сильно позже. Фрунзе же продолжил.

— Вот так и наша армия. Ее собрали второпях. Что куда прикрутили, там оно и находится. Из-за чего она являет собой не тщательно выверенную военную машину, а по сути один сплошной партизанский отряд без внятного порядка и устроения. Балаган. Да, в едином порыве в наступление она может пойти. Особенно если людей разогреть. Но вот так — подняться и четко отработать — увы. Поэтому я думаю, что даже если Климент Ефремович был бы гением, он все равно не смог бы выполнить поставленную перед ним боевую задачу. Во всяком случае в разумные сроки и надлежащим образом.

— Склонен с вами согласиться, — кивнул Свечин.

— Да чего тут соглашаться? Достаточно глянуть, как они в поход собираются, чтобы понять, чем все закончится. — хохотнул Слащев.

— А мы вам зачем нужны? — осторожно поинтересовался Триандафилов.

— Пока мест Климент Ефремович отдувается за всех этих возражателей здравому смыслу, я предлагаю нам поработать. Пара дней у нас имеется.

— А что делать нужно? — нахмурился Каменев, у которого имелись свои планы на эти пару дней.

— После того, как этот цирк закончится нужно будет разворачивать войска постоянной готовности. Для чего понадобятся как минимум их штаты. Новые штаты.

— А чем вас старые не устраивают? Например, царских времен? — осведомился Свечин.

— Как показала Русско-Японская, Империалистическая и Гражданская войны они слишком громоздкие и неповоротливые. Да и их организация во многом отражает реалии скорее Наполеоновских войн, чем современных дней. Например, деление дивизии на две бригады по два полновесных полка. Вроде много. Но в РЯВ японцы нас из-за этого опережали в оперативном развертывании.

— А как вы хотите?

— Мысли есть. Но затем вас и зову. Подумать. Обсудить. Много вопросов. Например, мы в Гражданскую оперировали дивизиями, в которых иной раз и по две-три тысячи штыков насчитывалось. Это давало маневр. Но разве это дивизия? Полк.

— Так и есть, — кивнул Каменев.

— Из-за чего, мыслю, если приемы Гражданской переносить на полноценные формирования, то вляпаемся мы по полной программе. Ведь такому огрызку и одной дороги для продвижения много. А полноценной дивизии требуется уже две параллельные дороги, чтобы сильно не растягивалась. И ведь дело не только дивизий касается. Нужно продумать все на уровне начиная со звена-отделения-взвода. Опыт Империалистической попытаться учесть. Прикинуть как такие подразделения станут наступления вести да оборону держать. А то в полный рост на пулеметы водить станут… Сами понимаете — пустая затея. Людей только в могилу сводить даром.

— А что вы думаете о танках? — спросил Триандафилов.

— Я о них много думаю, — улыбнулся Фрунзе. — И о бронеавтомобилях, и о грузовиках, и о мотоциклах, и о велосипедах, и о самолетах и так далее. Радио! О! Это вообще основа основ. Без радиосвязи нынче нельзя.

— Велосипеды? — несколько удивился Слащев.

— На Западном фронте применялись легкие велосипедные батальоны для маневра. И если так подумать, то затея эта очень богатая.

— Так чем конница хуже? — задумчиво почесал затылок Яков.

— Тем, что велосипед ежедневно не жрет прорву фуража и многими литрами воду. Раз. И по дорогам, даже грунтовкам он дает в среднем большую скорость, чем лошадь. Не сильно напрягаясь велосипедисты могут проходить от сорока до шестидесяти километров обычным маршем. Форсированным маршем по хорошим дорогам свыше ста километров могут выдавать спокойно.

— По дорогам, — заметил Слащев.

— А кто в наши дни вне дорог двигается? Даже маленькие отряды предпочитают тропинками идти.

— А атака?

— Бросят велосипеды и пойдут в атаку. Ничего с ними не случится за час-два или даже несколько дней под открытым небом. В этом их прелесть.

— Ты хочешь всю кавалерию перевести, заменив на велосипедистов? — несколько настороженно поинтересовался Свечин.

— Зачем? Одно второму не третье. У кавалерии свои сильные стороны, у велосипедистов — свои. У мотоциклистов — свои. А еще есть такая штука как моторизованная пехота. Вот за ней настоящее будущее, потому что это пехота, переброску которой к полю боя осуществляют на грузовиках или даже на бронированных транспортерах. Как вы понимаете, такие подразделения в сутки даже по плохим дорогам могут около двухсот-трехсот километров проходить. Или больше. Вот это маневр!

Разговорились.

И так потихоньку направились к машинам. С кортежем Фрунзе прибыл два автомобиля — его запасные. Куда эта компания и загрузилась. Плюс прихватили Шапошникова Бориса Михайловича, который тоже был в Москве в силу пресловутого заседания Политбюро. Хотя и командовал Ленинградским военным округом.

Получалась весьма занятная команда.

Свечин — один из ключевых военных теоретиков в области стратегии и даже отчасти геополитических вопросов. Хоть его и расстреляли в 1938 году, но именно на его наработках строилась вся концепция обороны Союза в годы Великой Отечественной войны. Триандафилов — не менее значимый теоретик, но уже в области оперативного искусства. Слащев прекрасный тактик. Шапошников же с Каменевым хорошие службисты с куда более взвешенным и спокойными суждениями.

Так что получалась весьма интересная компания. Для серьезного мозгового штурма. Михаил Васильевич в прошлой жизни пару лет служил в армии и даже воевал немного. Но по профилю своей деятельно хоть и носил долгие годы погоны, однако совсем не в том ведомстве. Поэтому очень рассчитывал на эту компанию. Чтобы они сумели как-то пообтесать его идеи и уложить их в парадигму нынешних реалий. Ну и собственно военного дела.

Глава 4

1926 год, апреля 15, Московский военный округ

Маневры проходили ужасающе.

И это — мягко говоря…

Общая задумка была проста. Первый эшелон перебросить на полторы сотни километров на запад по железной дороге. Второй — отправить своим ходом, чтобы он развернулся в районе ста километров от столицы. Да, западные границы Московского военного округа находились в районе четырехсот километрах. Но Михаил Васильевич не стал ставить настолько нереальные задачи. Впрочем, даже на таком ограниченном маневре случилась настоящая катастрофа.

Все сроки вышли.

И нарком по военным и морским делам выехал с высокой комиссией проверять состояние дел. Остановив всякое движение войск. Где-то телеграфными приказами, где-то сбросив их в капсулах с самолетов.

Первый эшелон сумел совершить оперативное развертывание всего сорока процентов сил. Причем по главному — Смоленскому направлению — всего на двадцать семь процентов. Причины банальные. Бардак и неорганизованность. Только тут еще к традиционным армейским неурядицам добавилась высокая аварийность на железных дорогах Союза тех лет. Да под соусом из спешки и пустой суеты. Как итог — полный и всеобъемлющий провал.

По второму эшелону ситуация оказалась не лучше. Его колонны сумели продвинуться за эти дни на дистанцию от пятидесяти до семидесяти километров. Хотя им надлежало идти форсированным маршем. И, как следствие, расстояния они должны были отмахать совсем иные.

— И почему так вышло? — спрашивал у комиссии Фрунзе, когда подводил итоге позже. — А я вам скажу. Во-первых, посмотрите на обмундирование и особенно на обувь. В ЭТОМ они и не смогли бы выполнить задачу. И если обмундирование попросту неудобно, то обувь… она ужасна.

— Ботинки с обмоткой прошли через много войн, — возразил Брусилов.

— Именно поэтому ботинки у бойцов сырые, как и обмотки с портянками. А ноги приведены в полную негодность. Не так ли? Какие из них теперь воины? Никакие! Даже в плен сдаться не смогут. Не дойдут! История знала разные виды пехотной обуви. Но хороших, крепких, подбитых сапог ничто заменить не может.

Брусилов промолчал.

А что тут скажешь? С одной стороны, нарком прав, а с другой — авторитетен. И лишний раз конфликтовать с ним не имело смысла. Даже по пустякам.

Ситуация с авторитетом Фрунзе в армии была достаточно занятна. Ведь он его имел не только в глазах «героев гражданской войны» и простых красноармейцев, но и старых военных специалистов, еще царских.

Все дело в том, что Михаил Васильевич за годы гражданской войны сумел проявить себе как очень толковый командир уровня армейских соединений. Командуя Восточным фронтом, он сумел нанести серьезное поражение Колчаку. Потом перешел на Южный фронт и командуя им, разгромил Врангеля. Дальше его направили на Украину, где, приняв командование, он разбил Махно и силы местных националистов.

Иными словами, если Троцкий создал РККА, то Фрунзе с этого, по сути, сброда, сумел добиться победы революционных сил в Гражданской войне. И его положение в молодом советском государстве было аналогичным тому, которое занимал генерал Buonaparte при Директории. Из-за чего, кстати, Иосиф Виссарионович и опасался военного переворота в исполнении Фрунзе. И не только он.

Да, Михаил Васильевич не блистал образованием, имея за плечами лишь гимназию[29] и первый курс политеха. Но в плане военной практики и заслуг он был звездой, с которой никто не мог сравниться. Даже из числа самых маститых царских генералов эпохи. В том числе и потому, что он их бил на поле боя. Самородок. Талант. С очень светлой головой и гибким мышлением, к тому же умеющий работать с людьми и, что особенно ценно, советоваться. Поэтому старые военные специалисты не манкировали общением с ним и весьма уважительно к нему относились. К нему и его мнению.

— Я сегодня же подниму этот вопрос по линии Штаба, — произнес Каменев.

— Не только это нужно поднимать. Обратите внимание, Сергей Сергеевич и на то, насколько плохо было организовано снабжение. Люди все эти дни сидели на сухпайке. Это нормально. Форсированный же марш. Но где вода? Почему они ей не обеспечены? Им приходилось добывать ее как придется и на выходе мы получили массу захворавших животом.

— А ведь действительно, товарищи, с водой какой-то бардак. — согласился с Фрунзе Буденный. — Мы пока ехали сюда почти бочек не видели. Лошадям из-за этого тоже досталось.

— Так же я прошу обратить внимание комиссии на бардак. Он, насколько я вижу, проистекает из двух вещей. Во-первых, отсутствие дисциплины. В подразделениях царит панибратство. Из-за чего подчиненным плевать на приказы начальников. Они сами решают, как выполнять эти приказы, а то и не выполнять вовсе, ибо почитают их за благие пожелания. Особенно эта беда усилилась после того, как личный состав в целом усвоил — это все — учения, а не настоящая боевая операция. Во-вторых, это отсутствие единоначалия. Командир командует. Комиссар командует. Прибегает кто-то вышестоящий — тоже командует. Причем не обязательно имеющий на это право. А если и имеет, то не по инстанции действуя. И все командуют что-то свое. Совокупно с крайне низкой дисциплиной это породило натуральную вакханалию.

— Так что же, комиссары, по-вашему не нужны? — удивился Буденный.

— Почему не нужны? Очень нужны. Но воинским подразделением, частью или соединением командует его командир. Комиссар стоит наблюдателем от партии. И за командиром, и за войсками. Занимаясь в свободное временя повышением политической грамотности личного состава. Куда он командовать-то лезет?

Так и перебирали ситуацию.

По косточкам.

Сначала осмотрели пешие колонны главного направления. Потом Фрунзе продемонстрировал им фотокарточки железнодорожных аварий. И они отправились к первому эшелону.

Там, конечно, Климент Ефремович подсуетился.

Войск перебросить в нужном объеме не смог. И понимая, что дело швах предпринял нестандартный ход — мобилизовал рабочих с ближайших предприятий. И выдвинул их к рубежу обороны.

Ну а что? Вполне в духе Гражданской войны.

— И зачем ты это сделал?

— Как зачем? — не понял Ворошилов.

— Ты оторвал людей от работы. Лишил заработка за неделю.

— Но я закрыл первый рубеж обороны.

— Чем? Рабочими? Они даже не вооружены. Одна винтовка на троих и пригоршня патронов. Кого они тут остановят? Стадо овец? Или может быть гусей?

Ворошилов ничего не ответил. Молча нахохлился и исподлобья уставился на своего начальника.

При дальнейшем разборе выяснилось, что Климент много где еще «наломал дров» и во многом усугубил и без того плачевную ситуацию. Он пытался лично присутствовать и подгонять людей. Из-за чего те начинали суетиться и проблемы только увеличивались. Особенно в плане организации логистики и снабжения.

Строго говоря Ворошилов никогда и не был хорошим «водителем войск» и полевым командиром. Организатором-агитатором — да. Вот пойти на завод и вывести из него несколько батальонов рабочего ополчения — это он всегда пожалуйста. В собственно же военных делах он как был дубом в Гражданскую, так им и остался. В том числе и в таких базовых вещах как организация марша войска. Да и в хозяйственно-административной деятельности ничего не смыслил. Ибо, заменив в начале 1925 года бестолочь Муралова на посту начальника Московского военного округа, не сделал на этом посту практически ничего. Хотя разлад там был феерический. Разве что какую-то кадровую чехарду затеял, подчищая людей предшественника с ключевых постов.

Зато Климент Ефремович прекрасно чувствовал конъюнктуру политического момента и знал с кем дружить… В оригинальной истории это ему очень сильно помогло. И он смог «отбывать номер» на посту наркома сначала по военным и морским делам, а потом и обороны почти пятнадцать лет. Здесь же что-то пошло не так…

Кроме фиксации данных комиссией, Фрунзе распорядился в первый же день учений проводить ежедневные вылеты с Ходынского поля. В самолеты Р-1 сажали привлеченных фотографов. И те производили фотографировали продвижения войск, аварий и так далее. Каждый вечер фотоматериалы сдавались в Штаб РККА, специальной группе, созданной для этих целей. Анализировались и обобщались вместе с отчетами, поступающими от руководства Московского военного округа. И утром в виде краткой выжимки представлялись Фрунзе.

Напряженное дело.

Много самолетовылетов.

Зато теперь любому можно было заткнуть рот, в случае если станет о чем-то там возмущаться. Да и опыт такой разведки был крайне важен. Михаилу Васильевичу очень хотелось понять — справятся ли ребята или нет.

Справились.

На троечку.

Но даже это — хлеб. Ибо ожидания у него были куда скромнее.

И вот, ближе к вечеру, когда уставший нарком отошел чуть в сторонку, к нему приблизился Лев Давыдович Троцкий. Он также входил в комиссию. И теперь, видимо, намеревался о чем-то с наркомом поговорить.

— Выслуживаешься? — тихо спросил он.

Фрунзе к нему повернулся. Попытался найти на лице хотя бы тень улыбки. Потом огляделся — не подслушивает ли кто его. И произнес:

— Просто пытаюсь выжить.

— В каком смысле? — удивился сбитый с толку таким ответом Троцкий.

— Ты ведь знаешь, что по Москве ходят слухи, будто бы ты меня хотел убить. Там. На операционном столе. Точнее твой человек.

— Вздор!

— Вздор. Но вот беда — Владимир Николаевич Розанов, который хирург, является полным тезкой Владимира Николаевича Розанова, который… не ты знаешь. Но разве толпе это объяснишь?

— К чему ты клонишь?

— Само покушение на убийство совершал анестезиолог, Алексей Дмитриевич Очкин. Он, кстати, пропал. Что ты про него знаешь?

— Ничего.

— А зря. В годы Гражданской он служил главным врачом хирургического госпиталя в 1-ой Конной армии Буденного. Интересно?

— … - Троцкий грязно выругался.

— Ты слишком невнимателен к людям. — вяло улыбнулся Фрунзе. — Я был тоже невнимателен. Ты ведь помнишь — Иосиф настаивал на операции. Говорил, что это важно и нужно. Не так ли?

— Конечно.

— И поставил анестезиологом своего человека. И… внезапно, этот человек совершает грубую ошибку, которую врачи трактовали как покушение на убийство. Он ведь опытный специалист. Он не мог так ошибиться.

— Он человек не Сталина, а Буденного.

— А чей человек Буденный? — повел бровью Фрунзе. — Но да это ладно. Это спорно. Но посмотри дальше. Мою супругу на следующий день после операции застрелили. Инсценировав самоубийство. Довольно грубо. Кто это сделал — не ясно. Однако следствие отнеслось к вопросу крайне халатно. И это следствие курировал Генрих Ягода, который после смерти Свердлова «прислонился» к Сталину, чтобы сохранить свое положение. Как ты видишь — прямых доказательств у меня нет, но косвенные…

— А то нападение бандитов?

— Концы в воду. Телефонистки не смогли вспомнить кто куда звонил. Хотя факты звонков подтвердили. А обыск на конспиративной квартире ничего не дал. Выживший же при нападении уголовник через две недели после этого был застрелен при попытке бегства. Впрочем, в процессе мне удалось выяснить, что Ягода врал Феликсу про расследование убийства моей жены. Что я дескать приходил и орал, пытаясь давить на следствие. Но опять-таки — это косвенные доказательства.

— А Буденный не мог действовать самостоятельно?

— Зачем ему это? — усмехнулся Фрунзе. — Сталин поставил моим замом Ворошилова. И, судя по всему, хотел меня убить, обвинив в этом тебя. Прямых доказательств бы у него не имелось, но и слухов в таких делах достаточно, чтобы ты не смог бы вернуться на должность наркома.

— … - вновь процедил Троцкий очень грязное ругательство, теперь уже на идише.

— Робеспьер, — мягко улыбнувшись, поправил его Фрунзе. — Революция входит в стадию Директории. И у нас уже появился свой Робеспьер, который станет бороться любыми способами со своими политическими противниками. Поэтому я и ответил тебе — я пытаюсь выжить.

— Робеспьер, говоришь? — нахмурился Троцкий.

— Именно так. Он всех пугает бонапартистским переворотом. То тебя ставя во главе его, то меня. Но на самом деле сам рвется к власти. Стремясь утвердить Новую Директорию и задушить Республику. Пока он слишком слаб, то будет действовать скрытно. Через вот таких людей, как Очкин и Ягода. Позже же, если он уберет с политической арены Республики таких людей как ты, как я, как Зиновьев, как Дзержинский, то перейдет к открытому террору. Без гильотины. Гильотина нынче не в моде. Банальные расстрелы и рвы в качестве братских могил намного проще и функциональнее. Так что я бы на твоем месте очень сильно поднял бдительность. Свалить тебя — это его ближайшая задача.

— Не удивлен.

— И не только тебя. Я бы и Зиновьева предупредил, и других товарищей, но я под постоянным наблюдением. Под слежкой. Даже о нашем этом разговоре ему донесут. Вон как Ворошилов пристально на нас смотри. Поэтому, если тебе не сложно, когда мы закончим, изобрази раздраженное лицо и ругайся на меня сквозь зубы. Можно также, на идише. Но чтобы ни у кого лишних сомнений не возникло. Ибо если он узнает и испугается, то начнет действовать очень грубо и решительно. Ведь на кону его власть и жизнь.

— А что ставишь на кон ты? Что хочешь ты?

— Как и ты — победы мировой революции. Поэтому и стараюсь нашу армию как можно скорее перевооружить и поставить на профессиональные рельсы…

Фрунзе говорил Троцкому то, что тот хотел услышать. Точно также, как и Сталину.

Да, если бы он знал, что в 1926 году была уже предрешена победа Сталина, без всяких оговорок, то разумеется, стал его самым верным соратником. Но история полна случайностей. И то, как здесь все пойдет — большой вопрос. Ведь он, сиречь Фрунзе, выжил. Дзержинский пошел на поправку и начал чистку в ОГПУ. Понятно, еще никто не полетел со своих мест, но компроматы он точно уже ударно собирал, как и команду для этой прополки. А значит ни Ягоды, ни Ежова под рукой Иосифа Виссарионовича не окажется. Генрих — первый кандидат на пулю. Это было ясно по лицу Дзержинского, когда об этой «ягодке» заходила речь. А Николай Иванович покамест сидел на простенькой аппаратной должности в Казанском крайкоме ВКП(б), подрабатывая любовницей своего начальника — Филиппа Исаевича Голощекина. И до настоящих «органов» ему еще как до Луны вприсядку.

Так или иначе, но Михаил Васильевич, будучи опытным аппаратчиком старался действовать «между струек», не занимая ни чью сторону. Исход борьбы не ясен. В том же, что победитель будет зачищать людей своих противников, сомнений у Фрунзе не было. Причем, безотносительно личных качеств этих людей. Ставка делалась только на верных. Все остальное — вторично.

А ему хотелось выжить. Выжить и хорошо сделать свою работу. Постаравшись по возможности предотвратить тот ужас, который испытала его Родина в годы Великой Отечественной войны. И если для этого потребуется пожертвовать всем ЦК у него рука не дрогнет. Да и даже всей партией. Ибо что такое гибель партии по сравнению со смертью более чем тридцати миллионов соотечественников?

Вот и играл свою партию. Свою игру.

Поговорили.

Троцкий оживился. Он заинтересован. Да чего уж там оживился? Он был явно болезненно возбужден. Вот как глазки заблестели. И главное — взгляд стал совсем другим. Так как увидел во Фрунзе если не своего человека, то потенциально своего. Ибо враг моего врага… классика…

Дело сделано.

Начинался второй акт Мерлезонского балета.

Глава 5

1926 год, апреля 15, Москва

— Все так плохо? — устало пыхнув трубкой, спросил Сталин.

— Катастрофа просто. Миша прошелся как паровой каток. Камня на камне не оставил. Причем прошелся по делу. Не возразить.

— Будет предлагать тебя снять с должности?

— Нет. Хочет направить учится без отрыва от работы. Говорит, что лучше способа охладить горячие головы троцкистов нет.

— Учится? В военную академию?

— Если бы! — с раздражением воскликнул Клима. — Он требует, чтобы я для начала закончил школу. Потом закончил военное училище. И только после этого — военную академию. Заявляя, что идти туда сейчас тоже самое, что строить в доме сразу крышу, без прочного фундамента и стен. Ты представляешь? Я — замнаркома, командующий столичным военным округом, сяду за парту с малолетками! Кошмар! Стыдоба!

Иосиф Виссарионович улыбнулся.

Накануне поздно вечером, пока еще Ворошилов возился с войсками, разворачивая их в казармы, Фрунзе сам к нему заявился. Со всеми отчетами.

Михаил Николаевич знал о правиле «первого»[30], поэтому не только загрузил Климента делами, но и поспешил разыграть эту достаточно простую комбинацию. И прибыв, рассказал о катастрофе, о том, что Троцкий был в ярости и все такое.

— Они будут требовать снятия Клима, — говорил тогда Фрунзе. — Что совершенно недопустимо, ибо ослабляет наши позиции. Поэтому я настоял на направлении его на обучения без отрыва от работы.

— Требовать?

— Я имел разговор с Троцким. И он в безапелляционной форме требовал не только снятия Клима, но и суда над ним. Ведь он своевольно оторвал людей от работы. Как я понимаю — сейчас начнется лютая волна. Сам Ворошилов смотрит на меня волком и, наверное, ненавидит. Тут и внезапные маневры, и в чем-то унизительный вердикт. Но иного способа уберечь его, ударив по новым сторонникам Троцкого я не вижу. К тому же что тут такого? Я вот сейчас учусь, готовлюсь к экзаменам за курс военного училища. Сам. Так чего ему так не тоже не поступить?

— Сам? — удивился Сталин.

— В армии не продуктивно требовать от подчиненных того, что не можешь сам. Особенно в плане образования. Надо показывать пример. У меня ведь только экзамены за гимназический курс сданы. Поэтому я хочу сначала закрыть военное училище. А потом и военную академию.

Сталин тогда только головой покачал.

Сейчас же с доброй, прямо-таки отеческой улыбкой пересказал этот разговор Ворошилову. Который от удивления аж как-то обмяк.

— Как меня судить?

— Ты ведь без санкции политбюро людей оторвал от работы. Не так ли? Да и за провал учений Троцкий будет стараться всю вину на тебя свалить. Даже несмотря что там во многом виноваты и железнодорожники. Так что вариант Миши вполне неплох. Более того, если ты это начнешь делать, то станешь лидером среди старых революционеров. Они за тобой потянуться. Не зря же Владимир Ильич говорил нам о том, что нужно учиться, учиться и еще раз учится.

— Я… я… даже не знаю.

— Ну хочешь, я тебя с должности сниму, чтобы неловкость убрать? — пыхнув трубкой, поинтересовался Сталин. От чего Ворошилов аж в лице переменился…

Фрунзе же в это время был уже Туле.

Выехал сразу после беседы со Сталиным, за полночь. Своим привычным автомобильным кортежем из трех автомобилей. Шли всю ночь со скоростью около тридцати километров в час из-за не очень хорошей дороги и темноты. Однако к утру все равно были уже у самого города.

Тяжело.

Но справились.

Добрались до Тульского оружейного завода. Где Михаил Васильевич отправил водителей спать, распорядившись выделить им место в какой-нибудь каптерке. А перед тем они все вместе позавтракали в заводской столовой.

Сам же, выспавшись в целом в дороге, отправился к Токареву, который Федор Васильевич. К тому самому, который был автором ряда оружейных систем. В будущем. ТТ и СВТ в первую очередь.

— Рад вас видеть, — улыбнулся с порога Фрунзе, входя к нему в зал.

У Федора Васильевича не было своего кабинета. Он, вместе со своим импровизированным конструкторским бюро, сидел в общем зале. Ну… скорее даже не зале, а большой такой комнате. Тут и чертежные доски стояли, тут и маленькая мастерская располагалась слесарная. Для поделок.

Все как обычно в те годы.

— Товарищ нарком… — как-то растерялся Федоров. — Что-то случилось?

— Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро. Тарам-парам, тарам-парам, на то оно и утро. — Смешливо произнес Фрунзе. — Да вы не переживайте. Ничего не случилось. Хочу поговорить о вашем пулемете. Посмотреть в каких условиях его изготавливают и так далее.

Засели.

Разговорились.

Принесли пулемет…

Это был МТ-25, разработанный Токаревым на базе пулемета Максима. Он за него взялся в 1924 году и в 1925 его уже поставили на вооружение. И в 1926 году это был единственный пулемет, серийно производимый в Советском Союзе.

На вид — уродец.

Без слез не взглянешь.

Однако его тактико-технические характеристики показались Михаилу Васильевичу на удивление интересными.

Вес неснаряженный составлял 12,9 кг. Много. На первый взгляд. Однако даже послевоенные пулеметы с ленточным питанием в сухую весили плюс-минус столько же. Равно как и знаменитые MG-34 да MG-42. А тут было именно что ленточное питание. Что кардинально повышало ценность этого «пепелаца» в бою. Хотя в 1920-е годы была безумно популярна французская концепция ружья-пулемета. То есть, легких пулеметов под полноценный пулеметный патрон с коробчатыми магазинами. Ну или дисковыми. Хотя после Первой Мировой войны, намучавшись с ними на Люисе, на них больше внимания не обращали. Слишком непрактичные.

Глянул нарком тогда на пулемет. Мимолетом, не надеясь найти в нем ничего хорошо. И призадумался. После того, как рабочей группе удалось накидать в чернь и штаты новых войск постоянной готовности, и их тактику, требовалось оружие, подходящее для всего этого дела.

Федорова он уже загрузил с индивидуальным оружием. Но тут, в крайнем случае и винтовка сойдет.

Теперь требовалось что-то решить с пулеметами.

Их требовалось не очень много. Во всяком случае для начала. Так, для стандартной пехотной дивизии, без учета средств усиления, требовалось 243 ручных пулемета. По одному на отделение. При условии, что во взводе три отделения, в роте три взвода и так далее.

Понятно — в случае боев пойдет расход. И большой. Но для первичного развертывания войск постоянной готовности и каких-то локальных конфликтов требовалось где-то две — три тысячи таких вот «ручников». А потом — это уже потом. Что-нибудь можно будет наладить.

Вот он и пришел к Токареву. Потому что его МТ-25 что-то производился из ряда вон плохо. Жалобы шли косяками. Хотя по запчастям во много был унифицирован с классическим пулеметом Максима. Да и из войск на него ругались.…

— А проблемы какие? Почему войска жалуются на оружие?

— Задержки и перекосы при подаче.

— Ленту перекашивает?

— Перекашивает. Нужно вручную направлять. А она вон — из короба сматывается сама.

— Так эта болезнь легко лечится. — улыбнулся Фрунзе. — Вы Федор Васильевич пробовали делать металлическую ленту?

— В тактико-технических требованиях было ясно указано — матерчатая лента от пулемета Максима.

— Так попробуйте. Например, вот такую. — произнес нарком и попробовал на бумажке изобразить не рассыпную ленту от пулемета Горюнова. Она в плюс-минус таком виде сохранилась и в пулемете Калашникова. И хорошо знакома всем, кто его держал в руках или тем более из него стрелял.

Почему Фрунзе так легко предлагал вариант с металлической лентой? Потому что знал — почти все проблемы с ней упирались в идеологию. Обычная углеродистая сталь. Простая конструкция, не требующая какой-то особенной точности. Все банально.

Об этом говорила даже сама история.

В 1930 году на вооружение ВВС РККА поступил пулемет ШКАС. Как раз с металлической лентой. Рассыпной. Которая расходовалась как патроны — вылетая вместе со стреляными гильзами где-то над полями да лесами. И проблем никаких не испытывали, изготавливая ее столько, сколько нужно. В то время как не рассыпные ленты были многоразовыми и объем производства получался вполне сопоставимым.

— Вы думаете получится?

— А почему нет? Вы — попробуйте. Но главное — это пулемет. В самые сжатые сроки ваша задача максимально нарастить выпуск этого оружия. И только после того, как вы сделаете хотя бы десять тысяч «стволов» бросите все силы на доработку. Сейчас же все откладывайте в сторону. Все что мешает.

— Товарищ нарком, — осторожно произнес Токарев, — вы не могли бы… хм… приказ мне какой написать. А то…

— Конечно. Не только могу, но и должен.

Сказал он и сделал.

— Доволен?

— Доволен. Как гора с плеч. А то ведь понимаете…

— Понимаю. Ладно. Теперь пойдем — покажешь, как вы все это производите. Заодно расскажешь в чем проблемы и где чего не хватает. Если смогу — помогу.

— Ох… это было бы замечательно! — расцвел Токарев. И охотно повел Фрунзе по цехам, где МТ-25 и изготавливали.

Понятное дело — пулемет временный. Суррогатный.

Однако в сложившейся ситуации — единственно подходящий. Все остальные из имеющихся, либо требовали развертывания производства с нуля. Либо не подходили по характеристикам на роль коллективного оружия.

Например, знаменитые Шоша, в принципе имелись в наличии в подходящем количестве. Но стать коллективным оружием отделения не могли в принципе. Как и Мадсены с BAR’ами. Льюисов же тупо было мало. Ну и так далее.

Так-то он во время визита к Федорову в Ковров успел переговорить еще и с Дегтяревым. И… зарубить его проект пулемета.

Ну…

Как зарубить? Указать ему на ошибки, из-за которых тот не сможет быть принят на вооружение. Тут и компоновка с подвижной ручкой затвора в нижней части цевья. Из-за чего легкий, в общем-то пулемет, нельзя было по-человечески схватить и стрелять с рук. И боепитание из дискового магазина, который мало годился для фронтовой практики. Слишком чувствителен к загрязнению и механическому повреждению. Да и носить такие блины не удобно, как и снаряжать патронами. А в межсезонье они еще и склонны замерзать.

Строго говоря Михаил Васильевич вообще не понимал, какой смысл в пулемете без ленточного питания. Но это так. Аукался жизненный опыт, полученный в Афганистане. И на все увлечения легкими пулеметами этих лет он смотрел не только со скепсисом, но и пренебрежением.

Так вот — раскритиковал он тогда пулемет Дегтярева.

Зафиксировал это в записке.

Оставив уточненные требования. И порекомендовал Федорову не распыляться кадрами. А собирать их в кулак, сосредотачивая на решении главных задач. С чем и отбыл.

Дегтярев, понятно, расстроился.

Обидно, когда вот так все происходит. Тем более, что над пулеметом он трудился уже давно, с 1923 года. И комиссия под руководством председателя Стрелкового комитета РККА его в 1924 году обнадежила самыми лестными отзывами. Да и потом всячески звучали позитивные оценки и все говорило о том, что осталось лишь немного довести в целом удачную конструкцию…

А тут раз — и облом.

Впрочем, получив по руке ручкой затвора, во время стрельбы с хватом за цевье, он и сам осознал ошибочность идеи. А ведь бойцы в пылу боя точно так его хватать станут… да и по остальным замечаниям возразить не смог…

Но Михаил Васильевич не был бы верен себе, если бы не постарался обнадежить Дегтярева. Шепнув, что, если все быстро уладиться с самозарядным карабином, то он постарается ему помочь с пулеметом. И техническое задание толком сформулирует, чтобы не было вот таких вот разночтений, и сосредоточит над этой задачей все инженерно-конструкторские задачи завода.

— Главное — не распылятся. А то сидите по углам, каждый что-то свое делает. Время же идет… оно просто утекает, как вода между пальцев…

— Но ведь потенциал в пулемете есть?

— Для вооружения большой армии нам нужен ручной пулемет с ленточным питанием. Достаточно удобный в использовании и максимально технологичный. С большим использованием штамповки. Пока что в мире ничего подходящего нет. И твой пулемет, Василий Алексеевич, получатся по сути таким же суррогатом, что и поделка Токарева. Только твой еще доводить и доводить. Вон — под ленту переделывать. А у Токарева он уже готов.

— Суррогат? Да как же это?

— А как его еще назвать? Сколько он весит? Сколько в нем одной только фрезеровки? И что на выходе? Низкое удобство использования и неудачное боепитание. Даже коробчатые магазины были бы лучше, потому что их в условиях боя можно легко набить из россыпи патронов. Даже лежа где-нибудь под кустом. С диском так не получится. Его ДО боя нужно готовить. И если магазины закончились, то все. Приплыли.

— Понял. — понурив голову произнес Дегтярев.

— Ничего то ты не понял, — тяжело вздохнув произнес нарком. — Тебя сориентировали не верно, вот ты и шел не туда. Так-то — голова у тебя светлая Василий. И ты, я уверен, еще много что толкового разработаешь. И я тебе в этом помогу…

Дегтярева, конечно, это не сильно обнадежило.

Он скис.

Сильно скис.

Но от работы не отказался. В том числе и над пулеметом, в свободное от основных дел время. Ленточное питание, удобство использования и технологичность с обширного применения штамповки. Это отпечаталось в его голове слов под тавро на коже.

Штамповка, к слову, в те годы вполне применялась. Она и в до революции использовалась. Да и те же каски Адриана они именно с ее помощью изготавливались. И не только они. Например, в «трехлинейке» часть деталей магазина была именно штампованной.

Почему же ее не использовали при изготовлении ответственных узлов оружия? Например, ствольных коробок? Такова была традиция. Это считалось чем-то неправильным и неприличным.

Кто-то может подумать будто это жу-жу не спроста. Что есть какой-то скрытый смысл в таком фрезерном упорстве. Но… ведь тараны у боевых кораблей первого класса продержались как-то полвека без всякой на то нужды. Мешая и ухудшая проекты. Такова жизнь. В ней не так много здравого смысла и трезвого рассудка, нежели нам хотелось бы. Традиция и случайность правят балом почти безраздельно.

Токарев, кстати, после отъезда Фрунзе, порхал как бабочка. Светился. Ведь ему из разных источников уже не раз намекали на то, что с МТ-25 скоро «прикроют лавочку». А тут раз — и такая удача. Сам нарком вмешался…

Глава 6

1926 год, май 2, Москва

Звонок в дверь.

Фрунзе вздрогнул.

Убрал документы в папку. А ту поместил в несгораемый шкаф. Запер замок. Достал пистолет. И изготовив его к стрельбе, тихо подошел к двери.

Взглянул в глазок, который ему уже изготовили в мастерской и установили. «Рыбий глаз» дает хорошую панораму. А небольшое, неприметное зеркальце в поле зрение позволяет оценить — кто стоит у двери сбоку. На всякий случай. Зеркальце тоже выпуклое. Из-за чего охватывает довольно приличный сектор. Лица людей в нем разглядеть не выйдет. Только силуэту. Но и это — хлеб.

У дверей стояла только его мать с внуками, то есть, его детьми.

Михаил Васильевич выдохнул. Разрядил пистолет, поймав на лету выброшенный патрон. Убрал его в кобуру. И открыл дверь.

Сегодня Фрунзе взял выходной…

Дети с радостным криком бросились к отцу и повесились ему на шею. Соскучились. Он же, невольно шагнул вперед и огляделся — никого ли лишнего нет…

— Ты изменился Миша. — устало произнесла мать, после того, как он и ее обнял. Но тихо, очень тихо. Почти шепотом, когда дети разулись и побежали в комнату, затеяв игру.

— Мы все меняемся.

— Может и так. Софья не зря переживала за твое назначение.

— А что не так?

— Я же вижу, как ты на детей смотришь. Раньше — души в них не чаял. А теперь… словно не родные они тебе.

— Не говори глупостей. Я их люблю. — соврал нарком.

Хотя что еще он мог сказать? Мать точно ситуацию подметила. Он хоть и старался заниматься их воспитанием да устройством, но лишний раз общаться и встречаться не стремился. Словно долг старому другу отдавал. Тому, в чьем теле поселился и чью жизнь продолжил.

— Не веришь?

— Не верю.

— Мам… очень много работы. Голова кругом. Поэтому сложно вот так из бумажек и дел к простому человеческому общению переходить. К детям. Которым нужно тепло и любовь. Сложно любить, когда совсем недавно хватался за голову, читая очередную «бумажку» и хотел этих… хм… нехороших людей перестрелять. Да и покушения. Два раза меньше чем за полгода. Софью убили. И я каждый день начеку — жду нового. Слышала мою возню за дверью?

— Что-то металлическое лязгало.

— Пистолет разряжал, после того, как удостоверился, что вы пришли. А перед тем — взвел, изготовил к стрельбе.

— Все так плохо? — серьезно спросила мать.

— Очень плохо. Меня в любой момент могут убить. Но ты молчи. И виду не подавай. И если убьют — молчи. Начнешь лишнее болтать и тебя убьют, и детей.

— Враги революции?

— Мама, уверен, ты не хочешь этого знать. Пожалуйста, не спрашивай меня больше об этом никогда. — вкрадчиво произнес Михаил Васильевич. — Это для твоего же блага. И для их блага. — кивнул он в сторону детей, которые крутились бегали по комнате.

— Жениться тебе нужно, сынок. — все также серьезно произнесла Марфа Ефимовна.

— Тебе не жаль эту несчастную женщину? Убьют ведь.

— Я уже старая. Сколько мне осталось, один Бог знает. А детям нужен пригляд. Да, мачеха — не сахар. Но если я умру ты так и будешь в работе. А они как же?

— Ты серьезно?

— Серьезнее не куда.

— Так если я какую-нибудь вертихвостку симпатичную себе возьму, то толку с того? Актрису или еще какую кокотку?

— Так ты и не бери такую. Лучше всего вдову какую. После войны их вон сколько осталось. Одна другой краше.

— Мама, мама… — покачал головой Фрунзе.

— Что мама? Ты о детях подумал?

— Пойдем лучше пить чай.

— Ты снова хочешь угощать маму этими новомодными пакетиками? — фыркнула Марфа Ефремовна. — Словно нэпман какой-то.

— Специально для тебя — заварю в чайничке. — улыбнулся Фрунзе.

— Я уж сама. Иди лучше к детям. — произнесла она и направилась на кухню.

Чайные пакетики…

Как ему их не хватало в первые дни. Пока не догадался брать дела в свои руки.

Быстренько все описал. Как сам двойной пакетик из фильтрационной бумаги, скрепляемый скрепкой. Так и простейшую машинку для фасовки. Благо, что, имея за плечами МГТУ им. Баумана со специальностью «технология машиностроения образца 1970-х такую вещь он не сильно вспотел, решая эту задачку. Каких-то космических скоростей ведь не требовалось. Так. Примитивная механизация.

Пошел все это запатентовал. В том числе пользуясь положением наркома, чтобы не морочили голову, сделав все быстро. Ну и начал искать производителя…

С патентом сложностей не возникло никаких.

Да, в 1904 году Томас Салливан начал упаковывать чай в мелкую тару — шелковые мешочки, сразу на чайник. Но они были безгранично далеки от пакетиков. Предложенный же Фрунзе вариант так и вообще «родился» лишь в конце 1950 года. Поэтому оформление документов прошло едва ли не в одно касание. Влет. А дальше, Михаил Васильевич целый месяц потратил, подключив и Феликса Эдмундовича, чтобы найти приличного дельца. Мелкого. Но толкового и не хапугу. То есть, бизнесмена в самом хорошем смысле этого слова.

Что оказалось крайне непросто.

Дело в том, что НЭП строился изначально на очень специфических и, во многом, порочных принципах. Что породило массу уродливых последствий.

Строго говоря нэпманы, как в те годы называли предпринимателей, делились на две неравные доли. Абсолютное их большинство представляло собой мелких ремесленников и лавочников, которые честно зарабатывали свой хлеб. Кое-кто поднимался и повыше. Но в целом это было категорически сложно. Если честно. Потому что сырье, транспорт и энергию жестко контролировало государство. И оно всеми доступными силами старалось ограничить доступ к этим ресурсам для бизнеса. Плюс налоги. Плюс открытая пропаганда, находящаяся на грани публичной травли. Плюс очень деятельная и пристальная работа в целом некомпетентных органов, в которых хватало авантюристов, желающих сделать себе сделать карьеру на «раскрытии» дел. В том числе и сфабрикованных.

* * *

В общем — жизнь у таких дельцов была «сладкая» настолько, что хоть все бросай и иди простым рабочим на завод. Но, они хотели, они горели, и они пытались. Несмотря ни на что.

Другая часть нэпманов, по сути крошечная, представляла собой сборище разного рода жуликов и авантюристов, которые грабили как государство, так и простых людей. По самым разным схемам. Учитывая в целом очень низкий уровень образования и компетенции чиновников это было несложно. Ведь все ключевые посты занимали бывшие революционеры, которые в основе своей ничего кроме как разрушать и бунтовать не умели. И на созидательном труде плыли безбожно.

Плюс взятки.

