Анатолий Либерман

Отец и сын, или Мир без границ

Эта книга не вышла бы в свет, если бы не уверенность Сергея Ивановича Князева, моего редактора, что мои дневниковые записи, превращенные в повесть, интересны не только мне и найдут читателя. Я приношу ему глубокую благодарность за все, что он сделал для книги, и повторяю, как заклинание: «Нам сочувствие дается, как нам дается благодать».

А. Либерман

© А. Либерман, 2021

© П. П. Лосев, обложка, 2021

© Издательский центр «Гуманитарная Академия», 2021

Предисловие

Когда в 1972 году у меня родился сын, оставшийся нашим единственным ребенком, я по совету случайного знакомого завел дневник.

В юности я однажды попытался делать регулярные записи о своей жизни, но скоро это занятие бросил за отсутствием материала. Дело происходило на даче. Подробности я, конечно, забыл, но кое-что из-за многократного перечитывания застряло в памяти. На первых страницах я рассказал об окружавшем нас лесе, вернее, о белых грибах, которые были спрятаны в земле так ловко, что мы, горожане, хотя и считавшие себя грибниками, их не замечали, а хозяйка каждое утро возвращалась с полным лукошком. Она прямо тыкала меня носом: «Смотрите, пан Толик!» (место действия – советская Литва), – а я, привыкший к картинным шляпникам и боровикам, диву давался при виде бугорков, которые я пропускал, забавляя этим нашу славную пани Стефу, интересную не только своим знанием леса, но и рассказами о «запольском времени»: вот когда жили по-человечески (они уехали в Польшу в конце шестидесятых, когда бывшим польским гражданам разрешили репатриироваться). Увлекательная тема, но я быстро исчерпал ее. Через дорогу обитала замужняя проститутка. Подробности ее занятий были мне неизвестны.

Среди книг, привезенных для летнего чтения, не оказалось шедевров, но я все же дал им оценку, не подозревая, что через сорок лет стану профессиональным критиком. Иногда шел дождь, и я не купался, а в другие дни светило солнце, и купание происходило. С приятелем я играл в шахматы: то выигрывал, то проигрывал. Эта зубодробительная скука заполнила страниц тридцать. Вернувшись в город (Ленинград), я продолжил записи. Умер от сердечного приступа муж доброй знакомой. В детстве я из-за карантина в нашей коммунальной квартире прожил у нее две недели, очень к ней привязался и сочинил по этому поводу стишок: «Сдается квартира, сдается внаем. / Мы с мамой туда переедем вдвоем. / Квартира нам с мамой бесплатно сдается, / Хозяйка квартирная там остается. / Но только хозяйка ужасно храпит, / Поэтому ночью никто там не спит». С ее семьей (мужем и женой) мы были знакомы со времен эвакуации в Челябинске. На грани сороковых-пятидесятых годов прошли волны смертей от инфаркта. Я выразил в дневнике свои чувства и даже помню первую фразу: «Беда приходит в каждый дом».

Институт, в котором я учился (а учился я в Ленинградском государственном педагогическом институте, то есть ЛГПИ имени А. И. Герцена, позднее получившем статус педагогического университета), был не такой уж тихой заводью, но в 1955 году (я как раз перешел на второй курс) наш английский факультет перевели с Невского за Нарвские ворота; если в центре что-то и происходило, нас это не касалось. По утрам я час ездил на двух трамваях с Петроградской стороны на проспект Стачек, а к вечеру на них же возвращался домой. За эти ежедневные катания я прочел изрядную часть классики. Не оцененный одной интеллигентной блондинкой, я уже не ходил с разбитым сердцем, а те, кому я нравился, не нравились мне.

Я усердно посещал театры и читал журналы (в стране шла «оттепель») и столь же усердно овладевал английским языком. Все это я так или иначе фиксировал. Перечитав зимой свой дневник, я с отвращением, которое делает мне честь, уничтожил тетрадь. Впоследствии я читал записные книжки Блока, дневники К. И. Чуковского и еще многое в том же роде на разных языках. Вот где звенели подкованные копыта – не чета моей клешне. Стоячее болото, окружавшее меня (не мое поколение, а именно меня) в молодости, не заслуживало описания, а заглядывая в себя, я убедился не столько в ничтожности, сколько в банальности своих мыслей и чувств.

Совсем другое – наблюдать за развитием ребенка. Этим я и занимался, пока мой сын не вырос. В первые годы я писал почти каждый вечер, потом реже. Набралось двадцать толстых тетрадей. Я давно думал, что мне с ними делать. У героя моего дневника, который теперь, разумеется, осведомлен о его существовании, никогда не будет времени осилить чуть ли не три тысячи страниц рукописного текста, но, даже если бы на старости лет появились у него досуг и желание узнать, как прошли его ранние годы, что сделал бы он с этими тетрадями? Их можно сдать в архив университета, в котором я преподаю, но от похорон по высшему разряду мало радости. И я решил ужать свой многотомник в повесть. Сочинений такого рода (и давних, и недавних) множество. Лингвисты особенно любили регистрировать процесс овладения языком их детьми. Л. Пантелеев опубликовал сокращенный вариант дневника, который он шесть лет вел о дочери Маше. Как ни талантлив был Пантелеев, по-моему, он выбрал не лучший жанр, и «Наша Маша» не самая запоминающаяся из его книг.

Правда ли то, что я расскажу ниже? Правда, но не вся. Я написал не исповедь, а беллетризованный и решительно сокращенный пересказ, а это уже литература. Но и вранья в моей повести нет. Кое-что в ней может быть любопытно тем, у кого были (и есть) дети, и даже тем, кто воспитывал и учил только чужих детей, тем более что жизненный опыт моего сына не совсем обычен. Моими усилиями он к трем годам стал двуязычным (к русскому добавился английский). Переезд в Америку – тоже событие, хотя в наше время не редкое, но драматическое. Конечно, дело не в темах (все темы, включая поиски грибов, хороши), а в том, как они разработаны, но об успехе моего предприятия судить не мне.

Я назвал свое сочинение «Отец и сын», и я в нем один из двух главных персонажей. Отсюда может создаться впечатление, что моя жена, старшее поколение, учителя (но особенно жена) были на заднем плане. Все обстояло не так: просто я рассказываю о том, чем занимался со своим сыном я и чем он занимался в моем присутствии (тот же неизбежный перекос очевиден у Пантелеева и у Сарояна в книге «Меня зовут Арам»). Нам повезло. Хотя наш ребенок не был конфеткой (но таковым не был никто, кроме Оливера Твиста и лорда Фаунтлероя), он бунтовал в семейных пределах, усвоил наш взгляд на мир и не вырос классовым врагом, а будучи взрослым, не раз говорил с благодарностью о том, как мы его воспитывали. У меня с ним сложились прекрасные отношения, и ему почти нечего было от меня скрывать.

Излагая события, я иногда забегаю вперед. Рассказывая о той или иной коллизии, я ведь знаю, чем что кончилось, и в самых страшных местах спешу успокоить читателей. Вдруг они у меня и в самом деле будут. Зачем же доставлять им лишние волнения?

Глава первая. Пробуждение

Гениальное предвиденье. Камера пыток. Боги смеются. Кто на кого похож. Кассандра. Призраки. Твой ребенок всегда кому-нибудь по плечо. Один язык хорошо, а два лучше. Флюиды и «Репка». Двенадцать месяцев

Однажды я прочел, что умер Кристофер Робин Милн, и был потрясен: значит, герой «Винни-Пуха» носил имя реального сына писателя! Какая роковая ошибка! Ни Кристофер Робин, ни Том Сойер, ни Малыш (тот, который дружил с Карлсоном) не могут умереть. Поэтому, рассказывая о своем сыне, я дал ему вымышленное имя, и пусть теряет зубы, волосы и иллюзии его прототип, а моему герою суждена вечная молодость. Жену я назвал Никой. С этим победоносным именем и ей будет не страшно время.

Я обладаю редким даром: посмотрев на беременную женщину и ее мужа (при условии, что она беременна от него), я могу определить пол неродившегося младенца и ни разу в жизни не ошибся. Знакомые и незнакомые люди предлагали мне деньги за прогноз, но, пожизненный бессребреник, я ни у кого не взял ни копейки. Всеобщедоступных ранних (да и, кажется, поздних) тестов по этой части тогда еще не имелось, во всяком случае в наших краях, в Ленинграде, в начале семидесятых годов прошлого века. Меня это обстоятельство не тревожило: я с самого начала знал, что родится мальчик. Мальчик и родился. Для младенца все же заготовили имя Женя, одинаково подходящее для обоих полов.

Ника страстно хотела иметь сына. «Я хорошо знаю, каково быть девочкой», – приговаривала она. Тем не менее мы сошлись на том, что не выбросим и дочку, но я думаю, что она не любила бы ее так исступленно, как с первого дня полюбила реального Женю. Поскольку исход был мне известен заранее, я проявлял невозмутимость, но в душе обрадовался. Я был единственным ребенком (отец погиб в 1941 году), учился в мужской школе, почти никогда не имел дела с девочками моложе шестнадцати лет и не представлял себе, что надо с ними делать в более раннем возрасте. С шестнадцатилетней ходишь по центральному проспекту или парку, чтобы тебя все видели, а потом провожаешь до дома и долго стоишь в парадной. С моей точки зрения, ничего приятнее и вообразить невозможно, но мысль о моей дочери Жене в обнимку с наглым парнем (а они поразительно наглые) и именно в парадных не доставляла мне радости. Впрочем, как сказано, все обошлось благополучно.

Задолго до Жениного рождения мы поклялись, что никогда не будем заставлять своего ребенка есть: не хочет – и не надо, и пусть худеет (был бы здоров и весел). Причины для клятвы были самого серьезного свойства. В раннем детстве никому не удавалось меня накормить. Не то чтобы я родился с отвращением к еде. Поначалу я ничем не отличался от других. Случилось так, что у моей матери образовалась грудница. Чтобы снять воспаление, ей смазывали соски спиртом, и это обстоятельство дало мне впоследствии основание говорить, что любовь к алкогольным напиткам я впитал с молоком матери. Отсюда же, я полагал, произошла моя способность в молодости пить, почти не пьянея. Впрочем, с причиной и следствием не все здесь обстоит благополучно. Грудница, естественно, привела к потере молока, а с ней и спирта. Первые несколько дней меня приносили на кормление, а корм не шел. Я заходился плачем (таково предание) – следовательно, реагировал на голод, как все нормальные младенцы. Но став искусственником и пройдя стадию бутылочек, я утратил интерес к еде.

В те поры детей мещанского сословия, к которому по анкетам (родители были служащими «из мещан») и по сути принадлежал я, возили на дачу, чтобы они «поправлялись». Любящая бабушка могла, например, снять сливки с двух литров цельного молока и бухнуть в манную кашу ребенка. Дети наращивали щечки и наливались соком. Я же после уговоров иногда съедал ягодку черники, а вторую не брал и не поправлялся. Что-то я, конечно, ел, так как рос и не хирел.

Сходные с моими были привычки у моего троюродного брата. Его бабушка танцевала перед ним и зажигала спички. Иногда главный зритель в изумлении открывал рот и туда спешно просовывалась ложка. А потом наступила война, и наши (мои и дальнего кузена) скромные потребности обернулись благом. А еще позже, после войны, в тарелку клали такое варево (особенно памятны мне псевдозеленые щи, именовавшиеся хряпой), что даже голод не мог заставить его есть.

О двух черничинках и танцах перед моим кузеном я, разумеется, знаю из семейного фольклора. Зато однажды на даче я видел пухленькую девочку на руках у обширнейшей бабушки, державшей какую-то еду. Девчушка со всей силы била бабушку по лицу, то есть отбивалась от пищи в буквальном смысле слова. Но, видимо, однажды она совершила промах и без сопротивления съела сырник, а может быть, и два. И на следующей неделе бабушка гонялась за внучкой по двору с тарелкой и кричала: «Это же сырники, это же сырники!» Будь сдержан в похвалах.

Мне ли этого не знать? Никина мама варила замечательное варенье, сама его почти не ела, но идущий от предков обычай заготавливать всяческие консервы впрок доставлял ей радость. Никто вокруг нее не был сластеной: ни дочь, которая любой еде предпочитала селедку и соленые огурцы (а меня она отучила пить чай с сахаром), ни муж, ни впоследствии я. Но все новое и новое варенье заполняло полки каждую осень. Ее скромная квартира стала напоминать улицу из сказки братьев Гримм, в которой каша залила весь город, потому что никто не знал, как остановить волшебный горшочек. Я разочаровал ее, оказавшись сверхумеренным потребителем необъятных запасов, но в какой-то день она принесла вкуснейшее абрикосовое варенье. Я искренне похвалил его, чем вызвал реакцию: «Горшочек, вари!» Конечно, теща не бегала за мной по коридору, но каждую неделю я получал в подарок новую банку. На мои уверенья, что с подобными излишествами не справились бы и старосветские помещики, следовал неизменный ответ: «Но ты же любишь абрикосовое варенье!»

Вот мы и решили, что ни сырниками, ни абрикосовым вареньем терзать своего ребенка не будем. Но боги смеются. Женя родился с неукротимым аппетитом, и первые годы были заняты тем, чтобы не выкормить тяжеловеса: прятали еду и на просьбу о добавке давали морковку, тыквенную кашу и прочий силос, а он прятал от нас банан на верхнюю полку буфета, очень ловко взгромоздясь для этого на стул. Несколько недель от роду, получив на кончике ложки капельку прокипяченных и процеженных овощей, Женя проглотил их чуть ли не вместе с черенком и Никиным пальцем (в этот момент его рот был похож на широко открытый клюв птенца), а мы слышали, что приучить ребенка к ложечке – сложнейшее дело; не всем даже и удается.

Женя любил ванночку, но терпеть не мог естественных водоемов. Став взрослым и научившись прекрасно плавать, он в противоположность мне тоже предпочитал бассейны с вышками, а я не олимпиец и совершенно их не выношу: рыбный садок не для меня. Мы еще в России. Лето. Стоит жестокая, непрекращающаяся жара. Пляж. Я несу двухлетнего Женю к прогретому до дна Финскому заливу. Он отбрыкивается, но я обещаю «что-то вкусненькое», и мы подходим к воде. Однако первая же моя попытка опустить его в эту воду вызывает громогласный протест. Напоминание о взятке не помогает. Пляж с интересом и злорадством следит за происходящим. Женщина, поднаторевшая в вопросах детского воспитания, предупреждает, что мой сын вырастет калекой и заикой. Я не возражаю и протягиваю ей печенье. Она гневно отказывается и отправляется на свою подстилку. Я сообщаю ей, что лежать на солнце вредно, но она уже не слышит ни меня, ни Жениного истошного вопля: «Что-то вкусненькое! Что-то вкусненькое!» Я оскорблен в своих лучших чувствах: «За что же вкусненькое? Ты ведь не купался». – «Что-то вкусненькое!» Женя получает незаработанное печеньице, а я иду прочь, побежденный и голый.

На днях рождения (уже американских) дети, лениво поковырявшись в салатах и оставив половину на тарелке, бегут играть. Только Женя не спеша пробивается через свою порцию и, не пропустив ни крошки, тоскливо оглядывается: не предложат ли добавки. Если предлагают, мы спешим разуверить хозяйку: «Нет, нет, спасибо, он уже сыт». А вот более поздняя идиллия. Мы втроем едим завтрак. На столе неизменная овсянка на снятом молоке. Мы с Никой кончаем есть, а Женя сидит, положив ложку на стол. В чем дело? Немыслимо находчивый и красноречивый для своих четырех лет, он сообщает, что ему приятно смотреть, как едят родители. Подобный взрыв альтруизма вызывает у меня подозрения, и действительно, когда мы уже готовы встать из-за стола, он вонзает ложку в тарелку, сопровождая это движение торжествующим кличем: «У меня больше каши, чем у мамы с папой!» К восьми годам гастрономические бури утихли неожиданно и навсегда, но я к ним еще вернусь. В дальнейшем я помню худенького подростка, стройного юношу и молодого мужчину, который убегал из дому, выпив на завтрак стакан апельсинового сока и пообещав что-нибудь перехватить позже.

Мои знакомые предупреждали меня, чтобы я не пугался своего новорожденного сына: личико еще ничего, но паучьи лапки вместо ножек и все прочее должно даже у отца с матерью вызывать дрожь омерзения. У нас мужья ведь не присутствовали при родах, и я впервые рассмотрел Женю, когда Нику выписали из роддома; дитяти было восемь дней. Из-под чепчика на меня глядело очень милое личико (вернее, я на него глядел, ибо личико спало) с алым ротиком и веерообразно расходящимися, непомерной длины, почти до самых скул, ресницами. Да и потом, когда я увидел его голенького во время перепеленывания, я не испытал ничего, кроме удовольствия. Жене не пришлось испытать судьбу гадкого утенка. Он был необычайно хорош младенцем, стал красивым ребенком (что, как будет рассказано в соответствующем месте, принесло ему недолгую славу в дачном поселке и первый незаслуженный успех на общественном поприще), и, ничего не потеряв в подростковом возрасте, сделался привлекательным юношей.