О! Советский Союз тех лет был поистине «коммерческим государством». На нижнем и среднем уровне за некоторое вознаграждение представлялось возможным решить практически любой вопрос. Не обязательно, кстати, денежным. Например, нередко чиновники просто становились на довольствие, получая крупы, мясо и прочие товары в качестве подарков на регулярной основе. Их тупо прикармливали.

Что и не удивительно.

Зарплаты в основном колебались в пределах 45–75 рублей в месяц. По покупательной способности это очень приблизительно соответствовало 35–60 тысяч в месяц для Москвы лета 2022 года. Терпимо. Но весьма скромно. А людям семьи требовалось содержать. И у многих жены сидели дома с детьми. Иной раз с множеством детей. Из-за чего брали и крупой, и мукой, и деньгами. Всем. Охотно. И без «подмазать» дела почти что не делались.

Особенно отличались в этом деле коммунисты, которые использовали свой партийный билет в качестве своего рода «брони». На что много кто жаловался. Как следствие эта самая группа аферистов-нэпманом находилась в тесной смычке с разного рода чиновниками на местах, партией, представителями «органов» всех мастей и уголовниками. Маневрируя между ними. И зарабатывая просто астрономические деньги, по меркам обывателей. А потом с помпой спуская их в увеселительных заведениях. Причем не в одиночку, а в компании со своими подельниками.

Гадкая ситуация.

Проблема лишь в том, что руководство Союза с первых дней НЭПа его старательно саботировало. Из-за чего Владимир Ильич даже порывался уйти в отставку. Не пустили. Но и противодействовать меньше не стали, давя НЭП в меру своих сил. Но не аферистов в первую очередь, а нормальных бизнесменов.

Аналогичным ударам подвергались и иностранные концессии. Работа которых во многом проходила словно в зоне боевых действий. Включая расход личного состава на потери. Своего рода «ранеными и убитыми»: посаженными и расстрелянными. Не спасал даже заграничный паспорт. В «органах» ведь разные люди были. Особенно тогда. В условиях, открывающих огромные возможности для достаточно находчивого и решительно авантюриста. Тут познакомиться. Там связи завести. Тут кого нужно задержать. Там устроить проверку.

В общем — бизнес цвел и процветал. Но ни разу не созидательный. Этакие «святые 90-е», только доведенные до натурального абсурда. Вполне целенаправленно. С одной стороны, любой частный капитал и частная инициатива в бизнесе шла в полное противоречие с идеологией коммунизма. То есть, что крестьяне, что нэпманы, даже сапожники, живущие своим трудом в маленькой лавочке, были тем, что коммунисты стремились изжить. Уничтожить. С другой, сложившаяся ситуация была удобно много кому в партии. Они ее считали не правильной, но пользовались в полном объеме. Поэтому она процветала и даже благоухала в своей противоестественности и чудовищном уродстве. Этакий «застенчивый воришка» в государственном масштабе.

Так вот.

В таких условиях Михаилу Васильевичу было весьма непросто найти подходящего исполнителя для своей задумки. Честного дельца с каким-никаким, а оборотом, чтобы мог потянуть создание новой мастерской.

Но нашел.

И тот уже в марте вышел на рынок. С новым товаром — пакетированным чаем. Из-за довольно медленной машинки они получались заметно дороже простого чая. Что обеспечило им хоть и ограниченный, но резкий, твердый успех. У разного рода состоятельных людей. Что-то вроде признака статуса… вроде малинового галстука, который за углом дороже…

Прибыль пошла.

Побежала свежим, бодрым ручейком.

В апреле Михаил Васильевич получил свою долю в 2 тысячи 341 рубль. Довольно небольшую. И после налогообложения. Полного, честного и правильного. Чтобы комар носа не подточил.

Почти все эти средства он сразу же спустил на благотворительность. Просто закупил для ближайших школ все необходимое. Ну там парты, учебные пособия, бумагу, чернила, мел и так далее. О чем стал составлять подробнейшую бухгалтерию.

На всякий случай.

Ему самому же на жизнь вполне хватало наркомовской зарплаты. В 1926 году для партийных служащих была установлена максимум в 175 рублей. Вот его он и получал. Для сравнения муж Эллочки Людоедки в романе «12 стульев» получал 200 рублей, что было для нее оскорблением. А события там разворачивались как раз в 1926–1927 годах. Что довольно занятно. Ибо нарком получал в те дни меньше.

— Женщины… — лишь констатировал Фрунзе, когда вспомнил этот момент. Сделав себе отметку — пообщаться с этими авторами. Просто потому что в детстве обожал оба их популярных романа.

175 рублей ему каждый месяц выплачивали в кассе. Но жилье было выделено из казны, а не съемное. Медицинское обслуживание бесплатное, ибо член партии. Питался он преимущественно в наркомате. Опять же — бесплатно. За счет наркомата. Одевался — тоже. Какие-то необходимые безделушки в быту, вроде печатной машинки, также приобретал на ведомственные деньги. Из-за чего каждый месяц он тратил едва ли 15–20 рублей. Еще 80 отдавал маме на содержание детей. Остальные же откладывал.

Старая советская еще привычка. Откладывать. Он ее в себе так и не изжил. Что там, в XXI веке, что тут.

По ресторанам он не ходил. По казино тоже. С местными шлюхами связываться боялся из опасений заразиться чем-нибудь. Романы не заводил из-за крайне опасной политической ситуации. В общем… жил в тихом, спокойном и аскетичном осадном положении. Так что полученные деньги от чайных пакетиков он с чистым сердцем потратил на благотворительность. Причем сделал это публично. Чтобы ни у кого никаких вопросов не возникло.

Вон — даже в газетах написали.

Что стало очень мощной рекламой для чайных пакетиков и его самого, как личности. Не все, правда, деньги пожертвовал. Две сотни он передал маме. На всякий случай. Жизнь она ведь сложная и непредсказуемая…

Когда же дело это пошло и стало ясно — выгорит, он стал «расширяться». Не только для того, чтобы окружить себя привычными предметами, но и для создания репутации изобретателя. А то ведь, судя по всему, чем дальше, тем больше ему придется общаться с инженерами и конструкторами. И подобные бонус был бы очень кстати. Ведь одно дело, когда с тобой говорит нарком, способный растереть тебя в порошок. И ты вынужден заглядывать ему в рот. И совсем другое, когда он не просто влиятельный заказчик, но и… свой человек, что ли.

После чайных пакетиков он занялся шариковой ручкой. Принцип ее работы был запатентован еще в 1888 году, а первый образец — 1904. Однако современная, хорошо знакомая ее версия появилась только в 1931. А что там сложного? Тем более, что Ласло Биро, придумавший ее, обходился без полимеров и прочих современных технологий.

К чернилам требовался загуститель.

К стержню пишущая головка с маленьким шариком.

Ну и корпус.

Описал подробно. Запатентовал. Нашел по отработанной схеме исполнителя. И пошел дальше.

Застежку фастекс для ремней и корд лок для шнурков и завязок он поручил третьей мастерской. Придумав, разумеется, для них звучные, удобные названия.

Четвертым проектом стала мастерская, производящая простенькие спиртовые фломастеры с войлочной основой. Пригодные для повторной заправки. Пятой же — кубик Рубика 3х3, с которым пришлось повозиться, подбирая материалы…

— Я смотрю у тебя новый железный шкаф, — произнесла мама, войдя в кабинет, где Михаил Васильевич, сделав бумажного журавлика развлекал детей.

— Да, — невольно вздрогнул Фрунзе.

— А откуда такой?

— Выделили из закромов Родины, — отшутился нарком, не желая придавать огласке никаких лишних сведений об этом ящике. Слишком уж они были щекотливыми.

Где-то месяц назад он во время приватного разговора со Сталиным сообщил, что хотел бы в квартире поставить несгораемый ящик. Большой. Но покупать его за счет наркомата не хочет. Ибо пустые траты. И было бы неплохо подыскать какой-нибудь старый, бесхозный.

Тот дал команду коменданту кремля посмотреть в закромах. Тут и всплыл старый железный шкаф. Закрытый. Ключи от него были давно утеряны. Что внутри — никто не знал. Откуда он — тоже. Ничем примечательным он не выделялся, поэтому никто на него и не зарился в предыдущие годы.

Фрунзе его осмотрел и в целом остался доволен. Достаточно большой и тяжелый. Так-то группой крепких мужчин его было можно перемещать. Чай не сейф какого-нибудь казначейства. Но обычные уголовники его вряд ли смогут утащить. Чего вполне достаточно.

— Беру.

— А ключи?

— Решу как-нибудь. — отмахнулся довольный нарком.

Комендант пожал плечами. Распорядился доставить предмет по адресу и с чувством выполненного долга списал со своего баланса очередную «неведомую хрень».

Доставили.

Поставили.

И Михаил Васильевич взялся за дело.

В прошлой жизни он поработал в УБОП и ГУЭП, сиречь ОБЭП. Что позволил ему повидать «некоторое дерьмо» и получить достаточно специфически навыки. Да, конечно, какие-то серьезные замки там, в XXI веке он открывать не мог. Не его профиль. Но что стояло в этом «несгораемом шкафе»?

Обычный цилиндровый замок, известный также как английский. Шкаф то явно был еще дореволюционным. И тогда даже продвинутый замки Шлаге еще не появились. Встречались и замки поинтереснее. Но крайне редко и больше в сейфах либо частных особых, либо каких-нибудь банковских. Да и те — не сильно сложнее. Вторым популярным замком в несгораемых шкафах являлся механический кодовый замок типа «Эврика». Но если английский открывался булавкой, то этот требовал стетоскопа. К слову сказать, эти обстоятельства в 1920-1930-е годы породили целую эпидемию «медвежатников». Золотую их пору.

В общем — открыл.

Тихо и спокойно. Самодельным «скороходом». На который у него ушло совсем немного времени.

Внутри — бардак.

Видно было — несгораемый шкаф таскали и ворочали самым разным образом. В том числе и довольным грубым. Куча смятых бумаг. Какие-то ящички, мешочки и так далее.

И тут его прошиб холодный пот.

Он вспомнил, что где-то в подсобках кремля до 1935 года стоял бесхозный несгораемый шкаф без ключей. И он принадлежал Якову Свердлову. Туда его сволокли сразу после смерти владельца в марте 1919.

— Подарочек… — прошептал он с легкими нотками ужаса.

Это было не то, что он хотел бы не то, что вскрывать, а даже прикасаться. Да и вообще иметь хоть какое-то отношение к этому к счастью покойному человеку. Но теперь обратного пути не было.

Вот он — его «сейф». И он его вскрыл, получив доступ к документам внутри. Так что теперь отбрехаться, дескать, ничего не читал и ничего не помню, не получится. Никто не поверит. И нужно разобраться в «наследстве» и действовать по обстоятельствам.

Михаил Васильевич начал разбираться с наследством. И оно отличалось от того, что числилось в описи, составленной Ягодой в 1935 году. Сильно отличалось. Судя по всему, в опись Ягода включил то, что не мог не включить. Даже беглый осмотр несгораемого шкафа показывал — тут сильно больше всякого барахлишка…

Прежде всего он вытащил все тяжелые предметы.

Здесь лежали три пистолета Browning M1900 с парой магазинов на каждый и чуть за четыре сотни патронов 7,65х17 для них. А также пять крошечных карманных Browning M1906 с сотней патронов 6,5х15,5.

Потом он достал несколько деревянных «шкатулок», в которых лежали золотые монеты царской чеканки: империалы и полуимпериалы на общую сумму 24 тысячи 790 рублей[31]. Девятнадцать килограмм золота!

Следом он достал крупную деревянную шкатулку, в которой лежали мешочки с монетами. Рассортированные по странам. Тут и франки, и фунты-стерлинги, и доллары, и много всего.

Дальше он извлек несколько довольно увесистых мешочков со всякой… хм… всяким. Потому что кроме колец, серег, браслетов и прочего «золотого лома», местами с драгоценными камнями, тут находились и золотые зубы. Что наводило на очень нехорошие мысли. Ведь Яков Свердлов умер как раз в пик красного террора, им же и развязанного.

Серебра не было.

Только золото.

Еще несколько мешочков было с камешками. Разными. Рассортирован по цвету.

Потом он извлек шкатулку, в которой лежали обернутый тряпочками золотые часы. Пятнадцать штук. Те самые, что носили на цепочке в специальном кармашке. Трое были нехорошо так поцарапаны, одни — помяты, еще одни… с пулевым отверстием.

Тщательно все осмотрев и описав, нарком двинулся дальше.

Пачки денег.

Прежде всего внушительно выглядели царские банкноты, по общему счету на 750 тысяч 272 рубля. Кроме того, в наличии были и банкноты других держав. В первую очередь американские доллары, английские фунты-стерлинги, французские франки. Много. Там же лежало несколько вязанок всяких векселей и прочих ценных бумаг. В целом достаточно бессистемных, как и валюта.

Даже беглого взгляда было достаточно — это не «золото партии» и не ее «алмазный фонд». И даже не операционные деньги самого Якова. Вывод напрашивался только один — это какой-то срез конфискованных ценностей в процессе красного террора. Куда они дальше шли — вопрос. Но Свердлов их явно учитывал самостоятельно.

Ягода же… ну он молодец. Царские золотые рубли, если бы он в 1935 году попытался как-то реализовать, то выдал бы себя с головой. Поэтому он забрал все, что мог забрать не подставляясь. И уничтожив практически все находящиеся в сейфе документе. А их там было много. В основном — текущая переписка, связанная с работой Свердлова. Отчеты. Телеграммы, наклеенные на листки бумаги. Какие-то записки. Имелись даже вырезки из газет — объявления, наклеенные на листы бумаги. Явно сигналы. Но встречались и интересные вещи. Настолько интересные, что у Фрунзе волосы дыбом вставали…

На разбор всего этого хозяйства ушло около трех вечеров. После которых нарком пришел к следующим крайне неприятным выводам. Свердлов пытался совершить переворот. Во всяком случае, об этом говорила буквальна вся его корреспонденция.

Сначала, в июле, он приказывает своему человеку — Юровскому, расстрелять царскую семью. Что вызвало сильное международное осложнение для Советов. Потому как формальных оснований это делать не было никак. И, в свою панику, эта выходка посеяла немалую панику в Москве. Даже Дзержинский бегал, схватившись за голову, о чем ему отдельно докладывали. И не только он.

Потом, в Москву прибыл Юровский. О чем имелась краткая телеграмма в сейфе. И уже 30 августа Фанни Каплан, подруга жены Свердлова, стреляет в Ленина. И, судя по переписке, Свердлов об этом знал загодя. Потом же, после покушения появляются все признаки заметания следов. Никакого суда. Никакой публичности. Никакого расследования. Уже 3 сентября, улучшив момент, Свердлов приказывает ее зачистить. А перед этим почти сразу забрать из ЧК и посадить в один из подвалов кремля, поместив в изоляцию. Чтобы не болтала.

Параллельно происходили и другие, весьма паскудные события, но уже 5 сентября, убедившись, что Ленин таки выжил, Свердлов пошел на новое обострение. Развязал тотальный террор. Как на селе, так и в городе. С его подачи начали массово захватывать заложников и расстреливать. В первую очередь из числа дворян, буржуа и образованных разночинцев. Что всколыхнуло ситуацию в стране самым кошмарным образом, поставив под удар весь исход революции.

Начались бунты.

Белые стали консолидироваться.

И вся эта вакханалия месяц от месяца нарастала, когда произошло ЧП. Что-то случилось с Яковом. Раз — и даты обрываются. За день до приснопамятной поездки Свердлова в Орел.

Судя по всему, его кто-то опередил.

Официальная версия — заболел испанкой и скоропостижно умер.

Но это чушь.

Фрунзе даже тогда, в прошлой жизни к ней относился скептически. Это сильно заразная, смертельно опасная дрянь. А Свердлова поместили на лечение домой. Вместе с родными. И к нему приезжал, навестить Ленин, незадолго до смерти. Так не бывает.

Судя по всему, Ленин таки выяснил кто именно его пытался убить. И, улучшив момент, взял Свердлова в оборот. Как раз тогда, когда он находился вдали от Москвы и верных людей. Причем брал тихо. Без огласки.

«Кололи» ли его?

Скорее всего, да. Владимир Ильич гуманностью и человеколюбием не страдал.

Вызнал ли все?

Ой вряд ли. О чем этот сейф и свидетельствует. Яков не был кисейной барышней. Жесткий, идейный и очень крепкий морально человек с огромными амбициями. На его фоне даже Троцкий выглядел жалкой сиротой. Ведь сразу после покушения на Ленина Свердлов, наплевав на правила, не стал инициировать выбор временного исполняющие обязанности. Он просто въехал в его кабинет. И начал отдавать от его имени приказы… подписывая их своей подписью… В общем, вел себя так, словно «король умер, да здравствует король».

Гипотеза? Да. Но вполне вероятная. Потому как внезапная смерть от простуды после всего вот ЭТОГО выглядит странно. ОЧЕНЬ странно.

Ну а что? Удобно. Сказали людям, что он болеет испанкой. Поэтому никто его не навещал. Сам он в это время сидел где-то в подвале. А Ленин с крайне узким кругом подельников пытался выяснить интересующие его подробности…

А потом все замяли.

Тихо. Спокойно. Без шума. Опасаясь, видимо, дискредитации. Ведь Свердлов был одним из лидеров, творцов и вдохновителей революции. Он все скрыл. В том числе и от партии, опасаясь ее раскола и брожения в столь важный, критический момент.

Оставалось только понять, кто есть, кто во всей этой партии. Почему Ягода, верный и доверенный пес Свердлова, после его смерти «прислонился» к Сталину. Пусть и не сразу, но довольно скоро. И как вообще такой человек, открыто презираемый в партии, удержался на посту второго зама ВЧК? Свердлов ведь умер, так что «добрая фея» его больше не прикрывала. Но он — удержался. Почему? Как? И какую роль во всем этом деле играет Коминтерн, созданный 4 марта 1919 года, за 12 дней до скоропостижной гибели Свердлова — его создателя? Да и к Зиновьеву у Михаил Васильевича после всех этих бумажек стал подход особый. Ведь он получался ставленником Свердлова. Его же человека. Причем весьма доверенный, если знать какими делами занималась эта организация… Фактически — его наследник…

Также очень заинтересовало Фрунзе то, как именно Ленин узнал о заказчике покушения. Каплан же зачистили с максимальной возможной скоростью. Быстрее было бы совсем уж подставой. Понятно, что официальной версией являлось действие в интересах боевой организации эсеров. Но почему тогда ее так быстро убрали? И те, кто вроде как выступал заказчиком, не пострадали?

Кто Якова сдал?

Может быть жена? Бывшая близкой подругой и соратницей Надежды Крупской — супруги Ленина. Или кто-то из подельников?

Вопросы… вопросы… вопросы… одни вопросы…

У Михаила Васильевича голова от всего этого кругом шла. Так что, когда мама спросила про «новый шкаф» невольно вздрогнул. Слишком много дум у него было вокруг этого шкафа. Дум и страхов. Там ведь много всяких интересных записей хранилось…

— Об этом тоже не нужно спрашивать? — вкрадчиво поинтересовалась она.

— Почему? Шкаф как шкаф. — излишне быстро ответил Фрунзе. — Я много работаю, в том числе и на дому. Вот взял себе для хранения документов. Ничего особенного. Сама ведь помнишь — полугода не прошло, как ограбили нас.

— Конечно, — понимающе кивнула мама. — Ограбили. — И очень грустно улыбнулась. А в глазах читалось невысказанное причитание: «Во что же ты ввязался, сынок…». Вслух же она произнесла: — Жениться тебе надо. Ой жениться. Совсем от рук отбился…

Глава 7

1926 год, май 4, Подмосковный полигон — Москва

Михаил Васильевич взял в руки оружие и повертел его, осматривая со всех сторон. И на первый, и на второй взгляд конструкция была весьма… дешевой. Какие-то гнутые листы тонкого стального проката с не слишком зачищенными поверхностями, следами точечной сварки и кожух ствола, словно из куска велосипедной рамы. Даже приклад, пистолетная рукоятка с цевьем и то толком не заполировали. Видно, что спешили. Строго с инструкциями наркома, к слову.

Да-да. Это была там самая Volkssturmgewehr VG1-5, вариацию которой Фрунзе и поручил Федорову. И по общему качеству выделки получилось даже хуже, чем у немцев в 1945.

Но они ее собрали.

Достаточно уверенными движениями нарком разобрал оружие.

Нажал кнопку сбоку от магазина, сбросив его на стол. Открутил стопорную гайку у дульного среза ствола. Снял кожух с примитивным затвором. И собственно все — неполная разборка почти выполнена. Осталось повернуть предохранитель на 180 градусов. Вытащить его. И извлечь ударно-спусковой механизм, сделанный одним блоком со спусковым крючком.

Максимально простая конструкция.

Да, пока еще «острые углы» не сглажены. И конструкцию еще нужно вылизать, но… она вот она. Ненагруженная ствольная коробка делалась из листов обычной конструкционной стали. Дешевой и доступной. Сама штамповка неглубокая и, если не считать некоторого количества ребер да прочих мелочей, может выполняться жестянщиков на болване. Что, собственно Федоров с командой и сделал.

— Я смотрю вы разобрались с точечной сваркой? — поинтересовался нарком осматривая ствольную коробку.

— Студенты и преподаватели политеха[32] нам очень помогли в этом… и вы.

— Я?

— Я в начале обратился в соответствующие ведомства. Думал, что можно получить сварочный аппарат готовый. Но… его не оказалось. Электродуговая — пожалуйста. Газовая — сколько угодно. А про точечную электросварку даже никто из чиновников и не слышал.

— Оу… — несколько смутился Фрунзе. Он почему-то думал, что установки такие в Союзе уже были. Идея то древняя и очень простая.

— Вот мы и воспользовались наработками из бумаг, что вы нам передали. Обратились в политех. И там нам собрали эту установку на баз станины старого сверлильного станка…

Конструкция была простейшая.

Понижающий трансформатор. Батарея конденсаторов. Мощная лампа-триод. Несколько резисторов и прочей второстепенной «мишуры». Да сигнализатор заряда с зуммером.

Для листов стали толщиной в 0,5–1 мм даже никакой особенной элементный базы не требовалось. Все было в наличии. Разве что триод в лаборатории сделали специально, чтобы крепче и кондовее получился.

Вышел довольно занятный «колхоз».

Оператор сидел на регулируемом стульчике, смонтированным в одном блоке со станком. Как за партой. Укладывал деталь на нижний электрод и нажимал первую педаль, прижимая сверху верхний электрод. Потом — вторую педаль, давая разряд. Далее он отпускал обе педали, перемещал детали и ждал сигнала от зуммера о готовности установки к новой сварке.

Ясное дело — до промышленной установки XXI и даже второй половины XX века ей было далеко. Однако она получилась довольно компактной для этих лет и совсем не требовательной к электропитанию. Настолько, что ее можно было подключить к бытовой сети и проварить всю коробку меньше чем за десять минут. Не бог весть что, но по сравнению с работой фрезой — божественное ускорение и удешевление. И ума да навыка особенного для оператора не требовало. Просто осторожности, тщательности и терпеливости. Из-за чего Михаил Васильевич и предлагал сажать на эту работу женщин.

— Сейчас на телефонном заводе «Красная заря» в Ленинграде начали подготовку к серийному производству таких вот станочков[33]. А в политехе загорелись идеей и работают над более мощным, промышленным станком.

— Славно, — покивал головой Фрунзе.

— Этот станок оформили как изобретение, вписав туда и вас, — заметил Федоров.

— Зачем? Я ведь только до вас идею довел. Вся работа — ребят из политеха.

— Вы продумали конструкцию.

— С чего вы взяли, что это я? Принцип работы известен с XIX века.

— Михаил Васильевич, мы газеты читаем. И отметили, что за вами уже несколько изобретений. Принцип работы, может быть и был известен, но принцип — не конструкция. Так что сомнений у нас в том, что это ваша наработка не было никаких. Как и… — скосился Владимир Григорьевич на разобранное оружие, лежащее на столе.

Фрунзе несколько смутился. Как-то он упустил из вида, что это все настолько очевидно. Вон — члены комиссии РККА как улыбки прячут. У них ведь аналогичные мысли.

Нервно дернув подбородком, он довольно шустро собрал карабин обратно. Проверил что все работает.

Взял в руки магазин. Двухрядный. Вполне себе обычный и привычный.

Зарядил в него патроны от Арисаки. Доработанные, со сточенными выступами фланца.

Вставил в оружие.

Взвел карабин. Снял с предохранителя.

Вложился.

И выстрелил.

И… прозвучал выстрел. А в мишень, что стояла в полусотне метров от него, попала пуля.

Еще раз выстрелил.

И еще.

И так пока не расстрелял весь магазин.

Проверил кожух ствола.

Теплый.

В принципе болтали, что он сильно нагревался. Но нет. За счет объема камеры торможения, перегрева особенного не происходило. А вести напряженную стрельбу нон-стоп с такого карабина вряд ли было бы реально. Он ведь не очередями бил. Отдача ощущалась. Но была существенно меньше, чем у трехлинейки. И, в целом, вполне комфортная. Из окна выбрасывателя никакого заметного пламени не вылетало. Да и ствол не сильно подбрасывало из-за правильного расположения приклада.

— Как вам Михаил Васильевич? — спросил Федоров.

За его спиной стоял Дегтярев и многие другие представители инженерно-технической группы, что занималась этим оружием. И все буквально пожирали наркома глазами.

— Много расчетов делали?

— Да почти и не делали. На глазок все. Просто прикинули общие габариты и попытались сделать. Это — третий образец. У первых двух мы с геометрией ствольной коробки промахнулись.

— А ударно-спусковой механизм, я так полагаю, вы чей-то взяли?

— Так и есть, — потупился Федоров. — От американского карабина Винчестера. Того, что с открытым курком. Он ведь взводится отъезжающим назад стеблем затвора. Вот. Только доработали немного. Совсем чуть-чуть. А то в изначальном виде оружие с ним било очередью.

— Магазин, я смотрю, вы тоже не тот, что был в ТЗ взяли? От ружья-пулемета Browning?

— Да, — улыбнулся Дегтярев. — Подогнав его под новые патроны. Вы же сказали, что скорость важнее.

— А по самой технологии что скажете? Проблем не возникнет?

— Да какие тут проблемы? — усмехнулся Дегтярев, ответив вперед Федорова. — Этот карабин можно будет на каких-нибудь велосипедных заводах наладить к выпуску. Или еще где. В мастерских даже.

— Сам затвор можно целиком на токарном станке изготавливать. При наличии подходящей оснастки. Сложностей никаких. — добавил Федоров. — Ударно-спусковой механизм — высекать прессом. На токарном только оси делать. При необходимости высечку можно заменить работу напильником. Ствольная коробка и магазин — даже без пресса жестянщики сделают. Только сварить останется. С кожухом пока нет ясности. Скорее всего фрезерование потребуется. Что еще? Ствол разве что. С ним всегда беда, но тут уже ничего не попишешь.

Нарком улыбнулся.

Еще немного пострелял.

Дал пострелять остальным представителям РККА, что с ним прибыли на этот полигон в Подмосковье. Буденному, Тухачевскому, Каменеву, Ворошилову и прочим. Спустив на эти игры всю тысячу патронов, что привез Федоров.

У них оружие вызвало несколько противоречивые чувства. Очень уж ему не хватало внешнего лоска. Полировки. Выделки. Но по существу отзывы были положительные.

— Ну что я могу сказать? Классно! — подвел итог Фрунзе, глядя на этого гадкого утенка на столе. — Делайте сотню экземпляров. И будем проводить испытания полномасштабные. И тысяч сто патронов. Посмотрим, что из этого выйдет.

— А каких патронов Михаил Васильевич?

— Что у нас есть по оснастке для патронов Арисака?

— Производство патронов прекращено из-за износа оснастки. — развел руками Федоров. — Из-за этого, среди прочего, и прекратили выпуск моих ружей-пулеметов. По сути — новые линии с нуля разворачивать требуется.

— А для стволов?

— Кое-что есть.

— Считай, что по калибру 6,5-мм ничего нету, — заметил стоящий рядом Дегтярев. — Из-за этого мне и сказали делать пулемет под патрон трехлинейки. А все задумки Владимира Григорьевиче зарубили.

— Ясно, — мрачно констатировал Фрунзе. — С итальянцами договориться не удалось. В теории они могут согласиться, а могут и нет. На них давят французы и англичане.

— Так как же быть?

Фрунзе задумался, замолчав. Он как-то не ожидал что Федоров с компанией справиться так скоро…

Японцы оснастку не продадут. Да и все равно ее переделывать придется. В чистом виде она не годится. С итальянцами переговоры идут не шатко ни валко, без какой-либо определенности. У англичан и французов ничего подходящего нет, да и не продадут. Немцы? У них нет нужных патронов. Остается пытаться что-то придумать с США, где бизнес в эти годы все еще выше политики. И если не мытьем, то катаньем можно решить очень многие вопросы. Ну или самим что-то пытаться изобразить.

Проблема в том, что тупо копировать чужой патрон было нельзя. Во всяком случае — нагло. Даже производство для пистолета ТТ предваряло официальная покупка лицензии и оборудования у германской компании DWM в 1930 году. У СССР в 1926 году на международной арене и без того имелись крупные сложности, связанные с национализацией предприятий в 1918 году. Это серьезно блокировало развертывание новых концессий, торговлю собственно советскими товарами и прочее, прочее, прочее. Поэтому в такой обстановке ввязываться в новый международный экономический скандал хотелось меньше все.

Конечно, шансы на покупку линии патронов оставались. Но сроки…

— Значит так, — наконец подвел итог своих размышлений нарком. — Вы пока в Ковров не уезжайте. Дня два-три подождите в Москве. Вам ведь выделили номера? Вот. Пускай продлят. Я напишу записку. Попробую за эти несколько дней решить этот вопрос… определиться…

На этом разошлись, направившись в Москву.

Доехали довольно быстро. И пары часов не прошло.

Распрощавшись с членами комиссии и делегацией из Коврова Михаил Васильевич отправился «по гостям». Прежде всего он заглянул к Эйзенштейну…

— Нет! Нет! Нет! И не просите! — махал он руками. — Я художник! Творец! Какие учебные фильмы? Я их и снимать не умею!

— Да что там уметь? Текстовая вставка. Потом маленький эпизод с действием. Новая вставка. И новое действие.

— Это не мой уровень!

— А чей?

— Ну… я не знаю… — развел он руками.

— Вы — лучший режиссер Союза. И вы не знаете своих коллег. К кому мне обратиться?

— Михаил Васильевич, могу сказать только одно — вы точно обратились не по адресу. Учебное кино — не моя специализация. Я в этом деле ничего не смыслю. Более того — смыслить не желаю. Не мое это.

— А в мультипликации?

— Аналогично!

— Даже если РККА пообещает вам выделить красноармейцев для массовки? Например, для больших батальных битв.

Эйзенштейн вздрогнул и словно бы сделал стойку.

— Что вы говорите? И сколько РККА сможет выделить красноармейцев?

— Достаточно для того, чтобы вы смогли сделать кадры панорамы какой-нибудь Бородинской битвы или, например, последнего сражения Спартака. Вам это интересно?

— Очень интересно! Очень!

— Тогда мы поговорим об этом, когда вы сможете удовлетворить мой интерес. Не за что не поверю, что у такого выдающегося режиссера нет никаких знакомств среди толковых мультипликаторов или создателей учебного кино, да и даже документального…

От этих слов Эйзенштейн скривился, как он лимона, но возражать не стал. На чем Фрунзе с ним и распрощался, отправившись ловить Дзержинского. Он ведь как бешенный паровоз постоянно перемещался. То сюда, то туда… особенно сейчас, готовя компромат на очень многих сотрудников в ОГПУ и НКВД.

— Зачем? — несколько раздраженно спросил он.

— Я покажу. Дело очень щекотливое и опасное.

— Что случилось? — наклонившись вперед, спросил он.

— И у стен есть уши. Давай я все покажу, а ты уже сам решить…

Феликс Эдмундович несколько поломался, так как у него были дела. Но все же уступил. И отправился на квартиру к Фрунзе.

— Видишь этот несгораемый шкаф?

— Конечно.

— Не узнаешь его?

— Шкаф как шкаф… — пожал тот плечами.

— Хорошо… — Михаил Васильевич достал «скороход» и открыл замок. Прямо на глазах Дзержинского. — Что смотришь? Эти английские замки — полная дрянь. Во времена царизма как-то мне вот эту штуку показали и все объяснили.

— Ключа нет?

— Ключ Яков Свердлов унес с собой в могилу.

— Что?! — подавшись вперед, явно удивленный услышанным.

— Этот несгораемый шкаф стоял в его кабинете. После Ленин распорядился кабинет очистить и железяку перенесли в подсобку кремля. Ключей не нашли, поэтому так и оставили закрытым. А потом еще и забыли, что это за штука и откуда. Так что, когда я обратился за каким-нибудь старым несгораемым шкафом, то мне его и выдали. Причем без всякой задней мысли. Первый комендант, что принимал эту железяку на баланс нормальной документации и учета не вел. Вот и результат…

— И что там? — нервно сглотнув, спросил Дзержинский.

— Ничего хорошо, Феликс. Ничего хорошего. Для этого тебя и пригласил.

С этими словами он очистил стол, убрав все с него. И, распахнув дверцу, начал доставать содержимое. Оружие, деньги, ценности, бумаги… Заодно вручив главному чекисту страны, составленную им опись и краткую аналитическую выжимку. Когда же Фрунзе закончил извлекать содержимое, поясняя, на Дзержинского было страшно смотреть. Лицо перекошено. Сидит ссутулившись, схватившись за голову руками. И чуть покачивается.

— Меня тоже проняло, — произнес он, подсаживаясь рядом.

— Но почему? — тихо прошептал Феликс.

— Что почему?

— Почему он это сделал?

— У меня две гипотезы. Первая — банальная борьба за власть. Вторая — сворачивание дел и подчистка хвостов.

— Чего? — нахмурился чекист.

— Ты ведь в курсе, что мы, когда делали эту революцию, брали деньги откуда могли? Хоть у черта лысого, хоть у самого Сатаны. Под любые обещания.

— И к чему ты это говоришь?

— Владимир Ильич выполнять эти обещания не спешил. А вот некоторые — очень даже. В том числе и потому, что хотели обеспечить себе теплое местечко где-то на солнечном берегу Ниццы. Перед этим развалив все к чертям собачьим.

— Этого не может быть… Нет! Свердлов не мог быть предателем революции!

— Не можешь противостоять? Возглавь. Это старинный принцип, которым, среди прочего, пользуются элиты Великобритании вот уже несколько веков. А о том, сколько в партии еще во времена подполья было провокаторов ты и сам знаешь. Они ведь откуда-то брались?

— Но Свердлов…

— А ты не задумался чем все это время занимался Коминтерн? Выводил куда-то на неизвестные счета огромные деньги. Вроде как на мировую революцию, но ни ты, ни я этого достоверно не знаем.

Феликс промолчал. Лишь остро взглянул на Фрунзе.

Долго молчал.

Очень долго.

Наверное, минут пять. И наконец спросил:

— А почему ты считаешь, что я не в деле?

— Портрет Свердлова.

— Что с ним не так?

— Ты бы никогда не держал в своем кабинете портрет того, кто пытался убить Ленина.

— Ты кому-нибудь еще говорил об этой находке?

— Ты шутишь? Кому? Зиновьев — очевидно наследник Свердлова. Троцкий все развалит. Ему вообще ничего поручать нельзя. Он только рушить горазд.

— А Сталин?

— Ты знаешь, почему Ягода, верный пес Свердлова, перешел под теплое крылышко Сталина? Чем ему Зиновьев не угодил? Я — нет. Поэтому единственный человек в нашей стране, кому я решил довериться — это ты. Промахнулся — и все, я труп. Тихо исчезну или умру от какой-нибудь нелепой болезни. А если нет, то…

— Что?

— Ленин в те тревожные дни не зря скрыл преступление Свердлова. Тогда это могло расколоть партию и привести нас к поражению. Но сейчас, я думаю, самое время…

Глава 8

1926 год, май 7, Москва

Михаил Васильевич осторожно приблизился к двери.

За ней находилась небольшая лаборатория, что по его распоряжению организовали в Биохимическом институте Наркомздрава РСФСР. Еще в декабре.

Фрунзе в прошлой жизни не был химиком.

И биологом не был.

Просто как-то по очередной пьянке один из старых знакомых начал рассказывать, будто бы, попади он в прошлое, как «в этих самых книжках», то добыл бы пенициллин как нечего делать.

— Даже в палеолите?

— Нет, ну без микроскопа никак. А остальное неважно.

Слова его тогда задели.

Разговорились.

В сущности, Фрунзе мало что понял из объяснений, кроме главного — плесени какой-то особой не нужно. Точнее не так. Не нужно бегать за среднеазиатской тыквой, чтобы получить искомый продукт. Достаточно брать плесень нужного рода из окружающего пространства и проводить простейшие тесты. Бросать в чашку Петри с колонией какого-нибудь вредной бациллы «кусочек» плесени. И смотреть — как далеко от нее эта гадость выжила. Это расстояние и есть — сила антибиотического действия. Собственно, под эту задачу нарком и создал эту маленькую лабораторию с пятью студентами-лаборантами.

— Михаил Васильевич, — раздался голос из-за спины. — Вы к нам?

Он обернулся и увидел Ермольеву, начальника отдела биохимии микробов этого института. Она то эту лабораторию и курировала.

— Да Зинаида Виссарионовна, к вам.

Она улыбнулась и протянула руку. Но не для поцелуя, как в царские времена, а для рукопожатия. Так в те годы было принято в среде прогрессивных женщин. Что нарком и сделал, хоть и испытал при этом неловкость. Было в таких рукопожатиях дамских ручек что-то не правильное на его взгляд, как и в поцелуях мужчин взасос Леонидом Ильичом…

Вошли в лабораторию.

Несмотря на внезапность визита, никто не бездельничал. Может быть случайность, но на первый взгляд — все занимались делом.

— Какие-нибудь успехи есть?

— Как ни удивительно, но имеются.

— Почему удивительно?

— Я изначально была против. Вы это не знаете, но я пыталась до последнего отстоять своих людей, чтобы их не занимали «черт знает, чем». Не удалось. К счастью.

— Вы уже смогли выделить антибиотик?

— Как вы сказали? Антибиотик? Не знаю, что это, но звучит интересно. И да, вполне подходит под действие плесени. Некоторых ее видов. Мы их сейчас отбираем для дальнейших исследований.

— То есть, тот «чокнутый ученый», который мне «заливал», будто бы научился делать препарат от воспаления легких и заражения крови — не врал?

— Судя по всему. Жаль только, что вы так мало всего запомнили.

— Сколько еще вам понадобится времени?

— А сколько нужно времени, чтобы что-то открыть? — ответила она с усмешкой. — Мы пока первый шаг сделали. Выделим колонию самую подходящую. Проверим все. Придумаем, как ее вводить в больной организм. Проведем испытания на добровольцах. И только после начнем работать над массовым производством. Вы ведь об этом спрашиваете?

— Об этом. И в какие сроки вы этот результат прогнозируете?

— Никогда над этим не задумывалась.

Рядом суетились лаборанты.

Фрунзе пригляделся.

Они действительно занимались делом, а не создавали видимость. Чем-то напоминая роботов, раз за разом повторяющих одинаковые процедуры. Ведь требовалось подготовить массу чашек Петри с подходящими колониями. Прокапать плесенью. Замерить результат через отведенные промежутки времени. При этом все фиксируя. Тщательно и скрупулезно…

— Хотя бы примерно? — вновь, после очень долгой паузы спросил нарком. — Поймите меня правильно. Я не давлю. Но у Союза растет внешняя угроза. Мы подозреваем через год-полтора-два возможные провокации. В том числе и сопряженные с боевыми действиями. И от наличия действующего антибиотического препарата будут зависеть жизни многих тысяч красноармейцев.

— Понимаю, — максимально серьезно ответила Зинаида Виссарионовна. — Мы сделаем все возможное. Но обнадеживать пустыми обещаниями я не хочу.

— Хорошо. — с явно недовольным лицом ответил Фрунзе.

— Поймите меня правильно. — поспешно добавила она. — Я могу посчитать время для ординарной ситуации. Количество опытов плюс-минус предсказуемо. А если что-то пойдет не так? А если мы столкнемся с какими-нибудь побочными эффектами? Все это слишком непредсказуемо.

— Если все пойдет ординарно, то, сколько?

— Полгода, не меньше. Но я бы ориентировалась на год или даже полтора…

Пенициллин был открыт в 1928 году Александром Флемингом. Совершенно случайно. Из-за попадания спор плесневого гриба из внешней среды в колонию бактерий. Ветром надуло. Статья его об этом открытии вышла в 1929 году, однако была встречена без энтузиазма. Обычно говорят, что из-за неспособности выделить нужный вид плесени и его промышленного производства. Но забывают уточнить, что Флеминг не сильно-то и старался. Работал над этим вопросом преимущественно один и в свободное от других задач время. Нередко с перерывами в один-два года. Ведь первая статья о антимикробном действии плесени пенициллина вышла еще в 1913. Так что, ничего революционного для научного мира в его открытии не было.

Работы активизировались только 1939 году. Стали ставить опыты, в том числе на мышах. Но опять-таки — без особой спешки и очень скромными силами. Серьезно же за вопрос взялись лишь в 1941 году, когда начались крупномасштабные опыты. И это произошло только из-за того, что стало понятно — удалось найти что-то действительно интересное. И вот, в начале 1942 года в США уже имелось всего две столовых ложек пенициллина…

Все это Михаил Васильевич, конечно, не помнил. В голове отложились только слова знакомого о том, что «янки тянули кота за всякие места и не занимались делом…»

А он — занялся.

И рассчитывал на относительно быстрый результат.

Зинаида же Виссарионовна, видя расстроенный внешний вид наркома, продолжала ворковать, успокаивая его. Она то исходила совсем из иных вводных сведений.