С первого дня и свои, и чужие начали уверять нас, что Женя – моя копия, ну, просто он – это я, только в масштабе один к ста («Надо же, какие фокусы выкидывает природа!»). Гостей заранее предупреждали об этом поразительном сходстве и неукоснительно следили, чтобы никто не сбился с роли. Я полагал, что если Женя похож на меня, то я похож на него, и, бреясь, внимательно изучал себя в зеркале, но никакого сходства ни до бритья, ни после ни разу не обнаружил. Даже если бы я и Ника были отпрысками великокняжеского рода, вопрос о фамильных чертах не мог бы интересовать ее сильнее. Столь же чувствительной в этом вопросе была и ее мама. Одно дело – кормить зятя абрикосовым вареньем, совсем другое – не находить во внуке сходства с дочерью. Я по привычке всеобщего миротворца утешал ее как мог. Мне было важнее, чтобы мой сын не унаследовал моей близорукости.

И – о чудо! Вдруг выяснилось (Ника сама и выяснила), что Женя в возрасте семи месяцев стал похож на нее. «Я просто не могу на него смотреть, – говорила она, – лежит на подушке мое лицо, да и только». И снова я ничего не заметил (вот что значит не иметь художественного зрения!). Сохранилась ранняя, но не такая ранняя Никина фотография: сосредоточенный и совершенно неодухотворенный ребенок, ничем не похожий на нее, пятилетнюю, но напоминающий меня в возрасте год и два месяца. Вот на ту старую ее фотографию Женя вроде бы и стал похож. Чтобы утешить меня, она сообщила, что у него мои большие пальцы ног.

Пришла в гости одна из моих двоюродных теток, знавших меня в возрасте не то года, не то двух лет. Именно перед ее сыном танцевала бабушка. Она помнила лишь одно: мне каждые десять минут меняли штаны. Никогда, ни до, ни после, мои черты не проступали в Жене с такой ясностью: ползунков не хватало и на десять минут. Тогда мы еще не знали, что у него прорежется мой голос: впоследствии даже Ника путала нас по телефону. О пальцах сказать ничего не могу. Лицом Женя действительно стал похож на мать, а меня напоминает манерой разговора. Характером же он пошел в обеих бабушек и Никиных двоюродных братьев. Когда я делился своими впечатлениями с Никиной мамой, она всегда отвечала: «Ничего плохого от меня он унаследовать не мог». Я был того же мнения и охотно соглашался.

Как забавно выглядят все эти дебаты и давние страхи, когда они позади! Я хорошо помню один эпизод. Жене семь лет. Мы все трое в Сан-Франциско, куда прилетели из Миннесоты, где мы живем с 1975 года, он и Ника привезли жестокий бронхит. Я почему-то не заболел и, оставив полумертвую Нику в гостинице, везу его, пунцового, обессилевшего, с очень высокой температурой, к врачу, найденному по телефонной книге и, как скоро выяснится, молодому и неопытному.

– Вы не боитесь? – спрашиваю я таксиста. – У мальчика может быть инфекция.

– Нет, нет, садитесь. А что с ним? Высокая температура? Ну так дайте ему аспирин.

– А если не поможет?

– Дайте еще один. Он у вас, наверно, единственный?

– Да, а у вас их несколько?

– Пятеро. Если бы я по каждому поводу таскал их к врачу, кто бы за меня работал?

Педиатр, посмотрев на Женины щеки, справился с картинками в медицинском атласе и определил особый (мне неизвестный) вид скарлатины. А был, как я уже сказал, бронхит, причем тяжелейший, выбивший его и Нику из колеи на много недель.

Но до Миннесоты и Сан-Франциско еще долгие годы, и Жене пока не семь лет, а семь месяцев. У меня была тетушка, разносторонне образованный терапевт, частично разделившая участь Кассандры, – частично, потому что, к счастью, ее предсказания сбывались не всегда. Женя уже тогда обожал апельсиновый сок. Тетушка объяснила, что цитрусовые очень опасны и если последствия не обнаружатся сейчас, то обнаружатся через два или три года, а то и позже. Лимонный (и, кажется, апельсиновый) сок рекомендуется самым крошечным детям. Мы Жене давали апельсин через день, так что катастрофа, видимо, откладывалась. Узнав, что у Жени еще не зарос родничок, она объяснила, что волноваться не надо: если он закроется слишком быстро, не сможет увеличиваться мозг. Так, например, было у другого ее племянника (его перекормили витаминами), но она вовремя дала сигнал, и благодаря принятым мерам обошлось без последствий. Ясное дело, все хорошо, что хорошо кончается, но однажды она заметила у Жени какие-то перепонки в глазах и сказала, что это признак кретинизма. Какой же он кретин, если развивается прямо по учебнику? Не надо спешить с выводами. Цыплят по осени считают. Так и висит над нами этот дамоклов меч. Не дожить бы!

Впрочем, действительно ли так смешны страхи первых лет и особенно первого года? И всегда ли помогает таблетка аспирина? Стоит посмотреть вокруг, чтобы смех застрял в горле. Недалеко от нас в Миннеаполисе построили состоящую из многих корпусов больницу для детей с костным туберкулезом, а на другой улице – дом, где живут родители с детьми (иногда совсем маленькими), проходящими химиотерапию. Мимо больницы мы одно время гуляли почти ежедневно, и я говорил Жене, что там работает доктор Айболит и пришивает таким, как он, новые ножки. За углом соседи поставили гипсовую свинку и написали на ней номер дома. Какие-то хулиганы отбили у свинки уши. Тогда ей надели на голову специально сшитый капор, но капор украли. «Она ведь ненастоящая. Ушки не отрастут?» – спросил Женя. «Не отрастут». А если бы была настоящей, отросли бы?

Почти год нам не удавалось сделать Жене нужные прививки. Наконец Ника обошла целый сонм врачей и все подготовила. Женя специалистам понравился. Но кто-то, кажется, терапевт, заметила, что у него нет в мошонке второго яичка. Вот горе так горе! Никин отец, наш единственный дедушка, ночь не спал, а когда я потом дразнил его, ответил уныло и утомленно: «Тебе-то что!» Но я тоже перепугался, хотя и спал ночью (как всегда, с двенадцати до без десяти минут шесть с двумя перерывами): все-таки что же делать с яичком? Жаль ведь: пропадет парень. Но назавтра хирург заверил Нику, что яичко на месте, вовремя опустилось туда, куда надо, и что все в порядке.

Кстати, о сне и ночах. Первые три месяца своей жизни Женя орал круглосуточно. Знакомый педиатр сказал: «Не волнуйтесь. Он еще ничего не помнит. Боли от газов не оставят следа в его психике. К тому же крик развивает легкие, а дикие извивания полезны для мышц живота». Ну да, конечно, гимнастика. А как же насчет нашей психики? «Тяжело, я понимаю». Один наш знакомый капитан дальнего плавания, смелый, закаленный в бою воин, уходил из дому, когда начинался крик его дочери. «Радикальный выход из положения», – угрюмо съязвил я, но врач не расслышал каламбура.

Потом стало чуть легче. Можно было подойти к кроватке и задействовать погремушку-колокольчик; наступало успокоение. Если хочешь, греми с утра до вечера или пой. Ника и пела. В руках погремушка, и под нее избран соответствующий репертуар: «Однозвучно гремит колокольчик» и «Колокольчики мои, цветики степные» (этим цветикам еще предстоит возникнуть через много лет), а когда не осталось материала о колокольчиках, она перешла на колокола («Вечерний звон»). Женя внимательно смотрел на нее и слушал, но все паузы заполнял криком. Один почтенный муж (у него уже давно были внуки от дочери и сына) сказал мне, что помнит своих детей примерно с четырехлетнего возраста. Я был потрясен: «Как это он ухитрился?» – «Видишь ли, – разъяснила мне наша общая знакомая, – он помнит их только как собеседников». От нее же фраза в предисловии: «Не вырос классовым врагом».

Может быть, нет уз святее товарищества. Зато я знаю, что нет ни для ребенка, ни для родителей поры мучительнее младенчества. Сдайте-ка в поликлинику анализы. С кровью все обстояло благополучно: ее добыли из пальца (и установили, что гемоглобин ниже нормы). Но моча! Я понимаю: низкий, неделикатный предмет, но что ж поделаешь?

И вот ведь какая глупость: сначала пеленки, а потом ползунки промокали по семь раз в час (смотрите выше о фамильном сходстве), а толку от них для лаборатории никакого не было. Летом, сразу после того, как Женю привезли домой, все опыты провалились. Мы клали ему между ног вату и назавтра обнаруживали ее у него в ухе; собирались выжимать пеленки, но они стояли заскорузлым колом и влаги не давали; натягивали на «чресла» мешочек (как же, натянешь на мягкое!); сажали его по пояс в огромный целлофановый мешок, но он выдрыгивался из него в три секунды, а если не выдрыгивался, то все равно на стенках оседали лишь жалкие капли, а остальное просачивалось неизвестно куда. Но в сентябре я взял аптечную бутылочку, стерилизовал ее и твердой рукой приставил к нужному месту. Я извивался вместе с Женей и вскоре был вознагражден. Бутылочку снесли в регистратуру, но через два дня выяснилось, что результат анализа потерян.

Со всех сторон поступали сообщения о фантастических успехах чужих детей. Никина семимесячная племянница уже сидела в коляске, держала в руке чашку с бульоном и ела его с булкой (ей, правда, после этого дали магазинную сметану и вызвали сильное отравление). Женя к тому времени был в два раза моложе кузины, но его будущее не внушало доверия: ничего полезного он руками делать не умел. Он причинял себе ими немалый вред: царапал в кровь лицо и выдергивал изо рта соску. Трехмесячный сын соседей, Женин ровесник, нагулял семь с лишним килограммов – прямо князь Гвидон. А у женщины, с которой Ника разговорилась в очереди, родился сын, потянувший на четыре килограмма и за первый месяц прибавивший еще один с какими-то граммами. Когда наш сын стал на ножки, сын моего сотрудника ползал, как танк, а когда Женя пошел, кто-то уже побивал в своей категории олимпийские рекорды. «Куда торопитесь?» – спросил нас знаменитый (то есть очень дорогой) педиатр, которого удалось залучить с частным визитом. Мы похвастались, что, отставая в чем-то, кое-кого Женя опережает: смотрите, сколько у него зубов, а у других иногда и одного нет. «Зубы ни о чем не говорят, – возразил он, – это дело наследственное. У кого-то в вашей семье было то же». Он же (светило) через полгода нашел, что ребенок у нас «запущенный». Это у нас-то?!

Та добрая знакомая, которая объяснила мне, как можно помнить детей начиная с четырехлетнего возраста, мать взрослой дочери и маленького сына, и которая на вопрос: «Как дела?» – отвечала: «Спасибо, дети здоровы», – в очередной раз просветила меня: «Твой ребенок всегда кому-то по плечо!» Кабы только по плечо! Став образцом для подражания и предметом первой любви, Женя не оценил ни того, ни другого. На этаж выше нас жила девочка Аллочка. Она, хотя и родилась на три недели раньше нашего младенца, оказалась развита не по месяцам. Ела она прескверно, но однажды ей показали сцену «Кормление Жени», и мать стала говорить ей: «Покажи, как Женя кушает». Послушная Аллочка широко открывала рот. Этот способ значительно экономнее, чем танец огня со спичками.

Жене исполнилось восемь месяцев, когда Аллочку принесли к нам в гости. Она потянулась к Жене, и видеть проявление чувства в такой крошке было необычайно трогательно. Женя посмотрел на нее равнодушным взглядом и даже не сказал своего приветливого ы-ы. Не влюбчив. Видимо, в какой-то мере предсказать характер ребенка можно довольно рано. Когда Жене было около полугода, мы пришли к выводу, что он активен и порывист (холерик), и оказались недалеки от истины. А Аллочка? Ника взяла ее на руки (пушинка!) и приласкала. Женя погрустнел и как-то даже осунулся от обиды. Не влюбчив, но ревнив. Однако девочке это не принесло облегчения. После сложных обменов мы оказались обладателями однокомнатной квартиры в том же кооперативном доме и в том же подъезде, что и Никины родители, и они приняли гораздо большее участие в Женином воспитании, чем моя мама. Некоторая сложность состояла в том, что они не просто всячески помогали нам, а обожали ребенка профессионально. У дедушки лучились глаза при взгляде на внука, а бабушка говорила ему, как молодому любовнику: «Ну, до свиданья, Женечка! Ах, почему так трудно с тобой расставаться?» И совсем не трудно. Мы были счастливы, если могли хотя бы на два часа вырваться из дому. С точки зрения дедушки, у Жени все было такое вкусненькое – так бы и съел. К счастью, этот людоедский план никогда не предполагалось осуществить. Стоило мне взять Женю на руки, сразу раздавался испуганный возглас: «Осторожно!» Они оба все время искали поводов, как бы пожертвовать собой, как бы оказать такую услугу ребенку, чтобы при этом еще и пострадать немножко. Моя идея, что на короткие сроки можно всем уходить, оставляя дитя в манеже, привела их в ужас. Нет, круглосуточное дежурство необходимо! Какие же опасности ждут Женю? Ну, например, попадет ножка между столбиками манежа: хрясть – и пополам!

Кроме того, дедушка считал, что пребывание с Женей – это работа, а так как всякая халтура была противна его естеству, то еще вчера доцент ведущего вуза (он ушел на пенсию в связи с рождением внука; ушел без сожаления: и возраст, и перенесенный в недавнем прошлом инфаркт, и непомерная нагрузка), он и работал не переставая: танцевал русского, при первом всхлипе мурлыкал: «Не надо плакать, не надо плакать, ты ведь хороший мальчик», – целовал в разные места, делал ладушки, крутил руками и, главное, всеми силами выжимал улыбку, хотя Женя не Гуинплен и непонятно, почему он должен был все время улыбаться, как непонятно, что заставляло и других пожилых людей при виде ребенка молодцевато цокать, разражаться дурацким смехом и кричать: «Агу-гу-гусеньки». Я запретил использование специальных детских слов и ограничил количество уменьшительных форм типа «животик» и «молочко». Меня умеренно слушались, но осуждали. Женя вырос, испытав ограниченный натиск сюсюканья и того слащавого языка, который повсеместно считается языком любви.

Я думаю, что Жене было недели три, когда мой приятель рассказал мне о семье, в которой бабушка-финка говорит с двухлетним внуком на своем родном языке (жили три поколения, как водится, вместе) и ребенок без малейшего труда отвечает ей также по-фински, а с остальными изъясняется по-русски. Я был потрясен и решил, что немедленно перейду с Женей на английский. Так я и сделал, но тут требуется серьезное пояснение.

Учили меня английскому по-всякому: в школе с третьего класса (потеря времени; впоследствии начало иностранного языка передвинули в пятый класс с тем же результатом) и частные учителя, ленивые и бездумные. Лишь в шестнадцать лет я попал в хорошие руки. Не принятый на русское отделение в университет, я оказался на английском факультете педагогического института, где преподавала именно та женщина, с которой я с девятого класса занимался дома. Это была величайшая удача моей жизни, но тогда, как многие молодые люди, я не понимал своей пользы.

Английский стал моей специальностью. Мало кто в наши дни может себе представить, что это был за английский. Где-то существовала Англия, судя по всему, придуманная с единственной целью дать нагрузку учителям английского языка, страна более мифическая, чем Атлантида, и значительно более далекая, чем Древний Рим. Где-то доживали свой век молчаливые американки, жены и дочери погибших на каторге и расстрелянных энтузиастов, приехавших в СССР строить то, что им не удалось достроить дома, но об английском языке в Америке бытовало плохое мнение: жаргон какой-то, хотя на бумаге Марк Твен, Джек Лондон и немыслимо растиражированные Драйзер и Говард Фаст (кто о нем и даже о Драйзере сейчас помнит? Впрочем, не помнят никого) всех устраивали, и им прощали дикие слова, рядом с которыми в словарях стояла пометка амер. Однако заучивались и эти слова, и они соседствовали в речах и сочинениях студентов со сленгом из Диккенса и древностями из восемнадцатого века.

Если вообразить нашего современника, свободно, но не всегда правильно изъясняющегося по-русски на языке эпохи Толстого с многочисленными вставками из Радищева и Венечки Ерофеева, можно восстановить аналог русского диалекта английского языка послевоенной советской эпохи. (Когда в Америке я говорю: «Это было до войны», – меня неизменно спрашивают: «До какой войны?» Нет, не до корейской и не до вьетнамской. Моя война началась в 1941 году и кончилась в 1945-м.) Лишь в Америке, поработав с редакторами, я исправил десятки заученных ошибок, узнал о бесчисленных ловушках («Вообще-то да, но как раз в этом случае артикля не надо») и почувствовал себя уверенным настолько, насколько это возможно в неродном языке.

И тем не менее этот по-музейному богатый английский заслуживал всяческого уважения, и я подумал, что, если родители моих учеников так охотно оплачивают мои знания, есть прямой смысл вручить Жене этот диалект (недостатки которого я осознавал не вполне) бесплатно. Большой семейный совет, собравшийся в глубокой тайне, меня осудил. Представителем послали моего двоюродного брата. За ним последовала тетушка, та самая, которая впоследствии заметила перепонки, знала, что любовь даже к малому количеству апельсинов чревата осложнениями и что если слишком рано зарастает родничок, то некуда расти мозгу. Женя, объяснил мне кузен, родился слабеньким (причины для такого утверждения были). Не исключено, что с ним и вообще не все в порядке, а я намерен внедрить в него два языка. Кончится тем, что он не заговорит ни на одном.