Флеминг и его последователи не знали, что открыли и как это использовать. И осторожно, без особого энтузиазма, исследовали особенность вполне привычного им вещества. Она же точно знала о том, что должна получить. Равно как и о том, что некий кто-то это уже получал. Во всяком случае, увидев действие плесени на колонии бактерий она в этом уверилась. И Ермольевой очень не хотелось, чтобы нарком разочаровался в слишком гипотетичном проекте. И не свернул его. А финансирование лаборатории шло экстраординарно, за счет наркомата по военным и морским делам.

Так полчаса и проболтали.

Пока, наконец, поняв, что делать ему в лаборатории больше нечего, он отправился обратно к себе. В наркомат.

Разочарованный.

Он хотел отвлечься и приободриться перед выступлением. Вечером планировалось очередное заседание ЦК ВКП(б) с приглашенными. То есть, в расширенном составе. И ему там требовалось озвучить выводы и предложения по итогам маневров Московского военного округа.

А тут еще эта печаль с лабораторией…

Вернулся в свой кабинет.

Попил чая.

Немного подремал на диване.

И, как зазвенел будильник, взял заранее подготовленную папку, да отправился в кремль.

— Товарищи, — начал он свое выступление. — Ситуация в армии аховая. И с этим нужно что-то делать. Срочно. Уже вчера…

После чего он предложил ряд мер. Которые сводились к трем базовым китам: дисциплина, образование, единоначалие.

В первом случае — от предлагал налегать на наведении субординации и общего порядка в войсках. Параллельно давя панибратство и атаманщину. Чтобы приказ командира был законом для подчиненного, а не поводом для размышлений или благим пожеланием.

Сказано в атаку — значит в атаку.

Сказано отходим — значит отходим.

Само собой, с введением дисциплинарных взысканий вплоть до расстрела. Потому что никакие правила невозможно установить, если за их невыполнение не будет никакого наказания.

Во втором случае он предлагал ввести систему персональных званий, отражающих уровень индивидуальной компетенции. Вернуть старые царские, в несколько переработанном варианте. С учетом мирового опыта. И установить разного рода цензы для них. Например, образовательные.

Так, для унтер-офицеров предполагался полный курс земской школы в 4 класса. Для обер-офицеров уже военное училище. Для штаб-офицеров — военная академия. Генералитет же должен был похвастаться еще и высшим образованием каким-то дополнительным.

Подобные цензы — идеальный вариант. И РККА не соответствовала им процентов на 95–98. Однако, несмотря на это, Михаил Васильевич предложил аттестовать весь личный состав РККА. Присвоить им личные звания, сообразно цензам и прочим признакам. И оставить на своих должностях с приставкой «исполняющий обязанности». Например, капрал, и.о. командира дивизии. Одновременно с этим выделив им время, необходимое для получения требуемого уровня образования и квалификации. А также «дорожную карту», то есть, в какие сроки какие ступени нужно освоить. В случае же отказа, провала или сильного отставания от графика — демобилизовать неисправившихся командиров, направляя на иную работу.

В третьем случае — вопрос о единоначалии требовал довольно щекотливых изменения. Например, командиров всех уровней принимать в ВКП(б):

— Потому как странна сама ситуация. Эти люди ведут в бой красноармейцев — защитников революции и трудового народа. А сами висят в воздухе.

Институт комиссаров же преобразовать в заместителей по политической работе. В политруков. Которые бы следили за настроениями в воинском формировании, работали с личным составом, воспитывая его в нужном духе, и помогали командиру управляться. Став не конкурентом, а важным помощником.

Развивая тему единоначалия Фрунзе также предложил схему иерархичности отдачи приказов. То есть, вышестоящий командир не имеет права командовать кем-то через голову подчиненного. Чтобы не возникало путаницы и разночтения. А для отдельных форс-мажорных ситуаций предусмотреть возможность — взятие под свое прямое командование формирований или даже отдельных военнослужащих.

Это предложение он проиллюстрировал массой совершенно дебильных и вызывающих ситуаций, произошедших на маневрах. Глупых, парадоксальных и бестолковых. Лебедь, рак и щука просто. Причем повлекших за собой порчу военного имущества и здоровья военнослужащих.

И ведь главное — без всякого злого умысла…

Но это — только три базовых кита. Так-то он и иных вопросов касался.

Например, он предложил ввести в практику военно-штабные игры, обязательных для всех командиров начиная с комвзвода. Регулярное проведения полевых учений и маневров. Ну и так далее.

Особенно жестко он прошелся по уходу за оружием.

— Словно макаки обосранные! — воскликнул Фрунзе, в сердцах ударив кулаком по кафедре. — Даже крестьяне за вилами навозными лучше ухаживают, чем красноармейцы за своим оружием! Из-за чего порча! Из-за чего выход из строя! Из-за чего… пехоту действительно имеет смысл считать не по стрелкам, а по штыкам! Ибо ничего иного у них не остается! Даже наградное оружие и то говном поросло!

Из-за чего он требовал введения личной ответственности за грязные винтовки. Как у самих бойцов, так и у их командиров. Комплексно. Чтобы и те, и другие были заинтересованы держать его «вылизанным как яйца кота!»

— И дело касается не только оружия! — продолжал он развивать тему. — Вы посмотрите на красноармейцев! Да и даже на их командиров! Они совершенно не следят за своим видом! А ведь еще Владимир Ильич говорил в своем выступлении — не нужно бояться человека с ружьем. И это правильно! Но как же поступать простых людям, если перед ним предстает некто вооруженный, выглядящий вроде бандита?

Посему и за ненадлежащий внешний вид он требовал вводить личную ответственность. Такую же иерархическую, что и за грязное оружие.

— Ибо бардак во внешнем виде — есть бардак в голове! Хаос! Как неупорядоченный человек может пользоваться дорогим оружием, доверенным ему советским народом? Только бездарно разбазаривая народное имущество!

В завершении он коснулся наградной системы.

— Мы сейчас находимся в ситуации, когда можем поощрять только поистине выдающиеся достижения. Но это — не правильно. Нужно вводить разнообразную и многоплановую систему наград и проистекающих из них поощрений. Людям хочется, чтобы их успехи и заслуги, пусть даже скромные, находили некое внешнее выражение. И людям это нужно дать…

В общем — шокирующее выступление.

Сочное.

Убедительное.

Яркое.

С массой метких примеров не в бровь, а в глаз. Требующее при этом самых минимальных финансовых затрат. Совершенно не заметных для военного бюджета.

Но оно вступало в принципиальное противоречие с той линией развитие РККА, что проводил Троцкий. Ведь Фрунзе хотел видеть армию четко отлаженное военной машиной, а не стихийным порывом трудящихся. Да и ситуация с «и.о.» многим пришлась не по душе. Не спасло тут даже то, что сам нарком оказывался в таком же положении. И что ему пришлось бы закрывать курс военного училища, военной академии и доучиваться на политехе.

В общем — ЦК не приняло его предложений единым пакетом.

Голоса разделились примерно поровну с незначительным перевесом в сторону противников. Все-таки Михаил Васильевич был весьма и весьма убедителен. Поэтому Политбюро вынесло вердикт «о создании комиссии для доработки предложений товарища Фрунзе». Троцкий и предложил, который в голосовании воздержался…

Глава 9

1926 год, май 8, Москва

Несмотря на все перипетии, дела и тревоги Михаил Васильевич Фрунзе продолжал совершать прогулки. Практически каждый день. Хотя бы по полчаса, но как правило — по часу-полтора.

Для здоровья.

В дополнение к почти что ежедневной гимнастике, теперь уже с утяжелением. Благо, что к маю он в целом уже оправился от операции. И даже мог себе позволить один-два раза в неделю поработать на брусьях. Без фанатизма. Ибо тело оказалось еще совершенно к этому не готово. Благо, что заезжал посмотреть на упражнения СОН он регулярно. А у них уже имелась довольно спортивно-тренировочная площадка для общей физподготовки. Перекладину же турника он себе смонтировал в квартире и старался подтягиваться в течение дня. По чуть-чуть. Без сильной разовой нагрузки. Идет в туалет — подтянулся разок. Идет на кухню — также. Вот и набегало.

Гулял он, как правило, в разных местах. Чтобы не формировать систему и не облегчать покушение для злоумышленников. И сегодня он заглянул в Нескучный сад, раскинувшийся на берегу Москвы-реки. Денек стоял пригожий. Солнечный. Можно даже сказать — жаркий.

Оставив трех бойцов СОН у кортежа автомобилей, Михаил Васильевич отправился в парк со второй тройкой. А чтобы не наводить лишнего шуму, они оставили разгрузку и основное оружие в автомобиле, оставшись лишь при пистолетах.

Мало.

Но в этот день здесь скопилось много людей и напрягать их видом пистолетов-пулеметов и самозарядных карабинов не хотелось. Фрунзе не хотел становиться центром притяжения всеобщего внимания.

Он шел и обдумывал ситуацию, сложившуюся намедни.

Его доклад.

Фрунзе и не рассчитывал, что пакет его предложений примут, приготовившись торговаться. Чем-то пожертвовать. Чем-то уступить, чтобы продавить главное. Для чего специально ввел в пакет ряд пунктов, специально «на выброс».

Однако все пошло не так.

Главными раздражителями оказались принятие командиров в ВКП(б) и статус «и.о.» для очень многих командиров. А вот система личных званий и знаков отличий, на удивление, нет.

Там, в прошлой жизни, он слышал, будто бы, когда вводили погоны в 1943 году в армии едва не случился бунт. Дескать, слишком сильны были негативные эмоции и воспоминания. Странное мнение. Ну да ладно. Проверять это мнение он тогда не стал, хотя и удивился. Мало ли странности в истории? Может как обычно подошли к вопросу не с того места. У нас всегда умели удивлять.

Пожив же здесь, он о том утверждении вспоминал лишь с улыбкой. Если там и был какой-то бунт, то погоны могли стать для него лишь поводом. Причем неудачным.

Вся эта «замута» с РККА без личных званий и знаков отличия была связана прежде всего с Троцким. И его «тараканами» понимания «бесклассового» общества. Как он эту идею понял, так и сделал… попытался сделать. Потому что у него ничего не получилось.

Очень скоро в войсках взвыли от его идей, ибо такой подход порождал настолько всеобъемлющий бардак и хаос, что все становилось колом. Как в тыловой жизни, так и в боевых порядках[34]. РККА ведь стремительно раздувалась[35]. И люди начали вводить знаки отличия, чтобы просто не потонуть в этом бардаке. Ибо, на уровне подсознания понимали, что «общество лишенное цветовой дифференциации штанов, обречено на вымирание». Вот с них и начали. Со штанов, образно говоря. И, несмотря на формальное отсутствие знаков отличия, плодили их себе на местах: из одежды, обуви, аксессуаров и оружия. Кто во что горазд. Именно тогда знаменитый MauserC96 и стал популярным, так как выступал нередко в роли командирского оружия.

Также сублимировались и личные звания. Формально их не было. Но фактически людьми в войсках за таковые воспринимались и использовались сокращения от наименования должностей.

Ну… так получилось.

Армейская среда просто не может существовать без «цветовой дифференциации штанов». Такова ее природа. Поэтому все члены ЦК, которые были хоть как-то связаны с армией, очень спокойно отнеслись к этому предложению. И даже благосклонно, тем более, что по этому пути и так уже начали неспешно идти, введя в 1924 знаки отличия должностей[36]. Приглашенные же военные почти единогласно высказались «ЗА» эти предложения. А вот те пункты, которые казались Фрунзе верными решениями, вызвали противоречия или даже отторжение. Однако, даже несмотря на определенную одиозность и остроту пакета, ЦК при голосовании едва его не утвердило.

«Занятно…» — подумал он, улыбнувшись своим мыслям.

И тут его взгляд выхватил лицо смутно знакомого мужчины.

Михаил Васильевич остановился.

Пригляделся.

Это был Булгаков. Тот, который Михаил Афанасьевич. Создатель романа «Мастер и Маргарита» так в свое время понравившегося Фрунзе. Понятно, в 1926 году до него было еще очень далеко. Однако писатель вот он. Нервный. Взъерошенный. Напряженный. Сидит на лавочке и напряженно что-то обсуждает с миловидной женщиной, у которой был очень уставший взгляд. Почти что-то замученный.

Нарком подошел.

— Вы позволите? — указал он на свободное место на лавочке.

Булгаков побледнел.

Михаил Васильевич был при орденах. Обоих. Красного знамени. И троица вооруженных мужчин за его спиной выглядела неприятно. Впрочем, Михаила Афанасьевича отпустило меньше чем через минуту. Он узнал наркома. Слухи же о том, что тот увлекается художественной литературой, ходили по всей Москве уже не первый месяц. Наверное, один из немногих высших руководителей Союза.

Он выдохнул и чуть нервным голосом произнес:

— Конечно-конечно, садитесь Михаил Васильевич.

— Я вас не сильно отвлек?

— Ну что вы? Мы просто коротали время за легкой беседой. — соврал Булгаков. А женщина вымученно улыбнулась.

— Прочитал я намедни ваш роман. «Белую гвардию». Понятно поначалу только первые главы из журнала «Россия». Заинтересовался. Связался с Лежневым, который Исайя Григорьевич. Поговорил. И выкупил рукопись, что вы ему передавали. Этот замечательный человек использовал ее листы для того, чтобы наклеивать на них вырезки из газет со своими статьями. Каково?

— Мерзавец… — тихо прошипел Булгаков.

— Но ничего. Главное я прочитал. Потом снова с Лежневым поговорил. И, если вам угодно, считаю нашу встречу чистой воды проведением.

— Вот как? Отчего же?

— Вы, Михаил Афанасьевич этим романом ставите себя под удар самым немилосердным образом. Ведь он по своей сути получился антисоветским. К еще не приходило ОГПУ? Если не приходило, то непременно явится.

— Намедни были. — мрачно заметил Михаил Афанасьевич, выдав причину своего дурного настроения и нервозности, как, впрочем, и дамы, оказавшейся его супругой.

— Вчера?

— Да.

— Не удивлен. Вы большой талант. Но вы сильно рискуете. И я бы вам советовал доработать текст. Причесать кое-что. А потом дописать продолжение. Вы ведь написали, по сути, автобиографический роман. Ну же, не смущайтесь. Что в том плохого? Вот и добавьте еще немного текста о том, как Алексей Васильевич Турбин перешел на сторону Советской власти. Он ведь перешел впоследствии, не так ли? — спросил Фрунзе и твердым, немигающим взглядом уставился на Булгакова.

Тот нервно сглотнул и кивнул.

— Да, перешел, конечно.

— Вот и славно. Вы это не дописали. Из-за чего роман вышел антисоветским по своей сути. У вас ведь молодцы кто? Петлюровцы-националисты. А это — не правильно. Вот и допишите концовку. И про сознательный переход на сторону Советской власти. И про то, что Петлюра — это плохо. Допишите. В предыдущих главах несколько все причешите. И приходите ко мне. Если все выйдет ладно, то я помогу вам издать роман. Более того — даже покажу кому надо на верху и поясню.

— Это было бы замечательно!

— Но, Михаил Афанасьевич, прошу вас относится к своей работе впредь намного ответственное. Вы, я думаю, слышали утверждение, что смех продлевает жизнь?

— Конечно.

— Это неполная версия афоризма, которая бытует в усеченной форме. Тому, кто смеется — продлевает, тому, кто шутит — укорачивает. Поэтому я бы вам не советовал играть с юмором на остросоциальные темы. Во всяком случае, опираясь на историческую фактуру. Вы ведь не хотите сталкиваться в последствии с серьезными людьми, лишенными чувства юмора?

— Но как же иначе? Писатель должен быть правдив настолько, насколько можно. А я постарался в романе не лгать и описать все как есть.

— Вы же умный человек. — улыбнулся Фрунзе. — Придумайте что-нибудь. В конце концов вы можете, ну, допустим писать сказки для взрослых, не раздражая революционные чувства. В нашей жизни не все так просто, особенно сейчас, когда знаменитая притча про бревно и соломинку остра как никогда.

— Сказки для взрослых? Это как?

Михаил Васильевич на несколько секунд задумался. И, что-то для себя решив, начал рассказывать Булгакову историю «Властелина колец». Само собой, не в лоб, а несколько искаженно.

Саурон пытался построить интернациональное светлое будущее. В котором всем рады из числа тех, кто его принимал. А его основной силой и ядром выступали смелые, честный и отважные орки простых нравов. Во многом перекликающихся с первобытными обычаями славян, германцев и кельтов. В чем ему постоянно мешали эльфы, выступавшие прекраснейшим сосредоточением зла и порока. Прямо в рамках концепции Гюго.

— Может быть вы слышали об идеях эссенциальной красоты Фомы Аквинского?

— Как не слышать? — улыбнулся Булгаков.

— Вот таковы и эти эльфы. Внешне прекрасны. Практически идеальны. С безупречными манерами. Но это лишь фасад, за которым скрывается насквозь гнилое нутро…

Ну и так далее.

Из-за чего у него получался этакий «Властелин колец» наоборот.

Фрунзе относился к тем людям, которые видели неприкрытые аллюзии остро-политического толка в знаменитом произведении Толкина. Так, например, в образах Мордора он отмечал сходство с Союзом, а в Изингарде видел Третий Рейх. Ну и так далее. Поэтому он подумал — а почему бы не упредить? Почему бы не ударить первым по идеологии противника? Понятное дело, писателю он этого не говорил. Ему он просто рассказывал красивую историю о красоте и лицемерии, об суровости и справедливости, ну и так далее. Впихнув в нее немало инородных моментов из иных «франшиз». Культуру тех же орков он «слизал» почти полностью из кинофильма «Варкарфт», про темных эльфов не забыл и так далее. Нарисовав в плане «сборки» какую-то невероятную химеру, типичную для начала XXI века, давно ушедшую от чистых изначальных идей фэнтези.

— Ох… — только и выдохнул Булгаков, всем своим видом задавая молчаливый вопрос — а что, так можно было?

— Выдуманные миры, города и прочие местности уже избитый прием. Как и выдуманные народы. Что, впрочем, не исключает реализма и честности в описании. Просто вся эта критика будет выступать не так остро. Не так болезненно. Вы понимаете?

— Конечно-конечно!

После чего нарком оставил Булгакову свой телефон и адрес. Дабы тот, как закончит доработку «Белой гвардии», связался с ним…

Время прогулки истекло.

И Михаил Васильевич, распрощавшись с писателем и его супругой, отправился к кортежу. Требовалось ехать в наркомат. Дела не ждали. А там уже должны были уже сидеть Федоров со компанией, которых он специально вызвал. Мариновать их в гостинице больше смысла не было…

Насколько ему удалось узнать — договориться о закупке оснастки на хоть какой-то подходящий патрон не удалось. Пока. Однако никаких прогнозов по этому вопросу не имелось. Фрунзе, конечно, опираясь на свои знания из будущего мог предположить, что в 1929–1931 годах можно будет купить если не все, то почти все.

Но не сейчас.

Пока не время.

А ждать столько лет — не вариант. Потому что война не за горами. Пусть и небольшая. Тут и конфликт на КВЖД в 1929 году, и военная угроза 1927 года, то есть, вероятная война с Польшей. Да и вызовы в Средней Азии никуда не девались, равно как и на Дальнем Востоке. Ведь там, по сути, в 1926 году еще не угасла Гражданская война — орудовали банды самого разного толка, координируемые из Харбина. При поддержке националистов Китая, Англии и Японии. Особенно Англии. Куда уж без нее?

Так что нужно было запускать свое производство. И чем быстрее, тем лучше. В связи с чем требовалось решить несколько фундаментальных вопросов.

Первым делом требовалась оснастка.

В Союзе 1926 года в относительно доступном количестве имелась она только для патронов Нагана и трехлинейки. Для десятков иных систем — либо в крайне ограниченном количестве, либо при том еще и изношенная.

Но рассчитать и изготовить ее требовало особого ума. И в годы Первой Мировой этого добра наделали в нужном объеме под весь тот зоопарк вооружений. Причем не сильно вспотев. Даже тех знаний, которые имелись в Империи тех лет вполне хватало для этих целей. Он же, привнеся кое-какие компетенции из будущего, мог это все кардинально ускорить и упростить. Да, конечно, было бы классно закупить всю линию целиком и не тратить на это время. Но пока не срасталось. И выбора, по сути, не оставалось.

В теории можно было бы оставить патрон трехлинейки — тот самый 7,62х54R. И голоса в его защиту раздавались, пусть и не очень громко да часто. Но Фрунзе прекрасно знал, какие проблемы этот патрон принесет в дальнейшем. Как в самозарядном, так и в автоматическом оружии. Поэтому был твердо намерен от него избавиться. Тем более, что и его почти не производилось.

В оригинальной истории летом 1927 года Тухачевский в своем докладе констатирует — армия обеспечена патронами на 8 %. И это — по нормам Первой Мировой, на которую он ориентировался. Причем не большая, а сокращенная донельзя РККА, каковой она была в эти годы. В мае 1926 года ситуация была еще хуже. Ведь военная подготовка и, соответственно стрельбы, почти не велись за тот год. И все, что с горем пополам производилось уходило на склады. А производилось мало и полукустарным способом. Ибо старые наработки в основе своей в этом плане были похерены. Нередко вместе со знающими людьми.

Конечно, кое-кто бурчал, что патрон с фланцем дешевле. Но это была чушь. В чем Фрунзе убедился давным-давно. Еще в прошлой жизни. Ведь количество операций при выделке гильзы было одинаковое[37]. Возможно когда-то на заре это утверждения могло считаться справедливым. Но уже к рубежу XIX–XX веков оно уже являлось не более чем устойчивым мифом. КРАЙНЕ устойчивым и живучим.

Какой патрон делать для него вопрос не стоял.

Учитывая ситуацию кроме 6,5х50SR Arisaka ничего под рукой подходящего не было. Да, его требовалось доработать. Но не сильно: только убрать выступающий фланец и сделать проточку шире да глубже, изменив немного проштамповку донца. В принципе этого было достаточно для того, чтобы объявить патрон новым, пусть и созданным на основе другого. То есть, избежать юридических и дипломатических осложнений.

А вот дальше… беда…

В 1930-ом году в Союзе запустили первую роторную линию по производству патронов с гильзами из стали.

Классно!

Ну, если так посмотреть, то отлично! Ведь сталь дешевле латуни. А значит и патрон выходил дешевле. Что еще нужно для массового производства? Так?

Так, да не так.

Дело в том, что для глубокой вытяжки требовались особые стали. Либо с высокой чистотой, максимально лишенные таких вредных примесей, как фосфор, сера, кислород и так далее. Либо легированные никелем.

Легированные стали упирались в весьма недешевый никель, который и в XXI веке был в среднем вдвое дороже латуни. А в 1920-е и подавно. Его ведь выпускалось очень мало. Что делало такие стали если не сопоставимые по цене, то явно приближенные.

Стали же достаточной чистоты изготавливались на памяти Фрунзе либо электрической плавкой, либо в кислородных конверторах. На конверторах можно было ставить жирный крест сразу. В ближайшие 20–30 лет вряд ли он станет массово доступен из-за развития химической промышленности Союза. А вот электростали уже выпускали в Союзе. Хм. На единственном заводе «Электросталь», что расположился в Подмосковье. И в 1926 году по прогнозам их выпуск должен был составить что-то порядка 3 тонны.

Всего 3 тонны.

Да, к началу Великой Отечественной войны в Союзе уже выпускалось около 1 миллиона тонн таких сталей ежегодно. Но почти все мощности по их выделке были запущенны в середине или второй половине 1930-х годов. Причем этому сопутствовала обширнейшая программа подготовки. Тут и создание большого количества электростанций, и выпуск оборудования для такой плавки, и многое другое.

Иными словами — в 1926 году электростали у Союза было многократно меньше, чем латуни. Стоила она заметно дороже. И была остродефицитной, так как шла почти полностью на выделку магнитных сталей и легирующих добавок.

И в 1930 году ситуация в целом не изменилась.

Красиво? Ну…

Фрунзе с этой ситуации ничуть не удивился. Вполне обычная ситуация для Союза. Цепляться за красивые идеи у нас любили и реализовывать их несмотря ни на что. Сплошь и рядом. Особенно в 20-30-е годы, когда молодое Советское государство хотело показать всему миру свою значимость.

Но была и другая сторона вопроса. Вопрос ведь не упирался только в доступность и цены сырья. Немаловажным являлась и стоимость оборудования, расход энергии и амортизация.

Дело в том, что для глубокой вытяжки стали, даже самой хорошей, требовалось оборудование, в несколько раз более мощное, чем для латуни. Что порождало пропорционально больший расход энергии.

Более того, его требовалось больше. Так как вытяжка стали проводилась на меньшее удлинение за раз, нежели латунь. Что требовало больше прессов для линии. Что также увеличивало расход энергии.

Плюс — отжиг.

Ведь после каждой операции вытяжки, что латунную, что стальную гильзу требовалось отжечь, а потом прогнать через процедуру выщелачивания, чтобы снять окалину. Причем латунь — при меньших температурах. А это опять — дополнительные расходы энергии и большее количество оборудования.

Но и это еще не все!

Износ пуансонов при изготовлении стальной гильзы шел быстрее. Существенно быстрее, чем латунной. Что влекло за собой дополнительные расходы на их выпуск и простои, связанны с заменой и общим техническим обслуживанием прессов.

Вот и выходило — не так уж это и дешево — стальные гильзы.

Как там было? Гладко было на бумаге, да забыли про овраги? Вот как-то так. Впрочем, Михаил Васильевич неоднократно сталкивался с такими нюансами в советском производстве. Когда за, казалось бы, дешевым и перспективным товаром, стояли огромные инвестиции в оборудование, технологию и так далее. И они не учитывались в цене. Что порождало иллюзии. Много иллюзий. Прям целое королевство кривых зеркал[38]…

Да, если у тебя есть подходящие электростали, выпускаемые настолько массово, что стоимостью материала гильзы можно едва ли не пренебречь, а под боком стоит какой-нибудь каскад ГЭС с дармовой энергией — над этой темой имеет смысл задуматься[39]. Однако в Союзе образца 1926 года ничего подобного не имелось. Более того в ближайшие десятилетия ничего подобного не предвидеться[40].

В связи с чем выпуск стальных гильз для патронов стрелкового оружия, налаженный в 1930 году, виделся Фрунзе если не глупостью, то вредительством. Красивая идея, вырванная из технологического и эксплуатационного контекста. И если для артиллерийских выстрелов это было бы оправдано, то в патронах стрелкового оружия… ну… странно…

Дорого.

Сложно.

И с хранением проблема. Ведь нормального лака для них еще не существовало. И в ближайшие десятилетия его точно не появится, учитывая уровень химической науки и техники в Союзе. А потому единственным нормальным решением виделась оцинковка. Что дешевизны не добавляла…

И вот это все ему предстояло утрясти.

Причем не в форма волюнтаризма. А разложить все по полочкам. Посчитать. И утвердить на уровне некой осознанной публичной доктрины. Дабы прожектеры не пытались пропихнуть очередную «передовую» идею.

Да — стальные гильзы нужны. В артиллерии. Там без них никак — очень уж расход металла велик. Но со стрелковым оружием же придется, судя по всему, обходиться латунью. Во всяком случае в ближайшие десятилетия. К тому же ее там не так много требовалось. Для выпуска 17 миллиардов патронов, которые «сожгли» в Союзе за годы Великой Отечественной, требовалось около 170–200 тысяч тонн латуни[41].

Много.

Очень много.

Но маленькие конфликты «жгли» их на порядки меньше. Гильзы со стрельбищ можно было пускать в переработку. А до большой войны еще было время, чтобы наладить подходящие производства.

Сейчас же — совещание.

Простое, как надеялся Фрунзе.

В конце концов Федоров был отвратительный технолог, но очень легко воспринимал новые идеи. Да и держался за 6,5-мм калибр с изрядным упорством. Поэтому особых проблем не предвиделось, равно как и затяжных бесед. А потом, следом, шел Китайгородский Исаак Ильич со своей «гоп-компанией». Самый выдающийся в Союзе 1926 года специалист по стеклу. Ему Фрунзе собирался поручить разработку промышленного способа получения стекловолокна. Оно было открыто давно. И в 1870-1880-е отработано на уровне лабораторных опытов. С весьма любопытными результатами. Но оно не было особенно востребовано, вот им никто особо и не занимался.

Но это там — в оригинальной истории.

Тут же Михаил Васильевич видел в этом материале возможность изготовления довольно крепких видов бакелита. И изделий из него. Тех же магазинов. Да, их ресурс был бы ниже, чем у стальных. Но, в отличие от стальных они не мялись, а потому меньше заклинивали. Были легче. Существенно легче. И, в целом, дешевле.

Требовалось, правда, решить вопрос с массовым выпуском фенола и фольмальдегида в подходящих объемах. В Союзе. А не импорте его из Германии. Но этот вопрос не стоил и выеденного яйца, потому как в годы Первой Мировой его решили без особых проблем. Особой чистоты ведь не требовалось. И он упирался больше в политическое решение, чем в организационные или технологические сложности…

Глава 10

1926 год, май 12, Подмосковье

Пока ЦК бурно ругалось, обсуждая предложение Фрунзе, он продолжал действовать. Стараясь не тратить ни одного дня даром.

— Товарищи, рад вас видеть, проходите, — махнул рукой Михаил Васильевич, когда из автобуса вышло десятка два человек. В дополнение к тем, что уже курили и болтали на лужайке рядом.

В наркомате сидеть было слишком жарко.

Поэтому для разнообразия он вытащил искомых инженеров и толковых студентов в санаторий «Сокольники». Где для такого приема уже все подготовили. Что позволило организовать что-то в духе импровизированной конференции. Ну или как это назвать?

Еще в декабре 1925 года, когда нарком готовился к выступлению на съезде партии, он провел инспекцию того, что творилось в нарождающемся советском танкостроении. И выпал в осадок. Ладно, что грамотных инженеров острый дефицит. Так их еще и использовали самым бестолковым образом, распыляя на разные проекты. Из-за чего дела шли если не плохо, то близко к этому.

В силу перегруженности эти ребята водили «хороводы» вокруг уже имеющихся образцов техники. Тех, о которых они знали. В первую очередь, конечно, вокруг Renault FT-17, которые в 1920–1921 годах уже выпускали маленькой серией на заводе Красное Сормово. А также вокруг его итальянской улучшенной версии FIAT 3000, которую удалось добыть в качестве трофея в Советско-Польскую войну.

Танк как танк. Для Первой Мировой — так и вообще отличный.

Но у него имелся один очень важный недостаток. Можно даже сказать — фундаментальный. Его компоновка делала этот танк малоприменимым для последующей модернизации и использования в иных целях. Да и конструкция весьма суррогатная хотя и соответствовала эпохе чуть более чем полностью. И даже считалась вполне современной в те дни.

Пришлось брать дело в свои руки.

Сводить все коллективы, работавшие над танком, воедино. Концентрируя из них своего рода ударный кулак. И брать его под свой прямой контроль, послал к лешему научно-технические комитеты, тресты и прочие инстанции. Которые срывали разработку под самыми благовидными предлогами. А дальше? Просто правильно ставить задачи и распределять обязанности. Чтобы каждый своим делом занимался, не конкурируя и не мешая другим…

— Как результаты? Есть подвижки? — поинтересовался Фрунзе, когда все расселись на террасе.

— На заводе «Большевик» мы все-таки закончили изготавливать ходовой макет «корыта». — сообщил Владимир Иванович Заславский, который выступал куратором этого проекта. Фрунзе осуществлялся общее руководство. Он же занимался текущим управлением, чтобы не отвлекать наркома от вала текучки.

— Котельное железо нашли нужной толщины?

— Да, конечно. И собрали корпус на болтах. Временно. Чтобы примериться. Разместили двигатель с радиатором и баком, главный фрикцион, коробку скоростей, редуктор и полуоси. Поставили подвеску и катки. Все вполне поместилось, хотя с расчетами ошиблись. И пришлось крепежи подгонять по месту.

— Вы, я надеюсь, сняли все мерки после этого?

— Разумеется, — кивнул Заславский.

— И внесли правки в документацию, — добавил Николай Иванович Хрулев, инженер завода Красное Сормово, работавший в свое время над запуском в производство «Русского Рено». Фрунзе постарался привлечь всех, до кого мог дотянуться. Чтобы сконцентрироваться на задаче и выполнить ее в кратчайшие сроки.

— Отлично. Что по двигателю?

— Работа ведется по графику Михаил Васильевич. — произнес Александр Александрович Микулин. В будущем, насколько помнил Фрунзе он станет одним из важнейших разработчиком двигателей Союза. Ныне же он трудился скромным главным конструктор в Научном автомоторном институте.

— Уклончиво отвечаете.

— Поставили на АМО угольную вагранку для плавки чугуна. Ставим опыты по отливке чугунных изделий сложной формы. Есть успехи. Но скромные. Чистота отливок низкая. Много брака. Экспериментируем с формовочными смесями. Кое кто даже предложил литье в кокиль, но я пока заблокировал эту инициативу. Людей мало. Тем более толковых. И нужно для начала отладить верную технологию.

— Верно мыслите. — удовлетворенно кивнул нарком. — Как думаете, предвидятся ли еще какие-то значимые проблемы по литью?

— Это непредсказуемо. Мы можем сделать все очень быстро. Хоть через неделю начать мало-мало пробовать лить блоки цилиндров из чугуна. А может и полгода провозиться. Поэтому я, в принципе, порекомендовал бы сразу делать новый двигатель на основе старого, а не дорабатывать имеющийся. В тех же габаритах. На танк же поначалу ставить то, что есть.

— А коробка скоростей под новый двигатель подойдет? Не будет дергать и лихорадить?

— Мы постараемся этого избежать. К тому же коробку нам тоже переделывать. Главное — уложиться в габариты. И в ходе последующей модернизации можно будет заменить сразу и двигатель, и коробку скоростей единым блоком. Иначе мы попросту потратим время, ожидая двигатель. А он может раньше следующего года и не пойти. Даже мелкими сериями. Тут все слишком непредсказуемо.

— Хорошо, давайте так. — кивнул Фрунзе.

В конструкции задуманного им легкого танка должны были использоваться двигатель и КПП от АМО Ф-15 — единственного серийного грузовика СССР тех лет. Старый двигатель. Еще 1913 года. Да прошедший через «улучшения» раннего советского производства, из-за чего заметно потерял в мощности и ресурсе.

Он представлял собой нижнеклапанную рядную «четверку» мощностью 35 «лошадей». Корпус отливался из алюминиевого сплава, поршни — из чугуна. Из алюминиевого сплава отливался и корпус КПП к ней. Четырехступенчатой, не синхронизированной с подвижными шестернями.

Ничего такого.

Обычный рабочий двигатель тех лет.

Однако из-за ряда решений он и дорогим получался, и неудобным в обслуживании, и с низким ресурсом. Что плохо. Одного алюминиевого сплава уходило больше ста килограмм только на двигатель, а он был в те годы весьма дефицитным и ой каким недешевым. Вот нарком и озаботился вопросом в особом порядке. И поставив перед Микулиным задачу «слепить» что-то в духе классического верхнеклапанного нижневального чугунного агрегата. Для начала на четыре цилиндра, но с перспективой создания на его базе «шестерки», максимально унифицированной по запчастям.

Никаких особых фантазий.

Никаких особых нововведений и ярких новинок.

Только то, что уже есть. Только то, что уже изобретено, используется и более-менее отработано. И только силами самого Микулина, которого Фрунзе если и направлял, то правильной постановкой задачи и острыми вопросами.

Никаких заоблачных показателей нарком для двигателя тоже не требовал. Ему требовался просто хороший, крепкий середнячок с максимальным ресурсом, минимальной ценой. Ну и, желательно, удобный в обслуживании…

— Испытания ходового макета намечены на 15 число, — заметил Заславский. — Вы будете?

— Просто догрузите и проверите ходовую?

— Да.

— Уже делали прокаты? Все нормально?

— На первый взгляд — да. Мы его нагружали и смотрели, как он неровности переезжает. Проблем пока не выявлено. Но то — в цехе завода.

— Гусеницы вы изготовили как я просил?

— Сталь Гадфильда совсем недавно привезли. Сбои поставок. Англичане задержали отгрузку.

— Так вы их успеете сделать к 15 числу?

— Мы поэтому и отложили испытания. Так-то все уже готово. Ждем изготовление гусениц. Заодно и их проверим. Звенья прямо сейчас нам и отливают. Сразу три комплекта.

— Зачем так много?

— Про запас, мало ли, что? Не срывать же из-за этого испытания?

Нарком усмехнулся.

Он-то точно знал — сталь Гадфильда, сиречь сталь с высоким содержанием марганца, была тем самым материалом, который похоронил колесно-гусеничные танки. Ибо позволил увеличить ресурс гусениц с 300–400 км до 4500–5000. Просто за счет замены материала. В данном же случае применялись гусеницы, в которых движущиеся части не перекрывали друг друга. Примерно, как на БМП-1. Так что ресурс должен получиться еще больше.

С подвеской он тоже не стал «играться».

Торсионы, в принципе, уже использовали. На гоночных автомобилях. И их выпуск в Союзе хоть и был возможен, однако, без сомнений влек за собой слишком большой процент брака.

Поэтому их он отложил.

Что еще?

Разного рода сблокированные схемы он решил не трогать. В принципе. Ибо тупиковые решения и нет смысла на них тратить время. Так что, ему оставались простые и дешевые «французские ножницы», успешно применяемые на ряде танков 1930-х. А также вариант Pz.Kpfw II — индивидуальная подвеска катков на четверть эллиптических плоских рессорах через рычаг. Звучит страшно, но на деле проще простого. И очень надежно. Но главное — в ходе модернизации их всегда можно усилить, тупо добавив пластин…

Их он и применил.

Точнее составил техническое задание так, что выбора у группы разработки не оставалось. Оставив на их усмотрение отдельные технические детали реализации.

Где-то на краю сознания проскользнули мысли о подвеске Кристи. Но Фрунзе отмахнулся от этой глупой мысли почти сразу. Плоские пластины рессор делать проще и дешевле. Да и вообще… пустишь этого козла в огород, потом беды не оберешься. Он прекрасно знал, какого мракобесие породила линейка БТ и экзальтированное увлечение скоростью…

— Кстати, может быть на заводе Большевик наладим отливку блоков цилиндров для нового двигателя? — спросил представитель АМО.

— Завод и так перегружен. — Излишне нервно ответил Микулин.

— Сколько у нас автомобилей АМО Ф-15 производится? Слезы. В том числе и из-за того, что на заводе нет подходящего оборудования для изготовления двигателей. Если мы станем ставить их еще и танки, то что получится?

— Плохо получится, — согласился Микулин. — Да только все равно лучше на АМО налаживать все. Отдельный цех поставить литейный. Электростанцию для него. И плавить чугун электричеством. Тем более, что я слышал, будто бы шведы нам заказанное оборудование для электропечей уже поставили.

— Индукционные[42], - поправил его нарком. — Все верно — поставили. Но оно пока в Ленинградском порту и когда его довезут в Москву — не ясно. Кроме того, цех этот нужно еще поставить. А рядом электростанцию для его нужд.

— Их уже строят.

— Вы убеждены в том, что лучше запускать литье сразу на АМО?

— Да. Большевик перегружен. Переносить производство долго…

Фрунзе подозрительно на него уставился.

Но собеседник как ни в чем ни бывало продолжал упорно гнуть свою линию, приводя один аргумент за другим. Что заставило Михаила Васильевича задуматься о том, зачем он это делает.

Какой-то свой интерес?

Вряд ли. Подрядчиков нарком контролировал лично и там Микулин даже рядом не проходил.

Конфликт?

Может быть. Ведь если запуск литья делать там, в Ленинграде, ему придется там чаще бывать. Да чего уж? Жить там. Надо это все прозондировать.

И тут, где-то на краю сознания у Фрунзе всплыл эпизод о том, что в 1930 году Фирсова, классного инженера, арестовали и осудили сразу же, как он перевелся на какой-то ленинградский завод. До того же он 8 лет работал на Советскую власть, не вызывая у нее никаких нареканий. Причем работал довольно успешно и продуктивно.

«Ленинград», — мысленно произнес нарком, вспоминая, что именно там сейчас укрепился Зиновьев — один из ключевых наследников Свердлова. Во всяком случае Коминтерн он держал в своих руках достаточно крепко. — «Опять Коминтерн… опять… снова…»

— Если вы так считаете, то ладно. Неволить не будут.

Микулин благодарно кивнул.

— Кстати, а как там продвигаются дела по сварке? — обратился Фрунзе к Заславскому. — Я ведь, кажется, направлял к вам сводную командую сварщиков с различных ремонтных мастерских.

— Я их привлек для создания курсов.

— И только? Я ведь просил проверить — получится ли нормально сварить корпус. Вы это сделали?

— Михаил Васильевич, я полагал, что нужно подготовить сначала…

— Я дал вам не требующий трактовок приказ и людей для его выполнения. Вы выполнили его?

— Нет, — как-то поник Заславский.

— Почему?

— Когда мы начали работать, то произошла неприятность. Конфликт с клепальщиками. И я решил не обострять.

— Ясно, — поиграл желваками Фрунзе. — Жду записки с подробным описанием ситуации и указанием участников. Поименно.

Ситуация была банальной и обычной.

На пути сварки, которая в общем-то вполне успешно применялась с конца XIX века стояло две серьезные преграды: лобби клепальщиков и предубеждения. И не просто стояли, а держались натурально «нерушимой стеной».

В Русско-Японскую корабли в Порт-Артуре быстро и хорошо ремонтировались сваркой. Ей восстанавливали листы обшивки, переборки, надстройки. И в дальнейшем с ними не имелось проблем. Однако сварку не спешили внедрять взамен клепанным соединениям. Для чего выдумывались один миф другого красочнее. Например, из-за так прославляемого «дышащего» клепанного соединения в свое время утонул броненосец «Гангут». У него оно так «дышало», что помпы не справились.

В производстве танков и бронеавтомобилей ситуация была аналогичной. Лишь где-то в середине 1930-х пошел перелом, когда нарастающая гонка вооружений вынудило уступить объективной необходимости. Слишком уж очевидным и значителен был выигрыш.

Вот и тут.

Клепальщики вмешались.