Я цепенел от многочисленных предсказаний, но защищался. Мог ведь я быть англичанином, плохо говорящим по-русски? Мог бы, но ты не англичанин и по-русски говоришь не только хорошо, но порой даже лишнее. А если бы бабушка с дедушкой говорили на идиш? Или по-казахски? Или если бы мы жили в Швейцарии? Это все гипотетические ситуации, и вообще, где мы, а где Швейцария? И ты забыл, что у такого-то две дочери? Со старшей он с первого дня говорил по-французски. Сейчас ей десять лет, и она знает меньше, чем ученица второго класса французской школы (имелась в виду московская школа, в которой часть предметов преподавали на иностранном языке). С младшей девочкой (ей сейчас три года) он тоже было начал, но та при звуке французской речи затыкала уши. Сейчас все в доме говорят по-русски. Я отвечал, что природа отдыхает на детях гениев, а гениальность такого-то признана всем миром и им самим.

Самое страшное – другое: ребенку все равно, хорошо ты говоришь или плохо (пусть даже очень хорошо); согласись, что английский язык для тебя не родной и ты лишен неведомых, но могучих флюидов. Я не буду издавать каких-то звуков, и между мной и сыном не установится тех связей (тонких и неуловимых), которые одни только и существенны. А знаешь ты, как будет по-английски «подгузник», «козявка в носу», «а-а» (на горшочке), «ням-ням», «палочка-застукалочка» и «ладушки»? Я не знал. А где же ты возьмешь английские книжки для такого раннего возраста? Или обойдешься без курочки Рябы и репки? Какое же это детство? Ах, другие займутся той развесистой, как ты ее называешь, репкой! Вот других он и полюбит.

Подавленный и далеко не уверенный в своей правоте, я продолжал говорить с Женей по-английски без козявок, ням-ням и, самое пугающее, без флюидов. Даже тесть, любивший и обычно поддерживавший меня, однажды сказал тоскливо: «Ты не говори с ним так быстро. Это же все-таки не русский». Только Ника не возражала против моих потуг (без ее согласия я бы, разумеется, и слова не сказал по-английски).

Незадолго до того дня, когда Жене исполнился год и я уже мог сделать кое-какие выводы сам, по случайному совпадению двое – Ника и наш близкий родственник – говорили с невропатологами. Оба сошлись на том, что двуязычие ничем не грозит ребенку. Если бы они сошлись на противоположном, я бы их все равно не послушал, так как успех моих усилий был к тому времени очевиден. Я даже пояснял всем, кто хотел меня слушать, как замечательно будет иметь рядом человека, для которого английский язык родной: не знаешь чего-нибудь, всегда есть кого спросить. Кое-кто воспринимал мою аргументацию всерьез.

С уже намеченной эмиграцией мое начинание связи не имело: нас могли бы годами продержать в отказе. Не узнай я о том финском мальчике, подобное безумие не пришло бы мне в голову. Хотя лингвистика – область моих профессиональных интересов, тогда я еще не подозревал о существовании громадной литературы о детском двуязычии, а если бы те работы прочел, то сумел бы парировать возражения, которые в июне 1972 года вгоняли меня в холодный пот.

Мне не пришлось услышать Жениного первого крика, но впоследствии я был вознагражден за эту потерю с лихвой, и даже в самые первые месяцы, когда я увещевал его: «Не плачь, мой родной. Тебя все любят, а боль пройдет», – он ненадолго успокаивался. Речь действовала на него. Однажды я довольно поздно пришел с работы. Ему было недели три. Я взял его на руки и спросил: «Как дела, Женечка?» И он горестно заплакал. «Послушай, он тебе жалуется: какая уж там жизнь, когда все время болит живот?» – сказала Ника. Я стал заговаривать ему десны, как я это называл, то есть повел привычную речь: «Не грусти, вот подрастешь немного и не вспомнишь об этих днях». Он замолчал и даже вроде бы улыбнулся. «Как хорошо ты понимаешь детскую душу!» – воскликнула Ника. «Брось ты!» – засмеялся я, но эта фраза вошла у нас в пословицу.

Газы прошли, появился в высшей степени здоровый аппетит. И Женя рано стал реагировать на интонацию, а после с ней связался смысл. «Пора есть!» – сообщал я (разумеется, по-английски, как и все остальное). Что тут начиналось! Пляска, хохот – поэма экстаза. «Пора купаться!» – тоже хорошо, но не так. Однажды, нарушив запрет на несмешение языков (я никогда не обращался к нему по-русски; он, конечно, слышал мои разговоры с окружающими, но они его не касались), Ника объявила: «Пора купаться», – по-английски. Женя рассмеялся в голос. Неужели он заметил неестественность английской фразы в ее устах?

Непременная часть разговора с малышом начинается со слов: «А где у нас…?» Умница Аллочка с верхнего этажа на вопрос, где у нее ушки-лопоушки, показывала то, что надо. Женю анатомия, как, впрочем, и многие предметы обихода, не привлекали. То ли дело жестяная кружечка! Если ее сверху бросить на пол, раздается громкий звон. Женя зажмуривается. Кто-нибудь поднимает кружку и вручает ему. Страшная сказка продолжается: то же действие, тот же эффект. Вот и название предмета запомнилось мгновенно. На вопрос, где лампа, он звонко смеялся, но и только; почему-то его забавляло слово «лампа». Зато он прекрасно знал вещи, которые произвели на него впечатление (вроде той кружки).

«Где книги?» – спрашиваю я, и Женя устремляется к незапирающемуся шкафу. На нижней полке стояли тома в суперобложках, которые, несмотря на все меры предосторожности, он успел частично изодрать. А где Шекспир? Имелся в виду небольшой черно-красный портрет Шекспира. И тут все ясно: голова поворачивалась в нужном направлении. Но любимый вопрос, которого он ждал, предвкушая радость: «Где музыка?» Мы ему давали слушать не детские песенки, а классику: Вивальди, Баха, Бетховена. Он слушал не отрываясь: стоя, иногда подтанцовывая, а сидя, удивленно глазел на проигрыватель, если не пытался его облизать и сбросить. Так где же музыка? Вот она!

Позже он так же ждал просьбы принести конверт от пластинки. Мне казалось, что в этом возрасте нет нужды идти от простеньких ритмов и мелодий к сложным. Ведь говорили же мы с ним – одни по-русски, а я по-английски, – не выбирая форм: сначала именительный падеж и настоящее время, потом родительный и прошедшее время, и так до конца учебника. Вскоре у Жени появились явные предпочтения к Вивальди и быстрой мажорной части из Седьмой симфонии Бетховена, но особенно к рондо из Первого концерта, и мы ставили эти пластинки особенно часто. Я надеялся, что из океана прекрасных звуков всплывет ранняя любовь к музыке и пробудит способности, если они есть.

Так прошли не вивальдовские, а настоящие четыре времени года. Двенадцать месяцев. Долго они тянулись, но в положенный день Жене исполнился год. Самое интересное было впереди.

Солнце за тучами

Стужа замучила,

Все замело.

С детками малыми

Под одеялами

В мире тепло.

Спи, мой единственный!

Сумрак таинственный

Землю гнетет.

Бабочкам в клевере,

Мишкам на Севере

Видится мед.

В стужу заметнее:

Сны эти летние

Солнца полны.

Детство медовое,

Детство бедовое —

Сладкие сны.

Спи, мой единственный!

Хвойный и лиственный

Лес зашумит.

Но под сугробами

Видели оба мы:

Он тоже спит.

Глава вторая. Второе лето

Урожай наш, урожай, урожай высокий. Дедушка на крыше. Месяцы в деревне. Выдающиеся троечники. Bello bambino, «красивый ребенок» (ит.). Фея Карабос и птичечка. Иерархия любви. Рожденный ходить ползать не может. Война и мир. Песни без слов. Триумф без колесницы

В те годы среди неноменклатурного народа два слова определяли высшую степень зажиточности: «машина» и «дача» (номенклатура рождалась с этими благами). Машину (жуткий драндулет) не как символ роскоши, а как основное средство передвижения мы купили вскоре по приезде в Америку, а вот дача на Карельском перешейке у Никиных родителей была: домик без водопровода и канализации, но с небольшим участком, где теща героически выращивала клубнику и смородину и росло несколько неплодоносных яблонь. В то, «второе», лето я со свирепым упорством взялся за производство фруктов: перетаскал сотни ведер воды из дальнего артезианского колодца (ближний пересыхал в жару) и регулярно удобрял почву золой. В августе на дереве, выбранном для специального режима, среди густой листвы красовалось одно большое яблоко. В нем даже не завелся червь.

– Видите, – сказал я тестю, в отличие от всех нас редкому умельцу и человеку хозяйственному, – значит, можно.

– Ну, – засмеялся он, – три месяца поливать, окучивать и удобрять, чтобы выросло одно яблоко…

Я потом часто повторял эту фразу, наблюдая за дорогостоящими и трудоемкими, но бессмысленными предприятиями, которыми в равной мере полна жизнь в любой стране современного мира.

Когда родился Женя, было решено достроить второй этаж и прибавить заднее крыльцо. Денег, конечно, не хватало. Даже на жизнь и частных врачей приходилось добирать у стариков, тоже не Крёзов. Я ненавидел эти поборы, но Ника, проведшая с Женей весь год – разрешенный после родов отпуск за свой счет (что, хотя и было для него и всех нас величайшим благом, лишило семью ее заработка), совершенно серьезно называла такое состояние «жить общим котлом». Вопреки нашим планам почему-то предполагалось, что на этой даче Женя и взрослые будут проводить лето до конца своих дней, но ровно через год мы навсегда уехали из страны. Никины родители и моя мать довольно скоро присоединились к нам, осевшим на американском Среднем Западе. Там и умерли. Дачу перед отъездом продали за бесценок.

Озеро с заплеванным пляжем (жестянки, пустые коробки, апельсиновые корки, газеты, а по краям фекалии) и залив (в другой стороне) были далеко. Основной, весьма небогатый, продуктовый магазин тоже был километров за пять, и раз в несколько дней я ездил туда на велосипеде «отовариваться». Продукты (крепленые вина и консервы, то ли настоящие, то ли бутафория) в ближайший ларек завозили по плохо предсказуемому графику. Об их доставке молва разносилась мгновенно, и надо было выстоять многочасовую очередь в надежде, что вожделенного творога хватит на всех. В пятницу вечером те, кто возвращался из города, тащили пудовые сумки, а пути от станции было не меньше получаса.

Но лес начинался неподалеку; черника и особенно малина росли повсюду. В отличие от меня, довоенного, Женю не приходилось уговаривать съесть вторую ягоду. Он, конечно, не знал, что в возрасте одного месяца мы, игнорируя советы врачей, вывезли его на эту самую дачу и находились там до октября, чередуя отпуска. Как я рассказывал, его непрекращающийся крик превратил те месяцы в муку (полегчало лишь к концу), но прошел год, желудок и сон пришли в норму, и наступило второе лето.

Я с величайшим недоверием отношусь к легенде, бытующей чуть ли не в каждой семье, о восторгах по поводу их детей. Дело в том, что я видел бабушку, по словам которой все восхищались «точеной фигуркой» ее двухлетней внучки (ей-то и клали гору сливок в манную кашу), слышал захлебывающиеся отзывы о школьных успехах троечников и о блистательных перспективах десятилетнего актера (его возили в Голливуд, агенты одобряли и обещали звонить). Но кое-чем могу похвастаться и я. В детстве Женя был очень красивым ребенком. Мы часто слышали вроде бы искренний комплимент: «Какой хорошенький!» Одна женщина показала его своей дочке: «Посмотри, какой прелестный ребенок». Две девчушки перестали играть и долго им восхищались. Мать соседского малыша даже сказала: «Вот едет Женя, король детей». Дедушка назвал его любимцем проезда. К сожалению, все предлагали конфетку. Я брал и обещал Жене дать ее дома. Иногда он о подарке помнил, но тогда выяснялось, что конфетку я потерял по дороге.

Ожидая американские въездные визы, мы, как было тогда положено, провели десять дней в Вене и три месяца под Римом. Нет на свете детей красивее итальянских, но даже там женщины оборачивались на нас и одобрительно говорили: «Bello bаmbino». «Вырастет у нас, – думал я, – сердцеед, Дон Жуан. Что будем делать?» Мои опасения оказались напрасными. Где бы он ни появлялся впоследствии, сверстники замечали только его слегка оттопыренные уши. Девочки в старших и даже в средних классах Жениной школы увлекались только футболистами. От них и беременели. Женя тоже числился в команде, но, насколько я помню, вся его карьера прошла на скамье запасных.

Как большинство его сверстников, Женя хорошо спал в дороге. Переезда на дачу он не заметил и удивился, обнаружив вокруг себя траву и деревья. Привезли и няню по имени Гликерия Кузьминична, чтобы помогать мне (я проводил там отпуск) и тестю, потому что Ника вышла на работу, а ее мама никогда с работы и не уходила. Г. К. была суровой дамой. Она с гордостью рассказывала нам, что в детстве наплевала в глаза своей сестренке, чтобы та испугалась, закрыла свои заплеванные очи и заснула (кажется, помогло). «Ему надо показать ремня и перевести на нормальный стол. Чем плоха консервированная свинина?» – говорила она. По ее мнению, ребенка мы избаловали и все делали неверно. Женя понемногу привык к «няне», но ни за что не хотел оставаться с ней наедине – обстоятельство, которое заметно усложняло нашу жизнь. Если рядом был кто-нибудь еще, он улыбался ей, смешно морщил нос, часто сопел (что бы это ни значило) и подчас смотрел на нее преданным взглядом, но не успевал я, например, подняться со стула, начиналась истерика.

Даже пустую комнату он предпочитал ее обществу: боялся громкого голоса и грубых манер. Она, конечно, могла без грима играть Горгону Медузу, фею Карабос и Бабу-ягу, но Женю любила, и я заметил, что в обстановке всеобщего медоточивого воркованья, утопившего ее рык, она понемногу перерождалась в Арину Родионовну, как ее изображали сладкоголосые пушкинисты; ужас, который она внушала Жене, огорчал ее. Все домогаются детской любви, но ребенка не подучишь: что он чувствует, то и выражает.

Долгое время я был у Жени на последнем месте. Если никого не было рядом, нас связывала нежная дружба. Когда Женя научился крепко стоять на ногах, его любимой игрой было открывать и закрывать дверь. Я при этом неизменно «командовал»: «Открой дверь, закрой дверь». Иногда я притворялся, что спрятался за дверью. Он знал, что я никуда не делся, и ждал. Ждал он спокойно, даже когда я говорил: «Я сейчас приду. Подожди». Еще он любил прятаться у меня за спиной, а я его искал и никак не мог найти. Внезапно он возникал передо мной, и моей радости не было конца: «Вот он где». И Женя радовался: нашелся. Это увлекательное занятие могло продолжаться как угодно долго и никогда не надоедало нам. Но стоило появиться в комнате Нике, бабушке или дедушке, как я оказывался в опале.

Я уже отмечал, что в присутствии маленьких детей взрослые непредставимо глупеют. Женю постоянно донимали просьбой показать, как он любит маму. Он клал головку ей на плечо. Той же чести удостаивались бабушка с дедушкой. Однажды его попросили показать, как он любит папу. Женя дернул меня за волосы. Больше его этим вопросом не мучили. Свою любовь ко мне он выражал тем, что постоянно пытался сдернуть с меня очки. Однажды ему это удалось. Очки упали и разбились. Это последнее место в иерархии смущало меня, а потом я махнул рукой: не вечно же, решил я, будет ему один год.

В бабушке было что-то уютное, чего не было во мне, и голос у нее звучал нежнее. От дедушки, видимо, тоже исходили флюиды, отсутствовавшие у меня. Не вняв моим просьбам, он все, что мог, уменьшал: не творог, а творожок, не каша, а кашка, не печенье, а печеньице. Ручки, ножки, апельсинчики, помидорчики разумелись сами собой. В соответствии с этим словообразованием Жене бывало не холодно, а прохладненько. Нашему Гулливеру явно нравилось пребывание в стране лилипутов. Были еще и птичечки. Когда грозную Гликерию Кузьминичну сменила крошечная мгновенно завоевавшая Женино расположение Анна Петровна, я подумал, что слово «птичечка» гораздо больше подходило к ней, чем к воробьям (они же воробушки).

Дедушка постоянно брал Женю на руки, а я без нужды не брал. Зато при мне он мог довольно долго играть сам, а от остальных требовал постоянного внимания. В середине лета нашему героическому Гулливеру, измученному уходом за внуком и строительством, удалось раздобыть путевку на два срока в близлежащий дом отдыха. Мы с Никой навестили его там: старый человек неузнаваемо помолодел. За двадцать четыре дня Женя почти забыл его. Что поделаешь: и за любовь, и за отпуск надо платить.

Давно известно, как сильны детские привязанности, сколько нешуточной страсти вложено в любовь малышей. Женя по-разному, но хорошо относился ко всем нам. Однако истинная любовь его просыпавшейся души была отдана Нике. «Что ты хочешь? Источник питания», – сказала мне одна знакомая. Может быть, и так. Когда кончился отпуск, бывало, что Ника возвращалась в город не в воскресенье вечером, а ранним поездом в понедельник. Проснувшись и увидев пустую кровать, Женя гладил ее простыню и прикладывал щеку к подушке. Другие аналогичные эпизоды связаны с попытками ходить; о них я и расскажу.