Могли, кстати, и покалечить. Что, как знал, Фрунзе, бывало нередко. Ведь сварщики отнимали их хлеб…

— А после записки — выполните мой приказ. Если кто будет мешать — передайте — что я им лицо сломаю. Поняли?

— Понял.

— И чтобы лучше понималось я откладываю испытания ходового макета. Корпус его должен быть сварным. Как будет готово, так и проверим. Ясно?

— Предельно ясно, — быстро закивал Заславский…

И так уже который раз. Встречи. Обсуждения. Медленное продвижение вперед. С кучей шагов и шажочков назад. Которые требовалось контролировать и упреждать, компенсировать…

Сам бы Фрунзе там, в XXI веке мог бы подумать, что танк — это много сложных расчетов и проектирования. И был бы прав. Для своей эпохи. Но здесь это было совсем не так. Да и кому считать? Трем «калекам»?

Делались прикидки «на выпуклый глаз».

Просчитывались какие-то основные моменты.

А потом сразу «лепили» опытный образец.

И ставили на нем опыты.

И вносили правки в конструкцию по итогам испытаний.

И делали новый образец.

И так далее. Пока не достигался нормальный результат.

Ну и, само собой, ядром всего, стержнем являлось преодоление какого-то безумного количества противоречий организационного и хозяйственного характера. Самых разных…

Строго говоря конструкцию, которую задумал Фрунзе, не представляла из себя ничего серьезного и особо сложного. И, по сути, ее можно было «слепить» в гараже. Даже здесь, в 1926 году.

От советской танкетки Т-27 он взял компоновку моторно-трансмиссионного отделения. Двигатель стоял вдоль, по центру. Перед ним коробка и редуктор с полуосями на передние ведущие колеса. Только Михаил Васильевич сделал машину немного шире, доведя до двух метров, чтобы слева и справа от двигателя, прикрытого кожухом, комфортнее разместились бойцы.

Такой подход к компоновке был жизненно необходим для всякого рода переделок в последующем. Чтобы и буксир из него сделать, и САУ какую, и легкий бронетранспортер, и еще что. Задняя часть корпуса оставалась свободной и доступной, открывая простор для фантазии. Если же там поместить двигатель, то все — геморрой. Одни лишь уродцы можно плодить. Если же размещать мотор вдоль какого-то бока, но нарушалась центровка и проходимость. Еще имелся вариант АСУ-57 с поперечным расположением двигателя и КПП в передней части автомобиля. Но с ним Михаил Васильевич пока не стал связываться. Слишком мало у конструкторов и инженеров опыта для таких игр.

Носовую часть он сделал более правильной и монолитной. Как в Т-70. Тем более, что к двигателю и КПП был доступ из самого танка. Да, быстро менять эти агрегаты не получится, но пока так.

Корпус, в отличие от Т-27, ему пришлось удлинить. Настолько, что туда удалось поставить башню в кормовой части. Сразу достаточно большую, двухместную, как у британского Light Tank Mk.VI. Да еще и с простенькой командирской башенкой. Куда уж без нее? Строго говоря на этот самый Light Tank Mk.VI вся конструкция и походила со стороны. Разве что с кормы у этого танка имелась дверца, как у японской танкетки Type 94. Ну и подвеска, взятая практически в чистом виде с Pz.Kpfw II. Но издали это в глаза сильно не бросалось.

Осталось что-то решить с вооружением и средствами связи. Плотная компоновка позволяла посадить справа от двигателя специально выделенного радиста. В теории. Если получиться придумать, куда там впихнуть радиостанцию. И главное, где эту радиостанцию взять, с подходящими качествами. Но время для решения этих вопросов пока было.

— Роберт Августович, — обратился нарком к Дурляхеру[43], вспомнив про этот неловкий момент. — На танк все еще не утвердили вооружение. Что вы думаете на этот счет?

И закрутилось.

Вот в вопросах вооружения идей хватало. Самых разных. В том числе и дурацких.

Чего тут только не предлагали. И станковый пулемет основного калибра или их спарку, и крупнокалиберный пулемет, и 37-мм пушку Puteaux SA 18 или аналог, и 45-мм пушку Лендера-Соколова или аналог от Дурляхера, и 47-мм пушку Гочкиса, и 57-мм пушку Гочкиса, и 60-мм или 65-мм гаубицу Дурляхера, и так далее. В том числе и в разных комбинациях. В общем — было, о чем поспорить…

«Боже…» — мысленно простонал Фрунзе, когда вся эта комиссия сцепилась, а Роберт Дурляхер чуть было не подрался с Францем Лендером[44]. Во всяком случае так в какие-то моменты казалось, очень уж эмоционально они дебатировали, активно размахивая руками…

Часть 3. Лето

"Наверху пищевой пирамиды вы не встретите ни одного вегетарианца."

Хлесткие цитаты с Уолл-Стрит

Глава 1

1926 год, июнь 2, Москва

Птички щебечут.

Девушки за окном смеются, что-то обсуждая.

Жарко.

Но не так, чтобы сильно. Свежий ветерок приглушает пекло.

Михаил Васильевич глянул в окно и усмехнулся.

Он сидел в аудитории 1-ой Советской объединенной военной школы РККА имени ВЦИК. Это было военное училище общевойскового профиля, развернутое в 1921 году на базе пулеметных курсов, которые опирались на старую школу прапорщиков, еще царскую.

Сидел как студент. Один.

Чуть в стороне располагалась комиссия полного состава.

А на галерке — приглашенные журналисты и кое-кто из начальствующего состава РККА в качестве свидетелей. Чтобы никто не смог бы предъявить, будто бы нарком сфальсифицировал все это шоу. Если быть точным — сдачу экзаменов экстерном по курсу.

Предмет за предметом.

В рамках итоговой баллотировки. С теми же самыми требования, что и предъявляются выпускникам после трехлетнего курса.

* * *

У оригинального Фрунзе были таким вот экстерном закрыт гимназический курс. И имелся один год обучения в Политехническом ВУЗе. Образование нормальное по тем годам, но не блестящее. Да и, чтобы продемонстрировать ЦК, подстегнув его в принятии пакета предложений, Михаил Васильевич должен был предпринять некоторые шаги. Публичные. В том числе и потому, что его пакет вышел за пределы совещания ЦК и широко обсуждался общественностью…

— Время. — степенно произнес председатель комиссии, глядя на песочные часы. — Михаил Васильевич, вы готовы?

— Последний бой, он трудный самый, — смешливо фыркнул Фрунзе вставая и выходя к комиссии. Начинался последний экзамен. — Да, я готов.

Наблюдатели оживились.

Все предыдущие он сдал на отлично. Оставался последний выстрел. И наблюдатели делали ставку на исход — будет ли осечка или нет. Они и не догадывались, что для человека с двумя высшими образованиями и ученой степенью, полученными там, в прошлой жизни, программа выглядела смешной. Тем более, что ее, по сравнению с дореволюционной, упростили из-за низкого уровня поступающих абитуриентов. По сути — малограмотных. Впрочем, чтобы не попасть впросак, нарком все одно — готовился. Честно и ответственно. Мало ли? Тем более, что, кроме общеобразовательных предметов, имелись и специализированные — военные. И их нужно было освоить. Вдумчиво. Чтобы не опростоволоситься.

Вышел.

Доложился по вопросам экзаменационного билета.

Ответил на дополнительные вопросы.

Все чин по чину.

— Михаил Васильевич, могу вас поздравить. Экзамены вы сдали, и мы имеем все основания засчитать вам полный курс. — весьма удовлетворенно произнес Лашук Петр Михайлович — начальник военного училища.

Ну а что? Чего бы ему не радоваться?

Записать в выпускники целого наркома для молодого учебного заведения было ценно и важно. Включив его в список третьего выпуска трехгодичных курсов.

— И что дальше, Михаил Васильевич? — спросил присутствовавший здесь в качестве наблюдателя от Политбюро Троцкий. — В Военную академию?

— Именно так Лев Давидович.

— Тоже экстерном?

— Не уверен, но попробую. А потом политех хочу закончить, в который поступал когда-то.

— Стоит ли? Вы ведь серьезно отвлекаетесь от работы. Не жалеете себя. Да и в ваших знаниях ни у кого сомнений нет. Особенно теперь — после этих изобретений и вашего личного участия в научно-конструкторской деятельности.

— Стоит Лев Давидович, стоит.

— Отчего же? Каждый час вашей работы очень важен для страны.

— Я зайду издалека. Какие-то сто лет назад от командующих дивизией или там корпусом что требовали? По сути ничего кроме только личной храбрости. Вся дивизия — вот она. Как на ладони. Плотной толпой стоит. И воюет она на узком фронте. В полный рост. Наступая в колоннах, словно на марше. Легко взглядом окинуть. А рядом другие. И там особенно не вывернешься. Из-за чего вся война превращалась в кошки-мышки в попытке собрать в кулак своих солдат больше, чем есть у противника. То есть, ходунки. Ибо на поле боя тактической грамотности от командиров особой не требовалось. Просто удачливость, чувство момента и храбрость. Иной раз до отчаяния.

— Допустим. Но при чем здесь это?

— При том, что уже в середине XIX века произошел перелом. Новое оружие изменило узор войны. Войска стали все шире растягиваться по площадям. И от командующего той же дивизией или корпусом стали ожидать совсем иного, нежели просто личной храбрости. А именно высоких организаторских навыков и обширных знаний в самых разных областях. Он более не был вождем дружины, он стал администратором войны. Однако царские генералы не сумели отреагировать своевременно. Оружие уже получило нарезы, а их мозги — нет.

— Едко, — фыркнул Брусилов, который входил в число наблюдателей комиссии. О том, что Фрунзе недолюбливал Драгомирова и все его возню с наполеоновскими войнами он прекрасно знал. Но помалкивал на эту тему. Тут же не сдержался.

— Алексей Алексеевич, а как еще это назвать?

— И как это связано с тем, что вы занимаетесь вот этим всем? — не давая Брусилову ответить, спросил Троцкий.

— К Империалистической войне Россия подошла с самым слабым и негодным комсоставом. И вытягивала в основном на личных качествах бойцов. На их природной стойкости. Но обстоятельства изменились. Мы победили в Гражданской и теперь готовимся к утверждению Всемирного Советского Союза. Для чего должны учиться. Все. А как еще, если не личным примером можно направить подчиненных? Учиться, учиться и еще раз учиться. Это завещал нам товарищ Ленин и моя мама.

— Мама? — хохотнул Слащев.

— Мама мне посоветовала что-то дурное? — вопросительно выгнув бровь, осведомился Фрунзе.

— Нет-нет. — примирительно замахал он руками. — Просто прозвучало смешно. Ее совет очень здрав. Моя мне тоже самое советовала.

Лев Давидович пожевал губы.

О чем-то подумал.

И кивнул, произнес:

— Да, пожалуй, это здравый аргумент.

— И в то время, Лев Давидович, когда мы самоотверженно работаем на благо Союза и трудового народа, у нас в партии есть масса лентяев, которых батогами в школу не загонишь. В нашу юность нужно было постараться, чтобы учиться. Выгоняли, если происхождение не то. А сейчас — иди. Но нет. Не хотят. Думают, что всему уже научились. Вот я и предлагаю нам с вами, товарищи, сообща нарезать в их мозгах нарезы. Спасать их. А то ведь превратятся в тунеядцев, трутней и приживалок на теле партии.

Троцкий одними глазами усмехнулся, прекрасно поняв намеки. А потом возражать не стал.

На этом они и разошлись.

Фрунзе к себе в наркомат. Остальные кто куда.

Добрался.

Сел в кресло.

Отхлебнул сладкого чая.

Откинулся на спинку.

И закрыв глаза, прислушался к ощущениям.

Ничего.

Только что он закрыл «кейс», получив свидетельство об окончании полного курса военного училища. И ничего. Никаких эмоций. Разве что какое-то едва заметное облегчение. Словно на всякий случай на дорожку в туалет сходил без особого желания.

Теперь оставалось только ждать.

Журналисты, которых он пригласил, должны отработать и спровоцировать общественную дискуссию. А тут еще не смогут игнорировать в ЦК.

Но отдохнуть, предаваясь фантазиям наркому не дали…

Стук в дверь.

— Кто там?

— Михаил Васильевич, там пришел режиссер. Хм… Эйзенштейн. Сказал, что вы ему назначали. Хотя в записях этого нет.

— Он один?

— Нет. С ним много людей.

— Приглашай…

И он пригласил.

В результате в кабинет Фрунзе набилась целая толпа. Всем стульев не хватило. Кто-то остался стоять.

Эйзенштейн очень заинтересовался возможностью снять масштабные батальные сцены за счет армии. И постарался не просто выполнить просьбу наркома, но и перевыполнить…

Ядром этой «гоп-компании» были представители акционерного общества «Пролеткино». Довольно специфическая организация, созданная в 1923 году для нужд просвещения широких масс, посредством создания кинокартин производственного, научного, художественного характера и так далее. А также организации передвижных кинопоказов в рабочих районах, деревнях и армейских частях. Ну и так далее.

Так она задумывалась.

Однако занималась по сути только художественными фильмами. Причем весьма и весьма специфическими. Прям ошпаренными на всю голову по содержанию. Нет, конечно, снимали они и хроники. Но такие себе. Из-под палки. На отвяжись. И Фрунзе изначально с ними связываться не захотел, ибо выглядели они намного хуже, чем весьма одиозный Эйзенштейн.

Но тот их привел.

В полном составе всех наиболее выдающихся представителей. Тут был и Ханжонков, и Мейерхольд, и другие. И они были готовы на все. Потому что 11 мая сего года в ходе ревизии выяснилось, что их компания задолжала 800 тысяч рублей. И, по сути, она банкрот. Более того, совет акционеров даже распорядился начать свертывать производство… А тут такое интересное предложение — снимать короткометражные учебные фильмы для армии.

И не только фильмы, но и диафильмы с мультфильмами.

Не занимались этим?

— Мы справимся! — уверенно произнес Ханжонков. Что, впрочем, не вызывало доверия у наркома. После того, что они там наснимали, верилось в это с трудом.

Но не «Пролеткино» единым.

Эйзенштейн сюда притащил и художников для изготовления плакатов учебного и агитационного толка, и фотографов-документалистов, и даже нескольких поэтов для сочинения сочных лозунгов и высказываний на плакаты. Среди которых особенно выделялся Маяковский и коллектив Кукрыниксов.

— Ох… — только и выдохнул Михаил Васильевич.

Этого было даже больше, чем то, на что он рассчитывал. Пришлось сразу нагружать. Сразу ставить задачи и утрясать ориентировочные бюджеты. В принципе именно бюджеты их всех и интересовали. Исключая, вероятно, Маяковского, который, как знал Фрунзе, всегда мечтал служить в армии и воспринимал это, среди прочего, как свой шанс…

Засиделся нарком с ними допоздна. Совсем запамятовав, что дома его ждали мама с детьми. Весь день так и прождали. Хотя он собирался пораньше уйти, ибо каких-то срочных дел не предвиделось.

— Ты задержался, — произнесла мать, кивнув на накрытый стол. Чай. Сладости. И прочее.

Дети к ним так и не притронулись. Ждали отца.

— Дела. — виновато потупившись, ответил Фрунзе. Ему действительно было неловко.

Сели.

Начали празднично ужинать.

Но просидели недолго. Дети хотели спать и постоянно зевали. Даже сладости их не радовали.

— Папа, а ты расскажешь нам сказку на ночь? — поинтересовалась дочка.

— Да! — воскликнул сын. — Сказку!

— А какую?

— Какую мы еще не слышали. А то бабушка уже по несколько раз нам их повторяет. Они хорошие. Но мы хотим что-то новенькое.

Михаил Васильевич несколько опешил и завис.

У него никогда не было детей и практики рассказывать сказки он не приобрел. Да и не знал ни одной. Воспоминания же самого Фрунзе были крайне скудными. Видимо это была не та часть его личности, которая сохранилась при вселении.

Несколько секунд помедлив, он начал рассказывать то, что первым вспомнилось:

— Жил-был в глубине карельских лесов маленький паровозик, который верил в себя. И вот однажды ему поручили доставить винтовки и боеприпасы на плацдарм, который обороняли красноармейцы. И вот он отправился на задание…

— Сынок, — осторожно спросила мама. — Это действительно сказка?

— Не знаю. Еще не решил. Придумываю на ходу. — соврал Фрунзе, так как признаваться ей не хотелось. Майора Пэйна она не знала. И суровый солдатский юмор не уважала.

— Там будут кого-то убивать?

— Да, но они все плохие.

— Не надо рассказывать детям таких сказок. Чему ты их учишь?

— Тому, что нужно верить в себя и упорно идти к своей цели.

— Хороша сказка, нечего сказать. — покачала она головой.

Фрунзе смущенно улыбнулся и начал пересказывать детям сюжет мультфильма «Ивашка из дворца пионеров». В определенной адаптации, конечно. Да и с поучением, дескать, будете хорошо учиться — никакая нечисть вам будет не страшна.

— Вот это уже — добрая сказка. — улыбнувшись заметила мама. — Только я ее никогда не слышал. Сам сочинил?

— На ходу.

— Ох не зря же говорят, что ты с писателями спутался. Ох не зря.

Детям понравилось.

Вон — глазки уже открылись и сидят — ждут продолжения. Интересная же история.

— А как же спать? — растерялся Фрунзе.

— Ты детей уже полгода видишь едва один-два раза в месяц. Соскучились они по тебе. А тут еще расщедрился — сказки стал рассказывать. Раньше то только Софушка их так баловала. Ты же все при делах да заботах.

Михаилу Васильевичу стало как-то не по себе. Он действительно детей постоянно как-то держал на втором, а то и третьем плане. Всего себя отдавал работе да политической борьбе… сложной и опасной. Настолько, что оступишься — и тебя убьют, и детей не пожалеют. Не до того было.

— Папа! Сказку! — закричал маленький сын. — Еще! Еще!

— Расскажи еще одну! — воскликнула дочь.

— Расскажу, но после вы спать. Договорились?

Они оба закивали.

И нарком постаравшись как можно красочнее пересказал им мультфильм «Жил был пес». Понравилось им намного меньше. Но все равно — понравилось.

— Еще! Еще! — вновь закричал сынишка.

Но дочка взяла его в охапку и потащила спать. Поблагодарив отца.

— Им тебя очень не хватает.

— Понимаю.

— Так отчего же ведешь себя так?

— Живой я могу хоть изредка им уделять внимание. Если же…

— Не будем об этом, — перебила его мать. — Пойдем лучше расскажешь, как экзамен проходил. Не стыдно было? Все же нарком и как какой-то студент малолетний?

— Учиться мам, никогда не поздно.

— Ну-ну. — пожурила она сына. — Шучу я.

Соврала.

И Фрунзе это отчетливо понял. Представив, как уже завтра утром вся Москва станет обсуждать это событие. В том числе и такими вот эпитетами.

Но ничего.

Пусть это выглядит и нелепо. Но это неважно. Когда и в каком виде ЦК примет его предложения — не ясно. Главное их начать реализовывать, не откладывая в долгий ящик. Настолько, насколько это возможно, конечно…

Глава 2

1926 год, июнь 3, Москва

— Ну и пошумели вы вчера, Михаил Васильевич, — улыбнувшись и протягивая руку для приветствия, произнес Дзержинский.

— Неужто массовые беспорядки начались из-за моего экзамена?

— К счастью нет, — все также улыбаясь ответил Феликс Эдмундович. — Но вся Москва гудит. Обсуждает. Публичный экзамен, да еще такой блестящий. Это породило много разных толков. В том числе и о том, что революционные вожди не сплошь недоучки. И что они могут таить в себе высокий уровень самообразования, как, например, в вашем случае.

— Занятно. — усмехнулся Фрунзе. — Эффект обратный. Я-то надеялся, что мой пример приведет в школу хотя бы десяток партийцев.

— Будьте уверены — приведет. Я и сам задумался о том, чтобы довершить гимназический курс. Тем более, что мне остается сдать только два экзамена. А потом и о высшем образовании подумать, чтобы лучше соответствовать должности.

— Отрадно слышать. Вы, я смотрю, посвежее стали выглядеть. Как сердце?

— Я прислушался к вашим советам. И стал обеспечивать себе восемь часа сна почти каждый день. Плюс настои всякие пью. Не сказать, чтобы совсем хорошо стало, но полегчало. И в голове больше ясности.

— Славно. Серьезно. Я очень рад.

— Мне на днях пришло письмо, которые вы просили отправить от ВСНХ. К… хм… Николе Тесле. Вы уверены, что так поступать правильно? Да еще выдавать ему наши научные интересы. Поверхностная закалка металла токами высокой частоты. Полупроводниковые материалы и прочее. Хотя, признать, я обо всем этом ничего до вашего письма и не слышал.

— А почему нет? Да, Никола — вполне себе типичный представитель так называемых «чокнутых ученых». Но он без всякого сомнения одарен, если не гениален. Сейчас он уже который год испытывает кризис своего жизненного пути. Если не нищенствует, то уж точно испытывает большие проблемы с деньгами. Живет в отелях, сбегая из них, когда счета становятся слишком большими. И не в состоянии нормально заниматься научной деятельностью. Я не знаю — сможет ли он нам помочь. Может быть и впустую мы потратим советские деньги. Но сам факт того, что в Союз переехал и нашел приют мировое научное светило — огромный успех.

— В чем же?

— В репутации. Этот переезд может серьезно укрепить международную репутацию Союза. И, возможно, подвигнет и иных ученых на такие переезды. Своих ярких светил у нас мало. Критически мало. Так почему бы нам не переманивать толковых ребят со всего света? Понятно, что Тесла — спорная личность. Но он — личность известная. И один факт его переезда в Союз — уже успех и стоит своих денег. Даже если он на следующий день умрет от счастья.

— Хорошо, — хмыкнул Дзержинский. — Я перешлю ваше письмо от имени ВСНХ и добавлю свое. С пояснениями. И денег ему перешлю немного. На дорогу. Попробуем. Может быть что-то из этого и выгорит.

— А что с концессиями? Вы не проверили мои подозрения?

— Там и проверять нечего. Даже усилий никаких не потребовалось. Все на поверхности. Саботаж на всех уровнях. Плюс смычка партийцев с мошенниками.

— Начали разработку?

— Начал. А толку? Гниль поразила партию на всех уровнях. Даже на самом верху. Ну да вы сами об этом мне говорили.

— Ленин грозил уйти в отставку, если не прекратят. Солгали значит. Пообещать пообещали, но делать ничего не стали.

— Так и есть. Лицемеры и мерзавцы.

— Может быть что-то получится с концессиями сделать по предложенной мною схеме? Это ведь позволит привлечь в Союз массу всякого оборудования, технических специалистов и рабочих. Через что решительно ускорит наше развитие.

— Боюсь, что саботаж никуда не денется. А то и усилится.

— Так может органы установят особый режим контроля за предприятиями, и будут саботажников разворачивать?

— Вы и сами не хуже меня знаете, что это не поможет. В органах хватает тех, кто пошел на сделку с дьяволом и уже нам не товарищ.

— Замкнутый круг какой-то…

— Может быть вы выступите с критикой производств? Не всех. А лишь тех, что касаются вашего наркомата. Заодно предложения озвучите. У вас это хорошо получается. Вон как общественность всколыхнулась!

— Хорошо то оно может и хорошо, только их все равно не принимают. Пустая болтовня получается.

— Примут. — очень серьезно произнес Дзержинский.

— Вы так думаете?

— Я уже подготовил аналогичное вашему предложение по НКВД и ОГПУ. Вы не хуже меня знаете, насколько все плохо. Органы требуется обновления и чистки. Причем чистки самым решительным образом. Иначе — беда. Вот и выступим единым фронтом. Они и сейчас колеблются. Если подключусь и я — уступят.

— Хорошо. Я в самые сжатые сроки подготовлю доклад с критикой и предложениями. У меня уже есть некоторые наработки. — чуть помедлив, ответил Фрунзе. — Хотя веры в успех у меня нет. Вон — даже Ленин не смог их переломить.

— Не опускать же руки?

— И то верно… Ну что, пойдемте, посмотрим, как у нас производство грузовиков устроено? Я, признаться, сюда еще не заглядывал. Но слухи аховые. Вот и сравним реальное положение дел с тем, что у нас озвучивают.

— Затем и пришли, — грустно улыбнулся Дзержинский…

Автомобильное московское общество — АМО — было задумано в феврале 1916 года для выпуска итальянских грузовиков FIAT 15 Ter. Для чего планировали построить с нуля корпуса и оснастить их подходящим оборудованием. Но уже 15 марта 1917 года завод должен был сдать 350 грузовиков, что выглядело не реальным. Ведь к этим срокам даже корпуса не получалось отстроить. Чтобы спасти положение владельцы завода стали закупать комплекты в Италии, развернув «отверточную» сборку.

В таком вот недостроенном состоянии завод и встретил революцию. Сначала февральскую, потом неудачную июльскую и, наконец октябрьскую, а потом и экспроприацию со всеми вытекающими. Превратившись в, по сути, авторемонтную мастерскую. Большую такую мастерскую, почти завод. Только для заводского уровня ему остро не хватало оборудования. Даже авторемонтного.

Вспомнили про него только в июне 1923 года решили довести первоначальную задумку до конца. И потребовали запустить выпуск Fiat 15 Ter. В лихом формате — в самые сжатые сроки на имеющихся мощностях. Завод же? Завод. На бумаге во всяком случае.

Состоятельной материальной базы АМО к этому времени было катастрофическим. И первые автомобили собирали совершенно кустарным образом. Например, коленчатые валы изготавливали, высверливая заготовку по контуру из куска толстого проката. Потом это все обрабатывали зубилом, обдирали на токарном станке и доводили вручную — напильниками и шкуркой. Красота? Да вообще.

И так было буквально во всем.

Из-за чего производство отличалось смехотворными масштабами. Так, за 1924/1925 операционный год выпустили 100 автомобилей, а за 1925/1926 — 275. Скромно. Очень скромно. Сверху же давили и требовали дать результат. И «помогали» как могли. Например, меняли директоров и устраивали кадровую чехарду, но практически ничего не делали для организации производства. Материального. АМО так и оставался по сути своей крупной авторемонтной мастерской. Аккурат пока на пост директора с 1 января 1927 года не пришел Лихачев — опытный партийный и профсоюзный работник. С приходом Лихачева и начали капитальную реконструкцию предприятия, построив, по сути, к 1930 году большой, новый завод.

Точнее не так. Не с его приходом, а под его приход.

Но январь 1927 года еще не наступил. И Иван Алексеевич Лихачев все еще был управляющий делами Московского губернского профсоюза, проходя параллельно в Ленинградском электромеханическом институте. Как он это совмещал — не очень понятно, ибо такой подход подразумевал постоянные, продолжительные переезды из Москвы в Ленинград и обратно. Но он как-то справлялся. Да и с самим обучением имелись вопросы. Он ведь туда поступил и успешно учился, имея самое, что ни на есть начальное образование. Гений, не иначе. Хотя в те годы так многие поступали — шли из начальной школы сразу в академию…

Ну да ладно.

Так или иначе, но у ворот их встретил Федор Иванович Холодилин — действующий директор АМО. И выглядел он кисло. Ибо появление разом двух таких влиятельных людей не выглядело чем-то хорошим. Особенно после всей этой шумихой, связанно с образованием и квалификацией, которую затеял Фрунзе. Ведь Федор Иванович, бывший в прошлом простым токарем, по уровню образования им и оставался. Предыдущий директор Георгий Никитич Королев обладал таким же «блестящим», так сказать, революционным уровнем образования. И входил в 1926 году в правление Автомобильного треста…

Когда Фрунзе глянул биографию обоих «красавцев», то завис в недоумении. Он просто отказывался верить в то, что эти двое были способны что-то организовать в инженерно-техническом плане. Ведь да, производство колхоз-колхозом, но и его нужно понимать, как его сделать.

«Ларчик открывал легко». При заводе с июня 1923 года находился Владимир Иванович Ципулин — бывший, еще царский его директор. То на должности главного инженера, то главного конструктора, то технического директора. И вот у него-то с образованием все было хорошо. Сначала реальное училище в Калуге, а потом Императорское Московское техническое училище, ставшее в последствии МГТУ им. Н.Э. Баумана. Причем еще во время учебы занимал автомобилями, в том числе собирал опытные модели.

И вот этот самый Владимир Иванович и стоял за спиной Холодилина. Причем выглядел он еще мрачнее, чем директор. Видимо от представителей органов советской власти он не ожидал ничего хорошего.

— Ну что, показывайте свое хозяйство, Федор Иванович. — жизнерадостно произнес Фрунзе. Только вот глаза его не улыбались. Совсем.

— Так отчеты же…

— Для армии нужны тысячи автомобилей! Многие тысячи! Вы же за прошлый год сколько дали? Вот! То-то же. Этот операционный год тоже как-то кисло идет. Лучше прошлого, но чувствуется — с надрывом. Меньше автомобиля в день. Это совершенно никуда не годится. Вот мы и пришли посмотреть — что да как тут у вас делается с главой ВСНХ, — кивнул Фрунзе на Дзержинского, который сурово сверлил Холодилина взглядом. Как-то не получалось у того забыть, что он не только глава ВСНХ, но и ОГПУ. — Народное хозяйство ведь тоже нуждается в грузовиках. Остро нуждается.

— Для массового производства потребуется масштабная реконструкция, — вмешался Ципулин, которого это высказывание наркома немало напугало, ведь от него попахивало тем, что сейчас начнут искать виноватых в обычной своей манере. Ну и найдут. Кого-нибудь обязательно найдут… — Завод изначально не рассчитывался на выпуск большого количества автомобилей. И перед нами не ставили таких задач.

— Да вы не переживайте, Владимир Иванович. Никто не говорит, что перед вами такие задачи ставили. Их сейчас ставят. И мы пришли посмотреть, что можно для этого сделать. Если потребуется наркомат по военным и морским делам выделить средства на реконструкцию, а ВСНХ поддержит. Если дело только в этом…

Вошли.

Настроение начальства передавалось и подчиненным.

Вид Фрунзе и Дзержинского, за которыми следовало дюжина вооруженных бойцов, умиротворения не добавлял. Равно как и совершенно бледный вид как самого директора, так и технического директора.

Конвейер?

Его здесь не было и в помине. Его тут развернули только после реконструкции к 1930 году. Пока что тут цвело простое кустарное производство. Как в обычной мастерской.

Фрунзе шел по заводу и комментировал увиденное Дзержинскому. Как сделано. И как должно быть сделано.

Изредка задавал вопросы Ципулину, так как Холодилин все равно не на что не мог ответить. Во всяком случае с конкретикой. Он там был больше «смотрящим» от партии, чем директором.

Обошли предприятие быстро.

В отличие от Ковровского завода факт присутствия Дзержинского давал о себе знать. Все работали. Ну или делали вид. Пьяных, кстати, было немного. Хотя, возможно, они просто оперативно рассасывались по углам, чтобы на глаза не попадаться.

А потом, когда обход в целом закончился, Фрунзе направился к почти готовому грузовику и начал комментировать Дзержинскому его устройство…

— Но от нас не требовали создать новый автомобиль! — возмутился Ципулин.

— Я вас разве в чем-то обвиняю? — удивился Михаил Васильевич. — Авторемонтная мастерская сумела наладить выпуск по одному грузовому автомобилю раз в 2–3 дня. Это уже прорыв. Это уже успех. Но опыт эксплуатации Ф-15 показал — в нем масса недостатков. И армии, по сути, нужен другой автомобиль.

— И вы уже начали разработку нового двигателя, — вставил Холодилин.

— Да. Кстати, строящийся цех для литья мы так и не осмотрели.

— Да это и не к спеху. Все идут по плану. Что там смотреть?

— Серьезно? — усмехнулся Фрунзе, которому это поведение директора показалось подозрительным…

Главная претензия к АМО Ф-15 — низкая ремонтопригодность. Плюс — кое-какие недочеты по эксплуатационным особенностям.

Например, задний мост и карданный вал находились в едином кожухе. И та же замена полуоси превращалась в натуральный цирк с конями. Равно как и, допустим, попытка снять коробку скоростей, для чего приходилось демонтировать задний мост… В общем — все было «продумано» настолько, что у Михаила Васильевича зубы сводило и он не скупился на едкие комментарии.

— Мне кажется вы сгущаете краски, — тихо заметил Дзержинский.

— К сожалению товарищ нарком прав, — не стал молчать Ципулин. — Мы с FIAT 15 Ter намучались за эти годы. Другой бедой является острая нехватка запчастей. Мы их просто не в силах выпускать. Мощностей не хватает. Ведь мы не только изготавливаем сами грузовики, но и поставляем часть комплектующих на Ярославский завод. Те же двигатели для выпуска Я-3. В общем — запчастей нет. Из-за чего в автохозяйствах грузовики стоят по 2–3 недели и более, ожидая запчасти. Даже в московских.

— О чем и речь. — назидательно подняв палец, произнес Фрунзе. — Ты представляешь, сколько проблем такой грузовик создаст в армии? Есть такая штука — оперативная надежность. Это когда ты даешь приказ сотне единиц техники наутро выступить в поход. И смотришь — сколько из этой сотни туда реально выступит. У этого грузовика она ужасная. Если будет 50 процентов — уже счастье. АМО выпускает грузовики, которые минимум треть рабочего времени простаивают в ремонте.

— Его слабым местом является дифференциал, — добавил Ципулин. — Все на него жалуются. И с ним основные беды.

— А он стоит в заднем мосту. Всякие манипуляции с ним — отдельная песня. Ни заменить, ни проверить, ни обслужить если потребуется нормально не получается…

В итоге решили привлечь студентов МГТУ и под руководством Ципулина заняться переработкой конструкции автомобиля. В первую очередь его наиболее проблемных узлов.

Микулин уже занимался двигателем. И здесь Фрунзе не собирался ничего менять. Требовалось в первую очередь что-то придумать с коробкой скоростей и задним мостом. Все остальное, в целом, оставалось в пределах допустимого и позволяло отложить на следующий этап модернизации. На Холодилина же «вешалась» задача продумать реорганизацию производства для перехода на конвейер. В самые сжатые сроки.

Техническое задание и приказы Фрунзе принес с собой. Так что Дзержинскому оставалось их только подписать как главе ВСНХ. То есть, как ведомственному начальнику предприятия.

Что хотел получить нарком?

У АМО была четырехступенчатая КПП со скользящими шестернями.

Достаточно простая по устройство. Однако, для того, чтобы на ней включить скорость требовалось сдвинуть шестерню вдоль вала и «воткнуть» ее в зацепление с вращающейся шестерней другого вала. В этот-то момент и шло разрушение зубьев — их выкрашивание. Да и усилие для включения скорости требовались приличные во время движения.

Рабочая схема. Простая. И в целом технологически не сложная.

Однако к 1926 году такие коробки были «прошлым веком». Да, они еще много где использовались, но уже началось триумфальное шествие нового типа КПП. В них зубья шестерен находились в постоянном зацеплении. Сами шестеренки же свободно проворачивались на валу, а «включались» муфтами, что блокировали их, связывая с валом.

Ничего принципиально более сложного. По сути — только простенькие муфты, которые теперь нужно было перемещать, вместо самих шестеренок. И коробку скоростей FIAT 15 Ter можно было доработать минимальными усилиями. Даже не внося серьезных изменений корпус. Именно по этой причине Фрунзе, глянув на конструкцию, распорядился сделать «все тоже самое, только с муфтами».

Другой вопрос, что четырех скоростей для грузовика под такой слабосильный мотор было катастрофически мало. Тем более, что хороших дорог в стране Советом имелось не богато. И Михаил Васильевич прикидывал, что было бы недурно и прицепы использовать. Поэтому он распорядился Ципулину, на базе КПП от Ford T, каковых в Союзе хватало, сделать демультипликатор. Понижающий. Из одной включаемой ступени. В отдельном корпусе. Который монтировать модулем к КПП грузовика — в промежутке между ней и карданным валом.

Да, далеко не самый лучший вариант. Зато модульный. И требующий минимальных затрат для внедрения. А главное, резко повышающий проходимость грузовика…

С задним мостом Фрунзе решил поступить намного кардинальнее. Слишком уж он был «наркоманской» конструкции. Итальянцы…

Так что, в техническом задании он настоял на создание моста типа «банжо». Вертикального. Таких в советском автопроме хватало, да и по всему миру. В первую очередь их сила в удобстве ремонта, особенно если их сделать правильно. Только конструкцию он взял не классическую, а от старых «Шевроле» 50-х, в которых в центральную литую часть такого моста кожухи полуосей вставляются запрессовкой.

Что еще?

Нормальный кардан с адекватным креплением, позволяющим его снимать, не сдвигая вдоль своей оси. И еще блокировку дифференциала. Куда уж без этого? За тросик потянул. Он и включился. Доработка нехитрая, но крайне полезная, вкупе с демультипликатором резко повышающая проходимость грузовика. Еще колеса заднего моста нужно было чуть расставить, чтобы покрышки так быстро не портились, хотя бы на дюйм, как уже давно просили водители. И решить вопрос со сцеплением:

— Сцепление. Мокрое с 41 диском. Кошмар! Почему вы такое используете?

— Мы разработали вариант с сухим, 6-дисковое, но еще не успели внедрить, — спешно ответил Холодилин, стремясь обогнать Ципулина.

— Трение сталь по стали?

— Да, именно так. Очень перспективное решение.

— Перспективное?! — вытаращился Фрунзе. — Вам не знакомо феродо?

— Знакомо. — ответил Холодилин. — Так где нам его взять?

— А в чем проблема сделать?

— Как сделать?

— Феродо — это просто бакелит с наполнителем из волокон асбеста и медной стружки. Не больше, не меньше. Поставить на заводе камеру для сушки. И лепить. Бакелитовые смолы, к счастью, в наши дни не дефицит и найти их можно достаточно свободно. В Союзе много что из них делается. Тем более, что требуется их совсем немного. Асбестовое волокно и медную стружку, полагаю, найти также не сложно.

— Но…

— Что, но? Разберитесь. Даю вам месяц.

Директор напрягся. Побледнел. Но пообещал все сделать.

На этом высокая комиссия завод и покинула.

— Могло быть хуже, — тихо произнес Ципулин, глядя в спину уходящим к автомобилям Фрунзе и Дзержинскому. Он ожидал другой инспекции. СОВСЕМ другой. И теперь совсем иначе смотрел на наркома, вспоминая заметки в газетах об изобретениях. Тогда он только посмеялся. Сейчас же — задумался. Ему было приятно общаться с ним. Понятно. Технично как-то. Словно с коллегой.

— Тоже верно, — вытерев шею платочком, согласился с ним Холодилин. — Могли и с должности снять.

Ципулин скосился на него, словно на дурака, но ничего комментировать не стал.

Фрунзе же с чувством выполненного долга отправился домой.

Отдыхать.

И надо же было так случиться, что возле подъезда его ждал Булгаков.

— Что-то случилось, Михаил Афанасьевич?

— Я сделал. Что вы просили. Вот. — сказал он и робко протянул тугую папку, набитую машинописными листами.

— Белая гвардия?

— Да. Точнее теперь «Путь человека».

— Прекрасно. Чаю?

— Благодарю. Не откажусь.

Они прошли в квартиру к Фрунзе и до позднего вечера беседовали о том, что Булгаков сделал. И о делах. В том числе финансовых, ибо они складывались у Михаила Афанасьевича не очень. Так что наркому пришлось его даже немного спонсировать, из личных средств…

Глава 3

1926 год, июнь 6, Подмосковье

Михаил Васильевич сидел на террасе дачи, которую пробил себе «для поправления здоровья и восстановления после операции». Врачи это подтвердили. И партия пошла навстречу.

Этой дачей стала бывшая усадьба Неклюдово к северу от Москвы. Та самая, которую примерно в этой же время в оригинальной истории выделили Ворошилову.

Туда-то Фрунзе детей и отвез позавчера. На лето.

Вместе с мамой, то есть, их бабушкой. Чтобы они немного отдохнули на природе. Подальше от городской толчеи, в которой могло всегда что-то произойти. Вплоть до похищения. А он опасался ударов не только по себе, но и по близким.

Так что сейчас и сейчас они сидели за столом. И тихо беседовали после ужина.

— Ты уже присмотрел себе кого-то? — спросила мать.

— Мам.

— А что мам? Ты себя в зеркале давно видел? Без Софьюшки ты совсем от рук отбился. Вон, кажется даже ликом стал менять.

— Ты еще скажи, что уже нашла мне кого. — фыркнул Фрунзе.

— Вот еще! Большенький! Не тяни. Ты весь в делах. А дети должны быть под присмотром. Пусть и мачехи. Понимаешь? Им нельзя как сорняк расти. А я старая. Сколько мне осталось?

Фрунзе грустно улыбнулся.

Ему и самому было тяжело без женщины.

Не столько в плане секса, сколько из-за женского тепла, которое начинаешь ценить с годами. Но он был достаточно психологически зрелым для того, чтобы понимать — политический момент крайне этому не благоприятен. Пока было рано… пока требовалось перетерпеть…

Пользоваться услугами проституток он опасался. Можно быть подхватить какую-то гадость, плюс урон репутации, если всплывет. Да и один леший знает на кого они работают — такого рода дам слишком часто использовали — выведать что-то, отравить или как-то еще воздействовать. Да и толку от таких «услуг» в его возрасте немного. Просто секс — это просто секс. А большего они не дадут. А если и дадут, то какие же это проститутки?

Крутить роман какой-нибудь в принципе было можно. Тем более, что возле него вились теперь симпатичные особы. И глазки строили. В том числе и замужние. Но это выглядело еще опаснее, чем со шлюхами. Наведя справки выборочно о парочке из них он с ходу выявил «рабочие связи» с его политическими противниками. Не умели еще шифроваться, не умели…

В теории можно было и жениться, как мама просила. Но где найти подходящую особу? Симпатичную — не вопрос. А чтобы человеком была — сложность. Плюс, чтобы она не подставляла мужа своим поведением. Все же не простой слесарь, а нарком и у него в семье должно быть по схеме — «жена цезаря вне подозрений». Ну и главное, чтобы она еще при этом ни на кого из врагов не работала.