В определенном возрасте ползать привычно и удобно, но инстинкт подражания заставляет ребенка сменить звериный способ передвижения на человеческий, да и взрослые поощряют его к тому же. Ничего нового мы не изобрели. Когда подошло время, я на несколько секунд ставил Женю на ковер, отнимал руки и говорил: «Стой сам!» Потом он начал ходить за ручку, а еще позже – толкая перед собой коляску. Иногда я отходил от него, и он пробегал несколько шагов, скатываясь ко мне в объятия. Интереснее всего было наблюдать не прославленные сентиментальной живописью и скульптурой первые шаги (в них, кажется, мало индивидуального), а переход от ползанья к ходьбе. Одно время я наблюдал за развитием ребенка, который никак не мог освоить нужного движения и вместо того, чтобы ползти вперед (куда он рвался), пятился, как рак, назад. Я знал детей, которые совсем не ползали: лежали, сидели, вышли на простор и пошли.

Женя ползал образцово, по дороге облизывая пол и мой перевалявшийся на всех вокзалах портфель, а иногда катая перед собой покрытое грязью обмусоленное яблоко. (Из-за этого, кстати, мы дольше, чем надо, терли ему китайские яблоки, раздобытые впрок и в товарных количествах моей мамой: редкая удача в эпоху временных затруднений и вечного дефицита.) Как-то одна из моих теток, инфекционист, увидев, что невестка пробует еду в кастрюльке, а потом сует ту же ложку в рот маленькой дочери, посоветовала ей этого не делать.

– Подумаешь, – огрызнулась невестка, – посмотрите, чего она только не облизывает, когда ползет по квартире!

– К тем бактериям у нее уже выработался иммунитет, – пояснила тетка, – а от культуры, которая у тебя во рту, она не защищена.

Кормление детей ложкой, побывавшей во рту матери, я видел во многих домах, и от этой процедуры у меня неизменно пропадал аппетит. Встречал я и человека, залезавшего своей ложкой в общую сахарницу; его понемногу перестали приглашать в гости.

Все это я рассказываю к тому, что Женя бойко и традиционно ползал. Но в какой-то момент его начала притягивать идея прямостояния. Правда, когда я говорил ему «стой сам», он не возражал, а услышав: «А теперь подойди ко мне», – не спешил отправляться в поход и иногда даже садился на пол с таким видом, что мысль переменить позу осенила его независимо от моей просьбы: просто есть дело, которым можно заняться только сидя. Но что-то сдвинулось в его мозгу. Вот он стоит у стола и с вожделением смотрит на книжный шкаф. Ничто не мешает ему проползти это крошечное расстояние (вся-то комната – спичечный коробок), но он скулит и ждет руки, чтобы пройти это опасное место, где не за что ухватиться: пешком все-таки страшно. Я не спешу протянуть руку; он много раз пружинит на ножках, держась за стол, в конце концов становится на четвереньки и неуклюже ползет.

А через три недели после этого эпизода мы приехали на любимую полянку; я вынул его из коляски, поставил на землю, дошел до листьев (они-то нам и нужны) и сказал: «Ну, иди сюда». Когда я пригласил его прогуляться, у него на лице появилось выражение, как будто я снял освященный веками запрет или попросил сделать что-то неприличное. Эта смесь замешательства и смущения читалась совершенно ясно: «А разве можно?» Он дошел до меня, мы нарвали листьев и так же чинно вернулись обратно: я немного впереди, а он рядом. Конечно, лопухи стоили того, чтобы добраться до них, преодолевая неровность почвы и спотыкаясь о самый маленький камень, через который не переступишь и который не обойдешь (это ведь только нам, огромным людям, он кажется маленьким). Вылезти из коляски можно было еще ради машины (они там проезжали редко, и появление каждой из них на нашем пути было событием) и ради собак, если они держались от коляски на почтительном расстоянии.

Совсем близко от нас их было четыре: благонравный черный пудель женского пола по имени Вальма, простуженный пес с тоскливым выражением на морде, дворняга Мулька и некто Рекс. Хотя всех их мы отлично знали, мне ни разу не удалось уговорить Женю погладить хотя бы одного из этих зверей. Полюбоваться издали, держась за меня, пожалуйста, но на предложение последовать моему примеру (он видит, как я глажу пуделя) раздавался такой крик, что собаки начинали серьезно волноваться. Увидев нас, все они неизменно поднимали ножку, что я рассматривал как сознательное издевательство, потому что попытки внушить Жене преимущества горшка к тому времени успехом не увенчались. Нас пугали, что у таких безвольных родителей мальчики могут быть ненадежными долгие годы, а я утешал себя тем, что все знакомые мне взрослые мужчины просятся, по крайней мере, днем. Операция «Чистые штаны» была впереди.

Однако листья, машины, собаки – это все пустяки. Я знал, в котором часу приедет Ника. Наш дом стоял на так называемом проезде, а проезд соединялся с длинной улицей. На нее-то Ника и выходила из леса. Мы караулили ее поодаль. Жене было сообщено, кого мы ждем. И вот появляется Ника. Я хватаю Женю, и мы (за ручку) пробегаем метров сто пятьдесят, не замечая ни ухабов, ни рытвин, подбадриваемые криком: «К маме, к маме!» Ника застыла на повороте с раскинутыми руками, и наконец дитя у нее. Восторг, ликование. Больше ему ничего на свете не нужно. Такая любовь.

В понедельник начинались будни. Мы с Женей спали наверху, а приготовленный дедушкой завтрак ждал Женю внизу. Женя спускался по лестнице, во все глаза рассматривая, что происходит на столе и что положено в три мисочки, прикрытые бумажными салфетками. Я сажал Женю на стул, повязывал ему нагрудник и с интонацией фокусника объявлял: «Раз, два, три!» На слове «три» салфетки сдергивались. Смех, прыжки, дрожат руки, глотается слюна. Через несколько минут только голодный плач напоминает о былом пиршестве. Уже вышла из употребления фраза: «Пора есть», – так как Женя давно и прочно усвоил все слова, связанные с едой, а еще раньше принимался скакать, услышав из кухни: «Все готово». На обеденный стол ставили мисочки с овощной закуской, с супом и с тертым яблоком. Он прекрасно усвоил, куда что положено, но, съев ложку супа, не желал брать вторую оттуда же и наклонялся к помидору: почему-то ему нужно было разнообразие, о чем нас извещал громкий крик. За ужином разыгрывался новый сценарий: там, кроме тертого яблока, полагался творог, которого Женя терпеть не мог. Подряд две миски яблока он съедал с удовольствием, а подряд две миски творога – никогда. В конечном итоге поглощалось все по принципу «не пропадать же добру». За последней ложкой следовал совсем иной по тембру голодный крик, но добавки не полагалось. Иногда он ухитрялся схватить из хлебницы кусок хлеба и запихнуть его в рот. Приходилось держать ухо востро.

За едой я услаждал его разговором о совершенстве поглощаемых им продуктов. Моя назидательная беседа была ему совершенно не нужна (а я вел ее «ради языка»), но он не возражал и, как я точно знал, внимательно слушал. Днем полагался так называемый полдник: заранее выжатый апельсиновый сок (он ждал нас в холодильнике) с сухариком. Сцена: гуляем. Женя в коляске, и я вижу, что пора возвращаться, и начинаю вкрадчивую речь: не о том, что он хороший мальчик, что Андрюша через дорогу – тоже хороший мальчик и что чуть дальше живет целый выводок хороших мальчиков (предмет, известный ему в мельчайших подробностях из дедушкиных рассказов). Я закручиваю искусную интригу: «Какой прекрасный сегодня день: солнце светит, птицы поют», – и так далее на несколько минут: Женя прекрасно знал, что не зря мы повернули к дому, и действительно: в конце речи я как бы между делом сообщаю: «В такой день особенно приятно выпить стакан апельсинового сока». Женя только что не опрокидывает от восторга коляску. У нас в гостях побывала одна моя знакомая и присутствовала при этой сцене. «Поразительно, – сказала она, – такой маленький, а все понимает». Что же тут удивительного? В борьбе за выживание язык не последнее оружие.

Поев, мы обычно выезжали на прогулку. У самого дома росли большие листья и лежали всякие камешки. Женя отправлялся в путь с камешком в одной руке и листом в другой. Быстро проскочив проезд, мы поворачивали направо. Там, довольно далеко от дома, лежал заветный камень, средней величины булыжник. Однажды, когда я по рассеянности поехал налево, раздался такой ор, что, опомнившись, я молниеносно изменил маршрут. Последовало много счастливых прыжков в коляске.

Камень мы встречаем радостным криком (это крик то ли вернувшегося в родные края изгнанника, то ли хозяина: вот лежит вещь – я ее видел, все про нее знаю и не боюсь) и вылезаем. Булыжник было совершенно необходимо перевернуть, но тут возникало непредвиденное тактическое осложнение: нужны руки. А они заняты, так как в одной лист, а в другой камень. Захватив же что-нибудь, Женя никогда с этим предметом по доброй воле не расставался. Сейчас он намеревался справиться с камнем, не разжимая кулачков. Чтобы избавить его от буридановых страданий, я отнимал и прятал себе за спину лист. Начинался рев. Женя лез ко мне, пытаясь вернуть отнятую собственность. К счастью, в эту минуту могла проехать машина. Мы провожали ее взглядом и о чем-то думали. Машина уезжала, и Женя возвращался к поискам лопуха (не забыл!).

Впрочем, острый момент миновал: пора взяться за булыжник (ради него и приехали), но, чтобы его перевернуть, надо сесть на корточки, толкнуть камень и подняться. Сделать это, не держась за опору, сложно. Когда накануне я учил его этому движению, он все выполнил с трудом, а назавтра садился и вставал почти без напряжения под мое подбадривающее: «Сам, сам!» Вот что значит стимул! Ради камня не жалко и постараться.

То же происходило с ходьбой. Если просто падал, то ревел в три горла (от испуга, а не от боли), а когда мы бежали к Нике, он, даже если несколько раз сваливался, вскакивал, не заметив: скорей, скорей! Камень – мой друг. Как только Женя его переворачивал, я его оттаскивал метра на два. Женя шел вслед за камнем и снова переворачивал. Я повторял свой трюк, и так чуть ли не целый час. Незаметно мы проходили метров двести, если не больше. Коляска оставалась все дальше и дальше; к ней еще предстояло вернуться, и это возвращение – целое дело.

Как ни любишь своего ребенка, трудно увидеть мир его глазами. Чтобы встретить Нику, мы пробегали всю улицу. Лишь в конце Женя иногда тоскливо смотрел назад на неосторожно брошенную коляску. Она для него, как лодка прыгнувшего в океан пловца: берега нигде нет, а лодка – дом, и страшно потерять ее из виду. До меня это дошло случайно. Однажды вечером Женя катал свой любимый камень (мы ездили туда не только после завтрака) и благодаря моей хитрости оказался на изрядном расстоянии от коляски. Он оглянулся и захныкал. Я сказал ему: «Стой. Я подкачу ее к тебе», – подошел к коляске и стал медленно двигаться по направлению к камню. Женя затопал ко мне, и на его лице расцвела такая благодарная улыбка, что я понял его отчаяние, когда он увидел себя без коляски, его страх и нежелание пускаться в опасное путешествие, из которого неизвестно, вернешься ли. Может быть, только беспомощному старику доступны эти чувства.

А вот интермедия из серии «Ребенок и соска». Соска – ведь тоже якорь спасения. Вечер. Ребенок стоит в кроватке с соской во рту. Настроение превосходное. Взрослый: «Дай мне соску». Ребенок (протестуя): «М-м-м», – и громко чавкает, закрепляя свои права и утверждая со всей определенностью, что только последний дурак отдаст соску перед тем, как идти спать. Взрослый, передразнивая: «Чав-чав-чав» (губами). Ребенок смеется, понимая, что никто не собирается отнимать его сокровище: «М-м-м, чав-чав-чав». Взрослый: «Чав-чав-чав; дай мне соску», – и так двадцать раз. Оба хохочут. Утро. Ребенок стоит в кроватке с соской во рту. Взрослый: «Дай мне соску». Ребенок равнодушно выплевывает ее в ладонь взрослому: «Очень мне нужна твоя соска». Игра для младшего дошкольного возраста. Год и два месяца. А еще через несколько недель я за один слезный вечер отучил его от соски.

Победы даются с трудом, и военная хитрость никогда не мешает. Еще одна сцена. Во время прогулки Женя быстро, не спотыкаясь, идет за коляской. Но интереснее ходить не сзади, а вдоль, откуда все видно, и он на ходу передвигается от запяток к бокам. Я останавливаюсь чуть впереди, отхожу и начинаю звать: «Иди сюда». Тогда, лукаво улыбнувшись, он возвращается к задней спинке и, толкая коляску, доходит до меня: велено подойти, а как именно, не оговорено. И на лице выражение нескрываемого торжества: обманул! Я без спора признаю поражение. Схитрить можно и за обедом. На столе мясо и хлеб, но хлеб он ест только из приличия. Ему говорят: «Ешь с хлебом». Он сует корочку в рот, лизнет ее и скорее вынимает, чтобы быть готовым для очередной ложки.

Во всех книгах рассказано о неустойчивости нервной системы ребенка. Насмотревшись на изрядное количество истеричных, бессмысленно обидчивых и вспыльчивых людей обоего пола, я спокойно (или, как мы говорили, по Споку) относился к перепадам Жениного настроения и знал, что мир без всякой причины может нарушиться закидыванием головы и злобным криком. Я лишь настороженно ждал, когда у этого ангелоподобного дитяти вдруг возникнет в глазах хищный блеск, будто проснулся в его нутре первобытный охотник, и он со всей силой дернет меня за волосы. И это ребенок, никогда не знавший ничего, кроме ласки!

Но не нам судить. Мы не отдаем себе отчета в том, что природа и взрослые постоянно совершают над малышом насилие, толкая его в пугающий мир и приучая к порядку. И насилие это жестоко. Становись на неокрепшие ножки, потому что все вокруг ходят прямо; вылезай из коляски; обходись без соски; не облизывай проигрыватель, не рви книги; ешь, когда не хочется (или не ешь, когда хочется: сырники то навязывают, то отнимают); встречай страшных хвостатых зверей, и так изо дня в день. И все же пугали неожиданные, вроде бы ничем не спровоцированные приступы бешенства. Они как стихийные бедствия. К ним нельзя подготовиться, и с ними почти невозможно справиться. Я видел беснующихся умственно отсталых детей, но не застрахован от катастроф никто.

Иерархия Жениной любви была не совсем постоянной. Лишь первое место прочно занимала Ника. Остальные трое распределялись в соответствии с неведомыми нам капризами. Дедушку, возившегося с ним очень много времени, он предпочитал бабушке и мне (хотя во время отпуска я следовал за ним, как тень), но охотно оставался с любым из нас, а когда однажды все были в отъезде и я провел с ним три дня и три ночи, он и потом недолго лез ко мне больше, чем к Нике. «Я боялась, что он так привыкнет к тебе, что никого из нас не признает», – доверилась мне, вернувшись, Никина мама. Страхи оказались беспочвенными: я вскоре отодвинулся на предназначенное мне место.

Вот несколько страниц из детского альбома. Жене год и два месяца. Он, конечно, спал днем. Однажды в обычное для него время я взялся его укладывать, но он спать не хотел, выплевывал соску и буянил. Нет так нет. Я вынул его из кровати, и вдруг он заорал, стал извиваться и рваться у меня из рук. Я, по обыкновению, начал увещевать его, но эффект получился обратный. Женя полностью вышел из-под моего контроля, и я в бессильном удивлении наблюдал захлебывающегося от крика, корчащегося младенца. К счастью, дома я оказался не один, и дедушка быстро его успокоил. Следующий срыв был тоже связан с укладыванием, теперь уже вечерним, и жертвой пала бабушка. Женя так же внезапно разразился криком, и я услышал снизу, что она не может с ним справиться. Мы (то есть дедушка и я) поспешили наверх, и вопреки протестам я настоял, что постараюсь сам ликвидировать кризис.

У меня были на этот счет свои соображения. Когда-то мы с матерью снимали дачу, на которой через стенку жила наша родственница с четырехлетней дочерью, прелестным ребенком. Мы с ней были большими друзьями, а мать она обожала, и та могла сделать с ней что угодно. Однажды, возвращаясь из леса, я услышал дикие вопли. Девочка билась в истерике. Моя кузина, покрытая багровыми пятнами, успела крикнуть мне: «Постучи громко в дверь!» Мой стук возымел магическое действие. Ор захлебнулся, будто чья-то рука схватила ураган за горло. По изложенной мне версии, подобная вспышка произошла впервые, но я не поверил: откуда же было известно, что поможет стук?

Я запомнил тот инцидент и решил, что в такие минуты спасает новое лицо или резкая смена впечатлений, и хотел узнать, могу ли я справиться с сорвавшимся с цепи Женей (истерика-то началась не при мне). Кроме того, я боялся возникновения легенды о дедушке, единственном человеке, на которого можно положиться в страшные минуты. Такая ситуация сделала бы меня беспомощным при повторении истерик. Все произошло, как я и предполагал: мне удалось в несколько минут утихомирить Женю.