Впрочем, как ни крути, супруга станет его слабым местом. Да и вообще — любая женщина, вошедшая «на генитальной волне» в его жизнь. Через нее можно будет на него давить и манипулировать. «Ночная кукушка» способна на многое, на ОЧЕНЬ многое. В общем ему требовалось подождать. Во всяком случае — пока. Еще хотя бы полгода, чтобы он успел «разрулить» основной клубок противоречий и укрепится.

А кубло там было еще то…

К 1926 году в политическом поле Союза доминировало три основных клана. Ну или партии, если выражаться более привычным образом. При формальном единстве ВКП(б), разумеется.

Первым и самым слабым являлся клан Ленина. Он не оставил после себя достойного прямого наследника, из-за чего его старые сторонники расползались. Да, к этому клану относились такие видные личности как Бухарин, Томский, Рыков, но они являлись слабыми лидерами. И не могли сплотить вокруг себя своих старых соратников. Тем более, что этот клан во многом держался на личных качествах Ульянова. Он ушел и все посыпалось.

Куда сильнее, опаснее и крепче выглядел клан Троцкого, имевшего, несмотря на все усилия своих врагов, все еще серьезное влияние. Да, к 1926 году людей Троцкого убрали практически со всех ключевых позиций. Но они занимали широчайший вал должностей среднего звена. Хотя, конечно, на решения съезда партии уже не могли никак повлиять. Их туда в основе своей просто не пускали.

Главная их сила — дебаты и идеологические споры. Но их от этого всемерно оттесняли. Слабость же в том, что сам Лев Давыдович, как и многие его последователи, был публичным лицом и действовал открыто. И совершенно ничего не смыслил в аппаратных играх, в бюрократии, в интригах. Из-за чего стремительно терял вес в партийной борьбе.

Третий клан был невероятно сильным, хоть и крайне неоднородным. Это был клан Свердлова. Да, сам Яков был убит в 1919 году, но его дело продолжило жить. И возглавил его Григорий Зиновьев. Именно сюда примыкали большей частью бывшие эсеры — основная боевая часть красных в феврале, июле и октябре 1917 года. И движущая их сила во время красного террора 1920-х.

Комедия заключалась в том, что этих вот «псов революции», готовых растерзать любого, возглавил после смерти Свердлова патологический трус. Да, ловкий и гибкий мерзавец. Но трус. Впадающий в моменты опасности в панику.

Троцкий по достоинству оценил этого кадра. Даже несмотря на то, что был предельно недальновиден в бюрократии. И постарался всячески оттереть и задвинуть. Ведь Зиновьев открыто претендовал на положение главного ученика и наследника Ленина, то есть, на лидерство и первенство в партии.

Григорий не растерялся и начал против Троцкого собирать коалицию. Бесхитростно расставил на нужных местах своих людей. Это он умел. И стал давить, давить, давить…

Главной ошибкой Зиновьева стало то, что он поставил на должность генерального секретаря ВКП(б) своего человека — Сталина. Григорий ему доверял, считая если не дурачком, то болваном. А зря. Потому что Иосиф, не вступаю в публичную борьбу, занялся теми же самыми «аппаратными шашками», что и его шеф. И стал «закусив удила» ставить где только можно лично преданных ему людей. Невзирая на их личные качества. Лишь бы занять ключевые точки, через что получить вес и влияние.

Это привело к тому, что клан Свердлова очень быстро после этого назначения распался на два неравных крыла. У Зиновьева в руках остался Коминтерн с его зарубежными активами, Ленинград и небольшое количество наиболее радикальных эсеров. У Сталина все остальные. В первую очередь, конечно, партийная номенклатура на местах. То есть, те люди, которые формировали съезд.

Осознав опасность Зиновьев попытался сколотить коалицию и на XIV съезде в декабре 1925 года снять Сталина с должности. Но было уже поздно. Тот достаточно укрепился на своей позиции и кроме ленинградской делегации Зиновьева не поддержал никто. Простые партийные функционеры, интересы и привилегии которых представлял Сталин, крепко стояли за него.

Для «картины маслом» Сталину оставалось только поставить под свой контроль армию и «органы». Чтобы дожать Зиновьева с Троцким и оформить свою окончательную победу. Без «силовиков» он опасался вступать в открытую фазу борьбы. Потому что за Зиновьевым стояли самые отмороженные эсеры и все это для него могло закончится плохо. Но с Фрунзе вышла промашка. Он выжил. А Дзержинский вроде как пошел на поправку.

И борьба разгоралась с новой силой. Уже за влияние на «силовиков», которые стали главным козырем этой борьбы.

Другой вопрос, что Ворошилов до сих пор был первым замом Фрунзе, а Ягода — вторым замом Дзержинского, при болезненном и в целом недееспособном первом заме — Менжинском. Что нервировало Михаила Васильевича чрезвычайно. Да, он разыгрывал партию лояльности. Но он не верил Сталину ни на грош. Что, собственно, Михаила Васильевича и останавливало от перехода на сторону Иосифа Виссарионовича.

Хотя острых углов хватало и других.

Например, Сталин фактически возглавлял один из главных центров саботирования и сворачивания НЭПа. В то время как Фрунзе прекрасно представлял себе, ЧТО он наворотит взамен. И был уверен — пока не будет подготовленных кадров нужной квалификации — вручную лезть управлять такой большой и сложной экономикой — только вредить. Кухарка может управлять государством. Только перед этим ей нужно обучиться это делать. И вот с этим имелись проблемы. Фундаментальные.

Другой, еще более острый угол, заключался в поддержке националистов в рядах ВКП(б). Сталин был в этом плане твердым сторонником и последователем Ленина. И всемерно поощрял этих ребят на местах. За счет центра. Из-за чего постоянно ругался с Рыковым.

Так бы и ладно. Подумаешь? Что в этом такого сильно опасного? Но Фрунзе прекрасно помнил о «синдроме Спартака», который, как известно проиграл, в первую очередь потому, что разделил свои последователей по этническому признаку. И они в итоге между собой передрались.

Кроме того, Михаил Васильевич прекрасно знал, что поощрение любого национализма в Союзе, особенного у малых народов, прямой путь к развитию национал-социализма или национал-коммунизма на местах. Что во время Великой Отечественной аукнулось массовым коллаборационизмом, да и потом «радовало» безмерно.

Вопросы это фундаментальные.

Мирится с ними Фрунзе совсем не хотелось. Ибо ошибки в таких вещах — стратегические, ставящие под вопрос само существование не только Союза, но и всякой Российской государственности. А он воспринимал Союз именно как «пересборку» России, разрушенной революцией и Гражданской войной. Но даже если бы он переступил через себя и уступил Сталину в столь принципиальных вещах, то это ничего бы не дало. Вообще. Тем более, что он на каждом углу о своих взглядах и не кричал, так что технически это не представляло труда.

Почему не дало бы?

Потому что его жизнь получалась разменной монетой в этой игре.

Сталин, даже если он станет его самым искренним и верным соратником, уберет его с поста военного наркома, заменив на «верного пса». Просто от греха подальше. Ведь о военном перевороте, как о вероятном исходе революции, говорили не только в кулуарах Союза, но и за его пределами. Мало того — его ждали. И было бы глупо для Иосифа не подстраховаться на этот случай. Как? Да просто поставив на место наркома того, кто точно ничего подобного не сможет провернуть. Даже если захочет.

Посему Фрунзе точно бы убрали.

А о том, как убирал с должностей Сталин, иллюзий у Михаила Васильевича не было. Ведь даже уйдя с должности он бы сохранял влияние и был бы все еще опасен. Слишком опасен. Впрочем, окажись на месте Сталина Зиновьев, ситуацию это не изменило бы. Разве что Троцкий так обычно не поступал в силу специфики работы, но тот во главе государства виделся ему лишь в кошмарном сне.

Именно по этой причине нарком целенаправленно пошел на смычку и стратегический союз с Дзержинским. С которым и противоречий по ключевым стратегическим вопросам не имелось, и блок получался непробиваемый — ибо на сплоченных «силовиков» открыто не попрут. Да и тот прекрасно уже все понял относительно своего самочувствия и перспектив…

Фрунзе скушал вишенку и кинул косточку в миску. К кучке других. Пальцы окрасились в красный цвет. Отчего он недобро усмехнулся. Едва заметно.

Дети же выгляди беззаботными.

Мама умиротворенной. Однако поймав взгляд сына напряглась и быстро-быстро увела детей гулять, а потом спать. Был же уже вечер.

Да и он сам направился в кабинет.

Отдохнул — и ладно. Требовалось возвращаться к делам. А то совсем себя доведет до депрессии грустными мыслями. Работа ведь лучшая лекарства от глупых мыслей…

Чтобы укрепить свое положение требовалось как можно скорее развернуть части постоянной готовности. С верными, лояльными командирами. И вооружить их надлежащим образом.

Со стрелковым оружием все более-менее складывалось. Пусть и весьма «дендрофекально». Будучи наркомом, он смог под эти цели собрать и пулеметы, и винтовки. Заодно оголив те части и подразделения, в лояльности которых он сомневался.

Благо, что со времен Первой Мировой и Гражданской войн осталась масса различных пулеметов. И станковых, и ручных. И ими можно было вооружать вот прямо уже сейчас. Да, обычных стрелков покамест винтовками придется обеспечивать, хотя мобилизационные самозарядные карабины были уже на подходе. По его прикидкам — с начала 1927 года они начнут поступать. Да, плохие. Но где-то на голову лучше простых «болтов». А потом уже будет потом. И можно будет что-то получить «слепить». Если получится дожить, конечно.

Танки и бронеавтомобили он тоже постарался как мог оттянуть на себя. Тем более, что их особенно активно не использовали. И не сильно понимали.

А вот с артиллерией наметился провал… мягко говоря…

Испытания, проведенные на полигонах Подмосковья, в целом подтвердили тенденции Первой и Второй мировых войн. Равно как и последующих военных конфликтов.

«Внезапно» оказалось, что пушки строго говоря на дивизионном уровне или ниже нужны только противотанковые и зенитные. Действие же снарядов знаменитых «трехдюймовок» из-за траектории полета снаряда уступала гаубицам аналогичного калибра в 2–3 раза. И точность поражения ниже из-за большего эллипса, и плохой угол падения, и так далее.

Понятное дело, что 76-мм гаубиц под рукой не было. Но бойцы провели серию замеров на специальных наклонных позициях с гаубичных углов обстрела. И вуаля…

Так-то да — на безрыбье и рак за колбасу сойдет. Но на полковом и бригадно-дивизионном уровне требовались гаубицы, а не пушки. Даже плохонькие. И это было принципиально. Потому что перед Фрунзе стояла угроза не только войны с соседями, той же Польшей, но и возможно новый виток Гражданской. А там каждый снаряд будет важен и нужен. Поэтому делать ставку на «трехдюймовки» он считал возможным только от совсем уж безысходности.

Да, на корпусном уровне, можно и нужно будет вводить и пушки для контрбатарейной борьбы. Но это совсем другая история.

— Что делать? Кто виноват? — патетично прошептал Михаил Васильевич, листая бумаги отчетов и справок.

Из имеющихся «стволов» на роль дивизионного орудия хоть как-то подходила только 107-мм полевая пушка образца 1910 года[45]. Тем более, что их на первых порах требовалось не очень много. По тридцать шесть штук на артполк, идущий как усиление пехотной дивизии.

Так что где-то корпус Фрунзе мог позволить так укомплектовать.

А дальше?

Вопрос.

Их вроде как производили в Ленинграде. Но не быстро и не много.

Плюс открыто стоял вопрос по полковой артиллерии.

В 1926 году в составе РККА ее еще не было. Но создавать требовалось. Остро. Во всяком случае в частях постоянной готовности. По весу из доступных систем подходили 76-мм противоштурмовая пушка образца 1910 года и 76-мм горная 1909 года. Но это были именно что пушки и углы возвышения их были слишком малы. Требовалось срочно переделывать. Да и у 107-мм пушек было бы недурно переделать лафеты на более приемлемые, да «накрутить» на ствол дульный тормоз, чтобы ощутимо снизить массу установок.

Плюс 80-мм минометы на батальонный уровень. Михаил Григорьевич Дьяконова их уже испытывал на полигонах, проходя весь цикл.

Но сроки… сроки… сроки…

Они горели.

Просто пылали.

Фрунзе хотел, как можно скорее, получить хотя бы один корпус из двух-трех крепких, нормально вооруженных пехотных дивизий и несколько автобронетанковых и авиационных полков усиления. Обстановка политической борьбы накалялась день ото дня. И это Михаил Васильевич отчетливо чувствовал. Хотя для простых обывателей мало что менялось.

Ситуация усугублялась еще и из-за того, что практически все внятные артиллерийские производства Союза были сосредоточены в Ленинграде. То есть, находились под контролем клана Зиновьева. И там могли произойти любые эксцессы. Да, Фрунзе с ним последнее время стал чаще общаться. И даже в гости наведываться, обсуждая и прорабатывая «польский гешефт», но тот ему вряд ли доверял. Он тоже не любил излишне самостоятельных фигур, тем более столь явно заигрывающих со Сталиным.

В дверь постучали.

— Войдите.

— Не спишь сынок?

— Мам, чего-то случилось?

— Я видела твой взгляд. Может быть нам уехать?

— Куда?

— Куда-нибудь подальше. Я боюсь за детей.

— Ты думаешь, что я не боюсь?

— Вот и придумай что-нибудь.

— Посмотрю, может быть получится отправить их на лечение в Италию. Клаву ты сможем уговорить, чтобы она их сопровождала?

— Смогу. — твердо произнесла мать.

— Хорошо. А теперь позволь мне дальше работать. Время не ждет.

Глава 4

1926 год, июнь 12, Москва

Дзержинский сдержал слово.

Он не только собрал все ЦК в расширенном составе, включая иных партийных лидеров и наблюдателей, но и выступил там с критикой ОГПУ и НКВД, аналогичной той, что учинил Фрунзе для армии. Приводя массу выявленных им перегибов.

Причем эти примеры шли с весьма характерным акцентом. Они были почти полностью связаны с работой Генриха Ягоды и его подчиненных. Он прямо его не обвинял, но дурак и тот мог сделать правильные выводы. Из-за чего Генрих сидел бледный как полотно.

И не только он.

Потому что Феликс поднял через эти примеры одну большую и очень острую проблему. А именно смычку партии с аферистами и откровенными уголовниками. Хотя, конечно, указывал на эту смычку только на низовом и среднем уровне, никак не затрагивая серьезные фигуры. Хотя и мог, и хотел, но Михаил Васильевич его отговорил, дескать, не время.

— И нам, верным коммунистам, — утверждал Феликс Эдмундович, — нужно самым нещадным образом бороться с этим политическим малодушием. Ведь только власть получили и сразу во все тяжкие!

Он, по совету Фрунзе, прямо провоцировал ЦК переложить ответственность с больной головы на здоровую. Ведь рыльце в пушку там было у многих. В этом и сомнений никаких не было, даже если бы у него не было доказательств. Рыба ведь гниет с головы. Но не отвечать же в самом деле этой самой гнилой голове за что там вытворяет хвост?

Поэтому Дзержинский целенаправленно пугал присутствующих вскрытием очень неприятных примеров. А накопать их было несложно. Никто особо и не шифровался, полагаясь на броню, которую давали знакомства в «органах» и партийный билет. И не просто пугал, но и, по сути, предлагал назначить виновными исполнителей. Почему нет? Отличная схема. Во все века и во всех странах работала безукоризненно.

Зачем это делать?

Так все просто — выбить у них почву из-под ног. Ведь любой политик силен теми людьми, которые идут за ним. И если ты хочешь свалить кого-то большого и влиятельного, то начинать нужно с его людей, выбивая их и вымывая его практическое влияние, реальную власть.

В теории члены ЦК могли и не пойти на такой размен.

Но Михаил Васильевич прекрасно помнил, как лихо они в 30-е закладывали всех подряд ради личных интересов. Не то, что подельников, но и даже близких людей. Все-таки партийные функционеры тех лет — это все еще «селюки», не имевшие серьезного опыта бюрократической работы. Не успели набраться. Не откуда. Вот Фрунзе и убедил Дзержинского зайти с этой карты, уверенный в том, что это принесет им успех.

И вот Дзержинский замолчал.

Наступила тишина.

ЦК, а также пара сотен приглашенных, сидели оглушенные. Молча. Слышно было даже как мухи жужжат.

Сталин, кстати, тоже помалкивал.

Подводка под Ягоду была слишком очевидной. И он, судя по всему, лихорадочно пытался сообразить, чем это вызвано. Особенно его раздражало то, что это совещание пригласили журналистов. В том числе и тех газет, которые он не контролировал. Например, ленинградских. То есть, замять это выступление не получится.

Вон как подался вперед с хищным видом Зиновьев.

Он уже почувствовал свой триумф. Ведь этот выпад был направлен против партийной номенклатуры и ее льгот. То есть, на то, за счет чего держалась власть Сталина в те годы. Да и Троцкий выглядел крайне возбужден. Уж кто-кто, а этот человек будет болтать без умолку. Не заткнешь. Разве что пулей. И дело было даже не во вражде Троцкого со Сталиным, а в общем подходе и взглядах на жизнь. Лев Давыдович был прекрасным разрушителем, то есть, критиком, способным достаточно честно и грамотно раскатать все что угодно. Делать сам, правда, почти ничего не умел. Но разве это требовалось?

Дзержинский завершил свой доклад.

Сложился все листы в папку. Закрыл ее. И поблагодарив за внимание удалился с трибуны, уступив место Фрунзе. Тем более, что вопросов никаких ему не задавали. Судя по нервному виду членов ЦК и прочих лидеров партии, им было не до вопросов. Они без всякого сомнения лихорадочно прикидывали, кого и как они скормят разбушевавшемуся Феликсу, чтобы самим не подставиться. Ну и как бы обрубить концы, ведущие к ним. Чтобы не докопаться. Потому что настрой Дзержинского был мрачен и суров как никогда.

Сталин тоже не задавал вопросов.

Он курил.

И нервно, искоса поглядывая на Ягоду. В принципе он стремился занять все ключевые места своими людьми. Но Генрих что-то слишком наследил. И теперь вопрос его снятия — вопрос времени. Причем недолгого. Вон — он и сам все прекрасно понимает — сидит едва живой.

Ведь не просто снимут.

Его есть за что и к стенке поставить. Это если болтать не станет. А то ведь там к стенке ой как много кто может стать. И Сталин прикидывал расклад сил — как это все разыграть в свою пользу. В конце концов — на него и на совсем уж его ближайшее окружение никаких наездов не было. И под кого копал Феликс — большой вопрос. Слишком уж тут все переплетено. Возможно Ягода действительно подставился и спровоцировал Дзержинского. Вот он и разбушевался.

— Михаил Васильевич, вы нас тоже порадуете очередной порцией критики? — поинтересовался Троцкий с кислой улыбкой на лице.

— В какой-то мере. Немного совсем покритикую. Но в основном буду предлагать меры для скорейшего разрешения поднятых проблем.

— Как уж тут скоро их разрешить? — пыхнув дымом, поинтересовался Сталин.

— Давайте все по порядку. Хорошо?

— От Адама и Евы только не начинаете, — фыркнул Зиновьев. — Переходите сразу к делу.

— Ну что. Можно и так. Смотрите. Думаю, что никто из присутствующих не станет возражать — экономика Союза хромает на все четыре копыта.

— А почему копыта? — смешливо выкрикнул Зиновьев.

— Потому что она напоминает маленького замученного мула. С одной стороны, ему надо тащить огромный воз. А с другой стороны его совсем не кормят. Только понукают, ругают, пинают и заставляют идти вперед.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Сталин.

— То же самое, что имел в виду Владимир Ильич, когда в 24-ом году хотел уйти в отставку. А именно саботаж НЭПа. Съезд ему пообещал так больше не делать, но вышел из зала и продолжил как ни в чем не бывало. То есть, обманул его. Из благих побуждений, без всякого сомнения. Но сути этого не меняет.

— И ви хотите сказать, что мы должны отказаться от идеи построения настоящей советской, социалистической экономики? — явно начав нервничать произнес Сталин. Он от таких слов наркома аж в лице переменился. Ведь это был явный выпад против него, как главного локомотива скорейшего перехода к социалистическому хозяйствованию.

— Ни в коем случае! — замахав руками, воскликнул Фрунзе. — Социалистическая экономика — это наша цель! Это наша задача! Фундаментальная! Системная!

— Тогда к чему ви все это говорит? Про нашего любимого Владимира Ильича и про нашу якобы измену. — излишне крепко сжав трубку, спросил Иосиф Виссарионович, с трудом сдерживаясь от раздражительного тона.

— К тому, что ложка дорога к обеду. Поясню. Нам нужны колхозы вместо мелких частных хозяйств?

— Нужны.

— А готовы мы к ним?

— В каком смысле?

— Я взял количество земли, выделенной сейчас под колхозы[46], и поделил ее на общее количество. Вышло, что для перевода всех сельскохозяйственных угодий по текущему образцу[47] нам потребуется около двухсот тысяч председателей колхозов. Откуда нам их взять?

— Обратимся к членам партии. Они откликнуться.

— А они что-то смыслят в сельском деле?

— А ви думаете, что верные партийцы не справятся?

— А мы можем провести эксперимент чтобы это узнать. Организовать несколько колхозов, отобрав для этого не желающих этого крестьян. И поставить ими руководить людей, ничего не смыслящих в сельском хозяйстве.

— Не стоит, — вмешался Рыков твердым и уверенным голосом. — Это пустой эксперимент. Только время и силы тратить, да людей мучать. Провал там верный будет. Может быть кто и справиться, случайно, но надеяться на это не стоит.

Сталин промолчал.

Остальные тоже. Вступать в этот спор они не хотели. Опасно. Чревато.

— Нам нужно создавать колхозы, — меж тем продолжил Фрунзе. — Но перед этим обучив подходящее количество председателей в агротехнических училищах. Двести тысяч! Огромное количество. Даже если увеличить размер колхоза вдвое, вчетверо, да хоть в десятеро — все равно очень много. Только тут нужно помнить, чем больше размер колхоза, тем сложнее им управлять. И тем выше требования к компетентности председателя, к его образованности. А ведь нам нужны не только они. Например, еще потребны агрономы — специалисты с высшим агротехническим образованием. Тысячи и тысячи их. Механизаторы, механики, трактористы и прочие. Ведь без механизации все это будет пустым делом. Ну и так далее. И для того, чтобы с размаха не сесть в лужу, нам требуется прорва подготовленных кадров. У нас они есть?

Тишина.

— Вот и я так думаю — нету. Аналогичным образом обстоят дела и с промышленным производством. Только там все еще хуже. Мы вот на днях с Феликсом Эдмундовичем проинспектировали АМО. И что же? Директор завода вообще не понимает, чем управляет. Ходит там дурак дураком. Как болванчик. Но никаких к нему вопросов нет. Он честный партиец и коммунист. Он старается, в меру своих возможностей. Просто ему не хватает образования. Строго говоря у него его попросту нет. И он смотрит на всю эту технику как корова на седло. Из-за чего технический директор разрывается и работает за двоих, а то и троих. А его за то гоняют и дергают, словно это он во всех бедах виновен.

— Причем мы требовали от АМО все больше и больше грузовиков, — с места произнес Дзержинский. — Но даже не обеспокоились тем, как их там производят. И могут ли? Я вот по бумагам, которые мне доносили, был уверен, что там саботируют и бездельничают. Когда пришел и глянул, то обомлел — люди старались, работая на износ, не имея для того подходящих инструментов и оборудования. Хотя деньги выделялись. Но явно ушли непонятно куда. Я сейчас начал трясти Автотрест и нарыл массу неприятных вещей. До завода доходили крохи, остальное прилипало к рукам тех, кто нес.

— Социалистическую экономику нам нужно строить. — продолжил Фрунзе. — Безусловно. Обязательно. Это наша ключевая задача. Но для этого требуется как следует подготовиться. Иначе мы не просто дискредитируем сам факт ее успешности, но и нас может ждать катастрофа.

— Опять? — несколько напряженно спросил Троцкий, пытаясь улыбаться.

— Почему опять? Снова. Мы вообще идем по кромке. Наивно думать, что все опасности позади. Если мы сейчас начнем коллективизацию на селе, то спровоцируем бунты крестьян. Ведь Ленин Декретом о земле дал им эту землю, а мы, получается, отбираем.

— Не отбираем! — воскликнул Каганович. — Они остаются долевыми собственниками колхозов! Даже в коммунах!

— Вы думаете, что для крестьян формальная сторона вопроса будет важна? — широко улыбнулся Фрунзе. — Восставшая толпа к юридическим закорючкам глуха. Тем более, не будем лукавить. Это именно что конфискация. Так как землей своей они более не в праве будут распоряжаться. Да вы и сами это знаете. В этом и заключается вся острота момента. Ведь РККА в пике достигала 5 миллионов человек и почти все они — крестьяне.

— Это пять миллионов не вооруженных мужиков. — заметил Троцкий.

— Вы думаете, что у них по подвалам не запрятано по винтовочке? Если это так, то вы плохо знаете крестьян. Уверен, там если пошукать, то и бронеавтомобиль можно найти, и пушку. Это очень запасливые люди, которые не привыкли верить власти. Любой. Ибо видели веками от нее только беды.

— Полностью с вами согласен. — добавил Рыков. — Уверен, что в случае волнений, крестьяне будут вооружены. Может быть и не бронеавтомобилями, но по винтовке на брата они найдут совершенно точно.

— Вот! — назидательно поднял палец Михаил Васильевич. — И нам, в случае начала этих волнений, несдобровать. Особенно если у них лидеры появятся толковые. А они появятся без всякого сомнения. Даже в нашей партийной среде хватает недовольных, которые перейдут на их сторону. Одним не нравится одно, другим другое. Недовольные ведь всегда есть. Так что, относительно бунта, вопрос лишь в его масштабах. Каким он будет? Просто очень сильным или тотальным? Подавлять, разумеется, его придется армией, в которой также хватает крестьян. Если же в этот момент вмешаются интервенты, то нам конец. В принципе — достаточно будет даже Польши, с которой мы один на один даже со спокойным тылом, скорее всего, не справимся сейчас.

— Страшную картину вы рисуете Михаил Васильевич, — нахмурившись, произнес Троцкий.

— Это я еще тему рабочих не поднимал. А в них зреет недовольство. Уровень жизни низкий. Зарплаты маленькие. Ниже царских, которые многие помнят. На предприятиях бардак. Ну и так далее. Партийцы же, не все, но их хватает, по кабакам ходят и прочим увеселительным заведениям. Прожигают жизнь. Всячески демонстрируют богатство и благополучие намного превосходящее их официальный уровень доходов. Думаете простые люди это не замечают? Думаете, что недовольные партийцы на местах не ведут агитацию? Это все очень опасная среда, способная легко вспыхнуть от любого резкого движения. Словно сушеный трут.

Тишина.

— До тех пор, пока армия не обретет достаточную силу, чтобы при необходимости сломать лицо любым бунтовщикам и интервентам нам не стоит делать резких движений. Нет, конечно, мы можем. И у нас может даже получиться. Но риск чрезвычайно велик. И на кону не просто наши жизни, а дело всей революции.

— И что ви предлагаете? — спросил Сталин, нервно теребивший трубку.

Ему безумно не понравились слова Фрунзе. Но возразить он не мог. Все прозвучало в целом аргументированно. И пугающе.

Разве было ложью то, что крестьяне не пойдут добровольно на коллективизацию? Нет.

Разве было ложью то, что они поднимут восстание? Нет.

Разве было ложью то, что рабочие сейчас получают меньше, чем при царе? Нет.

И так далее.

Все приведенные факты были правдой. Горькой и крайне неприятной правдой. Просто сведенной воедино. И Иосиф Виссарионович очень ярко себе представил новое восстание, направленное уже на свержения большевиков с союзниками. Кто его мог организовать? Да те же эсеры. Недовольных среди них хватало. Многие из них стремились к куда более масштабным и решительным преобразованиям. И раздражались от того, что им затыкают рот партийным централизмом.

Вон какие хищные черты стали у Зиновьева…

От этого вида Григория Сталин скривился как от червивого ореха. От этого мерзавца можно было ожидать чего угодно. Вплоть до перехода на сторону восставших с тем, чтобы их возглавить. Да и Троцкий вон как оживился. Уж этому только дай волю возглавить какую-нибудь борьбу за все хорошее, против всего плохого.

Сталин раздражен, раздосадован, разочарован и… испуган. Потому что Фрунзе, выступив следом за Дзержинским, сумел нарисовать все в достаточной степени мрачно. Тем более, что Михаил Васильевич практически и не соврал. В оригинальной истории все просто прошло по легкому, удачному сценарию. Тут и соседи не стали вмешиваться, и бунты оказались не такие масштабные, и партийная оппозиция ими не воспользовалась. Но кто сказал, что этого не могло случиться? Классическая точка бифуркации, всецело зависящая от воли личности и случая.

— Раз мы пока не можем перейти к социалистическому хозяйству, нам нужно вести капиталистическое. В рамках госкапитализма. И делать это — ответственно, а не пытаясь зарезать бедного мула быстрее, чем мы на нем доедем до светлого будущего…

У НЭПа было четыре главные проблемы, из-за которых он буксовал. Это саботаж на самом верху, недостаток инвестиций, катастрофа с квалифицированными кадрами и дефицит сырья, в первую очередь сельскохозяйственного.

Из-за саботажа предприятия, как местные частные, так и концессионные всячески третировались и ограничивались по доступу к базовым инфраструктурным ресурсам. В первую очередь, конечно, транспорту и энергии. Да и к сырью в какой-то мере. Плюс совершенно невменяемое поведение ОГПУ и партийных органов, которое наседало на собственно промышленную, публичную часть нэпманов.

Здесь Фрунзе предложил ввести контроль наркомата за предприятиями выпускающими военную продукцию. Как собственными, так и концессионными.

В чем бы это выражалось?

Чтобы ни одного сотрудника этих предприятий без санкции наркомата не могли арестовать. Задержать — да. И сразу же уведомить наркомат. Причем задержание должно быть обоснованным.

— Главное — не срывать производственный процесс! Каждый час у нас на счету! Каждая минута! Каждая заклепка!

Снятие с должности или назначение также должно было проходить через наркомат. Потому что на примере АМО слишком отчетливо наблюдалось, как из-за партийных игр была сорвана производственная программа.

Доступ же к основным элементам инфраструктуры таким предприятиям должно было оказывать без ограничений. Даже концессионным. Как будто бы самым что ни на есть социалистическим. Для скорейшего приведения армии в максимальную боеготовность.

Кроме того, Михаил Васильевич предлагал вводить личную ответственность за брак, прогулы и прочее небрежение на работе. Но поручал это уже Томскому. Которому также надлежало отслеживать рабочих-молодцов для их премирования и поощрения. Например, путевкой на юг или санаторным лечением.

Сюда же относился и вопрос права вето на постройку стратегических объектов военной или связанной промышленности. Фрунзе напомнил присутствующим, что в годы Империалистической войны царская армия отступила, оставив большие территории. И ничто не говорит, что в случае новой тяжелой войны так не произойдет вновь. Поэтому военные производства нельзя ставить в уязвимых местах.

— Вы посмотрите на порт Либаву! Ее строили при царе долго и вдумчиво. А потом потеряли быстро и бездарно. Что это как не глупость? Враг не дремлет! И мы должны готовиться к серьезной борьбе! И не подставляться таким откровенно тупым образом! Мы же не в поддавки играем!

С инвестициями все было непросто.

Просто потому, что компенсировать их недостаток обычными средствами было крайне сложно. В первую очередь из-за того, что страна была после революции основательно ограблена. И чудовищные ресурсы из нее просто утекли. Прежде всего в виде золота и серебра, конечно. А с конца 1922 года в Союзе был утвержден золотой стандарт. То есть, начали печатать новые деньги — червонцы, имевшие твердое обеспечение золотом. Но вот беда — золота то почти в стране и не осталось. Все вывезли на нужды Коминтерна…

Привлекать же иностранный капитал представлялось очень сложной задачей. Он не доверял большевикам после того, что они устроили в 1918 году. Однако Михаил Васильевич, порывшись в своей памяти, кое-что придумал. Точнее вспомнил.

Прежде всего он предложил выделять целевые беспроцентные инвестиции под ценное промышленное производство. Само собой, с личной ответственностью и под присмотром комиссаров. И через наркоматы для стимулирования производства интересующей их продукции.

Дальше шли Военно-промышленные векселя, которые были полным аналогом знаменитых векселей MEFO. То есть, являлись формой внутреннего займа под целевые программы. Но очень специфической формой. Они были гарантированы государством, но их выпускала негосударственная компания-прокладка. От греха подальше. Также их можно было не гасить как собственно векселя, а конвертировать в национальную валюту в банковских учреждениях. Само собой, под строгим контролем государства. Ну и использовать как законное платежное средство.

Если отрешаться от названия и формы выпуска это было ни что иное как разновидность фиатных денег. То есть, денежных знаков, не обеспеченных ничем кроме улыбки. Однако в условиях острого дефицита золота это был важный и нужный инструмент для целевого инфраструктурного инвестирования.

Разумеется, пользоваться им требовалось очень осторожно, чтобы не спровоцировать инфляционные процессы. О чем Фрунзе прямо предупредил ЦК. Тщательно все проговорил. А потом предложил ввести еще один аналогичный инструмент — Трудовые векселя. Он оборачивался также как ВП-вексель, отличаясь только в эмиссии и обеспечении. СНК делало заем у Госбанка под целевую программу. Например, строительство условной дороги Магадан-Воркута. Госбанк выделял СНК беспроцентное долговое обязательство, под которое правительство выпускало уже свои Трудовые векселя.

В известной степени это совпадало со схемой эмиссии доллара после отказа от золотого стандарта. И являло собой, по сути, еще одну разновидность фиатных денег для внутреннего употребления. Со всеми вытекающими последствиями.

Он и больше бы инструментов предложил, благо, что помнил их вагон и маленькую тележку. За XX–XXI века их масса накопилась. Но побоялся. В конце концов любым инструментом нужно уметь пользоваться. И доверять малосведущим в экономике людям такие «гранаты» было опасно. Именно по этой причине он не только особо оговорил опасности их использования, но и предложил для начала применять только в рамках наркомата и ассоциированных производств. Да, это была полумера, но лучше так, чем вновь запустить бешенную инфляцию.

Само собой, ему это отдавали не просто на отвяжись, а с согласованием каждой эмиссии специальных векселей с ЦК. Ну и инвестиционный фонд с фиксированной суммой, выше которой прыгать было нельзя. Довольно скромной. Всего 5 % от доходной статьи государственного бюджета.

Квалифицированных кадров можно было только учить. Годами. Десятилетиями.

Если идти обычным путем.

Фрунзе же предложил ранее озвученную Дзержинскому идею концессий. Пояснив, что в той же Германии масса безработных толковых рабочих и инженеров. И если прямо не запрещать компаниям их завозить в Союз и получать гражданство, то можно получить в самые сжатые сроки обрести и заводы, и рабочих, и инженеров. Да, немцев. Но какая разница? К тому же такие приемы можно не только с Германией практиковать.

С сельскохозяйственным сырьем все выглядело попроще. Михаил Васильевич бесхитростно предложил вводить налогообложение интересующей предприятия сельскохозяйственной продукцией. Например, с десяти гектаров пашни крестьянин в таком-то районе должен сдать столько-то льна или, допустим, конопли в качестве налога. Сами то крестьяне все это промышленное сырье выращивать не станут. Разве совсем чуть. Оно им не сильно нужно. А вот так — в виде налога, почему нет?

Ну и так далее.

В общем — пел, как соловей.

Расширенное собрание ЦК же было далеко в своих мыслях и внимательно слушало его очень немного людей. По сути только Политбюро. И оно в целом не было сильно против. Потому что за всеми этими финансовыми предложениями разглядели не более чем попытку отжать своему наркомату еще немного бюджета. Возня какая-то. Пустая. Хотя идея налога сырьем им понравилось.

Разве что Бухарин многозначительно улыбался, но помалкивал.

С концессиями в целом тоже особых противоречий не возникло. В 1926 году был пик их применения на территории Союза. Поэтому ничего нового по сути предложено не было. Разве что условия несколько непривычные. Ну так и что? Тем более на фоне тех страшилок, которые поведал им нарком. Тут уже и с чертом дружить станешь.

В какой-то мере Политбюро напрягло только требование Фрунзе довольно жесткого контроля над военным производством. Но тут Сталин был всецело на его стороне. Так как это означало вторжение в зону влияния Зиновьева и соответственно серьезное ослабление Ленинградской партийной организации. Ведь именно там, в Ленинграде, и находились основные военно-промышленные мощности тех лет.

Посему — утвердили.

Со скрипом.

Заодно и старый пакет, завязанный на реформе вооруженных сил подмахнули. Понятное дело, что с кучей мелких оговорок и явным указанием — «погон на РККА не надевать», то есть, систему знаков различия для личных званий вводить без использования погон. Что угодно. Хоть за счет покраски галифе и волос. Главное, чтобы визуально это не было похоже на старую царскую армию. Утвердив заодно и программу реорганизации «органов», запрошенную Дзержинским. В надежде на то, что ему будет чем заняться и он не станет какое-то время копать слишком уж глубоко. А значит получится обрубить опасные «концы…»

Глава 5

1926 год, июнь 20, Москва

Поднятые Дзержинским и Фрунзе вопросы на собрании ЦК отозвались гулким, громким набатом во всем обществе. Особенно в ленинградских газетах. Понятно, журналисты, присутствовавшие на этом мероприятии, не стали пересказывать дебаты слово в слово. Но суть — донесли. В том числе и о преждевременности коллективизации о которой столько болтали последнее время. Особенно постарался Зиновьев, который развил бешеную активность, пытаясь как можно сильнее ударить по сторонникам Сталина. Дескать, «понабрали по объявлению». И требовал провести широкую чистку партийных рядов, под соусом которой видел избавление ее от сторонников Сталина.

Ведь в чем была сатира?

После смерти Ленина начался так называемый «Ленинский призыв», то есть, набор в партию рабочих и крестьян. Массовый[48]. И Зиновьев его не только поддерживал, но и старался максимально раздуть.

Но вот беда.

Все эти новые члены партии, сыграли против него. Связывая свой успех, положение и продвижение больше не с крикунами откуда-то сверху, а с товарищами, что непосредственно их принимали и продвигали. А потом и прикрывали. То есть, с функционерами более высокого уровня. И так по цепочке до Сталина.

При этом новые коммунисты оказались «внезапно» людьми, в основе своей лишенными образования выше самого начального. И абсолютное большинство их не только не читало какие-то фундаментальные работы по теории коммунизма или социализма, но и даже своими словами что-то внятное выдать не могло[49]. Это были люди, выступавшие за все хорошее, против всего плохого. И, разумеется, прислушивались они к тем, с кем связывали свое возвышение, безотносительно содержания, в котором ничего не смыслили.

Их вождем и был Сталин.

Зиновьев же теперь в своей риторике развернулся на 180 градусов. Осознав какую чудовищную опасность лично для него несет «орабочивания» и «окрестьянивания» партии, он постарался обрушить всю тяжесть своего удара именно по ним. Налегая на массовую смычку с уголовным элементом именно что на низах, а также на безответственное отношение партийцев к трудовой дисциплине. Опять же — на низах. Причем «углядел» он это не везде, а в первую очередь в тех партийных организациях, которые не поддержали предложение Зиновьева о снятии Сталина с поста генерального секретаря.

Троцкий Григория в этом всемерно поддерживал. Но пытаясь разыграть уже «карту Фрунзе», а именно зайти от образования. Дескать, как человек может считать коммунистом, если он понятия не имеет, что это такое?

Бурления известных масс стремительно нарастало.

Виновники «всех бед», казалось были найдены. Во всяком случае, если верить газетам.

И в этой обстановке Фрунзе выехал в Ленинград уже на третий день после того заседания, чтобы провести инспекцию местных военных заводов. Выглядело это чрезвычайно противоречиво. С одной стороны, да, инспекциями он действительно занимался. И делал это довольно толково и грамотно. А в Ленинграде военных заводов больше всего. С другой стороны, это все было так не вовремя, что по Москве даже поползли слухи, будто Михаил Васильевич поехал договариваться о чем-то с Зиновьевым.

Правда слухи распадались на две основные ветки.

Кто-то считал, что нарком решил перейти на сторону объединенной оппозиции. Другая часть твердила, будто бы Фрунзе наоборот, поехал успокаивать эту разбушевавшуюся публику.

Изменник или эмиссар?

Большой вопрос. Тем более, что сам Сталин помалкивал и старался не попадать в публичное поле.

Прибыв в Ленинград Михаил Васильевич первым делом направился к Кирову. Чтобы сохранять некий порядок и не провоцировать совсем уж одиозных слухов. Которого попросил выделить ему «провожатых» по заводам, чтобы они смогли все показать и рассказать без утайки.

Заглянул на завод «Большевик».

Немного там поругался.

А потом, ближе к вечеру, заглянул ненадолго к Зиновьеву. Который и был настоящей целью его визита.

— Доброго дня, товарищи, — поздоровался нарком, входя в довольно просторный кабинет.

— А, Михаил Васильевич, рад вас видеть! — воскликнул Зиновьев, вставая с дивана и шагая к гостю, чтобы пожать ему руку.

— И я вас, Григорий Евсеевич, — максимально искренне соврал Фрунзе.

— Ну и кашу вы заварили с нашим Железным Феликсом!

— Скажете, что не по делу?

— О нет! Очень даже по делу! Но вы ранее не встревали в политику вот явно. Это все так неожиданно.

— Григорий Евсеевич, я очень не люблю, когда убивают близких мне людей. — сразу оговаривая, что его участие в этом всем деле определяется только лишь местью и желанием выжить.

— Лев Давидович об этом говорил. Удивлен, что Феликс Эдмундович не поднял этот вопрос. Он ведь знает?

— Знает. Но ни у меня, ни у него нет подходящих доказательств для честного судебного разбирательства. Только косвенные.

— Понимаю. Мы все это понимаем и разделяем ваше негодование. — произнес Зиновьев вполне искренне, во всяком случае на первый взгляд, и остальные присутствующие покивали в знак согласия. И также — не было ни единой лукавой нотки.