А еще через несколько дней Женя разыграл ту же сцену с дедушкой. В воскресенье, в восемь часов, я пошел провожать Нику на станцию, а когда вернулся, издалека услышал крик и, вбежав наверх, увидел тестя, трясущего кровать. Что-то, возможно, болело у Жени, и он, как мне показалось, кричал сквозь сон. Хотя едва ли он узнал меня (глаза были закрыты), новый голос подействовал успокаивающе или отвлекающе, и он скоро заснул. И назавтра вечером начался очередной бунт при тех же обстоятельствах. Снизу, где я занимался хозяйственными делами, я слышал дедушкину бесконечно повторяющуюся фразу: «Положи головку на подушку, ты ведь хороший мальчик», – не выдержал и послал их в неурочное время гулять. Прогулка прошла неважно, но все же в коляске он вел себя лучше, чем в кровати. Дома Женя покрутился на веранде, всячески выказывая мне свое расположение (в тот день я почему-то был в фаворе), потом стал зевать, и дедушка повел его наверх. Уже на лестнице раздался крик, а наверху укладывание и вовсе пошло прахом. Но, поскольку любовь ко мне еще сохраняла инерцию, я, не встретив сопротивления, переодел и уложил его. Через пять минут Женя заснул, а назавтра сиял, будто грозы и не бывало.

Уже после первого скандала начались разговоры на знакомую тему, что я перегружаю ребенка, ввожу слишком много новых слов (!) и прочее. «Бог ты мой, – думал я, – если с Женей что-нибудь случится, как они все будут танцевать на моих костях! И семейный совет во главе с Кассандрой (синклит незамужних теток и доброхотов из молодежи), и теща, и преданный мне тесть. Ведь они говорили, они предупреждали, пока было еще не поздно, они обращали мое внимание и приводили примеры. Моя мать сохранит молчание, выдерживая нейтралитет. А что скажет Ника? А сам я что скажу?» Однако истерики как вспыхнули, так и угасли. Ребенка я не загубил. Остались только редкие обиды. Однажды я рассердился. Он пребольно дернул меня за волосы, и я сказал: «Ах ты несносный мальчишка», – и легонько щелкнул его по лбу. И вдруг у него оттопырилась нижняя губа и он заплакал. Ника рассказала, что подобная сцена разыгралась между ними.

Довольно долго из потока слов не вылуплялись осмысленные слова ни на каком языке. Иногда, катая машинку, он приговаривал кя-кя-кя; нет уверенности, что имелось в виду английское car. С окружающими он общался посредством интонации, и его репертуар был разнообразен, даже богат. Грудничком он во время кормления пел, как никто из знакомых мне детей. Удовлетворение, испытываемое от каждого глотка; радость насыщения; инстинктивное чувство (еще не понимание, а только чувство) того, что глотки, хотя похожи, но разные; упоение – все отражалось в переливающихся интервалах, а регистр охватывал не меньше квинты. Но то были предчеловеческие звуки, а интонация годовалого ребенка – настоящая речь, только без слов.

Наблюдая из коляски картины мелькающего мира, он ничего не пропускал и удивлял прохожих тем, что встречал их вскриком, как старых и очень интересных знакомых. Ту же реакцию вызывал заветный камень. Несколько другой вскрик сопровождал ответ на легкий вопрос типа: «Где мама?» Услышав его, он поворачивался к Нике, смотрел на нее и говорил довольный: «А!..» Все дело было в интонации: на улице трубный глас, а в разговоре нежный всплеск («Нашел, о чем спрашивать, – это же кто угодно знает»).

Иная ситуация возникала в начале прогулки. Однажды утром мы выехали переворачивать камень. Справа от нас, как всегда, осталась плантация больших листьев. Женя выразил желание на ней попастись и выразил его криком «про себя», то есть не открывая рта. Я угадал, что ему надо, и он залился характерным для него смехом, а если бы не угадал, крик бы продолжался – немой погонщик послушного раба. Интонация порой заменяла действие. Обычно, когда я его спрашивал, где тот или иной предмет, он искал его глазами, находил и выдавал изумительную распевную гамму сверху вниз, но бывало, что, заслышав вопрос, он ничего не искал, а ограничивался гаммой. Она, наверно, означала: «Я понял твой вопрос, а нужные тебе вещи разыскивай сам». Познакомившись с малиновыми кустами и вполне оценив их, Женя никогда не давал мне ни проехать мимо них, ни пройти без сердитого, даже возмущенного: «А!..», то есть «Куда? А ягоды?»

Лето закончилось триумфально. Наступил конец августа. Как-то утром мы отправились ворочать камень, ибо операция «Сизиф» не могла наскучить. Следуя за камнем, мы дошли до улочки, параллельной нашей. Там мы встретили годовалую девочку Олю, которая гуляла с мамой, папой и красно-черным мячом. Жене понравился мяч. Он недолго поиграл с ним, а потом отказался вернуться туда, где нас ждала коляска, и пошел вперед. Шел да шел, как будто нет ничего проще, и дошел бы до нашего проезда и даже до дома, если бы не мое беспокойство за коляску. Я взял его на руки, вернулся за коляской, донес его до того места, где было прервано наше путешествие, а остаток улицы он опять протопал своим ходом. После обеда я впервые вышел с ним просто за ручку. Мы прогулялись до лужайки, поели случайно уцелевшую малину и вернулись домой, чрезвычайно довольные друг другом. Кто сказал, что Сизифов труд бесполезен?

Вскоре мы уехали с дачи. Между вокзалом и нашим городским домом была длинная трамвайная остановка. Мы – Женя, Ника и я – почти всю ее прошли пешком. Я удивлялся: неужели никто не замечает, что я веду такого большого, умного и красивого мальчика, а нагруженная скарбом коляска едет рядом? Но народ торопился по своим делам. Шумный город – это боковая деревенская улица с копошащейся на ней детворой. Как я гордился Женей! Я и впоследствии всегда гордился им, кроме тех случаев, когда он делал очевидные и непоправимые глупости.

Спокойной ночи, мой родной,

Спокойной ночи.

Из недоступных средоточий

Спустился мрак ночной.

Не плачь. Пройдет он стороной.

Спокойной ночи.

Сон тебе залепит глазки,

И исчезнет сумрак вязкий.

Спокойной ночи, мой родной,

Спокойной ночи.

Дни в феврале ночей короче,

Но пахнет в воздухе весной:

Уже не снег, еще не зной.

Спокойной ночи.

Летом нет февральских тягот,

И набегаешься за год.

Спокойной ночи, мой родной,

Спокойной ночи.

Да, буки до детей охочи,

Но ты не бойся: ты со мной.

Лишь в сказках страшен царь лесной.

Спокойной ночи.

Спи, мой мальчик, спи скорей —

В мире больше нет царей.

Глава третья. За голубым «Запорожцем» и в голубую даль

Пуговицы и кошки. Волосяной покров. Машины горчичного и шоколадного цвета. Серый волк. Едя-едя и опа-опа. Теория и практика горшечного дела. Сладкая жизнь. Два языка – два горла. Наука ли другим – мой пример? Трусишки на колесах. Кот Котович и собственная гордость. Буриданов осел. Любит – не любит. Настоящий мужчина. Лесные дороги. Вокруг света на голубом «Запорожце». Вытянули и (съели) репку. Есть мя, и есть бо. На кровати под подушкой. Эпилог двуязычия. Содержимое черничного пирога. Слюни пускаешь. Домой?

С апреля 1974 до мая 1975 года мы жили на старых местах: Ленинград, дача и снова Ленинград. Наш дальнейший путь лежал в Вену, Рим (вернее, Остию Лидо, под Римом) – два временных приюта советских эмигрантов по дороге в Америку – и дальше в Соединенные Штаты. На последней странице этой главы мы сядем в самолет и оставим Россию навсегда, хотя после развала Союза и я, и Женя побывали в связи с разными делами как в переименованном Ленинграде, так и в Москве.

Рядом с маленьким Женей я превратился в профессионального сказителя. Когда бы он ни проснулся (обычно около шести), надо было заполнить время, пока из нижней квартиры не придет дедушка с тремя мисочками. По вечерам для развлечения могло хватить ограниченного репертуара. Например (Жене год и четыре месяца), мы перед сном садились на диван, брали с собой медведя и красного льва и беседовали на темы того, что Ника называла пищеблоком, или о каких-нибудь других режимных моментах. К этим темам можно было обращаться в любое время суток. Иногда он поднимал льва над головой и говорил, хвастаясь, нечто похожее на «О!». Тогда я поднимал медведя и тоже говорил «О!» – имея в виду, что и я не лыком шит. Однако Женя и не думал сдаваться, и все повторялось сначала. Некоторые турниры заканчивались только после шестого раунда. Когда Женя чего-то не понимал, он морщил лоб, мучительно думал, и в глазах у него появлялось недетское выражение.

Но утром, открыв глаза с совершенно детским выражением, он тут же поднимался в кроватке, и надо было заполнить время до завтрака, потому что, спущенный на пол, Женя тут же отправлялся на кухню и требовал еды, а еда прибывала только в восемь часов. До вожделенного стука в дверь единственным делом было помыться и одеться. На первых порах хватало нехитрых развлечений. У меня были штаны, что-то вроде джинсов. Они назывались техасками и застегивались на молнию; на поясе их украшала большая круглая пуговица, напоминавшая бляху. Ею-то мы минут пятнадцать каждое утро и восхищались. Но и молния не пустяк: она замечательно ездила вверх и вниз, и Жене разрешалось за нее дергать. Все же два часа заполнить этой программой не удавалось. Тогда мы переходили к описанию тех блюд, которые вот-вот принесет дедушка.

Ни один шеф-повар не превзошел меня в восхвалении жидкой каши и технологии ее изготовления, тем более что существовало несколько разновидностей, среди них горячо любимый геркулес и вызывавшая протест, но, конечно, съедавшаяся «кашка толокно», за появлением которой следовал неизменный диалог: «Сегодня у нас кашка толокно». Раздраженное: «А-а-а». Дедушка (показывая на мисочку): «Так помыть?» Протестующее: «И-и-а!» Хотя рассказ о деятельности главного кашевара имел неизменный успех, к положенному сроку Женя увядал. Чтобы унять капризы, оставалось только наглядно растолковать, как дедушка, с трудом балансируя тремя огромными тарелками (их величина скрашивала банальность сюжета), поднимается по ступенькам, причем ступеньки изображались и пересчитывались. Обычно к этому времени завтрак и появлялся, а я убегал на работу.

Но однажды ступеньки были пересчитаны несколько раз, даже уточнено, что дедушка забыл запереть дверь, вернулся и начал восхождение по второму разу, а его все нет и нет, хоть бросайся в Зимнюю канавку. В обеих квартирах был телефон. «Идем звонить», – заявил я. Выяснилось, что каша подгорела и ее пришлось варить заново. Ждите, скоро будет готова. Легко сказать: ждите. Мы и к лифту выходили, проверяли, не застрял ли, и воздух нюхали (не пахнет ли завтраком?) – все без толку. Нет, эта страница летописи не для слабонервных.

«Техаски» с ослепительной бляхой и танталовы муки (предвкушение меню) понемногу отошли в прошлое: ребенок рос. Их заменило увлечение машинами, и на эту тему я должен сделать очередное длинное отступление. Три страсти определили Женино детство: автомобили, волосы и кошки (волосяной покров объединяет последние два фетиша). Они никуда и не ушли. В старших классах, описывая ту или иную девушку, он никогда не мог сказать, красивая ли она, умная ли, интересно ли с ней проводить время. Упоминались только ее волосы: чем длиннее и блондинистее, тем лучше (сам он брюнет, в мать, но там, где мы жили, до поры до времени преобладал нордический тип).

Если Ника была еще в постели, когда он, уже двухлетний, выходил на простор, он подбегал к ней и хватал ее за голову с криком: «Хвост!» (вариант: «Волоски!»). И белок, которых в Америке как мышей в Гамельне, он полюбил за пушистый хвост. Незадолго до окончания одного из старших классов ученикам в Жениной школе была предложена свободная тема для небольшого доклада. Женя, прочитавший и прослушавший десятки, если не сотни, книг, оценивший «Дэвида Копперфильда» и «Обломова», предложил рассказать, как правильно причесать кошку. К моему неописуемому удивлению, очень хорошая преподавательница литературы тему одобрила и в качестве наглядного пособия пообещала принести свою любимицу, но не принесла, так что пришлось на ходу сочинять доклад с иным уклоном.

Я наизусть знал «Дэвида Копперфильда», но не помнил, какой породы была собачка Джип, с которой в отсутствие мужа играла Дора. Оказалось, что спаниель. От «Детства, отрочества и юности» осталась только Сюзетка, помахивающая своим длинным хвостом. За неимением в мировой литературе кошек годились и собаки, но за кошкой он уже в возрасте двух лет готов был пройти любое расстояние. Я уверен, что психоаналитики сделают из этих фактов далеко идущие и совершенно бесполезные заключения.

Начав жить самостоятельно, Женя сразу завел себе кошку (у нас животных никогда не было). Впоследствии, когда он женился, кошек стало две, и описание их повадок и последних выходок предваряло любой разговор. Однажды, когда он уехал из города, я некоторое время жил в его нью-йоркской квартире, и мне вменялось в обязанность ухаживать за Скарлет, несомненно, самой отвратительной кошкой, которую я когда-либо встречал, а за долгие годы Женя представил меня многим.

Как я узнал, Скарлет перенесла много бед в котячестве и ранние травмы наложили отпечаток на ее характер. Ночью она каждые два часа прыгала ко мне в постель, призывно мяукала и не уходила, ожидая, что я буду ее гладить и рассуждать о превратностях ее судьбы. Все это я и делал и вставал совершенно разбитый. Никакая любовница не смогла бы отравить мне жизнь более успешно. В ответ на мой кислый отчет о пребывании в Нью-Йорке Женя сказал: «Ее так жалко. Она как…» (он назвал сына наших знакомых, страдавшего тяжелым недугом). «Если ее не приласкать, она разнервничается и не заснет». Ту же муку, остановившись в Нью-Йорке, испытала и Ника. Но, как сказано, кроме волос и кошек были машины.

Примерно с полутора лет игрушечные машинки вытеснили зверей, кубики и музыкальный ящик. Зная это, люди дарили нам только вездеходы, автобусы, грузовики, самосвалы, мотоциклы, троллейбусы, тепловозы, кареты скорой помощи, трейлеры с прицепом, целые поезда – что угодно, лишь бы на колесах. Рано утром напротив нашего дома кто-то по будним дням регулярно ставил свою машину. Была та машина горчичного цвета, но Женя называл ее горчичневой. Ни один день не начинался без того, чтобы он не подбежал к окну и не постоял там минут десять. Но любование машиной происходило после завтрака (у ее хозяина работа начиналась в девять часов), а до того надо было продержать дитя в хорошем настроении.

К эпохе увлечения транспортом, светофорами, знаками и прочим реквизитом автодорожного ведомства мы уже во всех подробностях изучили судьбу трех поросят. Они-то и пришли, вернее, приехали нам на помощь. Ломая фольклорную традицию, я установил, что у Ниф-Нифа был красный мотоцикл, у Наф-Нафа – синий, а у Нуф-Нуфа – оранжевый. Волк имел, естественно, серый мотороллер. По-английски волк называется большим и злым, а не серым, но Женя, разумеется, так же хорошо знал сказку и по-русски.

По счастливому стечению обстоятельств мотороллер у волка все время ломался: то мотор заглохнет, то колесо отвалится. Названия даже самых мелких частей машины Женя запоминал мгновенно, но в моем (британском) варианте; в Америке они называются по-другому, и после Ленинграда эти слова не пригодились. Я и сам уже с трудом вспоминаю их. Пока волк занимался починкой, поросята спасались в разных домах (при каждом имелся обширный гараж), а там, глядишь, и дедушка стучал с завтраком. (В другую эпоху другому мальчику шести лет от роду я рассказывал, что гулял по лесу и встретил там медведя, лису и даже лося. «А серого волка ты видел?» – поинтересовался он. «Нет, серый волк не попадался», – ответил я своему разочарованному собеседнику.)

На улице Женя, без малейших усилий освоивший набор тогдашних машин, каждую секунду выкрикивал (со мной, конечно, по-английски): «Желтые „Жигули“!», «Серый „Запорожец“!», «Зеленая „Волга“!», «„Победа“ шоколадного цвета!» В хорошие дни попадались «ЗИЛы» и даже «Чайки». (С чайками было много хлопот. Когда он познакомился с соответствующими птицами, он не мог понять, почему они по-английски называются не так, как машины.) Один раз он подбежал к красному «Москвичу» и, дергая меня за рукав, заорал: «Едя, едя», – то есть red (красная). «Едем, едем», – засмеялись стоявшие у открытой дверцы две молодые женщины. Не оценили они и возгласа опа (open: у машины была открыта дверца) и столь же снисходительно повторили: «Опа, опа!»