— Григорий Евсеевич, мне нужна ваша помощь. Вас хоть и сняли с должности начальника Ленинградского губкома, но вы, в отличие от Кирова, полностью контролируете Ленинград. Вам верят и доверяют люди. К вам прислушиваются. Поэтому без вас мне не справиться.

— А в чем эта помощь будет заключаться?

— В сущем пустяке. Нужно как можно скорее решить вопросы с военными заказами первой необходимости. По артиллерии.

— К чему такая спешка? Разве завтра война с Польшей? Да и с коллективизацией мы решили повременить.

— Я думаю, что вы не хуже меня понимаете, что вскоре Иосиф начнет действовать. Когда — не ясно. Наверняка сейчас идет мобилизация сторонников. И Ворошилов все еще мой зам. А в частях РККА хватает так или иначе связанных с ним командиров. И я не исключаю начало выступлений в армии, под соусом противодействия реформам. Как мне доносили там уже идет агитация. Поэтому части постоянной готовности должны быть готовы выступить против бунтовщиков как можно скорее. Тут очень важно то, кто кого обгонит. Как в дуэли. Кто первым стреляет, тот и победил. Если, конечно, он не совсем криворукий.

— О… я понимаю, — серьезно кивнул Зиновьев, а потом обратился к присутствующему тут Евдокимову, — поможешь?

— Конечно. В чем именно нужна помощь?

— Нужно в самые сжатые сроки доработать лафеты для 107-мм полевой пушки и 76-мм противоштурмовой. Ну и что-то решить с выстрелами для обоих артиллерийских систем. Их требуется «распатронить», приведя к раздельно-гильзовому заряжанию. А также наладить выпуск новых 80-мм минометов и мин к ним. Очень нужно, чтобы эти заказы не саботировали, не волокитили, делая в приоритетном порядке. Счет идет на дни.

— Все сделаем в лучшем виде, — кивнул Евдокимов.

— И да, товарищи, будьте очень бдительны. Я сам сплю с заряженным пистолетом под подушкой и без охраны никуда не выхожу. Мы с вами под ударом. Кого первого атакуют и как — никто не знает. Но сомнений в этом нет. Даже мышь, загнанная в угол опасна, а наш противник не мышь. Так что прошу, будьте бдительны. И передайте товарищам о том же…

Они еще немного поболтали, попили чая и Фрунзе вышел, отправившись по делам. На следующий завод. Работать. Сделав свое «грязное дело».

— Не думай, о секундах с высока… — мурлыкал себе под нос нарком знаменитую «песню Штирлица», покачиваясь на заднем сиденье своего автомобиля. Он любил эту песню. Особенно здесь — в этой эпохе. Свой среди чужих, чужой среди своих. Точнее и не скажешь о его положении. А фоном шла борьба за выживание, за совесть, за Родину наконец. Во всяком случае в том понимании, в котором Михаил Васильевич это себе представлял.

Водитель, услышав этот мотивчик, улыбнулся. Порученец же, сидевший спереди даже стал беззвучно подпевать. Эта песенка уже потихоньку расползалась по тем, с кем Фрунзе работал…

— Наступит время, сам поймешь, наверное, свистят они как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения…

Работая там, в прошлой жизни, в УБОП, а потом и в ГУЭП, Михаил Васильевич приобрел массу очень специфических знаний. Нахватался. Не глубоких, но вполне рабочих. Ведь крушение Союза привело в криминал массу грамотных спецов. И это были не только спортсмены, десантники и бойцы спецназа. О нет! Попадались и куда более интересные товарищи, например, химики-токсикологи. Или НЕ попадались, а о самом факте их существования «органы» узнавали лишь по очередному трупу с признаками отравления. Причем нередко непонятно чем.

Такие мастера стоили дорого. И «валили» с их помощью достаточно серьезных персон: преимущественно крупных бизнесменов да политиков. Так что проблема с ними стояла архисерьезная. Из-за чего многие специалисты указанных ведомств были недурно натасканы не только по самим ядам, но и по способам их изготовления. Хотя бы в общих чертах, чтобы в случае обнаружения «чего-то похожего» это опознать и правильно отреагировать, не подставившись.

— Мгновение раздают кому позор, кому бесславие, а кому бессмертие… — продолжал мурлыкать Фрунзе на заднем сиденье авто.

Имеющийся политический накал требовалось как-то спускать на тормозах, чтобы действительно очередная фаза Гражданской не началась. И в качестве первой мишени Михаил Васильевич выбрал Зиновьева. Он был слишком непредсказуем. Кроме того, его гибель открывала доступ в его сейфы для Дзержинского. Что, в свою очередь давало некоторый шанс по перехвату контроля за хоть какой-то частью вывезенных из России ценностей.

Несмотря на опыт и знания выбор ядов у него был не великий. Ему требовалось что-то, доступное для изготовления «на коленке» в максимально кустарных условиях. Быстро. И при этом не являющееся столь опасным, чтобы убить в процессе самого изготовителя.

Из-за чего он даже близко не стал связываться с такой гадостью как диметил ртути, тетраэтил свинца или там пентакарбонил железа. Были средства попроще и побезопаснее, например, цикутотоксин. Но он действовал практически мгновенно, что совершенно не подходило для условий задачки, которую собирался решить Фрунзе.

Так, перебором вариантов, он и остановился на «родной и любимой» бледной поганке. Благо, что эссенция из него настолько легка в выделении, что может быть получена и применена школьником. При соблюдении определенных норм безопасности соответственно. Но главное — если капнуть малую дозу экстракта, то смерть жертвы наступает в течении 2–4 суток. И доступен этот грибок в средней полосе уже с июня, а то и с мая, если тепло.

Вот этой гадости-то Фрунзе и подмешал в сахарницу Зиновьеву. Тщательно ее перемешав, имитировав некое раздражение от слипшегося нароста сахарного песка.

— Люблю порядок, — пожав плечами он тогда сказал.

Само собой, сделал это он после того, как положил ложку себе в чай. Он так-то пил его без сахара, равно как и кофе. Но здесь и сейчас доступ к сахарнице был очень важен.

— И ты порой почти полжизни ждешь, когда оно придет твое мгновение…

Следующие двое суток он серьезно и ответственно работал. Ездил. Ездил. Ездил. Мелькал везде. Всюду хотел сунуть нос. А потом отбыл в Москву. И уже по прибытии на Ленинградский вокзал узнал — умер Григорий Евсеевич.

Пару часов назад.

От чего — никто не знает.

Но в самый пик политических споров умер, причем явно их выигрывая. Так как Иосиф Виссарионович явно не ожидал такого напора. Обычно ведь Зиновьев в минуты опасности терялся и паниковал. А тут… видимо не чувствовал опасности и развернулся во всю мощь своей мерзопакостной личности.

Троцкий отреагировал мгновенно.

И по Москве пошла кипучая волна: «Убийца!»

Ее охотно же подхватил и Ленинград, где подметили, что за пару суток преставился не только сам Григорий Евсеевич, но и несколько его ближайших сподвижников.

Закипело-забурлило в северной столице.

И Киров, опасаясь расправы, как человек Сталина, поспешно сбежал. Сам же Иосиф Виссарионович в бессильной злобе пытался как-то ускорить расследование. В том, что это убийство не сомневался никто. Не бывает так, чтобы несколько вполне здоровых человек разом умерло. Без видимых на то причин…

— Мне нужна твоя помощь, — хмуро произнес Дзержинский, когда Фрунзе зашел к нему в кабинет. Аккурат на второй день после гибели Зиновьева. — Свежий взгляд, так сказать. Со стороны.

— По этому ленинградскому делу?

— Да. Иосиф мне уже всю плешь проел. Требует результатов. Обвиняет в некомпетентности. А результатов нет.

— На яды тела проверяли?

— Уже, но пока ничего ясного. У всех одинаковые синдромы. Желтая кожа, увеличенная печень и так далее. Врачи разводят руками, говорят — очень много вариантов. Слишком много.

— Я вряд ли сильно тебе помогу. Все-таки я не врач и не специалист по ядам. В этой ситуации нужно, наверное, начинать с банального. Составить список тех, кому смерть Зиновьева была бы выгодна. Потом — список тех, кто был в состоянии от него избавиться. И начать прорабатывать эти персоны. Может быть с этого конца удастся что-то раскрутить. Кстати, эти другие погибшие, они часто общались между собой?

— Разумеется. Они все были ближайшими сподвижниками Зиновьева.

— Тогда их точно каким-нибудь ядом накормив или напоив там, где они собирались регулярно все вместе. Я бы очень тщательно осмотрел места, в которых они встречались последние дни или часы.

— Уже осмотрели. Пусто. Все продукты и напитки врачи проверили.

— А персонал?

— Задержали и допрашивают.

— И ничего?

— Ничего.

— Хм. Вполне возможно, что это так и есть. — произнес нарком. — Сам знаешь, замки сейчас слабые. Так что может и уголовника какого подговорили на грязное дело. В конце концов мы вскрыли смычку партийцев с аферистами. И Зиновьев эту язву стал раскручивать через газеты. Желающих заткнуть глотку ему хватало.

— Я уже пообщался с авторитетными в таких кругах людьми. Они ничего не слышали.

— А они услышат? — фыркнул Фрунзе. — Если это делали, то тихо. Скорее всего подключив должника или еще как посаженного на крючок. Не удивлюсь, что исполнителя уже зачистили, чтобы не проболтался.

— Тупик… — тихо покивал Дзержинский. — И еще Иосиф уже в печенках сидит. Он своими звонками и требованиями попросту мешает работать.

— Так может тут все дело как на том базаре?

— В каком смысле?

— Кто громче всего кричит «держи вора»? Он ведь входит в список подозреваемых?

— На первом месте стоит. Но доказательств нет.

— У меня тоже. Хотя я тоже его подозреваю в покушении на меня и жену. Он тебе, кстати, папочку передал?

— Какую папочку? — напрягся Феликс.

— Ну, я свои наблюдения все задокументировал и ему передал. Из них следует, что Софью убили. Там строгое доказательство. Я его собрал буквально в первые дни.

— Нет… не передавал… — медленно и подозрительно произнес Феликс Эдмундович. — У тебя копия есть?

— К счастью есть. Фотокопия. Я ему передал оригиналы, но сфотографировал их перед этим. Ты, я надеюсь, уже опечатал сейфы и документы погибших?

— Зачем?

— О боже! Феликс! В них могут быть наводки на то, кто убил и зачем! И не только они! Ты же помнишь, ЧТО мы нашли в сейфе Свердлова. И у Зиновьева…

Раздался звонок.

— Слушаю. Дзержинский. Так. Так. Понял.

Он положил трубку и уставился на Фрунзе.

— Что?

— Нашли дворника местного, который на днях заходил к Зиновьеву. Его домработницы просили подсобить, тяжести какие-то перенести.

— И что?

— Мертв. Те же симптомы.

— Значит он съел или выпил тоже самое, что и Зиновьев с компанией. Украл или его домработница этим отблагодарила. Теперь, наверное, яд уже не установить.

* * *

Тем временем в Париже Алексей Николаевич Крылов вскрыл конверт, доставленный ему от наркома по военным и морским делам. Это было одним из многих писем, которыми Фрунзе буквально бомбардировал как НКИД, так и отдельных советских представителей во Франции и Бризерте, где стояла интернированная черноморская эскадра Российского Императорского флота.

И везде в достаточно жесткой форме требовал давить, настаивать и отстаивать передачу кораблей. Да, сенат Франции высказался резко против этой передачи. Но он может и переменить свое мнение. Для чего нужно действовать как можно более упорно и настойчиво. Кого можно — подкупать, кого можно — шантажировать, если есть чем. И так далее. Главное — отбить и вернуть.

Так что Крылов видел подобный пакет от Михаила Васильевича Фрунзе уже не первый раз. Тем более, что тот с января 1926 года активно во все это ввязался и не только давил, но и детально опрашивал по ситуации и персоналиям. И даже кое-какие идеи подбрасывал.

В этот же раз письмо оказалось необычным.

«Здравствуйте Алексей Николаевич.

Вопрос с эскадрой ныне перешел в строго политическую плоскость. Сенат Франции продолжает упорствовать.

Вновь поднят вопрос о нашем долге из-за национализации имущества французских граждан в 1918 году. Получится ли благополучно этот вопрос разрешить или нет — не ясно. Не хочу кликушествовать, но надежды мало.

Мы не собираемся опускать руки и будем драться за наши корабли. Но вся эта возни ушла в поле дипломатии. И у вас, как я понимаю, возникли свободные минутки. Посему я просил бы вас подумать над одним очень важным делом.

Двадцать лет тому назад вы разработали механическую вычислительную машинку для интегрирования нелинейных уравнений. И вы, Алексей Николаевич, получаетесь одним из немногих во всем Союзе специалистом по конструированию вычислительной техники. Так что больше обратиться мне не к кому.

Суть вопроса.

Нужно как можно скорее продумать создание группы для разработки электромеханического программируемого вычислителя бинарной логики. Из Союза ли или еще откуда будут эти люди не так важно. Даже если бывшие белогвардейцы. Хоть папуасы или марсиане, коли такие найдутся. Главное, чтобы они захотели работать над этой задумкой у нас, в Союзе. И готовы дать подписку о неразглашении…»

И дальше Фрунзе постарался изложить как можно более подробно ТЗ на компьютер Конрада Цузе. Построенный на двоичной логике. И сразу на телефонных реле. Да с загрузкой данных перфолентой или перфокартами.

Понятное дело, Михаил Васильевич ничего не смыслил в устройствах подобного толка. Даже несмотря на инженерно-техническое образование. Но это и не требовалось. В конце концов не он сам будет это все разрабатывать. И нужно лишь правильно поставить задачу. И продавить ее исполнение. А что должно получиться в конце он себе представлял очень отчетливо.

В эти годы интерес на всей планете к вычислительной технике был крайне умеренный. В первую очередь в силу предельно ограниченности ее использования. Арифмометры — да, строили и использовали как механические калькуляторы. Пусть и весьма ограниченно в силу стоимости. Только там, где это действительно очень требовалось.

А все что сложнее воспринималось большинством почти исключительно дорогой игрушкой. За исключением, пожалуй, только табуляторов Холлерита[50]. Но и их в те годы применяли либо в крупных статистических бюро, как правило государственных, либо в ВУЗах.

И все в общем-то.

А тут — такое ТЗ.

Крылов даже протер вспотевшие очки и несколько раз его внимательно перечитал.

— Дивно…

Михаил Васильевич шел дальше и объяснял свой интерес перспективностью таких вычислителей. Предполагая их разделение на две основные ветки: упрощенных и полноценных.

«…прежде всего нам нужны простые электромеханические вычислители, с помощью которых можно было бы управлять разного рода станками. Посредством шаговых электродвигателей[51] и редукторов, позволяющих обеспечить нужную точность позиционирования. Помните ткацкую машинку Жаккарда, управляемую перфокартами? Вот примерно тоже самое, только для фрезерных и токарных работ я и хочу получить. У нас в Союзе острейший дефицит квалифицированных рабочих и такие управляемые по загружаемой программе станки позволили бы нам отчасти решить эту проблему. Ну и о разного рода баллистических вычислителях забывать не стоит…»

Полноценные же аппарат Фрунзе предполагал строить для вычислительных центров самого широкого профиля. И использовать их для научных, статистических и криптографических работ. Но уже потом. На втором или даже третьем этапе развития. Отработав все на более простых устройствах.

Там же он писал, что уже создал такой первый маленький вычислительный центр для нужд КБ и ученых. Загрузив его, в первую очередь, расчетами под задачи Поликарпова. Для чего добыл 27 арифмометров — Marchant EB9. И разместил заказ еще на сотню таких же. Это были самые сложные и продвинутые механические арифмометры в мире на тот момент, позволяющие кардинально ускорить очень многие расчеты.

Так же Фрунзе выбил для этого ВЦ табулятор Холлерита. Древний, самой первой модели. Партия этих табуляторов была в свое время закуплена Российской Империи. И нарком сумел себе одну штуку «отжать». И даже найти тех, кто умел ими пользоваться.

Его распробовали.

Связались с представителями фирмы. И закупили целый пакет из пяти табуляторов и всего сопутствующего им оборудования.

В целом же в созданном наркомом вычислительном центре на момент написания письма трудилось сто семнадцать человек. Большинство из которых были студенты. И они, что примечательно, были очень плотно нагружены. Тут были и задачи Поликарпова, и кое-какие запросы самого Фрунзе по статистике, и внутренние работы, направленные на разработки методов проведения расчетов и создания разного рода регламентов.

— Невероятно… — покачал головой Крылов, осознав масштаб и дерзость задумки. Ведь тут и цели ясны, и методы, и задачи. И финансирование нарком обещали выделить потребное. И все это не на словах, а на деле. Ну, центр то вычислительный создали уже.

Походил Алексей Николаевич, нервно вышагивая по комнате.

Вышел на улицу.

Прогулялся.

Подумал.

И уже в тот же день сел за письма…

Глава 6

1926 год, июнь 21, Москва

События завязывались тугим узлом.

Сталин проигрывал политические дебаты с Зиновьевым. Да. Но глобальных проблем для него это не несло, так как даже потеря 100–200 тысяч сторонников среди членов ВКП(б) не вело к утрате доминирования. У него их было много. И поражение в этом этапе политической борьбы носило бы лишь тактический характер. Поэтому он сильно не переживал.

Неприятно.

Нервно.

Но он все равно оставался королем положения. И мог на партийном съезде проводить те решения, которые ему требовались. Тем более, что во главе ленинградской организации уже стоял его человек — Киров, прекрасный оратор, способный «не мытьем так каканьем» добиться утраты Зиновьевым фактически власти.

Иными словами, несмотря на весь сыр-бор он все равно выигрывал и время работало на него. Поэтому он не вступал в особые дебаты, в которых был традиционно слаб. И вообще — спокойно работал, игнорируя «лай собак». Понятное дело, что тот же Киров и прочие люди его ближайшего окружения пытались парировать нападки Зиновьева и Троцкого. Но, в целом, это было все мышиной возней для масштабов магистрального политического процесса.

А вот внезапная смерть Зиновьева с ближайшими соратниками все переменила. Да. Он все еще оставался на коне. Да. Не было никаких доказательств его причастности.

Но разве толпе когда-то эти доказательства требовались?

По Москве и Ленинграду уже в тот же день пошли слухи один другого краше. Разделившись на две основные группы.

В первой возмущались таким вопиющим поступком Сталина. Во второй — восхищались. Но все они, практически безоговорочно, сходились в том, что это сделал именно он. Понятно, не своими руками, а через сторонников. И все попытки спихнуть вину на белогвардейскую агентуру или еще на кого не имели никакого успеха. Из-за чего Иосиф Виссарионович и «топал ножками», требуя от Дзержинского скорейших результатов расследования. Ибо остро нуждался в публичных доказательствах непричастности.

Зачем?

Так за Зиновьевым стояли боевики эсеров[52] — представители самой дерзкой, жесткой и успешной террористической организации той эпохи. На руках которой было очень много крови. В первые годы советской власти именно они стали проводником красного террора. Но это — ладно. Главное, что в годы царской власти они перебили массу высокопоставленных чиновников. В том числе и хорошо охраняемых.

И Сталин испугался.

Он практически полностью ушел с публичного поля до завершения расследования. Ибо был уверен — «торпеды пошли», если выражаться современным языком. То есть, его почти наверняка приговорили. И единственным спасением было скорейшее расследование с нахождением настоящего заказчика убийства. И не просто так, а с вескими доказательствами, подходящими для обнародования.

На этом фоне на второй план отступало все.

И Фрунзе, «потерявший берега», с которым нужно было что-то делать. И Дзержинский, который мог в любой момент арестовать Ягоду с массой нежелательных последствий. И волнения в рядах сторонников. И фактически срыв курса на коллективизацию, которая теперь точно отодвигалась на год-другой или даже больше. И многое другое. Но это отошло на второй план в его мыслях, делах и акцентах внимания. Но не у других, потому что он уже успел запустить некоторые процессы, и они жили своей жизнью…

Утро 22 июня наступило для наркома по военным и морским делам вполне обычно. Подъем в 6 утра. Мыльно-рыльные операции. Зарядки. И умеренный завтрак.

Завершив все стандартные процедуры, Фрунзе оделся и подошел к двери, собираясь идти к машине. Он хоть и делал утром все строго по расписанию, но все одно — выглядывал в окно, чтобы убедиться — его кортеж готов и ждет. И только после этого выходил.

Итак — дверь.

Он заглянул в глазок, проверив, что за дверью никого нет. Потянулся к ручке и… замер.

Звериное чутье, выработавшееся у него за годы работы в «органах» там — в эпоху развала Союза, усиленное природным чутьем, оставшегося от оригинального Фрунзе, дало о себе знать. Он словно бы почувствовал опасть. Врага. Близкую смерть.

Еще раз выглянул в глазок.

Пусто.

Несколько секунд помедлил. И все же достал пистолет из кобуры, взведя его и сняв с предохранителя. Заодно достав и воткнув запасную кобуру за пояс, чтобы скорее перезарядится в случае чего. Обстановка была горячей и Михаил Фрунзе решил подстраховаться. Лучше выглядеть смешным, чем мертвым.

Еще раз прислушался к себе.

Ощущение угрозы не исчезло.

Щелкнув замком, он открыл дверь и несколько раз потопал, имитируя шаги. Пару секунд подождал. Прислушиваясь. Закрыл дверь, оставаясь внутри. И щелкнул замком, закрывая его.

И снова замер, уставившись в глазок.

Секунда.

Вторая.

И с этажа выше быстро вышли двое с пистолетами наготове. В форме командиров РККА: один комвзвода, второй комбат. Их в лицо он не знал.

Увидев пустоту на лестничной клетке, они раздраженно зашипели и бросились бегом вниз.

Фрунзе выждал немного.

Открыл дверь максимально тихо.

И не закрывая ее, чтобы лишний раз не хлопать и не щелкать, прошел на носочках по лестничной клетке к ее противоположной стороне. Осмотрел пролет, ведущий вверх.

Никого.

Снизу раздались сдавленные маты и быстро приближающиеся шаги. Кто-то в четыре ноги бежал по каменным ступенькам. И он сам, чтобы не оказаться на виду, спешно, но также, на носочках, чтобы не шуметь, поднялся на пролет. И чуть отошел в сторону.

— Открыта! — сдавлено произнес один из незнакомых мужчин.

— Забыл видно что-то.

— Туда! Скорее! Эти нас заметили!

И словно в подтверждение их слов снизу раздались какие-то мужские голоса. А потом хлопнула дверь подъезда.

Шаг.

Еще.

Еще.

Вот она заветная дверь.

Первый толкнул ее, держа пистолет наизготовку. Второй развернулся лицом к лестнице и приготовился отстреливаться от бойцов охраны наркома.

— Вот он! — крикнул кто-то из охраны.

И в ответ прозвучали первые выстрелы.

В этот самый момент, понимая, что прикрывающий, отвлечен на охрану, Михаил Васильевич перехватил пистолет правильной хваткой и быстрым, плавным движением вынырнул, появляясь в зоне видимости.

Бам-Бам! Отработал он из своего Colt 1911, словно в тире. И «второй номер», обеспечивающий прикрытие, свалился на лестничную клетку. Две пули 45-калибра в грудную клетку не оставили ему шансов. Так, чуть подергался и затих.

— Весело стучали храбрые сердца… Отряд не заметил потери бойца… — промурлыкал он себе под нос. Видимо недостаточно тихо. Потому что «первый номер» выскочив из двери сразу глянул в его сторону.

Бам-Бам! Вновь отработал «двойкой» из своего пистолета нарком, метя в грудную клетку. Но не срослось. Этот кадр ведь привык стрелять с одной руки. Поэтому вскидывая пистолет стал разворачиваться боком. Так что пули его лишь царапнули по груди, сбивая прицел.

Бум! Выстрелил его Браунинг.

И правое плечо Фрунзе словно чиркнуло чем-то. Вскользь.

Но он уже скорректировал прицел и повторил «двойку», в этот раз уже не промахнувшись.

Нажал на кнопку выбрасывания магазина. Там оставался всего один патрон. Вставил запасной. И медленно пошел вперед.

— Михаил Васильевич, вы? — донеслось снизу.

— Я. — ответил нарком, но расслабился только когда его ребята действительно появились.

— Потери?

— Один ранен. В плечо. Уже оказываем помощь.

Оба нападающих оказались убиты наповал. При них были документы, но настоящие ли — вопрос. Он быстро прошел в свою квартиру. Набрал Феликсу, который был уже на месте. Хотя, скорее всего, там и ночевал из-за расследования. Доложился. И в ожидании бригады ОГПУ сфотографировал лица убитых и их документы. На всякий случай.

Потом, обработал рану на руке. Перевязал ее. Надел новый френч.

Старый, еще оригинальный Фрунзе, носил гимнастерку. Любил ее. Обновленный же перешел на френчи американского образца, которые, наравне с британскими были популярны в РККА с 1919 года. У английского ему не нравился воротник с отворотами под галстук. Точнее не так. Он ему нравился. И сам Хьюго Босс для своей знаменитой формы именно его выбрал. Но Михаилу Васильевичу еще в прошлой жизни осточертели галстуки. Да и на привычную ему позднюю советскую полевую форму он был больше похож.

Дождался сотрудников ОГПУ. Переговорил с ними. И отправился туда, куда собирался с получасовой задержкой. А именно на очередную инспекцию частей постоянной готовности.

Их он стал разворачивать в тот же де, как получил отмашку. Еще 21 марта, комплектуя модульно из тех подразделений и командиров, которыми руководил во время Гражданской войны. И которых приводил к победе.

Таковых было много. Ведь он не ограничивался действующим составом, активно привлекая и тех, кто демобилизованным числился. Так что получилось даже выбирать, оценивая не только вопросы преданности, но и таланты, образование да опыт. Даже по нижним чинам просматривал дела, отбирая по двум признакам. Прежде всего — не входящих в разного рода революционные активы и нигде не засветившиеся во всяких бунтах, комитетах и так далее. Или на их поддержке. То есть, старался взять простых людей с житейским взглядом на жизнь. Во вторую очередь, стремился отобрать старослужащих, желательно захвативших хотя бы год в Первую Мировую.

В командный состав он также идейных пускал. Это было очень важно. Более того, постарался насыть эти части, насколько позволяли обстоятельства, бывшими офицерами и унтерами, которые хоть и перешли на сторону Советской власти, но карьеры при ней не сделали. Разве что таких одиозных персон вроде Слащева не приглашал. Он наркоманил, употребляя опиаты и кокаин, что выглядело крайне печально.

К 21 июня у него уже были развернут корпус в три пехотные дивизии, плюс средства обеспечения и усиления. По новым штатам.

Всему личному составу уже удалось выдать новое обмундирование, включая сапоги. Ради чего пришлось особенно постараться. Причем гимнастерки Фрунзе снял не только с себя, но и с личного состава этих подразделений, заменив на френчи. Кроме того, оснастил бойцов Y-образными портупеями, каски Адриана ну и так далее. Выскребая все, что можно буквально отовсюду. Все самое лучшее.

С вооружением дела обстояли точно также.

Исправных пулеметов МТ-25 остро не хватало, да и быстро «выгрести» их из других частей не получалось. Поэтому он шел только в первое отделение пехотного взвода. Остальные два закрывались пулеметами Шоша. Фрунзе хотел поначалу им пулеметы Льюиса выдать, но их даже сотни не удалось набрать. А закупить быстро не получалось.

Также в штате присутствовали пулеметные взвода и роты для усиления соответственно батальона и полка. Им выделили классику — Максима на станке Соколова. Так что, все четыре пехотные дивизии удалось полностью «упаковать» пулеметами. Каждая из них имела 81 пулеметов МТ-25, 162 пулеметов Шоша и 72 станковых пулеметов Максима[53].

Нарком «наложил лапу» почти на все самозарядные винтовки Федорова, а он их именно так переквалифицировал. И сосредоточил в одной из дивизий, что позволило перевооружить в ней всех рядовых стрелков. В остальных же дивизиях выдавал кавалерийские карабины образца 1907/1910 года. Да, они были без штыка. Но бонусы, которые они давали из-за существенно уменьшенной длинны превышали все их недостатки.

Параллельно заказал Сестрорецкому оружейному заводу разработать комплект для модернизации карабина в частях. Он должен был включать в себя короткий, складной, игольчатый штык с креплением к ложу хомутом да упором и новый курок с более удобным предохранителем[54]. Все остальное оставалось старым. Разве что ложе чуть дорабатывалось, но уже в армейских мастерских по мере поступления и монтажа комплектов. И к июню эти комплекты уже не только поступали, но и ставились. По документам чуть за две тысячи «стволов» переделали.

Также Фрунзе начал формировать отдельные роты автоматчиков, вооружая их пистолетами-пулеметами Thompson. Хотелось бы, конечно, чем-то под 9x19 Para. Но немцы нужный объем своих MP-18 поставить не могли в сжатые сроки, так как не имели возможности их производить выше сильно ограниченных квот. Поэтому пришлось закупать то, что есть. И к июню уже получилось при каждом пехотном полку создать по роте таких вот «автоматчиков».

Не забыл Михаил Васильевич и про гранаты. С ними в СССР тех лет был полный абзац. Пестрый цирк и зоопарк на выезде. Но кое-что подходящее на складах обнаружить удалось. В первую очередь его привлекли германские Stielhandgranate — те самые знаменитые «колотушки» или «толкушки» времен Первой и Второй Мировых войн. Их-то он и пытался запустить в производство на Подольском патронном заводе. Конструкция этой «колотушки» была простой донельзя. Поэтому к июню уже начались испытания, обещая к июлю-августу серийное производство.

Да, приходилось использовать массу всего «дендрофекального». Ну а что поделать? Другого-то не было. И «сразу хорошо» он сделать не мог. На это у него просто не оставалось времени.

— Время. Время. Время.

С артиллерией все выглядело и лучше, и хуже одновременно.

С одной стороны — все было просто замечательно.

Каждый полк имел по батарее из четырех 76-мм полковых пушек[55]. Каждая дивизия — по дюжине 107-мм полевых пушек[56], сведенных в дивизион. А корпус получил тяжелый и легкий артиллерийский полк, вооруженные 152-мм гаубицами[57] и теми же 107-мм пушками, что шли на дивизию, соответственно. Плюс батарея тяжелых 152-мм пушек[58].

С другой — плохо. Так как выучка личного состава оставляла желать лучшего, что в артиллерии было особенно заметно. Плюс требовались срочные работы по доработки выбранных артиллерийских систем. И раньше сентября-октября их вряд ли получится выполнить. Более того — это минимальный и крайне оптимистический срок. Да и со снарядами все было не ладно. Приходилось осторожно проверять каждый на пример снаряжением мелинитом, который имел очень небольшой срок хранения. И такие боеприпасы, несмотря на свое наличие, представляли большую опасность для стрелков, чем для противников.

Минометов пока не было. И раньше осени, край августа, не будет.

Кавалерии — всего полк. Для разведки и охранения. Больше добыть не удалось, да и не требовалось. Наравне с ним был сформирован легкий пехотный полк — на велосипедах без артиллерии. Две мотоциклетные роты. И небольшой АБТ кулак.

Небольшим, правда, он был по меркам самого Фрунзе. Для Союза так и вообще — весьма представительным.

Его ядро — танковый батально из 28 танков Renault FT-17 и «Русский Рено». Плюс три батальона, укомплектованных пушечными бронеавтомобилями «Ланчестер» да пулеметными «Остин». Больше «брони» выбить не удалось. Предлагали только английские «ромбы», каковых числилось более четырех десятков. Но Михаил Васильевич с ними связываться не стал. Себе дороже.

Остро не хватало грузовик для организации хоть какой-то мотопехоты сопровождения. Но тут он поделить ничего не мог. Все что удавалось найти, уходило обозным службам. Это было важнее.

Еще удалось развернуть небольшой авиаотряд для разведки и связи. Ну и так — по мелочи всякие прочие подразделения.

Оставалось это все притереть, утрясти и навести порядок. Ну и нормально погонять, чтобы они всем этим хозяйством научились пользоваться…

— Ну как тебе орлы? — спросил Фрунзе у Буденного, которого прихватил с собой на очередную инспекцию.

— Выглядят справно, — пригладив усы, заметил знаменитый командир 1-ой конной армии. Но без особого огонька.

— Все дуешься?

— Дуется мышь на крупу.

— Вижу же, что недоволен.

— Не спеши хоронить кавалерию. Я это говорил и на том стою. Но нарком ты, а не я.

— И как ты предлагаешь решать «австрийский синдром»? Или скажешь, что в годы Империалистической войны Франц-Иосиф в первый же год войны не лишил свою кавалерию конского состава? Миллионы лошадей положил. Раз — и гордые кавалеристы стали простой пехотой.

— То по дурости.

— А если по уму, то сейчас видишь сколько ручных пулеметов?

Буденный нахохлился. Нарком начинал заново проигрывать «старую пластинку», которой мучал его уже несколько месяцев. Возразить Семен Михайлович не мог. Однако и согласиться не желал.

— Ну вот. Опять надулся. Я ведь не просто так тебе это говорю. Дело у меня к тебе есть.

— Что за дело?

— Слышал о немецких штурмовиках?

— Кто же о них не слышал?

— Славно дрались?

— Я с ними не сталкивался, но сказывают — молодцы.

— Все в том сходятся. Вот я и подумал — а не создать ли нам в РККА войска специального назначения? Спецназ. Отчасти они у нас уже есть — это горные стрелки. А к ним недурно создать штурмовиков для захвата долговременных укреплений и боя в городской застройке. Воздушных десантников, которых станут с самолетов с парашютом сбрасывать. Морскую пехоту, подготовленную для высадки с разных плавательных средств…

— Дело славное, но к чему ты мне это говоришь?

— К тому, что мне тут рассказали, как ты геройствовал в горах туретчины да на полях западного фронта. И лучше тебя никто не справится с тем, чтобы возглавить общее единое руководство войск специального назначения.

— Ты шутишь? — удивился Буденный.

— Ни сколько. Ты единственный, кто потянет такую сложную задачу. Туда ведь придется отбирать особенно лихих ребят. Таких, которые только удаль молодецкую и уважают. А ни одна собака не посмеет вякнуть, упрекая тебя в недостатке смелости или воинской смекалки. Грядущие войны будут войнами машин. Лошадям в них будет очень тяжело. Кавалеристов же нужно куда-то пристраивать. Не в пехоту же их в самом деле? Позорно же. А тут — армейский спецназ. Элитный род войск, создаваемый с нуля, который по лихости только ты со своими ребятами и потянешь. Ну? Что думаешь?

— Подумать можно, — серьезно ответил Буденный, внимательно смотря на Фрунзе и пытаясь разглядеть на его лице хотя бы оттенок улыбки.

— Тогда помозгуй. Прикинь кто сможет стать твоим заместителем по направлениям. И завтра-послезавтра заходи ко мне на чай. Посидим — подумаем. Попробуем прикинуть штатное расписание. Чтобы возни и мороки не было, проведем все как разновидность войск постоянной готовности…

Семен Михайлович кивнул.

И они продолжили инспекцию.

Сам же разговор очень внимательно слушали остальные высокие начальники. Включая Ворошилова. Так что Михаил Васильевич не сомневался — уже вечером донесут куда следует. На это он и рассчитывал.

Буденный человек Сталина. И включение его и его ребят в контур войск постоянной готовности, да еще в такой интересной позиции выглядело как большой шаг навстречу Иосифу. Но это — с одной стороны. А с другой Семен Михайлович был себе на уме. Из-за чего так и не стал наркомом. Более того, он лишь чудом избежал репрессий в середине 1930-х. Поэтому предложение, озвученное наркомом, было не только и не столько шагом навстречу Сталину, сколько лично Буденному. Этакая «покупка» или «взятка».

Поймет это Иосиф Виссарионович или нет — не ясно. Однако решать все равно не ему. Особенно после того, как Буденного так лихо подставили со обязанным ему лично врачом.

И «купить» предстояло не только и не столько таких крупных игроков, как Буденный. В первую очередь, конечно, простых бойцов и командиров войск постоянной готовности.

Так, например, Фрунзе уже анонсировал создание «Военстроя» и планы по созданию военных городков. То есть, пообещал в самые сжатые сроки заселить военных специалистов и командиров в квартиры, а простых бойцов — в теплые, уютные каменные казармы. Что на фоне выдачи хорошей формы и нормального продовольственного обеспечения стало просто «бомбой».

И Фрунзе не просто анонсировал на словах эти военные городки, но и запустил все необходимые процессы. Так, например, архитекторы Жолтовский и Самойлов уже занимались проектированием нового типового строения под эти нужды. Первого в истории СССР. Ведь в оригинальной истории они появились лишь после Великой Отечественной войны.

По ТЗ им предстояло разработать проект каркасного дома с несущими заливными железобетонными колоннами и балками. Технология эта была не нова и в целом уже отработана. Первый дом в России с использованием этих приемов уже возвели аж в 1881 году.

Перекрытия предполагалось использовать из пустотных плит, изготавливаемых отдельно. Достаточно узких, чтобы уложиться в грузоподъемность доступных мобильными кранами. С этим вообще проблем не было. В 1920-е годы идеи панельного строительства были безумно популярными. И активно применялись, в том числе в Германии. Поэтому добыть специалистов-сподвижников для освоения этой технологии не составляло проблем. И приедут, и все необходимое привезут.

Стены же предполагалось выкладывались из кирпича высокой пустотности. Легкого и теплого. Точнее даже не кирпича, а небольших блоков. С облицовкой обычным. Оборудование для выделки этих особых кирпичей уже закупили Италии, хотя и не успели доставить. Там он в годы был особенно популярен.

Компоновка дома секционная. С большим подвалом, выполненным как цокольный этаж. Там должны располагаться котельная, дворницкая и прочее. И над ним от одного до трех этажей, перекрываемых двухскатной крышей. В теории и до пяти этажей, но имелись сложности с передвижными кранами. Так что загадывать не стоило. Хотя, если удастся закупить подходящие краны, то и до пяти-семи этажей можно расти. Благо, что архитекторы получили задание заложить в несущие колонны запас прочности, подходящий для девяти этажей. На всякий случае. Он ведь бывает разным, не так ли?

Такой подход позволял разделять бригады и этапы строительства. Тут заливают столбы с балками. Там укладывают плиты перегородок. Здесь кладут легкие стены. А вон там проводят коммуникации и ведут чистовую отделку.

Более того, на едином каркасе можно было получать и жилые многоквартирные дома, и казармы, и школы, и детские садики, и больницы, и мастерскими и так далее. А если приспичить, то всегда произвести перепланировку.

Чисто панельное строительство, технически возможное после двух-трех лет подготовки, Фрунзе отбраковал в силу крайне ограниченной гибкости. Слишком много нужно проектов «рожать». И слишком большую номенклатуру разных плит выпускать. Одну стандартную для перекрытий — не вопрос.

И эти все работы не шли тишком. Фрунзе предавал их максимальной огласке. Вынося на страницы столичных газет общественную дискуссию о типовых домах и военных городках. Специально для того, чтобы его бойцы в этом особом корпусе верили, вдохновлялись, напитывались надеждой, связывая все это с собой. Ну и пиар. Куда уж без этого? Лишний раз позитивно привлечь к себе внимание общества — дорогого стоит.

Глава 7

1926 год, 24 июня, Москва

Михаил Васильевич вошел в приемную Дзержинского и секретарь, вежливо поздоровавшись, сразу нырнул к Феликсу в кабинет. А потом, немедля, пригласил наркома.

— Совсем себя не бережешь. Не спишь. Под глазами круги. — вместо приветствия, произнес Фрунзе. — Сердце как?

— Не важно. Эти события из меня все соки выжимают.

— Ты хотя бы тут спи. Вводи «тихий час» и 2–3 часа в обед спи на диване. Потом ночью сколько получится. С врачами посоветовался? Они что-нибудь кроме отваров еще посоветовали?

— Да, кое-какие лекарства.

— Пьешь их?

— Ты прям как заботливая мамаша, — пробурчал добродушно Феликс Эдмундович, но прошел к столу и принял прописанные лекарства.

— Будильник поставь, чтобы не пропускать прием.

— Поставлю-поставлю, — отмахнулся тот, добродушно улыбнувшись.

— Есть какие-то успехи по тому нападению?

— Опрос показал, что эти двое действительно возмущались предложенной тобой реформой. У них у обоих было по два класса образования и по новой системе личных званий они оказывались рядовыми. Учиться они не хотели, считая это глупостью, ибо война — лучшая учительница. Ну и так далее. Агитировали саботировать твою реформу или обратиться с открытым письмом к Политбюро. Но безрезультатно.

— Обычно такие на покушения не идут.

— Эти пошли.

— Кстати, откуда они?

— Из первой конной армии. Служили там до ее расформирования.

— … — грязно выругался Фрунзе.

— Так и есть. Буденный уже там всех на уши поставил, сам не рад этой выходке. Пытается разобраться.

— Вряд ли он тут при чем. Надо поднимать связи этих двоих. Смотреть на прошлое. Может где в чем обгадились и их на этом прижали, а потом шантажировали. Или агитатор какой с ними работал. А может посулили что.

— Уже. Пытаемся. Но людей остро не хватает. Особенно толковых.

— Кстати, а где Ягода? Я что-то его уже несколько дней не видел — не слышал.

— Он в командировке, — излишне поспешно произнес Феликс и остро глянул на Фрунзе.

— Болеет испанкой, полагаю? Или чем там сейчас модно болеть?

— Брюшной тиф подхватил, — чуть подумав произнес Дзержинский. — Да, видимо это он. Совсем Генрих себя не бережет. Видно водички где сырой попил. Вот и слег.

— Какие-нибудь интересные показания есть?

— К убийству Зиновьева он не причастен. Все отрицает. А вот тебя да — он курировал. Тело Алексея Дмитриевича Очкина мы уже нашли. Его захоронили во дворе смоленского отделения ГПУ.

— Это точно он?

— Генрих утверждает, что он. Местные чекисты — тоже.

— Кто заказывал?

— Ты правильно догадывался.

Фрунзе нервно усмехнулся и потер лицо руками.

Он все же надеялся на то, что ошибся в своих выводах. Что это все лишь совпадение. Но нет…

Хотя на что он рассчитывал? Революционеры они всегда остаются революционерами. И если с них отбросить флер борцов за все хорошее против всего плохого, то получается довольно специфический остов. Состоящий из по сути уголовника-беспредельщика[59], либо рвущегося к власти, либо ведомого навязчивыми идеями. В первом случае нас поджидают мерзавцы разного калибра, во втором — психи.

Жесть?

В полный рост.

И именно она порождает ту «кровавую каша», в которой «революция пожирает своих сынов». Всегда. И побеждает в это борьбе отнюдь не самый честный, справедливый и мудрый. Последним остается в этой «банке с пауками» остается самый коварный, хитрый и безжалостный. Ну и удачливый, куда уж без это? Другому там просто не выжить.

По этой причине Фрунзе и сделал ставку на Феликса. У него, в отличие от того же Троцкого, Зиновьева или скажем Сталина, не было гиперболизированной жажды власти. Навязчивых идей — вагон и маленькая тележка. В Средние века таких как он называли одержимыми. В XXI веке ставили диагноз обсессивно-компульсивного расстройства.

Весело?

Очень.

Но предсказуемо. Потому что навязчивые идеи Дзержинского в целом неплохо укладывались в концепцию построения здравого государства. И не вступали в фундаментальные противоречия с чаяниями Фрунзе. Тем более, что он их еще и кокаином подкреплял, который, как известно, сильно бьет по критическому мышлению и восприятию возражений. Из-за чего обострял их, укреплял и оттачивал.

Феликс был психом. Но правильным, нужным и полезным психом.

А вот Сталин он… просто шел к власти. Стравливал своих врагов. Менял коалиции. И жрал их одного за другим. Пока не остался последним тяжеловесом на советском олимпе. И был в сути своей неотличим от Свердлова, Зиновьева, Троцкого или там Ленина. Таковых в любой революционной партии было можно вагонами отгружать.

Да, после того, как Иосиф Виссарионович захватил власть какая-то внятная созидательная деятельность пошла. Шелоб стала обустраивать свое жилище. Но не сильно толковая, потому как ничего кроме борьбы за власть он делать хорошо не умел, образован был слабо, да и кругозором не блистал. Из-за чего его подчиненные нередко могли гадами водить за нос и втюхивать разное. Во всяком случае пока петух в жопу не клюнул в районе 1939–1940 лет и он не задергался, начав лихорадочно подтягивать не только верных, но и по возможности умных…

— И что ты хочешь предпринять?

— Я хочу сначала выяснить, кто убил Зиновьева.

— А если не получится?

— Думаешь? — прищурился Дзержинский.

— У нас очень низкий уровень квалификации оперативников. И я не удивлюсь, если они снова упрутся в тупик. Как в том нападении на меня. Помнишь? Когда машину обстреляли. Да и последнее покушение. Я не думаю, что что-то выгорит. Если бы я не перенервничал и постарался не убить, но ранить этих падающих, то да. Шанс был бы. Но вышло то, что вышло.

— Это да, — мрачно покивал головой Дзержинский.

— Может быть Ягоду все же подлечить?

— Ты думаешь?

— Объявить о том, что он разыскивается в связи с организацией покушений на меня и убийством моей супруги. А потом заявить, что видели его в Финляндии. Дескать, сбежал. Это позволить снизить накал страстей и успокоить Сталина. Потому что сторонника Зиновьева сделают нужные выводы. Пусть ищут черную кошку в черной комнате, тем более, что ее там нет. А мы в спокойной обстановке сможем заняться расследованием.

— Сбежал? А поверят?

— У него еще товарный вид?

— Ну так. — сделал Дзержинский ручкой.

— Тогда подходящего по комплекции оперативника вывезти в Финляндию, загримировать подходящим образом и сфотографировать. Так, чтобы было видно что-то узнаваемое. Например, вокзал. Сидит такой, пьет кофе в кафе в гражданской одежде. И опубликовать это фото в той же «Правде».

— Почему Финляндия?

— Да куда угодно. Хоть в Швецию или там в Париж. Это не принципиально. Главное — не Союз, и чтобы это бросалось в глаза. Что позволит выиграть время и тебе хоть немного поберечь свое здоровье.

— Интересно, — кивнул Феликс. — А как быть со Сталины? Это ведь он заказчик.

— Пусть Генрих напишет покаянное письмо. Своей рукой. Он ведь еще может это сделать? Вот и отлично. Пускай распишет все о том, какие делишки делал по его поручению. И твои люди в нужный момент отправят его в редакцию «Правды» допустим из Швейцарии. А еще лучше несколько таких писем. И выслать их разным адресатам. Чтобы не замяли. Ему можно даже пообещать освободить и отпустить. И даже сделать это. Главное, чтобы в этом покаянии не было никакой лжи. Только правда с массой подробностей. Он все равно после такого письма — труп. За ним весь Коминтерн будет охотиться. И не только он.

— Может быть проще пулю в затылок?

— Нам нужно максимально снизить накал в партии и стране. Поэтому пусть мысли людей отвлекутся. А то еще не хватало, чтобы мы тут новую Гражданскую устроили. Промеж себя. Уверен — враги революции этому только поаплодируют. Стоя.

— Я подумаю, что можно сделать. — очень серьезно ответил Дзержинский, сделав себе несколько пометок в ежедневнике.

— Документы Зиновьева удалось осмотреть?

— Пока нет. Мои люди сумели их конфисковать, равно как и у других погибших. Опечатать. И привезти в Москву. Но пока руки не дошли.

— Жаль. Я могу ошибаться, и буду счастлив ошибиться, но мне кажется, что деньги, которые революция выбивала из России, в основной своей массе осели на частных счетах. То есть, попросту разграблены. А это несколько миллиардов золотых рублей. Они бы нам очень сейчас пригодились, чтобы построить жизненно важные для страны предприятия.

— Понимаю. И я постараюсь сделать все, что в моих силах.

— Люди из Коминтерна не возмущались тем, что ты забрал эти несгораемые шкафы и сейфы?

— Они пока не знают. Мои люди полностью опечатали квартиры, закрыв в них доступ до окончания расследования. А «железяки» вывозили тайно и ночью. Так что какое-то время у нас есть.

— Можно будет даже их потом туда вернуть. Забрав ключевые материалы.

— Можно и так, — улыбнулся Дзержинский.

— Агентура из несгораемого ящика Свердлова что-то дала?

— Мало. Кое-какие псевдонимы мне известны. Но далеко не все. Многие из этих людей погибли в Гражданскую или умерли.

— Юровского пока не разрабатывал? — Дзержинский от этого вопроса нервно взглянул на Фрунзе. — Ну а что? Полагаю, что он сможет многое поведать о покушении на Ленина.

— Уже поведал. В деталях.

— И ты пока не хочешь это обнародовать?

— Боюсь. Ты ведь представляешь, какая буря начнется?

— Там кто-то задействован?

— Там много кто запятнал себя. Вообще в этом деле участвовало очень много старых коммунистов. В том числе и из Коминтерна. Если я это все обнародую, то организации будет нанесен непоправимый ущерб.

— А если нет, то она продолжит грабить страну и прожигать ранее награбленные средства.

— Экспроприированные.

— Это если на дело революции. А они на что их пускают? На себя. Значит награбленные эти деньги, а не экспроприированные.

— Сначала это надо проверить.

— В общем — если надумаешь и опасаешься беспорядков, то армия тебя поддержит.

— Не любишь ты Коминтерн. — усмехнулся Феликс Эдмундович.

— А за что его любить? Почти все восстания их закончились ничем. И это после нашего богатого опыта. Каждый раз словно в лужу пукают. А когда тот же Чичерин или кто-то еще из представителей Союза пытается о чем-то договорится с той же Германией они пытаются гадить. Сколько раз они включали радио-призывы к восстаниям во время переговоров? Ведут себя словно вредители и саботажники. Словно враги.

— Это так, — нехотя кивнул Дзержинский. — Но я хочу сначала проверить все.

— На днях должны приехать представители германских компаний DWG и Mauser. Они заинтересовались нашими предложениями о концессиях. Вот и проверим. Уверен — попытаются устроить какую-нибудь гадость.

— И что ты предлагаешь? Заблокировать у них радиостанцию?

— Ладно. Это преждевременный разговор. Надо действительно все проверить. Может быть я на них зря наговариваю. Мда. Слушай, а ты не отрабатывал «камеру»? Николай Игнатьевич Казаков он ведь ядами занимается. Может кто из подозреваемых к нему заходил или его подручные. Ну и «отоваривались».

— Михаил Васильевич! Откуда вы знаете о лаборатории Казакова?! Ответьте пожалуйста! — очень нервно спросил Дзержинский, перехода на «вы», хотя они уже давно общались в панибратском ключе.

— Товарищ Дзержинский, — с улыбкой ответил нарком. — Что за вопросы вы задаете? Думаю, вы не станете отрицать, что нарком обороны один из самых информированных людей в стране? В любой. И уступит в этом лишь главе службы безопасности. К тому же я, как и вы, много всего подмечаю, запоминаю, делаю выводы.

— Нет, но…

— В данном же случае все очень просто. Мне об этой лаборатории рассказал товарищ Ленин. В 1921 году, когда я от Ататюрка вернулся. Я ведь от Владимира Ильича флакон с ядом получал, на тот случай, если арестуют, чтобы я мог покончить с собой. Вот как приехал и сдал его обратно, Ленин и поведал мне, как надежному партийцу об этой лаборатории.

— Это… неожиданно…

— В жизни всякое бывает. Ну так что, будете проверять его?

— Извини Михаил Васильевич. Я как-то даже и не подумал, что Владимир Ильич вас с этим ознакомил… Проверим конечно! Да вот прямо сейчас и проверим! Если будет удобно, то вместе. Так даже будет лучше. Бери своих бойцов и поехали. А я своих прихвачу из тех, что не станет болтать. И скажи еще — у тебя к лаборатории № 12 интерес обычный, или по делу?

— Да бес его знает? Так-то она мне даром не интересна. Разве что в плане противоядий. Если конечно, Казаков над ними работает. Но мне нужно военную разведку создавать. И военную контрразведку. Заново. Царская то была хуже некуда. Немцы и англичане с французами у нас тут чувствовали себя лучше, чем в санатории. И знали о наших войсках порой больше, чем наши собственные генералы. А мы о них и о их планах почти ничего не ведали.

— Еще одну службу безопасности?

— Военная разведка — это военная разведка. Они с политической находятся в разных плоскостях в силу специфики. С контрразведкой аналогично. Они друг друга не заменят никогда. И конкурировать не будут, ибо разными вещами занимаются. Совсем. Сфера их интересов сводится к военно-промышленным объектам, войскам и их перемещениям, укреплениям, складам, мостам, железнодорожным узлам, портам и прочему подобному. Что у нас, что там. Без этих сведений грамотно планировать военные операции попросту невозможно. Политическая же служба безопасности такими вещами если и интересуется, то постольку-поскольку. Не ее профиль. И вот для работы этих новых служб мне, в перспективе, могут потребоваться яды.

— Хорошо. Ладно. Это все потом. А пока поищем — кто и когда отравой интересовался.

С этими словами они поднялись и отправились по автомобилям.

Нарком при этом с трудом сдерживал улыбку.

Ибо в свое время ему на глаза попадалась статейка, из которой знал, что Казаков был трусом. Жутким. Паталогическим. И Ягода действительно к нему заходил за ядами. За разными для своих делишек. Что потом и всплыло, при аресте его Ежовым. Так что этот визит вежливости был почти верным доказательством вины Генриха, позволяя «повесить» на него и Зиновьева. Косвенным доказательством. Но и его представлялось достаточным…

Глава 8

1926 год, 26 июня, Подмосковье

12 мая Фрунзе дал разгон деятелям, что мешали изготовлению сварного корпуса танка. На словах. На следующий день — по линии Дзержинского натравил на них бойцов ОГПУ. Дескать, саботируют. А потом еще и по линии Зиновьева все это «сдобрил».

Поэтому дело завертелось.

Прямо ураганом.

Новый танк не трогал никто, дав «творческому коллективу» спокойно работать при полном содействии. Все что угодно в любом количестве. Так что работа «пошла» так шустро, словно ее парочка голодных тираннозавров догоняла.

Фрунзе вообще старался сочетать многофакторные способы воздействия. И сам производства инспектировал внезапными «набегами», и Дзержинского привлекал, и прессу, и разные административные инструменты. Так в газете «Правда», которая стала его рупором в эти месяцы, он регулярно публиковал различные статьи и заметки. Через которые широко и под нужным углом освещал нужные темы. Благодаря всей этой многопрофильной и многоплановой возне ему удалось за несколько месяцев установить на всех военных предприятиях новые правила.

Пришел пьяным? Поставили прогул и отправили домой — трезветь. Ибо пускать «пьяное чудовище» к дорогостоящему оборудованию попросту опасно — испортит.

Сломал оснастку или станок? На каждом предприятии уже был созданы комиссии из самых опытных и квалифицированных рабочих. Выборных. Которые определяли — нарочно сломал или так получилось. И если нарочно, то виновнику сначала делили выговор, потом штрафовали, а потом выгоняли с «волчьим билетом», запрещающим трудится рабочим на любом производстве. Почему «волчьим»? Потому что такой рабочий объявлялся если не «контрой», то пособником контрреволюции уж точно.

И так далее.

Михаил Васильевич знал, что в 1942 году Иосиф Виссарионович «включил» так называемые мобилизационные принципы. При которых вводилась строгая личная ответственность за брак, порчу оборудования и так далее. И это сходу дало прирост производительности труда втрое.

Сильно закручивать гайки Фрунзе не спешил. Помнил — надолго не хватит. Ведь уже в 1944 году пошел сильный спад. Люди не роботы. Они устают от слишком жесткой дисциплины и крайнего напряжения сил. Но даже умеренное «подтягивание гаек» принесло ощутимый результат. Военные предприятия прям зашевелились, ожили. А эффективность труда за май дала прирост в среднем около 100 % по сравнению с месяцами до вмешательства. Как это произошло? С одной стороны, из-за кардинального уменьшения брака, что, в свою очередь, заметно снизило расход сырья и энергии. С другой стороны, из-за уменьшения простоя по различным причинам.

Да, к сожалению, это получилось провернуть не на всех предприятиях. Слишком они были сильно разбросаны. И везде свои нюансы. Своя мафия. И мафия — это отнюдь не образное выражение. Однако на тех заводов, до которых дошли руки — результат был именно такой.

Но гайки гайками, а люди людьми. И нарком отчетливо осознавал — одним лишь кнутом действовать бессмысленно. Нужно и пряники какие-то давать. Поэтому он сумел протолкнуть ряд мотивационных решений. В первую очередь благодаря тому пресловутому решению ЦК от 12 июня. Которое уже на следующий день вступило в силу.

Так, теперь сотрудники военных предприятий стали делится на две категории: просто сотрудники и так называемые контрактники. Последними были теми, кто собственно заключал долгосрочный контракт. В течение этого срока они обязывались трудиться на предприятии, не увольняясь с него.

Взамен предприятие кроме оговоренной заработной платы обязывалась платить премии в случае хорошей работы. Месячные, квартальные и годовые. Само собой, если не было никаких взысканий. Которые били по этим премиям. И чем больше срок был контракта, тем крупнее становились премии. В случае же увольнения по собственному желанию или по собственной вине, такой сотрудник должен был вернуть премиальный фонд по незакрытому контракту. У остальных сотрудников премиального фонда не было вообще. Зато они могли в любой момент уволиться и отчалить куда глаза глядят.

Также была утверждена квалификационная сетка, согласно которой один час труда на военных предприятиях варьировался в оплате в зависимости от разряда. И разница эта была достаточной для того, чтобы простимулировать рабочих активнее посещать вечерние школы и сдавать экзамены на профессиональные квалификации.

В общем — военные предприятия оживали и расцветали буквально на глазах. Во всяком случае по производственным показателям.

И это отражалось в прессе.

А в армию улучшались поставки. Понятно, определенная инерция еще была. Но позитивные тенденции наметились явно и четко.

Сам же Фрунзе на этой теме очень сильно сблизился с Бухариным. Тот ведь был главным редактором газеты «Правда». Что повлекло за собой частые, продолжительные беседы на экономические и связанные с этим темы. А это породило целую серию статей уже от Бухарина. В них Николай Иванович транслировал этакий микс идей «экономики де Голля», «Кейсианства» и «китайского экономического чуда Дэн Сяопина». Понятное дело — Бухарин не знал, откуда это все берется. Ведь ничего подобного в природе еще не существовало. Кроме, разве что, в высказываниях собеседника. Вот ими он и проникся. И, заодно, стал воспринимать и подавать НЭП как форму социалистического хозяйствования, а не как временное явление.

Насколько Фрунзе знал, Бухарин и в оригинальной истории топил за развитие НЭПа всеми лапками. Тут же он словно закусил удила. И старательно «припечатывал» хозяйства-коммуны, приводя массу примеров их низкой или крайне низкой экономической эффективности. В силу слабой или никакой специализации, профессионализации и индивидуальной мотивации. Говоря, что пока общество не готово к этим формам хозяйствования. И будет готово, когда воспитает нового человека — нового коммуниста с очень высоким уровнем образования, воспитания и сознательности. А все попытки «перевести на такие рельсы» большую часть хозяйства в стране называл не иначе, как разрушительной утопией. Из-за чего на страницах советских газет разгорелись нарастающие дебаты со Скворцовым-Степановым и его журналистами, которые как раз «стояли» за ускоренную коллективизацию любой ценой в ее самом жестком и решительном формате…

Михаил Васильевич улыбнулся.

Каша, которую он заварил, закипала, норовя «выйти на оперативный простор». И горшочек «продолжал варить». Перед ним же на подмосковном полигоне стоял один из плодов всей этой деятельности. Танк. Своеобразная альтернатива МС-1 с намеком на дальнейшее использования в качестве легкой гусеничной платформы.

Простой, цельносварной несущий корпус, подкрепленный наварными лонжеронами. Для 1926 года это был прорыв, наверное, с прыжком лет на десять вперед. Не столько технологически, сколько концептуально. Ведь технологии все были давно доступны, но вот собрать все воедино не собирали.

Этот танк сварили из котельного железа подходящей толщины. Макет же ходовой, а не боевая машина. Лоб корпуса — 20 мм, борта и корма по 15, крыша и днище — 10. Двигатель и трансмиссию поставили от АМО Ф-15. Разве что бортовые фрикционы добавили. Подвеска от еще несуществующего PzKpfw II — индивидуальная на четверть эллиптических рессорах, к которым через рычаг крепился каток. Башня большая и просторная, созданная на скорую руку из такого же котельного железа. В ней располагался массогабаритный макет 65-мм гаубицы Дурляхера и спаренного с ней пулемета. Поворот ее осуществлялся пока вручную. Дальше — как пойдет. На ней развитая командирская башенка.

— Красота, — пройдя вокруг машины произнес Фрунзе.

— Мы не стали старый макет разбирать, — заметил один из инженеров. — Тот который клепанный. Сделали новый, сразу сварной. Для проверки.

— Не верите в его успех?

— Сомнителен он. Так-то вроде ездит. Но как себя поведут сварные швы на пересеченной местности — большой вопрос.

— Вот сейчас и проверим. Гусеницы, кстати, из марганцевой стали?

— Так точно.

— Заводите…

Несколько рабочих, что стояли рядом с танком, лихо дернули за «кривой стартер» и машина затарахтела. Довольно мерно. Было видно — силовой агрегат вылизали инженеры как надо.

Михаил Васильевич послушал звук мотора. И кивнул:

— Начинайте испытания.

И механик-водитель тронул аппарат, выкатываясь из ангара. И поехал дальше, прямо по заготовленной уже полосе препятствий. Не очень большой, но зацикленной. А рядом находилась еще одна — простая, ровная, тоже в виде восьмерки.

Ходовые испытания макета начались.

Фрунзе немного понаблюдал за ними. Около получаса. Осмотрел подъехавший танк. И велев продолжать, удалился.

Первая фаза заключалась в том, чтобы машину гонять по пересеченной местности и каждый полчаса проверять состояние сварных швов и подвески. Само собой, не носится и не «прыгать на трамплинах», а просто в рабочем порядке двигаться с адекватной скоростью. А через каждые 24 часа прогона разбирать. Изучать износ силового агрегата и прочих узлов. Документировать. Собирать. И продолжать испытания.

После 50 часов прогона переходить ко второй фазе — выводить на обычную трассу. И гнать макет пока он не развалится. На износ. Чтобы понять где и какие узлы в конструкции получились неудачными… Это все долго. Недели две займет или больше. И присутствовать лично наркому не требовалось. Достаточно было «посветить лицом» в начале и несколько раз заглянуть позже, не предупреждая в процессе. Так что, с чистой совестью он сел в автомобиль и отправился на запланированную встречу. Его ждали переговоры…

— Ну, что тут у нас? — спросил Фрунзе, входя в приемную. — Все готово?

— Да. Но не все еще приехали. — ответил секретарь.

— Немцы тут?

— Первыми пришли. Пьют кофе.

— Кофе — это хорошо. Распорядись-ка и мне кофе принести. Чашечку. Без сахара и молока.

— Горького?

— Да.

С этими словами Михаил Васильевич прошел к себе в кабинет. Ему требовалось просмотреть документы и освежить в голове собственный же план и сценарий переговоров…

В дверь постучались.

— Михаил Васильевич, — произнес секретарь, — все готово.

Нарком потер глаза, так как задремал прямо за рабочим столом. Собрал свои бумаги и отправился в зал, где предстояли переговоры с представителями компаний DWG и Mauser.

С советской стороны были Дзержинский от ВСНХ, Рыков от СНК, Чичерин от НКИД, Милютин от наркомата финансов и Троцкий от Главконцесса. Ну и Фрунзе, куда уж без него?

Условия Союза были просты.

Фирма на свои деньги ставит завод на территории СССР и обеспечивает его рабочими подходящей квалификации. Союз на 10 лет освобождает фирму от налогов и сборов. Взамен выкупает до 50 % продукции по себестоимости. Остальная ее часть может вывозится на экспорт или продавать внутри Союза. В первом случае — беспошлинно, во втором — будет облагаться единым налогом в 15 %. Если к истечению указанных 10 лет все сотрудники завода будут гражданами Союза, то фирме продлевается льготный налоговый режим на 5 лет. После окончания «налоговых каникул», заводы облагались 15 % налогом на прибыль с приоритетным правом покупки продукции Союзом. Собственником земли выступал СССР, собственником завода — фирма-концессионер через условно дочернюю компанию.

Это были ОЧЕНЬ вкусные условия.

Разве что руководство компаний смущало желание Фрунзе ставить не предприятия-гиганты, к которым явно тяготело руководство Союза, а средних размеров индустриальные объекты. А то и даже небольшие.

— Так будет проще, дешевле и быстрее. — пояснял он.

Ведь с одной стороны — да, огромный индустриальный гигант дает много дешевой продукции. С другой — он и стоит очень прилично. И рост его стоимости растет нелинейно производительности. Из-за чего для получения нужного объема товаров нередко выгоднее построить несколько заводов помельче, чем один гигант. Конечно, есть пороги здравого смысла и ниже определенного масштаба опускать не стоит. Но и замахиваться на «самый большой завод в мире» очевидная глупость. Кроме того, с ростом масштабов предприятия падает его гибкость…

— Давайте начнем по алфавиту. С DWG. Мне от вас нужен один заводик, производящий пистолеты Luger P-08. Самые что ни на есть обычные. Под патрон 9х19. Это будет проблемой?

— Нет, безусловно нет.

— Кроме того нас заинтересовал пулемет Luft Maschinengewehr 14. Мы хотели бы, чтобы вы поставили два завода по его выпуску: один для пехотной версии, второй для авиационной. Только в пехотной нужно будет пару мелочей добавить — ручку для переноса и крепление для прямоугольного короба с лентой под стволом.

— А под какой патрон?

— Под 7,92х57 Mauser. И еще ленту металлическую к нему нужно предусмотреть.

— Да, тут тоже не будет проблем, — покивали представители DWG.

Михаил Васильевич улыбнулся.

LMG-14 был самым недооцененным пулеметом Первой Мировой войны. Представлял собой переработку MG-08, то есть, Максима. Только очень глубокую. Из-за чего без патронов в авиационной версии весил 9,6 кг. Долго мимо него проходили мимо. Только к концу войны начали использовать его пехотную версию. С сошками и обычным прицелом. Такой агрегат с лентой на 250 патронов весил 23 кг. В те годы это считалось очень тяжелым. Так как в моде были Мадсены и Шоша с маленькими коробчатыми магазинами и Льюисы с диском на 47 патронов. Хотя для ручного пулемета с лентой на 250 патронов он весил нормально.

Фрунзе же, когда ознакомился с оружием, то прям сразу за него уцепился. Очень приличный «ствол». Если, конечно, к нему подходить как к пулемету, а не к модному ружью-пулемету, то есть, по сути, тяжелой автоматической винтовке.

— От компании Mauser нам потребуется завод по производству пистолет-карабинов на основе Mauser C96 под патрон 9х19 Para. Ствол — 140 мм. Вместо деревянной кобуры-приклада — откидной металлический приклад. Отъемный коробчатый двухрядный магазин на 20 патронов. Передняя рукоять для лучшего удержания. Основная рукоять как у «Люгера». Переноска на плечевом ремне, крепящегося на двух антабках. И самое главное — этот пистолет-карабин должен иметь два режима стрельбы: очередь и одиночный.

— Нам потребуется время, — потерев висок глава делегации Mauser.

— Мы бы были очень заинтересованы в такой доработке вашего пистолета-карабина. Думаю, вы и сами знаете, как он популярен в Союзе.

— Может быть вас заинтересует пистолет-карабин на основе Luger P-08? — спросил глава делегации DWG.

— Мы посчитали, что он не пригоден для автоматической стрельбы. По ряду параметров.

— Может быть вас заинтересует артиллерийская модель нашего пистолета? Это, по сути пистолет-карабин для вооружения артиллеристов.

— В принципе это обсуждаемо. — чуть помедлив, произнес нарком. — Давайте так. Патрон 9х19. Приклад трубчатый Т-образный, нескладной. Деревянное цевье. Самозарядный режим работы. Попробуем сделать легкий карабин. И посмотрим сколько он будет стоить. После чего решим — производить его или нет.

— Разумеется, — охотно закивал представитель DWG.

— Дальше. Нас крайне заинтересовала винтовка Mauser Tankgewehr M1918. Сильно смущает только патрон, а точнее его закраина. Мы хотели бы, чтобы вы переделали патрон или использовали.50 Browning. И уже под него довели винтовку. Ее кстати, тоже нужно немного доработать. Поставить трубчатый подпружиненный приклад с дополнительной резиновой накладкой, дульный тормоз-компенсатор и ручку для переноски.

— Хорошо, — без лишних возражений произнес глава делегации фирмы Mauser.

— Также нас заинтересовал карабин винтовки Mauser 98b. Но наши исследования показали — его требуется немного довести. — Произнес Фрунзе, а потом выдал им по сути описание Spanish FR8 Mauser, только с нормальной ручкой затвора и под патрон 7,92х57.

— Ох… — покачал головой представитель фирмы.

— Возникнут сложности?

— Юридически — да. Столько всего разрабатывать и дорабатывать. Как бы англичане с французами на нас не насели?

— Так вы переводите сюда инженеров, в отпуск на отдых, например, в Крым. И работайте в спокойном режиме.

— Вас интересуют только эти оружейные системы?

— Разумеется, это только начало. Но, пока да. Ну и патроны. Мы хотели бы, чтобы вы построили нам три завода для выпуска 7,92x57 Mauser и по одному заводу для 9x19 Para и того патрона, который вы сделаете или выберете для тяжелой винтовки.

Еще немного поговорили.

После чего выяснилось, что фирмы готовы на все условия Союза, только не смогут добыть необходимых инвестиций под разумный процент.

— То есть, вы хотите, чтобы вас кредитовал Союз?

— Да, — закивали представители компаний.

— Вас устроит кредит под 5 % годовых с погашением продукцией компании, отпускаемой по себестоимости?

— Михаил Васильевич! — вмешался Милютин. — Вы думаете, что у нас есть деньги для кредитования зарубежных компаний?

— Я уверен Николай Александрович, что у нас найдутся деньги для строительства новых и очень важных военных заводов в Союзе Советских Социалистических республик. Тем более, что компании, которым станут принадлежать эти предприятия, будут нашими.

Поругались.

Зарезали карабин. Точнее не зарезали, а отложили, как и пистолет-карабин от DWG. На посмотреть и подумать. В остальном же Фрунзе продавил подписание контрактов. Тем более, что Дзержинский и Троцкий оказались всецело на его стороне.

Ставить эти заводы все запланировали по реке Каме, где с подачи Фрунзе, Иван Гаврилович Александров уже занимался проектированием каскада ГЭС. И не только по самой Каме, но и по ее притокам.

Пятаков и другие сторонники ускоренной индустриализации Украины противились этому проекту. Они продавливали сооружения ДнепроГЭС. Но Фрунзе как нарком по военным делам, пользуясь своим правом вето, полученным 12 июня, зарубил этот проект. Мотивировав это тем, что вокруг такой большой электростанции придется разворачивать массу промышленности, включая военной. А на Днепр за последние 10 лет выходили и немцы, и поляки, что делает эту промышленность очень уязвимой в случае войны.

С ним, конечно, не согласились. Но право вето — это право вето.

Да, этот шаг переводил украинскую партийную организацию в верные союзники Сталина. Но Михаил Васильевич не мог пойти им на такие уступки. Слишком велики геополитические риски. Тем более, что расследование Дзержинского давало Фрунзе руки много козырей…

Глава 9

1926 год, июнь 28, Москва

— Его надо брать! — хмуро и решительно произнес Дзержинский.

— Ты ведь понимаешь, во что это выльется? — чуть помедлив спросил Фрунзе.

— Ты сам читал признательные показания Ягоды. Он пожирает революцию изнутри. Он…

— Он просто Робеспьер. Одна из его форм. Он просто стремится установить личный диктат, подменив Советы личностью. Его отличие от Робеспьера только в том, что сам выступать не умеет. Из-за чего не может пока действовать открыто. Пока — ключевое слово.

— Робеспьер… — покачал головой Дзержинский.

— Если мы сейчас его арестуем, то спровоцируем новую Гражданскую войну. Что в текущей политической обстановке ставит жирную точку на революции в целом. Интервенты сейчас будут не такими вялыми, как несколько лет назад.

— И что ты предлагаешь?

— Он силен толпой, которую он вокруг себя собрал. Он силен газетами, через которые его сторонники транслируют нужную ему позицию. Да и органы с армией полны его людьми. Мы может предпринять атаку на центр этой паутины и даже убить паука. Но это спровоцирует катастрофу. Не факт. Но разве мы можем такими вещами рисковать? Поэтому я предлагаю начать осторожно обрубать нити этой паутины…

Этот разговор случился 24 июня, сразу после посещения лаборатории Казакова и последующего допроса Ягоды. Трус Казаков сдал все и всех, да еще сверху насыпал несколько ведерок показаний. Ягода же поплыл еще раньше и ради обещания жизни был готов на все. Вообще на все.

Сейчас же Фрунзе и Дзержинский вновь собрали пленум ЦК. По ряду вопросов. В этот раз никого лишнего в зале не присутствовало.

— Ягода в бегах, — начал свое выступление Дзержинский этой хлесткой фразой.

— Как это в бегах? — начали раздаваться вопросы и возгласы с мест.

— В процессе расследования убийства Зиновьева мы вышли на лабораторию ядов, которой и пользовался Генрих. Узнав об этом он постарался скрыться. Бросив все. Вскрыв его сейф нам удалось выяснить, что он также стоял за покушением на товарища Фрунзе. И не только…

— Не тяни! — произнес бледный как полотно Сталин.

— Товарищ Сталин, несгораемый шкаф, который вы распорядились выдать товарищу Фрунзе, оказался старым шкафом Свердлова. С сохранившейся его рабочей перепиской. Исходя из которой можно сделать вывод — покушение на Ленина в августе 1918 Яков и организовал. С тем, чтобы запустить большой террор, к которому у него все было готово. Из документов, которые удалось добыть у Ягоды, вскрывается причина скоропостижной смерти Свердлова от удивительно незаразной «испанки». Владимир Ильич узнал о том, кто организовывал на него покушения и наказал виновника. Тихо. Не предавая это огласке. Однако Ягода явно знал.

— Но почему?! Почему не предавая огласке?! — воскликнул Бухарин.

— Чтобы не допустить раскол партии в тяжелый момент, что привело бы к поражению революции.

— Яков сам организовывал покушение? — нервно спросил Троцкий.

— Непосредственную подготовку он доверил Юровскому. Ягода же курировал вопрос в целом.

— Вот тварь! — воскликнул в сердцах Ворошилов. Причем вполне искренне. И он был не один в своих эмоциональных реакциях.

— Сведений остро не хватает. Но то, что нам удалось выяснить, ясно говорит — Яков готовил переворот. Террор же он организовал, среди прочего, с целью массового ограбления и вывода этих средств на зарубежные счета. На случай провала переворота. Владимир Ильич его упредил.

— А что там еще было в сейфе Якова? — нервно поинтересовался бледный Сталин.

— Деньги, награбленные золотые изделия, включая вырванные золотые зубы, оружие и текущая документация. Не очень много. Михаил Васильевич сдал все в ОГПУ под самую тщательную опись.

— Но зачем Ягода убил Зиновьева?

— Мотив его нам до конца не понятен. Он, как и Свердлов, явно вел какую-то свою игру. Активно интриговал, заигрывая со многими членами ЦК, стараясь для них стать своим человеком. Для того же Зиновьева Генрих регулярно выполнял… хм… разные поручения. Почему он его убил — мы можем пока только гадать. Одно можно сказать точно — он действовал в интересах какой-то третьей силы, явно контрреволюционного характера.

— На белогвардейцев батрачил?!

— Вряд ли. Скорее на какую-то разведку. Но материалов мало. А самого Ягоду мы пока поймать не можем. Исчез. Как в воду канул. Поэтому, товарищи, мы и собрали вас здесь, чтобы объяснить ситуацию. Если он выйдет с вами на связь, постарайтесь его арестовать. И будьте крайне осторожны, бдительны. У него имеются сильные яды. И главное. Чтобы его поймать нужна ваша помощь. Он может залечь где-то и ждать, когда наша бдительность притупится. С тем же успехом он может находится уже за границей. По этой причине это дело нужно предать огласке и начать его активные поиски. И взять его живым. Это вопрос жизни и смерти всего нашего дела. Ибо в нашей партии давно и продуктивно действует контрреволюционное подполье. Судя по всему, сформированное еще во времена царизма.

Тишина.

В которой отчетливо раздался хруст. Иосиф Виссарионович не выдержал и от напряжения сломал трубку, отломив у нее мундштук.

— Очень надеюсь на вашу помощь и бдительность. Сам же прошу отпуска хотя бы на пару дней. Выспаться. Ели на ногах стою.

Возражение не последовало.

Поэтому Дзержинский отошел в сторону и прислонился к стенке. Садиться не стал, опасаясь заснуть. Он не шутил про усталость.

Вместо него вышел Фрунзе.

— Феликс Эдмундович поднял важную и острую тему. — начал нарком. — Я ее продолжу. Только с военной стороны. Как вам известно, в городе Бизерта стоит черноморская эскадра. Некогда принадлежащая Российской Империи. Ныне на нее претендуем мы. Однако сенат Франции заблокировал ее передачу. Причина проста — долги.

— Какие еще долги?! — возмутился Троцкий.

— Черноморская эскадра — формально это собственность Империи, а не Союза. Чтобы мы смогли законно на нее претендовать, нам надлежит признать себя правопреемником державы. А значит — признать долги, что цари брали и как-то решить вопрос с национализацией. Такова позиция Франции.

— Так может плюнуть на эти корабли?

— Я что-то не вижу, чтобы наши верфи их лепили как горячие пирожки, — криво усмехнулся Фрунзе. — Так-то да. Почти все, что там стоит в целом либо устарело, либо спроектировано под ныне не актуальные задачи. Но у нас нет и этого. У нас вообще с флотом все очень плохо. В разы, скорее даже на порядки хуже, чем с армией. И то, что есть, в ужасающем состоянии. Как в плане материальной части, так и выучки личного состава. Причем, я хочу заметить, некая элитарность у моряков в полный рост. На словах и в виде самомнения. На деле то — пшик.

— И к чему вы этот вопрос сейчас подняли? — осторожно спросил Сталин.

— К тому, что вы очень верно и прозорливо говорили, предлагая строить социализм в отдельно взятой стране. Мировая революция буксует. И сколько бы денег мы в нее не вложили — капиталисты вложат больше в наших противников. Попытки Коминтерна сгорают впустую. Одна за другой. И рабочие в западных странах не спешат протягивать нам руки. А значит, я мыслю, мы оказались в ситуации 1918 года. Когда Владимир Ильич пошел на заключение Брестского мира. Временного. Насквозь суррогатного. Но мира. Позволявшего выиграть нам время.

— Причем тут Брестский мир? — нахмурился Троцкий.

— Первая французская республики погибла во многом из-за того, что пугала всех вокруг. Из-за чего ее в итоге заклевали. Даже несмотря на тотальную мобилизацию ресурсов Франции и то, что там номинально была восстановлена монархия. Не помогло. Забили, как грабители ногами в подворотне. Чтобы не повторять ее ошибок, я предлагаю повторить прием с Брестским миром. И заключить мир с капиталистами запада. Временный, безусловно. Показав, что мы удовлетворены достигнутым. Что мы насытились. Помните, как Бисмарк в свое время говорил? А все для того, чтобы Германия успела подготовиться к новой, большой драке.

— И в чем будет заключаться этот мир? — поинтересовался Сталин.

— В том, что Союз официально провозгласит курс на построение социализма в отдельно взятой стране. Объявит себя правопреемником и наследником Российской Империи. И займется на какое-то время внутренними делами. Их ведь масса и они остры. Тут и контрреволюция, что поселилась в наших рядах, и организованные преступные группировки, именуемые в обыкновении мафией, и слабая экономика, и ничтожное образование, и так далее. И когда мы окажемся готовы, то выбрав подходящий момент — продолжим свое наступление.

— Признание правопреемственности от Империи вынудит нас взять на себя и ее долги. — произнес Бухарин. — Вы ведь о них говорили?

— Именно. И о суммах, которые должно возмещать при национализации. Иначе, опираясь на международное право, это не национализация, а грабеж. Но, и это важно, та же Франция очень активно поддерживала наших врагов в годы Гражданской войны. Поэтому мы можем выкатить им встречный иск. Большой. И предложить произвести взаимозачет долговых обязательств.

— А они на этой пойдут? — удивился Бухарин.

— Чтобы пошли, мы должны им предложить некую «сладкую морковку». Выгодные концессии и инвестиции. Понятно, по нашим законам и в строго очерченных рамках, но они должны быть для них выгодны.

— Не жирно ли будет?

— Товарищ Сталин, жирно. Положа руку на сердце, я бы им вообще ничего не давал. Даже старого башмака. Но у нас нет необходимых производств и подходящей квалификации рабочих и инженерно-технических кадров. А для того, чтобы мировой пролетариат стал к нам тянуться сам, мы должны не только все это получить, но и максимально поднять уровень жизни простых людей. Не на страницах газет, а на практике. Простые рабочие должны начать понимать, чем мы лучше капиталистов. То есть, нам нужно построить мощнейшую в мире экономику, не разоряя простых людей. Рабочих и особенно крестьян. Чтобы с каждым годом они становились нашими сначала сторонниками, а потом и просто — нашими.

— Таким шагом, товарищ Фрунзе, мы станем удалятся от социализма. — недовольно произнес Сталин.

— Да. Все верно. Но — это временное отступление. Как тогда — при подписании Брестского мира. Лет на 5-10, край 15. Пока мы достаточно не окрепнем, чтобы быть в состоянии отстаивать свои интересы. Сейчас же такой мир станет возможностью продавать наши товары иным державам. Выручать за них валюту и закупать промышленное оборудование и прочее необходимое, без чего нам быстро развиваться не получится. Но главное — мы должны надеть маску безопасности. Запад должен перестать нас бояться.

— Товарищи, — встав, произнес Дзержинский. — Я хочу дополнить Михаила Васильевича. Если мы решим заключать этот новый мир, новое перемирие, то Коминтерн должен изменить характер своей деятельности. Вместо попыток организации восстаний ему должно будет вести пропаганду успехов Союза, заниматься комплексной разведкой и переманивать к нам представителей технической интеллигенции и культуры. Вы, наверное, слышали о приглашении Николы Теслы. Мировое светило. И это должно стать первой каплей дождя.

— Скажу больше. — поспешно заметил Фрунзе, когда Феликс замолчал. — США сейчас в поле газет и чаяний народных воспринимается как некий «остров свободы». Своего рода «земля обетованная», где каждый сможет выковать свое счастье. А что мешает нам стать еще одним «островом свободы»? Тем более, что законы у нас во многом прогрессивные. И для того, чтобы их довести совсем до ума, потребуется минимум усилий. А эффект, я уверен, будет колоссальный.

— Эффект чего? — скривился Сталин.

— Эффект в усыплении бдительности врага. Пока мы готовимся к нападению он должен расслабится. Потерять к нам интерес. Сцепиться со своими старыми противниками в традиционной схватке за ресурсы и земли. И дать нам шанс. Шанс на победу.

— Вы романтик Михаил Васильевич, — тяжело вздохнув, произнес Сталин.

— Товарищи, давайте проголосуем. Кто считает, что нам нужно сейчас пойти на перемирие с капиталистами? Временное перемирие. Для того, чтобы их потом раздавить словно паровым катком. Прошу. Поднимите руки.

Несколько секунд тишины.

Первым поднял руку Дзержинский. Вторым — Бухарин. Третьим — Сталин. Ну а дальше и остальные члены ЦК. Не единогласно, но около 90 % голосов.

Фрунзе улыбнулся и поблагодарил за понимание.