О многом переговорили мы с Женей по утрам. Наверно, беседы о пуговицах и поросятах пошли ему на пользу, но вот удивительное дело. Однажды я на неделю уехал на конференцию. Все это время на моей раскладушке ночевал дедушка. Как только Женя в свои шесть часов поднимал голову над кроваткой, раздавалось строгое: «Спи, спи немедленно!» Женя послушно ложился и засыпал еще чуть ли не на два часа. Вернувшись, я повторил грозное приказание, и результат был тем же. Так всегда: придумываешь хитроумные обходные манеры, а о прямом пути не догадываешься. Жаль, что мне не удалось доспать тех часов.

Знаменитый педиатр, изредка наносивший нам визиты, не скрывал возмущения: «Как, ему скоро полтора года, а он все еще не просится?» Было приказано завести два горшка: большой и маленький. Женя оценил новые игрушки и по вечерам охотно гулял по комнате, стукая горшками друг о друга, но никогда не используя их по назначению. «А вы его высаживаете?» У многих моих сотрудников были дети Жениного возраста, и у всех имелась строжайшая система: дети каждые полчаса садились на горшок, а те, кто постарше, – каждые сорок пять минут. Мне сообщили, что ночью особенно мальчиков надо высаживать непременно; в противном случае они станут «рыбаками» (приводился пример сына одной нашей сотрудницы). Об этом предсказании я уже писал. И мы приросли к горшку.

Средней нашей нормой было шестнадцать выстрелов в ползунки за тринадцать часов. Один-два раза нам сопутствовала удача. А ночные высаживания не имели смысла: Женя не просыпался (будить же ребенка – себе дороже). Правда, мокрый он был себе неприятен и иногда (иногда!) призывно кричал. А днем: «Где лужа?» – спрашивал я. Женя радостно шлепал по луже рукой. Мы ее вытирали и переодевали сухие ползунки. Вдруг (в год и четыре месяца) он подошел ко мне и сам подал сухие ползунки. Какая сознательность! Больше это чудо не повторялось.

На горшок он садился, только если ему обещали печенье или какой-нибудь недоступный в обычное время предмет (еще спасибо, что брал). Мы презирали себя за развращение детской души, но так хотелось добыть победу. А еще через полтора месяца он согласился сесть на горшок и без посулов. Но с ребенком никогда не следует радоваться преждевременно: сегодня хорошо, а завтра опять будет плохо. Да вот еще беда: оказывается, надо было его приучать делать свои дела стоя! И в очередной раз нам грозили необратимыми последствиями.

Женя был не единственным двуязычным ребенком в моем окружении. Я работал в академическом институте языкознания. Сверстник нашего сына, русско-литовское дитя, вполне освоил теорию на обоих языках (где, что, куда), но не просился. И у нас происходило то же. На каком-то раннем этапе дедушка при виде мокрых штанов стал приговаривать: «Ай-я-яй». Женя это запомнил и, когда его спрашивали, что говорит дедушка в соответствующей ситуации, очень внятно и с удовольствием отвечал: «Ай-я-яй», – но своих привычек не менял. Потом он стал реагировать на каждый акт тем же возгласом. Поскольку его ни на секунду нельзя было оставить без присмотра (заберется на трюмо – непременно заберется – и упадет: один раз и упал), то и в уборную приходилось брать его с собой. Он наблюдал за происходящим с живейшим интересом и в нужный момент произносил с неизменной укоризной в голосе: «Ай-я-яй». А однажды, увидев тонкую струйку из-под крана, тоже пропел «Ай-я-яй». Подобная ассоциация универсальна у малышей. «Вставай! Что ты так долго делаешь на горшке?» – «Ай-я-яй».

Когда Женя научился говорить на двух языках, появились такие диалоги:

– Ты наделал в штаны?

– А-ха (или «есь», то есть yes).

– Хорошие мальчики разве так поступают?

– М-м(ы), – с отрицательной интонацией, а по-английски почти чистое no!

– Какой же ты мальчик?

– П'охой (бяд – bad).

Я ему сказал, что буду за такое безобразие бить (он и «бить», и beat произносил как «бить»), и даже чуть-чуть хлопнул несколько раз. Для вида он слегка заплакал, но включил и эту сцену в спектакль. Показывая мокрые штаны, он неизменно говорил: «Папа, бить». К концу второго года между Женей и дедушкой постоянно разыгрывалось такое действие: «Где мой маленький мальчик?» – и загадка: «Что мы сейчас будем делать?» (ответ: «Сядем на горшочек»). Женя обожал эту загадку, притворялся, что не знает, о чем идет речь, но, поощряемый криками: «Он угадает, он у нас молодец», – заявлял: «Молодец», – и под угодливый смех слушателей говорил: «На горшочек».

Он стал довольно устойчиво проситься к двум с половиной годам. В тот день, когда ему исполнилось два года и три месяца, он вдруг сказал мне в лесу, что хочет писать. Не веря своим ушам, я содрал с него колготки и завел разговор о наградах за хорошее поведение. Через час я стал рассуждать о том, что прекрасная вещь – сырник (да, да, именно сырник!), если его густо помазать вареньем. Женя снова попросился. Целый день я с непритворным вдохновением развивал эту тему, и мы продержались до вечера.

После ужина он ел оладью, и варенье текло у него по подбородку. Никина мама называла такие награды премиями. «Вкусная премия», – заметил Женя, унаследовавший от бабушки пристрастие к пирогам и прочим изделиям того же цеха. Возвраты к варварству были эпизодическими и кратковременными. Горшок перенесли в уборную и приучили пользоваться им только там. Так Женя преодолел еще один рубеж своего детства, не став «рыбаком» и усвоив стоячее положение. Поздновато? У других лучше? Как давно выяснено, твой ребенок всегда кому-то по плечо.

Женя проходил все положенные ему стадии, иногда опережая своих сверстников, чаще вроде бы отставая от них: начал проситься позже многих, а говорил к трем годам бойчее, чем другие, да еще на двух языках. И пристрастия его были, насколько я понимаю, типичными. Выше самых любимых игрушек котировались белый футляр от моих очков и Никина ночная сорочка. Но футляр ему изредка вручали только как награду за выдающиеся достижения (или предлагали в качестве взятки), а сорочка была всегда под рукой.

Не следует думать (я опять спешу предупредить упражнения фрейдистского и постфрейдистского толка), что в отсутствие матери Женя искал ей замену, так как то же самое происходило, когда Ника сидела рядом. Он повсюду таскал эту сорочку, закутывался в нее и прижимался к ней, то есть не исключено, что он ценил сорочку за ее принадлежность, но она не претендовала на роль Никиного суррогата. В зависимости от обстоятельств, она служила подстилкой, ковром-самолетом и чем-то вроде сари. В конце концов ее перестали стирать, отдали ему на растерзание, и она, подобно многим кускам материи, окончила жизнь половой тряпкой. А потом без всякого перехода Женя забыл о ней. Между прочим, к моим домашним черным штанам он тоже был неравнодушен, а если мы не предупреждали атаки, в ход могла пойти и крахмальная рубашка.

Я знал маленького мальчика, который засыпал только под своим голубым одеяльцем. Но и днем он мог заниматься им бесконечно. Без этого одеяльца никуда нельзя было уехать, и еще в семилетнем возрасте он клал себе в кровать этот изодранный, застиранный лоскут младенчества. Одна женщина, исповедуясь в газете (где же еще?), рассказала, что не отправляется ни в одно путешествие без плюшевой собачки своего раннего детства. Именно такая собака (уже в Америке) была и у Жени. Она сопровождала своего хозяина во многих странах, но в тотем не превратилась.

Женя за едой… Эта тема нескончаемой эпической поэмы обрастала богатейшими вариациями. Жене около полутора лет; вечер. Он сидит на диване и догрызает хрустящий хлебец. Рядом лежат кукла Катя (она же Долли) и красный лев. Я спрашиваю, не дадим ли мы кусочек кук ле. Женя забился в конвульсиях. А льву? Та же реакция. Ну а дедушке? Снова отказ. А маме? И вдруг прозвучала интонация согласия. Я обрадовался и осторожно назвал дедушку во второй раз. Опять хорошо!

Ники не было дома, и я срочно затребовал тестя с кухни. Он пришел, и Женя действительно дал ему кусочек. Однако выяснилось, что он не рассчитал последствий свое го шага: он вовсе не намеревался остаться без сухарика и поднял крик. Пришлось огрызок вернуть. Увы, Женя не только не отдавал своего, но и постоянно претендовал на чужое. Назавтра после истории с хлебцем Ника ела яблоко, и Женя буквально рвал его у нее изо рта. Я возмутился и произнес прочувствованную речь: «Ты хочешь отнять мамино яблоко? Разве мама когда-нибудь что-нибудь отнимает у тебя?» – и многое другое в том же духе. Он явно понял, поник и затих, провожая каждый глоток тоскливым взглядом и причмокивая.

Когда-то он, словно йог, жевал медленно и не брал следующего куска, пока не проглатывал предыдущего. Но к полутора годам он озверел и стал глотать целые яблоки, как факир. Его чревоугодие приняло такие размеры, что при виде блюдца с нарезанными ломтиками фруктов он хватал по несколько в каждую руку и запихивал их в рот, давясь, кашляя и бросая на пол то, что держал секунду тому назад, чтобы схватить новую порцию, рыдал, если кто-нибудь поднимал брошенное и не возвращал ему, снова давился, и так до конца еды. Откуда могла взяться столь неестественная жадность у ухоженного ребенка, всеми любимого и не сражавшегося за привилегии с братьями и сестрами? Потом мы переформулировали вопрос: «Почему он всегда голоден?» Анализы ничего не показали; врачи пожимали плечами. Может быть, все двуязычные дети такие? Два языка и два горла?

Новые времена: Жене два года с небольшим. Мы на даче. Утром он, конечно, завтракает первым, а потом смотрит, как едим мы. Абсолютно каждый глоток сопровождается присказкой: «Еще немножко творога» – или: «Еще немножко чаю», – а иногда вдруг заявляет: «Всё» (разговор нацелен на меня и ведется по-английски), – и тогда я терпеливо разъясняю ему, что нет, еще не конец. Он подходит к дедушке, умильными, масляными глазами смотрит на хлеб и говорит: «Показать!» Если ему подносят кусок к носу, он требует: «Потрогать!» – и, контрабандой отщипнув крошку, съедает ее. После завтрака мы выходим на улицу, и минут через пять раздается: «Пойдем домой!» – «И что мы там будем делать?» – «Обедать». То же вечером (с вариантом: «Ужинать»). Одно утешение: как бы ни рвался он к еде, перед тем как броситься к столу, он бежал к крану, ибо усвоил, что перед едой моют руки, а перед сном – ноги.

Его нельзя было вывести в общество, особенно пока он не стал проситься, так как он все тянул со стола (а что трогать чужие игрушки запрещено, понял и никогда не брал их без разрешения). Его любимой забавой было подойти к столу, схватить кусок хлеба и тут же сожрать его целиком под крики: «Что Женя наделал! Цапнул кусок хлеба с тарелки!» Вскоре после того, как ему исполнился год, Никина мама взяла его на дачу к соседям, и, увидев там на столе три горбушки, он схватил одну в одну руку, а другую – в другую, поскольку любил симметрию: он ведь и в коляске ездил с камнем в левой руке и с лопухом в правой.

Двухлетний, он уже был способен на спекулятивный обмен: за целую сливу соглашался отдать ломтик яблока. Я называл эту операцию «за курочку возьму уточку». Забавно, что при таком аппетите он мог быть разборчивым: то не ел тушеных овощей, то давай ему второе блюдо до первого, то предпочитал хлеб всему остальному. А однажды попался ему разболтанный кефир. Он презрительно сплюнул и сказал: «Вода».

От нежелательной еды, главным образом от конфет, нам удавалось оберегать Женю довольно долго, но идиоты взрослые постоянно умилялись, видя хорошенького мальчика, и совали всякую дрянь, которую я с благодарностью перехватывал, а потом, как когда-то на даче, выбрасывал в ближайшую урну. Женя усвоил, что конфеты едят только собаки, да и то у них от этого портятся зубы. К сожалению, подобные фокусы помогали не всегда. В доме жил некто по имени дядя Гена, истинный крокодил. У него были внуки, и он всем детям раздавал конфеты. В Женином сознании дядя Гена и сласти образовали единое целое. Каждый раз после встречи с ним он приходил домой в крайнем возбуждении с конфетами, зажатыми в кулаках. При нем я выбрасывать их не мог, но кое-как выманивал и клал их на полку в шкафу, для Найды, собаки, с которой на даче мы здоровались во время прогулок (я и ей обычно ничего не давал, а на вопрос: «Где конфета?» – отвечал: «Уже съела»).

Назавтра раздавалось неизменное: «Покажи мне дяди-Генины конфеты». Мы любовались ими, иногда трогали и клали назад. Но как-то раз он выпросил у меня эти три (не уничтоженные постепенно) злосчастные конфеты («немного поиграть с ними»). Он перебирал и гладил их, а я ушел в ванную. И вдруг вбежал Женя в экстазе с развернутыми конфетами (одна в руке, вторая у зубов, но не во рту) и закричал: «Конфеты, конфеты – развернул!» Я изобразил отчаяние: «Развернул! Теперь Найда их не станет есть!» – и выбросил как утратившие ценность. Жене было два с половиной года.

Иногда, как поведано выше, ради «премии» я шел навстречу бабушке и допускал ложку-другую варенья. «Что с ребенком случится, если он один раз съест домашнего варенья?» – спрашивала она. Скорее всего, ничего бы и не случилось, но нас пугал неумеренный Женин аппетит (вот уж поистине всепоглощающая страсть). К тому же теща очень хорошо пекла. «Опять пирог?» – удивлялся я. «Из остатков теста», – смущенно отвечала она. Все же пироги до Жени почти никогда не добирались. Легче удавалось расправляться с шоколадом и шоколадными конфетами в красивых обертках (их нам тоже дарили). Раз и навсегда было установлено, что шоколад не едят: им только красят машины, в чем любого мог убедить пример «Волги» шоколадного цвета. Подарки складывались до того дня, когда у нас будет своя машина и они смогут быть использованы по назначению.

Я не выносил хватания кусков в неурочное время. По соседству с нашей дачей жили три незамужние сестры. По слухам, у одной из них когда-то был жених, но старшие сестры – очень страшная и просто страшная – его не одобрили, и, к их радости, брак не состоялся. Теперь они жили вместе и с утра до ночи возделывали свой сад, чтобы зимой кормиться плодами собственного урожая; они даже делали ликер из лепестков шиповника. Тетушки отличались выдающейся скупостью и за всю жизнь никому не срезали самого маленького цветка и не предложили самого захудалого яблочка. Детей у них по понятным причинам не было, но свои педагогические взгляды они выработали и привели в стройную систему.

Меня они осуждали за то, что я не разрешал Жене есть конфеты («Детей обязательно надо немножко баловать» – тезис, с которым я полностью согласен: кто же когда-нибудь будет их баловать, кроме родителей и ближайшего окружения?) и не давал ему свободы, а везде водил за руку (тут они точно попали пальцем в небо: без руки Женя жалобно говорил: «Боюсь», – и не соглашался сделать ни шага).

И случилось так, что мы в очередной раз проходили мимо их дома и спешили на обед, то есть в соответствии с передовой педагогикой имели цель впереди и четко очерченную ближнюю (крайне соблазнительную) перспективу. Вдруг какая-то из сестер (я их путал, так что не уверен которая) вышла за калитку и заявила: «Женя, я хочу угостить тебя горохом».

Сам по себе этот факт заслуживал увековечения, но я был против гороха, который казался мне малоподходящей едой для детского желудка, да еще перед обедом, и ответил: «Что вы, что вы, большое спасибо!» Тетушка продолжала настаивать, а я как мог отбивался: «Перед обедом я бы не хотел». Нет, горох надо отведать непременно! Я выложил свой последний козырь:

– Знаете, он у нас приучен, как породистый щенок, из чужих рук ничего не брать.

– И вы думаете, это правильное воспитание?

– Думаю, что неправильное, – ответил я, взял Женю за руку (!) и увел домой.

Но к тому времени я вполне усвоил, что все делаю неправильно и во вред своему сыну: внедрил второй язык и разрушил его мозг, пытался выкупать в заливе и превратил в неврастеника, выбрасывал конфеты и лишал ребенка главных радостей жизни. Потом Никина мама ходила к сестрам налаживать отношения. О чем они говорили, я не знаю, но думаю, сошлись на том, что я человек невыносимый, да ведь что поделаешь: дочь его любит и во всем ему потакает. А тут еще (в «ползучий» период) пришла в гости тетя Кассандра и предупредила, что, если Женя будет лизать всякую дрянь, во рту образуются плохо заживающие афты – не сейчас, так потом. Она заглядывала к нам и позже. В один из своих визитов она сказала, что моя шапка, которую ласкает Женя (вся наша одежда вызывала у него сходные реакции), – источник инфекции, и, увидев, что он зевает, посоветовала уложить его спать.

А теперь, как убийца, которого, если верить классической литературе, снова и снова тянет на место преступления (с современными бандитами ничего подобного не происходит), я возвращаюсь к двуязычию. Добившись так многого, я не уверен, что мой опыт стоит перенимать. В дореволюционной России процветали гувернеры – французы, немцы и реже англичане; мне было с ними не тягаться. Тогда вторым языком, прогулками и прочим занимались специальные люди, которым других обязанностей и не вменялось. По-французски (одни лучше, другие хуже) говорили все дети в определенном кругу, и одно время на этом же языке проходила светская жизнь; была открыта заграница. И все-таки Наташа Ростова (в отличие от Пьера) делала ошибки во французском, умилявшие князя Андрея: не по хорошу мил, а по милу хорош.

По советским, да и любым понятиям я имел исключительные возможности. Работа в академическом институте позволяла мне проводить с сыном больше времени, чем другим отцам. К тому же я был невероятно настойчив, и мне помогла случайность. Впоследствии Женя овладел французским и испанским, как английским, чем доказал свою одаренность в этой области, а мог бы проявить тягу к технике или вообще не иметь ярко выраженных способностей. В Америке я с таким же упорством не давал ему забыть русский, но там все было легче. По-русски говорила и Ника, а потом приехали бабушки с дедушкой.

И еще одна мысль не дает мне покоя. Что было бы, если бы из-за эмиграции Женя не остался единственным ребенком (мы планировали иметь двоих)? Я даже вообразить не могу, как я бы осилил этот путь дважды, начав сначала со вторым и таща вперед первого? И чем бы закончилась эта эпопея, не окажись мы за океаном? Почти наверняка Женя научился бы хорошо говорить на «моем языке» по-английски. Но захотел ли бы он, следуя моему примеру, прочесть англоязычную литературу за несколько веков? А если бы не захотел и не пошел по гуманитарной части (а он и не пошел), то его английский застрял бы на разговорном уровне, что тоже было бы неплохо, но оторвало бы язык от культуры.

Языки Женя перенимал у окружающих, а характер развивался по частично неведомым нам законам. Когда у Жени прошел страх перед гостями и он превратился в говорящее существо, он стал проводить экскурсии по квартире, то есть по комнате, так как ни на кухне, ни в совмещенном санузле ничего достойного внимания не имелось. Над его кроватью висела старинная цветная фотография красивого кудрявого юноши, которого мы называли Байроном, а о красно-черном Шекспире, подарке моего приятеля, речь шла выше. «Лорд Джордж Гордон Байрон», – пояснял визитерам Женя. «Шекспир». «Здесь папины книги, а здесь мои игрушки». Если требовалось, следовало описание игрушек.

Кстати об игрушках. Одно время Женя был фанатиком порядка (увы, недолго). Типичный, бесконечно повторявшийся разговор с дедушкой: «Что лучше: порядок или беспорядок?» Ответ: «Порядок» (тот же диалог со мной по-английски). В какое-то время Женина добродетель превратилась в психоз: он не давал мне вынуть кубики из коробки и в бешенстве орал: «На место!» Вечером все вещи раскладывались по строгой системе: машины в гараж (большие в большой, маленькие в маленький, то есть не под стол, а под невысокий посудный шкаф на ножках, так называемую горку), еж в ведро, остальные звери на бочок, причем о каждой игрушке он помнил, кто ее подарил, и проговаривался список каких-то полумертвых душ: тетя Люба, тетя Вера, дядя Вова, тетя Таня.

Но бесстрашен он был только с гостями и только при нас, а в остальных ситуациях долго оставался робким и даже трусливым; поэтому и звучало целый день рано усвоенное слово «боюсь». Летом вслед за тем, в которое он переворачивал камень, мы снова поехали на дачу. Хороший мальчик Андрюша (и в самом деле хороший), увидев Женю, сразу крикнул: «Пойдем играть!» – и протянул свою машинку (жест в нашей семье непредставимый). К моему огорчению, Женя, которому как раз исполнилось два года, испуганно прижался ко мне и моим уговорам не внял (хотя я, конечно, пообещал, что останусь тут же), а между тем Андрюша тоже был домашним ребенком, то есть в ясли не ходил.

Обычная картина: Женя бежит за собакой с криком: «Погладить!» – но погладить боится. Собака может залаять; тогда он пятится назад со словами: «Хорошая собачка, хорошая собачка. Если собака лает, она не кусается». Когда все тихо, он протягивает руку к щенку, но в последнюю секунду жалобно говорит: «Папа, погладь». Он почему-то боялся одуванчиков: рвал их, но не решался ни дотронуться до пуха, ни подуть; так они и сошли без его участия.

Естественное дополнение к трусости – возвеличивание собственной персоны. Он обожал видеть себя героем злодейских историй. «Что Женя наделал! Грязь наделал!» (это означало полные штаны), «Просыпал сахар!», «Вот куда Женя забрался», – все это сообщалось в тоне восторженного хвастовства самому себе и окружающим. Ему было прекрасно известно, что мокрые и грязные штаны, просыпанный сахар и карабканье на трюмо заслуживают порицания, но одно другому не мешало. Ему ничего не стоило по какому-то поводу заявить, что он не любит дедушку. «За что же?» – «В штаны написал!» А раньше он хотел убить жука, инкриминировав ему ту же статью. Слово и дело были связаны слабо. Женя часто подбегал к канаве со своим кличем: «Вот куда Женя забрался!» – пока другие дети (некоторые младше его) там барахтались. Даже детворе это зрелище должно было казаться карикатурным. И на год позже он вел себя так же.

В городе он был совершенно спокоен: машины на мостовой, он на тротуаре, а на даче жался к обочине, заслышав шум за версту, начинал бормотать, как заклинание: «Отойди в сторону, отойди в сторону», – и все время кричал: «Дай мне руку». От этой привычки я старался его отучить: то совал ему в каждую руку по цветку, то сам брал что-нибудь, то отходил в сторону (худший метод: слезы и бег на месте), то отвлекал и кое-как ломал модель сиамских близнецов. Еще он требовал, чтобы я взял его за руку, когда он уставал, и тут я ему, конечно, не отказывал. Он ведь никогда не просился на руки (даже не знал, что такое бывает) и, выйдя из коляски в годовалом возрасте, ни разу к ней не вернулся, а вокруг нас даже четырехлетние дети почти не пользовались ногами.

С хвастовством сочеталась склонность к неожиданным выкрутасам. Играли мы как-то у пруда, и туда же подошла бабушка с трехлетней внучкой. Женя забегал взад-вперед с ведерком, выкрикивая: «Водичка», – и свое любимое: «Куда Женя пошел!» – потом изобразил, «как лягушка ходит», то есть прогулялся на корточках, и наконец затараторил: «Тра-та-та, тра-та-та, вышла кошка за кота, за Кота Котовича, за Попа Поповича!» Девочка взирала на этот цирк с полнейшим равнодушием, а бабушке все очень понравилось. «Какой умный мальчик», – сказала она.

Зачем понадобились Кот Котович и все представление? Хотел себя показать! Это в неполных-то два с половиной года. Почти тогда же выяснилось (но этот эпизод я знаю по рассказам тещи), что Женя не только осознавал свое двуязычие, но и козырял им. Он бегал среди детей и кричал: «Car значит „машина“, lorry значит „грузовик“», – и тому подобное (тогда мы еще говорили lorry, а не truck). В маленьком ребенке мы узнаём себя, часто в пародийном качестве. Жене исполнилось шестнадцать месяцев, когда Ника подарила ему новую рубашку. Он откровенно ликовал и не хотел ее снимать. Вероятно, и в Никиной сорочке, и в других предметах нашей одежды имелось нечто, отвечавшее его эстетическим потребностям.

Дети немыслимы без любимых игрушек, и не всегда ясно, почему именно на них пал выбор. У Жени сразу за той сорочкой шла шапочка с помпоном. Он его все время нюхал, наверно, принимая за цветок (а к живым цветам долгое время оставался равнодушен, предпочитая листья и неказистые былинки), и всем совал под нос. Мы тоже нюхали и восхищались, так как без сопереживания он не мог прожить ни секунды. В ту пору он обожал взять какой-нибудь предмет и нес его показывать. Если никакой реакции не следовало, он призывно орал. Если я говорил: «Но, Женя, так ведь это твоя рыбка», – он крякал с интонацией, которая совершенно ясно расшифровывалась как: «А ты-то что подумал? Конечно, рыбка».

Обида, особенно часто связанная с инстинктом хозяина, обладателя, – предсказуемая реакция на несправедливость: отняли игрушку или еду – ребенок плачет или бросается в драку. Поучительнее наблюдать, как просыпается в малыше чувство собственного достоинства или, может быть, ущемленного самолюбия. Оно растет с возрастом, но его первые проявления видны на редкость рано. Однажды я ехал в пригородном поезде. Напротив меня девочка лет девяти и мальчик лет пяти-шести ели покупные пирожки с мясом. В какой-то момент у девочки оказался почти целый пирожок, а у мальчика – ничего. Бабушка сказала девочке: «Дай ему кусочек». Но девочка была умной и ответила: «Это моя порция. Я ем медленно, а он – быстро». Мальчик ударился в слезы, и сестра тут же пожалела его и стала совать кусочек. Но мальчик уткнулся в окно, плакал и отталкивал девочку. Она положила полпирожка рядом с ним, и он потом взял его.

Нечто сходное я заметил в Жене на исходе его второго года. Он играл какой-то бутылочкой – и трах ею о зеркало. Я в ужасе отобрал «игрушку». Начался рев. Я уже и сам был не рад, что отнял злополучную бутылку (чем бы дитя ни тешилось), и вернул ее: «На, на!» Но он ее не взял и точно так же отталкивал мою руку, как тот мальчуган в поезде. Я оставил бутылку поблизости, и, когда можно было спасти свою честь, то есть взять желанный предмет по доброй воле, не будучи никем к этому подстрекаемым, он его взял.

Впрочем, на таких вершинах морального совершенства мы оказывались нечасто. Типичнее была уже упомянутая дилемма буриданова осла. Незадолго до двухлетнего рубежа Женя мог сделать выбор (подчас вздорный): хочу слушать ту книгу, а не эту, хочу начать обед со второго блюда, а не с первого. Но бывало, что не хотелось жертвовать ничем. Например, я показывал ему две книги: «Кота в сапогах» (весьма ценимого Кота Котовича, которого я с листа переводил на английский) и натуральную английскую, присланную из самой Англии историю о красном паровозике (паровоз по-английски engine, энджин). Что будем читать? «Эдзя» (то есть engine). Но стоило мне дотронуться до переплета, раздавался крик: «Пысь!» (то есть Puss, «Кот в сапогах»), и так много раз. Начать чтение не удавалось: буриданов осел подыхал голодной смертью.

Женя был в состоянии сказать, что ему хочется, но не сделать выбор между двумя в равной мере соблазнительными возможностями. «Кто ты хочешь, чтобы укладывал тебя спать: мама или папа?» – «Папа». – «Хорошо». Ника собирается уходить. «Мама». Я поднимаюсь с дивана. «Папа». И так до бесконечности, и при любом варианте слезы. Поняв суть дела, мы навсегда отказались от альтернативных вопросов. Я уверен, что в педагогической литературе давно напечатано жирным шрифтом: «В общении с малышом избегайте слова „или“», – но тогда я полезной литературой пренебрег (не до того было), а теперь изучать ее незачем, да и пишу я воспоминания, а не диссертацию и вполне могу обойтись без обзора источников. Я и так понимаю, что в бесконечной цепочке отцов и детей не был первым.

Вокруг Жени крутились семь нянек, вернее, пять. Моя мама на первом году его жизни почти не имела с ним дела. Зато через дорогу от ее дома был овощной магазин с прославленным на весь город заведующим: ему доставляли продукты, отсутствовавшие в других местах. Раз или два раза в неделю я привозил из тех краев неподъемные сетки закупленной мамой снеди. (Жили, разумеется, «общим котлом».) Позже она стала регулярно гулять с Женей и укладывала днем. При таком обилии взрослых Женя, капризничая, мог больше любить то одного, то другого из нас. Кое-что зависело от наших болезней и служебных дел. Иногда по неделе и больше отсутствовал я. Как-то целых три недели не было дома Ники. В другие периоды, будучи рядом, она не вылезала с работы и почти не занималась им. Изредка в командировке оказывалась Никина мама. Только дедушка был в наличии постоянно, что не спасало и его от эпизодического остракизма. Наши отлучки, особенно длительные, влияли на Женино отношение к членам семьи, но не определяли его. Таинственными и неразгаданными остались ничем внешне не вызванные переливы его любви.

Как я говорил, во главе клана с первых дней возвышалась Ника, но вдруг (Жене было около полутора лет) он охладел к ней. Когда она приходила, он не бежал к ней навстречу, как, например, к дедушке, а на непременный вопрос бабушки: «Как ты любишь маму?» – не всегда прижимался к ней головой. Ника пришла в крайнее смятение. Забеспокоилась и теща: «Странно, что он все время говорит па-па-па, а не ма-ма-ма». Но и на этот раз волновалась она напрасно: те слоги ничего не означали. Женя хорошо запомнил, что гуси говорят га-га-га. Услышав в разговоре фамилию Гусев, он тут же откликнулся: «Га-га-га». Но гусей он тогда еще не видел, а кошек и собак видел в изобилии. И как они говорят? Оказывается, тоже га-га-га (с очень редкой вариацией о кошке: ня-а-а).

Я спрашивал его, что говорят мама, папа, дедушка. Выяснилось, что все люди говорят ба-ба-ба, но чаще га-га-га. Дочка моего сотрудника, хотя и была моложе Жени, произносила массу слов. Тем не менее, о чем бы ее ни спросили: «Кто (или что) это?» – она неизменно отвечала: «Ябука» (яблоко). Женя знал, что я папа, а Ника – мама, и, когда дедушка однажды сказал ему: «Позови папу», – он позвал меня. Всё так, но столь типичное для этого возраста «говоренье» ма-ма-ма, папа-па, ба-ба-ба чаще всего ни к какому предмету не привязано.

Был случай, когда Ника с дедушкой сидели на диване, а Женя терся у них в ногах. Тесть сказал ему: «Женя, поцелуй маму». Тот лишь слегка плечами передернул. А на Никину просьбу: «Женя, поцелуй дедушку», – прижался к его груди. Призывы поцеловать папу не вызвали вообще никакой реакции. Но вечером я при нем обнял Нику и сказал: «Мама, мамочка. Ты любишь маму?» Женя радостно завыл и на мое предложение доказать свою любовь поцелуем бросился к ней, как в лучшие времена. Позднее я обнаружил у него ярко выраженный антиэдипов комплекс. Если он оказывался с нами рядом, то часто говорил: «Папа, поцелуй маму», – а сын наших знакомых, видя, как отец обнимает мать, бросался между ними с криком: «Не люби маму! Я сам буду ее любить».

В Жениной любви был и неосознанный корыстный элемент; кое-что следовало бы назвать не любовью, а привычкой. Дедушка работал на него поваром и отвечал за три мисочки, а кормильцев Женя ценил со дня рождения. Укладывал его я, и уже двухлетний и говорящий, он всегда объявлял перед ужином: «Кормить будет дедушка» и «Укладывать будет папа»; изредка дедушке разрешалось быть и постельничим. После ужина на даче я относил его наверх, и он объявлял (по-английски): «Спокойной ночи всем. Завтра утром мы придем завтракать».

Расставания охлаждали его пыл, но могли и обострить чувство потери. Во время одной из моих командировок он первые вечера плакал: «Папа, папа», – а когда я вернулся, и бровью не повел. Был, как я говорил, месяц, который Женя провел почти без Ники. Он регулярно просыпался со словом «мама». В один из дней она зашла на пять минут. Женя набросился на нее: гладил, смеялся – что-то невероятное. Потом я пошел с ним гулять, и он половину пути рыдал: «Мама, мама».

Были и непостижимые взрывы. Лето. Жене месяц тому назад исполнилось два года. Мы на даче. Бабушка приезжает из города в пятницу вечером. В субботу утром он бежит через площадку в их комнату, и его не оторвать от нее: гулять только с ней, есть только у нее, да и в интервале от понедельника до субботы он по каждому поводу вспоминает о ней. Дважды в конце второго года объектом кликушеской любви становился я: Женя не отпускал меня, с криком цеплялся за мои штаны. Стоило мне выйти, как начинался плач, а за ним душераздирающее: «Папа!» Есть (невероятно!) он старался только у меня. Укладывать его должен был тоже я, но и в такие дни я иногда получал отставку: гулять он хотел с дедушкой и выражал неудовольствие заменами. Плохое дело – переизбыток выбора.

Баловство занимало видное место в любовных играх. Никину маму Женя встречал прекрасно, так как с ней можно было делать что угодно (она даже ключами и очками позволяла играть). Но, как сказано, в немилость мог временно впасть кто угодно. Жене было полтора года, когда тесть неважно себя почувствовал (сердце) и с ужином пришла теща. Женя встретил ее диким ревом. Я сказал, что есть он будет у бабушки или останется голодным. К тому времени мое жестокосердие давно вошло в пословицу. Теща тайком вызвала дедушку, и Женя торжествовал. Зато и засыпал он у нее с трудом. Мою маму Женя неизменно встречал слезами, которых редко хватало больше чем на пять минут, и гуляли они мирно. К тому же она не разрешала ему поднимать спичечные коробки – он их и не поднимал (а я по неосторожности один раз разрешил и совершенно замучился). Засыпал он у нее мгновенно, поскольку не ждал поблажек. Минуй нас пуще всех печалей и детский гнев, и детская любовь! Я был поражен тем, что после отъезда из Ленинграда Женя не вспоминал стариков, хотя мы часто в его присутствии говорили о них. Через три года они приехали к нам и снова вошли в его жизнь, но как новые люди и на новых ролях.