Расчет оказался верен. Это перемирие хоть и было Сталину не по нутру, да еще в таком формате, но играло ему на руку. Ведь идея построить социализм в отдельной взятой стране связана с банальностью — с желанием разыграть ту тугую колоду партийных функционеров, которую он набрал себе.

Михаил Васильевич слышал там, в прошлой жизни, довольно одиозные возгласы о том, будто бы коммунисты были государственниками. И что они сразу пытались возродить и спасти разваливающуюся Империю, не то, что «эти белогвардейцы». Но это было чушью чуть более чем полностью.

Коммунизм подразумевает построение бесклассового общества вне государства как системы. В теории. И красные начали хоть что-то делать в плане государственного строительства только после того, как стало понятно — мировая революция вот прямо сейчас не получится. Так и родился СССР — вынужденное, временное решение с массой фундаментальных противоречий, заложенных при его строительстве.

Сталин же, когда переходил к построению социализма в отдельно взятой стране, был вынужден вводить многочисленные «костыли», для того, чтобы вся эта «городуха» не развалилась. Да и переходил он к этому строительству не из-за того, что был государственник, а в рамках общей стратегии борьбы за власть. Посему эта идея с перемирием не могла Сталина не заинтересовать, так как резко усиливала позиции его клана. Особенно сейчас. После всплывании истории с Ягодой, которая грозила его похоронить при любом неловком движении.

Другой вопрос, что этот шаг был скорее подачкой. Своего рода сделкой, которая открывала куда более интересные возможности для Фрунзе и Дзержинского. Последний, например, получил полный карт-бланш на расследование «ягодного дела» и, как следствие, чистку рядов ОГПУ и НКВД от людей Ягоды. А Фрунзе? Он смог выиграть немного времени для укрепления своих позиций. Не только в армии. В целом. Потому что чем дальше, тем больше он начинал играть роль одного из ведущих лидеров ВКП(б), приобретая сторонников и союзников.

Временное перемирие… как оно есть…

Глава 10

1926 год, июнь 30, Москва

После испытаний нового самозарядного карабина Федоров действовал быстро. Благо, что на Ковровском заводе к тому времени уже был наведен относительный порядок.

По сути — предприятие стало режимным объектом с довольно строгой трудовой дисциплиной. Наверное, лучшей во всем Союзе. Да и по оборудованию кое-что удалось улучшить. Так что рост продуктивности работы предприятия, в том числе и по опытному производству, аукнулись самым благоприятным образом.

Аналогичные изменения произошли и на Подольском патронном заводе, где уже смогли запустить первую линию по выпуску новых 6,5х40 патронов. Оснастку сделали в Германии и под нее перенастроили одну из линий патронов трехлинейки.

И вуаля.

На выходе к концу июня был и «причесанный» вариант карабина готов, и патрон для него. Понятно — в ограниченном объеме. Но пригодным и для серьезных испытаний, включая войсковые…

Иосиф Виссарионович взял со стола карабин. Повертел его. Он был одним из членов комиссии — приглашенным представителем от Политбюро, наравне с Троцким. Цирк, но он был направлен на повышение вескости принятого решения. Чтобы никто не решался саботировать. И после того, как выслушал доклады о ходе испытаний, Сталин решил поглядеть на оружие поближе.

— А почему магазин с таким острым… такой острый. — наконец спросил он.

— У гильзы патрона есть определенная конусность. — пояснил Фрунзе. — Конусность нужна для того, чтобы проще и легче делать патронник. Чем она выше — тем проще. Однако, чем она выше, тем больше проблем с магазинами из-за перекоса. Решения ровно два. Первое — делать магазины изогнутыми. Видели какой «рожок» на пулемете Шоша? Вот это следствие жуткой конусности патрона Лебеля. Второе решение — вот такой скос. Он позволяет нижнему патрону перекашиваться, опуская свое донце ниже.

— И зачем так делать? — нахмурился Сталин, не совсем понимая идею. — Именно так. Почему не выгнутый?

— Прямой магазин делать дешевле и проще, чем изогнутый. Данный карабин позиционируется как мобилизационное оружие. Поэтому мы старались максимально снизить стоимость и сложность его производства.

— Хорошо, — наконец поняв задумку, произнес Сталин.

Он был главным сторонником экономии в плане вооружений в эти годы. Поэтому и к объяснению Фрунзе относительно магазина, и к пояснениям про стоимость всего изделия отнесся очень положительно. Ведь даже опытные образцы получались вдвое дешевле драгунской трехлинейки. А после запуска в серию эта «вилка» должна была увеличится намного больше.

— Мне кажется, что этот карабин чем-то похож на пулемет Шоша. — заметил Тухачевский. — Этой трубой кожуха, да и вообще.

— Так и есть. Пулемет Шоша, без всякого сомнения, был вдохновителем данной конструкции. — кивнул Фрунзе, а Федоров, скосившись на него, лукаво прищурился.

— Говорят, что он очень дешев в производстве, — заметил Сталин. — Этот Шош.

— Шоша, — поправил его Михаил Васильевич, сделав ударение на последний слог. — Так и есть. Покамест не существует пулемета, который дешевле.

— Может нам и его начать делать? Как мобилизационный пулемет? Вот в пару к этому карабину.

— Иосиф Виссарионович, — излишне нервно воскликнул Тухачевский. — Это ужасное оружие! Он ненадежен и обладает плохими боевыми качествами.

— Но бойцы его любят, — возразил Буденный и дальше пояснил.

Да, пулемет Шоша был ужасен. Худший из худших, как его регулярно нарекали в самых различных рейтингах. Но даже в уставе 1927 года[60] отмечалось, что он «несколько уступает» пулемету Льюиса в мощности и точности боя и в надежности механизмов. Зато проще по устройству, а главное — легче и удобнее в переноске.

Остальные члены комиссии активно включились в дебаты. Но их быстро пресек Фрунзе.

— Товарищи, о чем вы затеяли спор? О сферическом коне в вакууме?

— Как простите? — удивился Брусилов.

— О сферическом коне в вакууме. То есть, о гипотетических вещах, полностью оторванных от реальности. Товарищ Сталин спросил — можно ли пулемет Шоша запустить в производство в качестве мобилизационного оружия? Зачем весь этот балаган разводить? Да и нет?

Сталин улыбнулся.

Публичная форма работы с людьми ему давалась тяжело. И он уже действительно от всего этого пустого спора начал раздражаться.

— Почему нет? — пожав плечами произнес Брусилов. — Пулемет Шоша — это плохой пулемет. Тут слов нет. Но он прошел Империалистическую и Гражданскую войны. И до сих пор стоит на вооружении многих стран. Что говорит о том, что его боевые качества вполне удовлетворительные. Да, было бы славно иметь оружие лучше. Но если выбирать между пулеметом Шоша и пустыми руками, то выбор, на мой взгляд, вполне очевиден.

— Кроме того, он крайне дешев. — заметил Буденный. — И весьма легок.

Остальные члены комиссии также высказались. Абсолютное большинство — за.

— Товарищи! Товарищи! — крикнул Фрунзе, прекращая вновь начавшийся балаган. — Тогда подвожу итог. Попробуем «причесать» пулемет Шоша, устранив те недостатки, что получится. Подгоним его под германский патрон. Проведем испытания и запустим в производство. Так?

— Так, — вместо других ответил Иосиф Виссарионович.

На чем и порешили.

Тем более, что кроме ряда «эстетов» почти вся комиссия не стала воротить нос. Нормального ручного пулемета у СССР пока не было. Одни суррогаты и компромиссы. Да, Дегтярев работал над своим ДТ, но после замечаний Фрунзе этот проект оказался если не запорот окончательно, то сильно отодвинут по времени. Минимум на 2–3 года разработки. Наладить же производство пулемета Шоша можно было достаточно быстро.

Поболтали.

Разошлись, разбившись на небольшие группы, перед небольшим банкетом. Фрунзе же отошел в сторонку и просто присел, прикрыв глаза. Сказывалась усталость.

— Мне говорили, вы приложили много сил к разработке этого оружия. Чертежи свои дали. Почему же уступили лавры Федорову? — раздался совсем рядом голос Сталина. Он оказывается тихо подошел и сел рядом.

— Я поставил техническое задание максимально четко и однозначно. Федоров же занимался разработкой. — Потерев глаза ответил Михаил Васильевич.

— Владимир Григорьевич сказал, что этот карабин — всецело ваша разработка. Он лишь воплотил его в металле.

— Он льстит мне. — улыбнулся Фрунзе. — Правильно заданный вопрос — половина ответа. Когда наркомат знает, что ему нужно, это намного проще сделать. Если же идет метания и вода, то и результат, будет соответствующий.

— И вы не хотите, чтобы он назывался вашим именем?

— Зачем? Я скромный человек и уж точно не жадный. Не вижу никакого смысла отнимать у Владимира Григорьевича его успех. Это — его карабин.

Сталин усмехнулся.

Со стороны они выглядели довольно занятно.

Оба в галифе, сапогах и френче американского покроя. У обоих аккуратно уложены волосы и чисто выбрито лицо, исключая усы. Ухоженные усы. Тщательно постриженные ноги на руках. Сапоги начищены. Одежда чиста и выглажена, притом пошита из ткани дорогой, но без каких-либо лишних украшательств. Отличия были только в фигуре, лице и двух орденах красного знамени, которые носил Фрунзе на своей груди. Ну и кобуре с пистолетом, с которой Михаил Васильевич не расставался ни днем, ни ночью.

Да и все, в общем.

Однако эти отличия были незначительны. И глаз невольно цеплялся за их сходства. Да еще и сидели, болтали словно два брата.

— Раз уж у нас выдалась минутка, я хотел бы посоветоваться, — произнес нарком.

— О чем?

— Булгаков. Вы ведь слышали о таком писателе? Его пьесу даже Дни Турбиных ставили в театре.

— Да. Слышал.

— Я тут недавно пообщался с ним. Он не наш. Глянешь — кажется враг. Но я подумал — других людей у нас нет. С этими нужно работать. Вот и решил ему помочь. Подсказать, как переделать свой роман, чтобы он не отдавал контрреволюцией.

— И что же? Получилось? — усмехнулся Сталин.

— Как ни странно, но он прислушался. Вы понимаете? И даже поправил. Так что теперь его «Белая гвардия» и не «белая» вовсе.

— И в чем же нужен мой совет?

— Я хотел бы вас просить взглянуть на него свежим взглядом. Посмотреть — не упустил ли Булгаков чего? Потому что, если мое первое впечатление верно, то у него вышел роман о том, как к советской власти шли запутавшиеся и заблудившиеся. Таких много. И они нашему брату не сильно понятны. А так — можно будет даже простым партийцам через этот роман понять генезис подобного явления.

— Вам прям так понравился?

— Не то, чтобы понравился. Я удивился тому, как сильно может измениться роман минимальными правками и дополнениями.

— Хорошо. Посмотрю, что там ваш Булгаков написал…

* * *

— Владимир Григорьевич, — произнес Фрунзе, когда ближе к вечеру он собрал совещание оружейников у себя в кабинете наркомата. — Поздравляю вас с успехом.

— Михаил Васильевич, не лукавьте. Это ведь не мой успех.

— Это ваш успех. — с нажимом произнес нарком. — И довольно об этом. Давайте перейдем к моему обещанию. Мобилизационный карабин готов. Теперь его только «штамповать» и доводить по мере выявления недостатков. Но нам нужен и нормальный, серьезный карабин.

— Серьезный? — усмехнулся Федоров.

— Именно что серьезный. Быстро его не разработать и не произвести. Но это должно быть очень добротное оружие, с куда большими эксплуатационными качествами, нежели СКФ-26…

И они засели за долгое обсуждение. Концептуальное. Начав с основы — с выбора принципа автоматики. Понятное дело, не вдвоем сели, а довольно широким коллективом. Из-за чего довольно скоро они «скатились» если не в ругань, то в очень бурное обсуждение двух основных школ — газоотводной и подвижного ствола. Перебирая и сравнивая их по самым различным параметрам. Михаил Васильевич и не догадывался о том, насколько старинный это «холивар», пока с ним не столкнулся лицом к лицу…

Картина выходила довольно противоречивой.

С точки зрения массы оружия газоотводные системы выглядели, в среднем, тяжелее аналогичных систем с ходом ствола. При прочих равных. Это было прямым следствием дополнительного узла.

В плане отдачи, системы с ходом ствола также выглядели намного интереснее. Газоотводные системы отводили обычно до 3 % газов из-за чего очень слабо гасили отдачу. Обычно заметно меньше десятой части и не в первой, самой важной фазе. Ствол же был, как правило, от трети до половины массы стрелкового оружия. И его ход в первой, самой резкой стадии отдачи, снижал ее кардинально. Впрочем, памятуя о том, что газоотводные системы в целом тяжелее, это получалось не так критично. Ведь с ростом массы оружия смягчается его отдачи, при прочих равных. Хотя, конечно, системы с ходом ствола все равно были мягче, что снижало подбрасывание при выстреле и повышало эффективность прицельной стрельбы группами. Самым мягким типом автоматики выглядел длинный ход ствола, сам жесткой — «газовая ловушка».

Вопрос загрязнения выглядел паритетным. На первый взгляд. У газоотводных систем слабым местом была собственно газоотводный механизм, у хода ствола — ствольная коробка.

В пыли и песке обе системы чувствовали себя плюс-минус одинаково. А вот в вопросах нагара и жидкой грязи преимущество было у систем с ходом ствола. Ведь ствольная коробка обычно закрыта и грязь в нее попадает не часто. Да и нагара туда прорывается немного.

Хотя, конечно, все упиралось в конкретную конструкцию и допуски. Чем они меньше, тем выше стойкость. Так как внутрь залетало меньше всякой дряни.

Лидером здесь были короткий ход ствола, аутсайдером — система с длинным ходом газового поршня. И это кажется странным. Ведь именно такое решение применили на АК. А этот автомат считается весьма и весьма надежным. Однако ларчик открывался просто. Надежность АК проистекала не из его конструктивных особенностей, а из-за десятков лет научно-исследовательской работы в области технологий, и совершенно астрономических сумм, которые Союз вложил в доведение этого оружия.

Может быть тут закралась ошибка?

Но нет. АК, собранный кем-то по чертежам, но без доступа к технологиям, например, в Пакистане, получался жуткой дрянью. А вот там, куда завезли не только чертежи, но и отработанные технологии, получается все в целом на уровне.

А вот в чем газоотводные системы были безусловные лидеры, так это стойкость к перегреву. Особенно выполненные по схеме «газовая ловушка». Знаменитый пулемет Colt-Browning M1895 мог стрелять до красного каления ствола без задержек. Понятно, что конструкции с газовым поршнем такой чудо-стойкости показать не могут. Но все равно — они обходили системы с ходом ствола.

Другой вопрос, что как правило, это преимущество не имело никакого смысла. Потому что при нагреве выше определенного предела резко падала точность. Ведь ствол расширялся и пули начинали кувыркаться, срываясь с нарезов. И этот порог находился заметно ниже красного каления. Поэтому на практике это преимущество газоотводных систем было больше пригодно для шоу, чем для войны.

Стойкость к замерзанию была паритетным и во многом упиралось в конкретную конструкцию, а не в схему автоматики. Ну и в наличие особых зимних смазок, если они, конечно, были доступны.

Удобство обслуживания также упиралось в конкретную конструкцию. А вот апгрейд и обвес всяким-разным был вновь на стороне газоотводных систем. Потому что у них ствол был неподвижен. И к нему можно было напрямую прикрепить дульный-тормоз компенсатор, сошки и многое другое. В ситуации же с ходом ствола требовалось «развлекаться» и, как минимум вводить кожух, к которому все это богатство и монтировать. Что в какой-то степени компенсировало разрыв в массе оружейных систем.

Стоимость производства тоже зависела от конкретной конструкции. Потому что точность подгонки газоотводных системах была как минимум не меньше, чем у подвижного ствола. Сделать же хорошую, надежную газоотводную трубку — целое искусство. Исключение составлял разве что «газовая ловушка», которая давала существенное преимущество по технологичности.

В плане чувствительности к разности навески пороха в патронах выгодно выглядели газоотводные системы. В теории. И при условии, что у них есть газовый регулятор, позволяющий подстроиться.

Почему в теории?

Потому что на практике этот фактор начинал работать на совсем уж «дендрофекальных» патронах, в которые порох сыплют «на глазок». И тот же пулемет системы «Максима» работал очень надежно даже на патронах, выпущенных в годы Гражданской войны. А хуже их в нашей истории вроде, как и не было никогда. Да и пистолет ТТ без проблем трудился на таких же ужасных боеприпасах. Так что тут получалась ситуация, как со стойкостью к перегреву. В теории — да, на практике — плевать.

Так что же делать?

«Калаш», разумеется, Михаил Васильевич даже не рыпался воспроизводить. У него не было СТОЛЬКО ресурсов, инженеров и времени, чтобы эту конструкцию довести до ума. А потому он был вынужден выбирать более верные варианты.

Какие?

Федорову газоотводные системы не нравились принципиально.

Дегтярев стоял именно за них.

Токарев метался.

По остальным членам совещания также единства не было. А определиться требовалось. И все, к чему удалось прийти после трех часов напряженных дебатов — это два варианта.

С одной стороны, была этакая вариация на тему СКС-45. Только в варианте «газовой ловушки», то есть, с внешней чашей поршня. Так как при таком подходе можно было добиться выдающейся стойкости к любым загрязнениям, перегревам и так далее. Пусть и с существенно более резкой отдачей и некоторыми проблемами «выхлопа» газов. Если их «спускать» под ствол, то при выстреле они поднимают пыль на сухой земле. А вверх — затрудняют прицеливание маревом горячего воздуха. Зато машинка могла получиться просто не убиваемая. И излишнюю резкость отдачи можно было компенсировать дульным-тормозом компенсатором.

С другой стороны, привлекал короткий ход ствола. Как решение хоть и несколько менее надежное, но с очень высокими эксплуатационными качествами по кучности боя сериями.

Так вот — выбрали двух фаворитов. А дальше все — тупик. Встали на распутье прямо как стадо Буридановых ослов.

По системам запирания дела обстояли еще хуже. Тут вообще — кто в лес, кто по дрова. Разве что удалось почти сразу отсеять любые вариант вращений затвора из-за технологических сложностей изготовления криволинейных выемок с нужной точностью. Да и в плане надежности такие варианты не лучший выбор.

В общем — ближе к полуночи Фрунзе психанул.

Он встал.

Достал монетку. И «провел соревнования» по «Олимпийской системе». Через что, разрешив эту дилемму «Буриданова осла», в которую они, очевидно уперлись.

— Ну что Владимир Григорьевич, — улыбнулся нарком. — Вот мы и определились с вашим новым карабином. Если сможете сделать его с возможностью автоматического огня — отлично. Нет — и не важно. Самозарядного огня более чем достаточно. По крайней мере — пока. Главное — это сделать все качественно.

— Определились… — почесал затылок Федоров, явно обескураженный таким вот форматом работы. Мозговой штурм. Жесткий и упорный. В рамках которого можно было предлагать любую чушь. Но главное — в итоге достигнуть общего консенсуса и выработать однозначное решение. Без возни. Без волокиты. Без долгих раскачиваний. Теперь же и вообще — вот такой цирк с монеткой. Но результат достигнут. И никто вроде как не возражает.

— А теперь наш гадкий утенок.

— Что простите?

— Пулемет Шоша. Было принято решение — его немного доработать. И запустить в серию под германский патрон. Сейчас уже полночь. Все устали. Поэтому я предлагаю этот вопрос перенести на завтра. Для того, чтобы было, о чем подумать, я выскажусь первым. Что нужно — кровь из носу? Нормальный магазин ему сделать. Хоть от того же BAR на 20 патронов. Оригинальный магазин и патрон Лебеля — добрая половина его бед. Второе. Выстрел с заднего шептала. Это никуда не годится. Он и так не сильно точный, а при таком решении и первый выстрел — в молоко. Нужно перевести его на переднее шептало. Что еще? Переделать приклад, чтобы линия отдачи совпадала с линией упора. Это немного поднимет точность на очередях — меньше подпрыгивать станет. Если поставить трубчатый Т-образный приклад, то можно будет в него убрать пружину…

Фрунзе еще высказал несколько мыслей. И отпустил сильно утомленных оружейников. Сам же лег спать тут же — в наркомате. Дома было пусто… одиноко…

А здесь — его жизнь.

Новая жизнь.

Страшная, причудливая, но полная величайших возможностей. Не только личных. В кой-то веке ему представилась попытка изменить самый тяжелый, спорный и горький период Отечественной истории. И, если получится, то спасти хотя бы несколько миллионов людей от чудовищной бойни Второй Мировой войны. Хотя бы немного уменьшить тот ужас, который испытала в этой войне его Родина. Для чего требовалось не просто хорошо делать свою работы. Нет. Требовалось выжить, победив в этой политической схватке не на жизнь, а на смерть…

Эпилог

1926 год, июль 10, Париж

Гучков сидел в небольшом парижском кафе и читал газету. Так-то он жил в Праге, но по делам эмигрантской общины регулярно наведывался в разные города Европы.

— Каково! — воскликнул он и сердцах кинул газету на стол, чуть не опрокинув чашку с кофе.

— Александр Иванович, — с какой-то едкой ноткой сарказма произнес собеседник. — Неужто случилось какое-то чудо?

— Вы слышали последние новости оттуда, — мотнул он головой в восточном направлении.

— Гришку второго[1] убили. Пишут, что отравили. — пожал плечами собеседник. — Революция сама себя пожирает.

— Не то, — отмахнулся Гучков.

— А что же? Там еще какая-то возня идет. Этот селюк, как его, Фрунзе, пытается добиться выдачи старых кораблей. Словно собачка на задних лапках танцует, лишь их заполучить. Говорят, Сенат это даже забавляет.

— Опять не то.

— А о чем же я должен был слышать?

— Революция трансформируется. Сильно. Быстро. О чем это говорит?

— Эти разбойники пытаются спасти положение.

— Нет друг мой. Нет. Это говорит о том, что в воздухе запахло «Термидором[2]»! О да! Неужели это случится?!

— Я бы на вашем месте не обнадеживался раньше времени.

— Вздор! Только надеждой и живу! Сам посуди — Коминтерн отказался от мировой революции!

— Что?!

— То!!! Я же говорю!

— И кто теперь на Коминтерне?

— Да какая разница? Он теперь декоративная организация.

— И все же?

— Литвинов. Его убрали с должности заместителя Чичерина. Удовлетворили старую просьбу. Он покорно оттуда ушел. Видно нашли чем зацепить. Не хочет отсвечивать.

— Невероятно… просто невероятно… — произнес собеседник и нервно сломал спичку, пытаясь прикурить. Потом вторую. И лишь с третьей попытке справился.

— Дальше больше! Дзержинский начал чистки в рядах ОГПУ и НКВД. Страшные чистки. Обвинив в красном терроре Свердлова и его подельников-наследников. Дескать, они работали на иностранную разведку и пытались всячески сорвать, сломать революцию. С первых ее дней. Каково? Во выворачивают!

— Неужели «англичанка гадит»?

— Старый конь борозды не испортит.

— И что Лондон?

— Понятия не имею. Да и никто прямо не обвинен. Просто сказано, что какая-то иностранная разведка. Ведется расследования.

— Ох…

— Вот и я о том же! И покушение на Ленина на них возложили, дабы получить повод для красного террора, чтобы очернить Советскую Россию в глазах простых обывателей. И убийство царской семьи, им навесили, дескать, пытались дискредитировать революции в глазах мирового сообщества. Дескать он, Николашка, от всего отрекся и жил тихой, частной жизнью, не представляя никакой угрозы для революции. Юровский арестован. К месту погребения выехала комиссия для эксгумации тел и перезахоронения. Ты представляешь, что творится?!

— Да… дела… — покачал головой шокированный собеседник.

— Дзержинский покинул пост ВСНХ, сосредоточившись на ОГПУ и НКВД. Его место там занял Бухарин — главный апологет НЭПа в Союзе. Да и этот, как ты сказал, селюк Фрунзе настаивает на принятии СССР наследия Империи.

— Это не шутка?

— Сам почитай! Вот — утренняя газета. Советский Союз собирает международную конференцию для урегулирования всех вопросов, связанных с наследием и обязанностями Российской Империи. А ты говоришь селюк…

[1] Простые жители Ленинграда называли Зиновьева «Гришкой 2», имея в виду за первого Григория Распутина. Такое прозвище Зиновьев получил за властные замашки и крайний волюнтаризм в делах.

[2] Речь идет о термидорианский переворот, который случился 27 июля 1794 года (9 термидора II года по республиканскому календарю) во Франции. В ходе этого переворота были разгромлено радикальное левое крыло революционеров и, как следствие, положен конец революционному террору. По итогам реакции установилась власть Директории, ставшей воротами для возвышения Наполеона Бонапарта. В своей идеологической доминанте большевики выступали своего рода наследниками якобинцев. Поэтому Гучков и вспомнил о «Термидоре».

Приложение. Концепция личности Главного героя

Краткая биография главного героя до начала событий в романе. Биография полностью выдумана. Любые совпадения — случайны.

Родился в 1959 году.

В 1965–1975 учился в школе, посещая с 1970 по 1975 годы секцию бокса.

В 1975–1981 учился в МГТУ им. Баумана по специальности «технология машиностроения». Отучился на военной кафедре, получив звание лейтенанта запаса. Начало учебы в МГУТ вынудило его оставить секцию бокса и пойти в свободное от учебы время подрабатывать.

После защиты диплома в ВУЗе был призван в армию, где служил в 1981–1983 годы. Призвали его несмотря на военную кафедру в рамках практики тех лет (выборочный призыв). Был направлен в Афганистан. Ограниченно участвовал в боях (4-ый и 5-ый Панджшер), но, в основном, занимался «колхозными» переделками техники.

После демобилизации в 1983–1986 года трудился на заводе ЗИЛ инженером-технологом. Получилось туда устроиться с трудом. У ЗИЛа был свой ведомственный ВУЗ, и он не нуждался в «чужаках». Но во время службы удалось обрасти кое-какими связями и его взяли. Но в коллективе он не прижился в итоге, ибо являлся чужаком. И его постепенно выдавили, вынудив уйти под угрозой «подставы».

В 1984 году (в 25 лет) в первый раз женился. На молоденькой студентке ВГИКа.

После завода пошел в МВД, где аттестовался лейтенантом и в период с 1986 по 1988 трудился младшим оперуполномоченным. К ЗИЛу его, понятно, не пускали на пушечный выстрел. А в остальном он руководство вполне устраивал, так как хорошо работал.

В 1986 году, после устройства на работу в МВД, пошел получать второе высшее образование в Высшей юридической заочной школе МВД СССР (ВЮЗШ МВД СССР).

В 1988 году перешел на работу в недавно созданный УБОП, одним из рядовых оперативников. Уже в звании старшего лейтенанта.

В 1989, после защиты диплома по второму высшему образованию, поступил на курсы бухгалтеров. Для повышения квалификации и повышения эффективности работы — чтобы компетентно разбираться в финансовых документах.

В 1990 году его супруга ушла от него из-за денег. Ей хотелось красивой жизни, которую он не мог ей обеспечить. Детей они не прижили, так как она не хотела портить фигуру.

В 1994 году перешел на работу в ГУЭП, сменив профиль на экономические преступления. Впрочем, ГУЭП очень плотно работал с УБОП, так что суть работы изменилась не сильно.

В 1998 году женился повторно, в 39 лет. На бывшей спортсменке-фигуристке, которая в те годы работала тренером. В 1999 году (меньше чем через год после свадьбы) они развелись из-за измен жены. Очень уж она попалась любвеобильная.

В 2003 году женился в третий раз, в 44 года. В этот раз на ровеснице-библиотекаршей. Очень теплой и душевной женщине, с которой оказался наконец-то счастлив. Именно она приучила его к художественной литературе, самой разной, которой он ранее совсем не интересовался.

В 2004 году ушел на пенсию подполковником МВД по выслуге 20 лет (МВД + армия). И, пользуясь своими связями, устроился в аппарат правительства РФ. Где принял самое деятельное участие в политической борьбе внутри аппарата. В хозяйственном плане участвовал в создании ряда государственных корпораций ОПК.

После начала реформы МВД в 2012 году выступал с критикой «перегибов на местах». Чем воспользовались его враги, выставив это как попытку копать под руководство и дискредитацию верховной власти.

Ситуация была критическая. Но он смог удержаться на плаву. Однако его карьеру полностью зарубили. И ему пришлось сесть на попу ровно в одной из крупных ГК ОПК, в создании которой ранее он и принимал участие. Оказавшись, фактически на пенсии. Сытной, теплой и уютной, но пенсии. Где он занялся научными изысканиями в свободное от работы время, для души. И в 2016 году защитил кандидатскую работу по истории индустриализации 30-х годов.

Примечания

1

В приложении размещена «Концепция личности ГГ», в которой дана сжато его биография.

2

Термин «клиническая смерть» использовался в медицине уже в XIX веке, хотя закрепился как стандартный термин только на рубеже XX–XXI веков.

3

Электрические дверные звонки появились в первой половине XIX века. И, так как дом наркома был электрифицирован, у него он тоже стоял.

4

У него был Mauser C96 модели 1912 года под патрон 7,63х25.

5

У данного пистолета не было быстросменного магазина. И после израсходования патронов их нужно было заряжать либо по одному, либо из обоймы. В условиях боя и то, и другое выглядело безгранично медленным и неудобным в глазах обновленного Фрунзе.

6

Для пистолетов главным и фундаментальным свойством являет останавливающее действие пули. Дабы как можно скорее выводить из строя противника. Желательно с одной таблетки. Из-за чего патрон 7,63х25 получался в целом бессмысленным в парадигме пистолета или пистолета-пулемета. Справедливости ради стоит заметить, что исследования по этой теме в те годы почти никем не проводились. Разве что немцами перед принятием на вооружение Luger P08 под патрон 9х19 Para вместо изначального 7,63х25.

7

В приложении помещен список оценок свидетельства об окончании 4 классов Тифлисской духовной семинарии Иосифом Джугашвили. Логика и церковное пение — представляло собой предметы, в которых он добился наивысших показателей

8

Речь идет о документе «Акт о приёме наркомата обороны CССР Тимошенко С. К. от Ворошилова К. Е.» от 7 мая 1940 года

9

Страйкбол (или airsoft) — командная военно-тактическая игра на честность с применением специально разработанной мягкой пневматики (разрешенная дульная энергия в России не более 3Дж).

10

ГТО была утверждена в 1931 году.

11

Идеологического безумия, характерного для современных неоконов, в те годы хватало. Например, в СССР был зарегистрированы первые в истории однополые браки (в 1922 — лесбийский, в 1923 — гейский). Да и доктрина обобществления женщин/детей также последовательно продвигалась, хоть и без особого успеха. И так далее, и тому подобное. Жара шла по полной программе.

12

«Мелкий земледелец при капитализме становится — хочет ли он этого или нет, замечает ли он это или нет — товаропроизводителем. И в этом изменении вся суть дела. Одно это изменение, даже когда он еще не эксплуатирует наемных рабочих, все равно делает его антагонистом пролетариата, делает его мелким буржуа. Он продает свой продукт, пролетарий продает свою рабочую силу» ПСС, т. 27, с. 220.

13

Закупка с/х сырья в 1925/26 году была основной статьей расходов — 36,2 %, опережая закупку машин и оборудования (20,6 %). Это можно проверить, например, по книге «Внешняя торговля СССР. Статистический сборник. 1918–1966» Издательство "Международные отношения", Москва 1967.

14

Что и стало глубинной причиной сначала Гражданской войны, а потом, после отхода от ленинских компромиссов, аукнулось широкими, массовыми бунтами при коллективизации и довольно многочисленным коллаборационизмом в годы ВОВ. Ну и в 1991 году в немалой степени отразилось. Ведь крестьян так и не удалось перековать в пролетариев, а с остальным населением пришлось заключать новые компромиссы (н. знаменитая формула успеха: «квартира, дача, машина»). Что вылилось сначала в попытку возродить НЭП в 80-е, а потом и в крах всей системы в целом.

15

В основном через Швецию, которая перерабатывала всякое золото и серебро. Через австрийские аукциону продавались произведения искусства.

16

О масштабах вывоза ценностей Фрунзе знал еще по прошлой жизни. После знаменитого выступления В.В. Путина в феврале 22-ого года, заинтересовался коснулся темы ошибок первых лет Советской власти и… ужаснулся. Впрочем, это не важно. Важно то, что он знал — у Коминтерна есть деньги. Много. И он не испытывал иллюзий, относительно невзрачности этой структуры. Это было государство в государстве с огромными возможностями

17

Спецеедство — враждебное/негативное отношение к квалифицированным специалистам. Началось в феврале 1917 года (н. расстрелы офицеров) и, в целом, сохранялось до самого конца существования Союза. Из-за чего даже в достаточно благополучные 1970-е годы рабочий высокой квалификации на том же ЦКБ «Алмаз» (сборка спутников) нередко зарабатывал больше толкового инженера и пропорционально выше ценился. В 1920-е — 1940-е годы это явление носило особенный размах. И особенно доставалось инженерным кадрам (пик спецеедства технической интеллигенции пришелся на 1927–1939 годы).

18

Техническая интеллигенция — это рабочие высокой квалификации и инженерные кадры.

19

81-мм миномет системы капитана Стокса, разработан в 1915 году. Первый миномет, созданный по схеме мнимого треугольника, впоследствии ставшей классической. Его мина не имела стабилизатора. Именно он стал родоначальником всех современных минометов. Характеристики: калибр 81,4-мм; вес 52,5 кг; скорострельность — 25 выстрелов в минуту; дальность 100-1000 м; вес мины 3,2 кг.

20

В данном случае автор вольно пересказывает слова Микояна, сказанные в конце 1920-х годов

21

6,5-мм автомат (самозарядная винтовка) Федорова под патрон 6,5х50 Арисака принят на вооружение РИА в 1916 году. В 1917 году решили перенести производство в строящийся Ковровский завод, где в то время разворачивали производство пулеметом Мадсена.

22

Здесь автор ссылается на серию видео Forgotten weapons о данном «стволе».

23

Несмотря на то, что у патронов 6,5х50 Арисака, 6,5х52 Манлихер-Каркано и 6,5х55 Маузер размер гильзы несколько отличался, дульная энергия пуль плюс-минус у них была одинаковая — в районе 2,5 кДж, что примерно соответствовало промежуточному патрону. У 7,92х33 Kurtz она была в районе 1,85-1,9 кДж, у 7,62х39 — 2,05-2,15 кДж. Нормальные винтовочные патроны давали свыше 3,5 кДж.

24

Здесь Фрунзе опирался уже на статистику начала XXI века, ретроспективно охватывавшей XX век.

25

В августе 1917 года ему был присвоен чин контр-адмирала Временным правительством.

26

На всех уровнях. Вплоть до высшего партийного руководства.

27

Первая программа военного судостроения РКВМФ была принята как раз в 1926 году. Но они все были довольно скромными. Идея строительства «Большого советского флота» появилась в 1930 году. Ее сторонником и инициатором был И.В. Сталин, который в лета 1931 года начал ее продвигать

28

В оригинальной истории Каменев был снят с поста начальника Штаба РККА сразу после вступление в должность Ворошилова. Занимал этот пост с февраля 1925 года, продвинутый на него Фрунзе сразу после своего утверждения в должности. В этом варианте истории Каменев остался на своем посту.

29

Учился сначала в земской школе, потом в начальном училище. По завершению которых сам подготовился и сдал экзамены экстерном за полный гимназический курс, получив право поступать в ВУЗ

30

Правило «первого» не совсем правило, а скорее тенденция. Дело в том, что человеческое мышление устроено таким образом, что первая информация воспринимается более благосклонно, нежели последующая по этой же теме. Она уже должна опровергать своего предшественника, а не просто освещать. Из-за доклад начальнику первым в сложной ситуации, позволяет обходить конкурентов даже с более крепкой позицией

31

По курсу 1935 года — это около 108 тысяч советских рублей

32

Имеется в виду Ленинградский политехнический институт имени М. И. Калинина, известный в наши дни как СПбПУ им. Петра Великого.

33

Кроме собственно телефонов на заводе «Красная заря» выпускали много всего разного. В том числе и довольно разнообразную микроэлементную базу.

34

На фоне тех проблем, регулярные перестрелки территориальной обороны Украины в 2022 году — досадные мелочи. Хотя имеют ту же природу — затрудненность идентификации.

35

К 1922–1923 году РККА насчитывала до 5 млн. человек. Молодой Союз поставил «под ружье» всех, кого смог. Из-за чего в военных операция против белых регулярно имел 5-10 кратное (и более) численное превосходство. Что, впрочем, не всегда спасало.

36

Строго говоря введение погон в 1943 году, равно как и введение личных званий в 1935 году оттягивали по идеологическим причинам, а не из-за противления военных.

37

Например, на том же Барнаульском заводе фланец даже сейчас калибруют по форме токарным резцом в автомате. Строго говоря фланец в любом случае нужно так или иначе калибровать после штамповки.

38

В этом плане очень показательна история завода АЗЛК с его Москвичами 402 и 412.

39

Это одна из главных причин, почему в странах Западной Европы и США до сих пор делают преимущественно латунные гильзы. При всей их дороговизне они получаются дешевле, чем стальные, если начинать учитывать не материал и расходы энергии, а общую амортизацию оборудования. Вот такой вот казус вполне типичный для производства. Нередко «дороже» сделать выходит «дешевле». Этакая иллюстрация к пословице о том, что скупой платит дважды.

40

ДнепроГЭС «не спасет отца российской демократии».

41

170–200 тысяч тонн латуни (использовалась Л70) это, примерно, годовая добыча меди и цинка в середине 1930-х. Что много, но терпимо. Тем более, что Союз в оригинальной истории мало уделял внимания «цветнине» в 1920-1930-е годы

42

Первая индукционная печь стала работать и плавить сталь в 1900 году. В Швеции. К 1904 году F. A. Kjellin уже построил несколько печей и отладил свою конструкцию, добившись экономической рентабельности плавок.

43

Дурляхер Роберт Августович (1856–1937) — российский и советский конструктор артиллерийского вооружения. В 1931 году арестован ОГПУ по обвинению: «излишне активном развитии научно-исследовательских работ для того, чтобы после свержения советской власти, на что рассчитывали изобретатели, результатами исследований могла воспользоваться контрреволюция».

44

Лендер Франц Францевич (1881–1927) — российский и советский конструктор артиллерийского вооружения. Скончался в возрасте 46 лет

45

У 107-мм пушки 1910 года был вполне гаубичный угол возвышения до 37 градусов. Мало. Потому и «как-то подходила».

46

Первые колхозы существовали с 1918 года. Они были трех типов: ТСОЗ (товарищество по совместной обработке земли), СХА (сельскохозяйственная артель) и СХК (сельскохозяйственная коммуна). Для коллективизации была выбрана модель СХА на которую все имеющиеся виды колхозов и переводили.

47

Первые колхозы обычно имели меньше 1000 га сельскохозяйственных угодий.

48

В самые сжатые сроки — к XIII съезду в мае 1924 года — численность ВКП(б) увеличилась почти что вдвое, достигнув порога в 700 тысяч человек. К XIV съезду партии в декабре 1925 года ее численность уже достигла 1 млн. человек. В дальнейшем она также стремительно расширялась, достигнув к 1933 3,5 млн. человек.

49

Сам Сталин на XIII съезде в 1924 года называл 60 % новых коммунистов «политнеграмотными». И это было еще изрядное смягчение. Именно на вот таких «новых ленинцев» Булгаков в «Собачьем сердце» и дает пародию через образ Шарикова.

50

В 1896 году Холлерит учредил компанию Tabulating Machine Company для производства разработанных раннее им интегрирующих табуляторов, читающих данные с перфокарты. Они позволяли кардинально сократить подсчеты данные переписи 1890 года. В 1924 году эта компания стала называться IBM.

51

Шаговые электродвигатели появились уже в 1830-х годах.

52

Именно тот факт, что за Зиновьевым стояли боевики эсеров и останавливало долгое время Сталина от решительных действий по отношению к нему. Это же обстоятельство требовало скорейшего установления как можно более полной власти над РККА и ОГПУ, без которых противостоять этим ребятам было бы сложно. А ни Фрунзе, ни Дзержинский его людьми не являлись. Более того — они представляли собой слишком деятельные, самостоятельные фигуры, что в такой партии было совершенно недопустимо.

53

Итого на пехотную дивизию приходилось 243 ручных пулеметов и 72 станковых. Для сравнения по штатам 04/41 стрелковая дивизия РККА насчитывала 116 ручных пулеметов и 54 станковых.

54

Вместо стандартного диска кольцо, которое умельцы достаточно массово в XXI веке на охотничьи карабины ставили. В том числе и посредством крепления кольца сваркой, вместо отрезанной оригинальной «таблетки».

55

76-мм противоштурмовые пушки образца 1910 года. Перевозились 2 лошадей.

56

107-мм полевая пушка образца 1910 года. «Шнейдер». Перевозились 6 лошадей.

57

152-мм гаубица 1909 года. «Шнейдер». Перевозились 8 лошадей. Всего 36 гаубиц на артполк.

58

152-мм осадная пушка 1910 года. «Шнейдер». Перевозилась двумя возками, каждый везла 5 пар лошадей или небольшой трактор.

59

Почему революционер/бунтовщик уголовник? Потому что сознательно совершает преступления (в рамках действующего законодательство), которые можно квалифицировать как уголовное. Почему беспредельщик? Потому что не придерживается никаких блатных норм и неписанных правил уголовного мира. Из-за чего, кстати, большевики и отмечали уголовников как «классово близких».

60

Временный стрелковый устав РККА. Часть 1: Стрелковое оружие. Ручной пулемет Шоша (французский) / Штаб РККА. Науч. — Уставной ОЛтд. Изд. Воен. тип. Упр. Делами Наркомвоенмор и РВС СССР. — Военный вестник, 1927 [1926]. — С. 5. — 47 с.

Content

Ланцов Михаил Алексеевич
Вираж бытия

Пролог

Часть 1. Зима

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2. Весна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3. Лето

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Приложение. Концепция личности Главного героя

Примечания