Женя болел не очень часто, может быть даже меньше, чем другие маленькие дети. Впоследствии нам сказали, что, если бы Ника во время беременности принимала витамин D, у Жени не было бы рахита. Врачи, в том числе педиатры, окружали нас со всех сторон, но никто, даже Кассандра, не упомянул витамина. Непредупрежденный и непредотвращенный рахит оказался почти непобедимым противником. Борьба шла с переменным успехом. Особенно памятна мне молодая массажистка, которая трижды подолгу занималась Женей. На заключительных сеансах он уже хорошо говорил и восторженно повторял за ней: «Я работаю. Достаю лампу. Настоящий мужчина!» Последнее лето на своей даче я вспоминаю с особенной радостью. По утрам мы отправлялись в дальние походы. Путь наш всегда лежал мимо Сизифова камня, но Женя о нем забыл, и сердце его не билось чаще при виде полянки, где он провел столько часов. Выносливость такого маленького ребенка (в мае ему исполнилось два года) поражала меня. В конце лета мы дважды в день проходили по крайней мере по шесть километров. Нам ничего не стоило прогуляться до станции и обратно (там мы встречали и провожали поезда), но обычно мы бродили по лесным дорогам. Шестикилометровая экскурсия занимала три часа, так как у нас было много остановок. Недалеко от дома нас ждали два щенка. Мы стояли на большом каменном брусе и ловили божьих коровок. Во все лужи мы кидали камешки, а когда проходили мимо самой большой лужи, рассматривали головастиков. Они росли ото дня ко дню, но не вызывали у Жени никакого интереса. Большой паук (мы его хорошо знали и избегали подходить к нему), гусеницы, жуки и даже муравьи почему-то оказывались интересней Жене, хотя он еще не мог понять драматических событий в их жизни. Например, прямо у наших ног муравей много раз бросался верхом на гигантского навозного жука. Несмотря на мое объяснение, Женя не понял, что происходит. Иногда при виде жука он кричал: «Раздави!» – но в его присутствии было строго запрещено казнить кого бы то ни было, кроме комаров. Жук даже не заметил угрозы, а раздраженный бесстрашный муравей убежал по своим муравьиным делам.

Отправлялись дальше и мы. Поскольку мы варьировали свои маршруты, то встречали и новое: то мальчики купаются в пруду, то прошла девочка в оранжевых колготках, то куда-то спешит человек с тачкой: ему нужна большая куча песка. Но удивительнее была живая, а не заводная лягушка, которую я изловил. Мы рассмотрели ее во всех деталях и отпустили. Однажды нам попался большой рыжий кот. Потерянную другим мальчиком игрушку мы оставили на месте: вдруг хозяин ее найдет. Жалко, но что поделаешь: частная собственность (так я Жене и объяснил). Заслуживал внимания обитый жестью колодец, не говоря уже об озерке, по которому мальчики пускали кораблики, не простые, а покупные, и даже не кораблики, а подводные лодки.

Цветы тоже составляли часть нескончаемого приключения. Женя узнал маки и ирисы, которые до того видел только на картинке, и, хотя не всегда твердо, различал крапиву, подорожник и шиповник, не говоря уже о ромашке и в изобилии росшем повсюду лютике. Мы видели первых бабочек и смотрели, как охотится стрекоза. К городским воробьям и голубям прибавились трясогузки и чайки. Жене нравились отражения предметов в воде. Однажды у лужицы стояла Ника, и назавтра, подойдя к этой лужице, он заглянул и ожидающе сказал: «Мама». Но Ники не было, и, естественно, не обнаружилось и ее отражение. В другой луже он увидел небо и сообщил мне: «Облака отвалились».

По дороге домой мы встречали кошек и собак, а в один из самых счастливых дней наткнулись на стадо коров и на живых, не стихотворных и не из книжки, гусей. То-то был пир на тему перенятого у моей мамы стихотворения: «Гуси-гуси, га-га-га! Есть хотите? Да-да-да!» Кто же когда-нибудь не хочет есть? Само собой разумеется, что мы не пропускали ни одного средства передвижения от велосипеда до бульдозера. Женя гулял в разнообразных «песочницах» (это легкая одежда вроде купальника), а наверху нам попадались укутанные, даже законопаченные дети трех-четырех лет, которые редко отходили от дома дальше, чем на сто метров.

Основная прелесть прогулок с маленьким ребенком состоит в том, что замечаешь и запоминаешь миллионы мелочей. Здесь нас вроде собиралась укусить пчела. Не осыпался ли еще тот куст шиповника, с которого она слетела? (Не осыпался, а завтра посмотрим: ожидается сильный ветер.) На скамейке за углом плохой мальчик выцарапал ножом: «Вова». Кто этот Вова? Он бы не понравился существовавшему в натуре Антоше (дедушка называл его Антошечкой), о котором я когда-то правдиво рассказал, что ему год и три месяца, а он уже просится, и с тех пор ставшему недосягаемым образцом для подражания. А паук на месте? На месте, на месте; куда ему деться? Странно только, что в паутине никогда не бывает мух; что же он ест? А ему необязательно есть четыре раза в день. В мире, как известно, много странного.

Кроме реального, но полумифического Антоши, были и другие смутные фигуры вроде Светы на Велосипеде и Женщины в Желтых Штанах, которых мы однажды видели, а потом искали все лето, но не нашли (пришлось довольствоваться девочкой в оранжевых колготках). Но главный миф того лета – Голубой «Запорожец». Он должен был явиться то ли из снежной дали, то ли еще из какого-то прекрасного далека; из него выйдет шофер и скажет: «Женя, залезай!» Женя вскарабкается на сиденье, схватится за руль и начнет жать на гудок: «Ту-ту, ту-ту!» Машина тронется, и вместе с ней тронутся сиденье, фары и габаритные огни, а также все те части, названия которых он знал по-английски. И мы поедем домой в город. А в городе много машин и грузовиков. Женя мог слушать этот рассказ в любую минуту. Он приседал, визжал, за пять минут пробегал всю дорогу через лес, забыв об усталости, хохотал и дико кричал: «Ту-ту!» (конечно, по-английски).

Однажды, когда мы топали по шоссе третий или четвертый из наших шести километров (шесть утром и шесть вечером), притормозили «Жигули» и молодой водитель любезно спросил: «Подвезти вас?» – и мы (к моему сожалению) проехали часть пути. Еще до того нам встретился возница на лошади и тоже прокатил нас (не каждый день городской ребенок видит лошадь). А через два дня после встречи с «Жигулями» по бетонке промчался, как виденье, как всадник сна из «Снежной королевы», ослепительный голубой «Запорожец». «Смотри, – закричал я. – Это он!» И Женя долго не мог успокоиться. Дома дедушка поинтересовался, имея в виду «Жигули»:

– А молодой был шофер или старый?

– Молодой.

– И сколько ему было лет?

– Два года и три месяца, – ответил Женя, точно назвав свой возраст в момент этих сказочных событий.

Возвращаясь домой через темный лес (дело было в сентябре, сумерки наступали рано), мы обсуждали, что мы возьмем с собой, когда за нами приедет Голубой «Запорожец». У Жени вспыхивали глаза, и мы вприпрыжку за полчаса пробегали теперь уже два километра. Доходя до точки кипения, он выкрикивал самые разнообразные предметы. Мы брали всё и всех: десять мотоциклов, гараж вместе с машинами, всех знакомых собак и кошек, всех родных и знакомых и всю еду. О каждом предмете, включая карету скорой помощи, он кричал: «Посадим его в наш Голубой „Запорожец“ около окна». Бывали и добавления: «Пусть смотрит в окно и видит другие кареты скорой помощи». Очень часто делалась поправка: «Мы забыли взять продавщицу из ларька!» Наш «Запорожец» разросся до исполинских размеров; он слился с земным шаром. Мое описание – ничто. Надо было видеть это воодушевление, этот лихорадочный блеск глаз, этот счастливый смех. Сгущенная страсть, извержение вулкана, оргазм. Что по сравнению с ними гоголевская кибитка с ее незадачливым седоком!

Игра в Голубой «Запорожец» продолжалась недели две и иссякла. Женя уже без того энтузиазма просил: «Расскажи мне о Голубом „Запорожце“» или «Давай поговорим о Голубом „Запорожце“». Но мы всех забрали и никого не оставили дома. Выкрикивать: «Мы забыли маму», – и тому подобное потеряло смысл. Какое-то время мы продолжали догорать, но от былого пожара осталась на память лишь кучка пепла, хотя мы довольно долго верили, что та машина вернется.

Детские книги завалили нашу шестнадцатиметровую комнату с пола до потолка: народные сказки, Чуковский, Маршак – привычный набор. Не совсем безнадежно обстояли дела и с английским чтением. Видимо, на экспорт и для туристов в СССР переводилась та же классика: стихи и всякие волки-лисы-зайчики. По крайней мере, в Ленинграде это хозяйство продавалось свободно и стоило копейки; цветные иллюстрации брались из русских изданий. Кое-что в переводе звучало топорно, но, например, «Мойдодыра» и «Доктора Айболита» вполне можно было читать. Многое я перевел сам; особенно памятен мне «Усатый-полосатый». Такого же рода книжки – с восточным уклоном – издавались в Китае, и знакомые осчастливили нас ворохом этой литературы. В собственном шкафу я обнаружил подаренный мне когда-то сборник сказок народов мира, неплохой томик чешского производства. Там, кроме «Колобка», обнаружилась «Репка».

Эта «Репка» пользовалась у Жени большим успехом по утрам, так как возобновились сказки между пробуждением и завтраком («Спи немедленно» подействовало ненадолго). Репку в конце концов вытягивали, но сначала излагались общие сведения по ботанике: какой был у старика огород, как прорастают семена, где съедобны вершки, а где корешки.

В борьбу за урожай вступали все имевшиеся в наличии звери во главе с красным львом. Странные взаимоотношения собак, кошек и мышей исследовались более серьезно, чем остальные перипетии. Ближе к восьми часам (приходу дедушки с тремя мисочками) репку привозили домой, мыли, чистили, нарезали, варили и съедали на первое и второе – этот акт и служил терпеливо ожидавшейся кульминацией эпопеи; он сопровождался одобрительным гулом: хоть и не сам съел, а все-таки приятно. Те, кто беспокоился, что мой сын повзрослеет и станет «настоящим мужчиной» без английского варианта этой сказки, ошиблись.

«Колобок» был менее популярен, и однажды Женя заметил, что к тому времени, когда его съела лиса, он так долго катился по земле, что стал очень грязным. Я пояснил, что для зверей это обстоятельство несущественно. Страх перед всякими нечистотами сохранился у Жени надолго. Ника прочитала ему, уже семилетнему, главу о Тёме и Жучке. «Скажи, – спросила она, – а ты бы полез в колодец, чтобы спасти любимую собаку?» Сознавая, что ответ характеризует его в невыгодном свете, он со смущенной улыбкой ответил: «Нет, мама. Там так темно и грязно». «Три поросенка» растворились в тумане, чтобы без средств передвижения вернуться к нам в Америке, когда по русской книжке о них Женя учился читать, не водя по странице пальцем, и страница та была обильно полита слезами.

Сочинять сказки для полуторагодовалого ребенка – дело ответственное и совсем не простое. Что он понимает, определить трудно (надо полагать, до него доходит многое), но Женя слушал внимательно, так что рассказы требовались увлекательные. Нехитрое дело – зачин: «Женечка, знаешь что?..» Но увидев крайнюю сосредоточенность на лице слушателя, нельзя остановиться: ясно, что он постарается выловить полезное сообщение (вдруг в потоке речи мелькнет упоминание об апельсиновом соке или еще о чем-нибудь съедобном?). Дедушка, например, всегда спрашивал: «Ты знаешь, куда мы завтра пойдем?» – и сам себе торжествующе отвечал: «Гулять». Достойный, но не авантюрный сюжет. У бабушки (на даче) была такая сказка: «Знаешь, иду я по улице: идет Мулька большая и Мулька маленькая, а за ней Мурка большая и Мурка маленькая». Мулька – это уже фигурировавшая собака, которую мы после долгих страхов погладили. Любопытный случай удвоения, но тоже не «Тысяча и одна ночь».

Одна из моих сказок была похожа на «Колобок». Шел дедушка и нес суп, а по дороге встретилась ему большая черная собака (центральный персонаж дачного фольклора). Собака и говорит: «Дедушка, дай мне твой суп». Но дедушка отвечал: «Нет, не могу: этот суп я несу Жене», – и шел дальше. Затем ему попадался рыжий кот, красный лев и многие другие. Диалог не менялся. Избежав все опасности, дедушка приносил суп домой, и Женя его съедал.

Воображаемые попытки отнять Женину еду имелись и позже. Дедушка изобрел некоего сомнительного персонажа, именуемого козленочком (Жене уже было два года). Он нес для Жени яйца (что для данного животного нетипично) и давал молоко (чего от козла было ждать и совсем невозможно). Награды за свои подвиги он не имел никакой, и за это я прозвал его козленочком отпущения. Напротив, когда Женя капризничал, дедушка вперял взгляд куда-то в окно и грозно говорил: «Козленочек, уходи! Козленочку ничего не дадим, все съест Женечка».

А был Женечка в то время немыслимо эгоцентричен. В разговорах с самим собой он утверждал, что дети играют в мяч, лиса носит яйца, а курочка их несет для Жени. С этой же целью происходили остальные события на земле. Все же к двум годам он слегка укротил былую жадность. Накормленный, он уже не выл и не рвал кусок изо рта при виде того, как едят другие, а лишь жалобно просил кусочек булочки, который, когда я находился рядом, никто не осмеливался ему давать.

Рассказывала ли ему что-нибудь моя мама, я не знаю, так как никогда не был третьим участником их прогулок. Думаю, что не рассказывала, если не считать: «Гуси, гуси, га-га-га». О вещах, не связанных с окружающим его миром, будь то машины, лягушки или колодцы, Женя узнавал из книг. Ему было два с половиной года, когда к нам надолго попал американский словарь в картинках для младшего школьного возраста, и Женя пришел в восторг от цветных иллюстраций. Ни одна книга не оказала такого влияния на его раннее развитие, как эта. Экзотические машины (в Америке мы обнаружили, что для тамошней жизни они ничуть не экзотические) и их части; звери и птицы; поезда и паровозы самых разных видов; купола и колонны; неведомая нам еда – все запечатлелось в его памяти благодаря ярким картинкам.

Одна из них – человек на велосипеде, а у него на плечах другой человек с палкой – вдохновила нас на собственный цирк. Незадолго до отъезда с дачи Женя научился кататься на трехколесном велосипеде. В городе он овладел этим искусством вполне: стал лихо ездить по комнате и поворачивать на полном ходу. Я предложил ему изобразить акробатов. Он ловко становился на седло обеими ногами и, согнувшись, брался за руль, а я быстро тащил велосипед, нисколько Женю не поддерживая. Или он становился на седло во весь рост; я одной рукой держал его, а другой катил велосипед. Такого второго книжного потрясения, как американский словарь, в Женином младенчестве не было, но некоторую роль в его видении мира сыграли Никины пуговицы, нашитые на картон. Он мог играть ими бесконечно долго. В дополнение ко многим цветам, которые он уже знал по картинкам, игрушкам и всяческим шоколадным «Волгам», возникли оттенки: бежевый, серебряный, золотой (оба на черном фоне), бледно-голубой и многие другие. Замечательно усваивались цвета, напоминавшие об овощах, фруктах и вареньях: апельсиновый, лимонный, салатный, вишневый. Впоследствии я читал, что многим детям различение цветов дается с трудом. Мы этих трудностей не знали.

Меньше всего я стремился к рекламе и замолкал при виде прохожих, но меня выдавал своей болтовней Женя. Однажды мы гуляли по лесу, и мимо нас прошли две молодые женщины. В руках у одной из них был букет из садовых ромашек и ноготков. Женя воскликнул, обращаясь ко мне: «Какой прекрасный букет!» Женщина остановилась и сказала: «По-моему, он говорит по-английски. Я ясно слышала…» – и она повторила конец Жениной фразы. Я не стал спорить.

Изумленная его возрастом (два года и три месяца), она подарила ему три ноготка, которые совсем было поникли, а потом ожили и долго стояли в вазе, и каждый день Женя оповещал меня о их состоянии именно этими словами («сначала поникли, а потом ожили»). Умиленные свидетели наших языковых забав часто дарили нам цветы и фрукты: то несколько клубничек, то пион, то мак, то вот ноготки и ромашки. Я все брал. За нами ходили дети и кричали «гудбай». Однажды у какого-то дома стояли мальчик и девочка лет пяти и шести. При нашем появлении они о чем-то пошептались, и девочка сказала: «А у нас есть английский сырок. Солененький такой». Когда на проезде Женя, увидев собаку, заорал: «A dog, a dog!» – то, по-моему, даже Андрюшин дедушка понял, что это не по-русски, в отличие от едзя-едзя, то есть red, когда-то принятого за «едем-едем», и опа, которое было вовсе не опа, а open (открыто).

Хотя ничего страшного Жене врачи не сделали, он начинал орать еще за полквартала от поликлиники. Но на втором этаже здания стоял аквариум. Женя (год и десять месяцев) увидел его издали и закричал: «Папа, фись (то есть fi sh)». К счастью, никто не обратил внимания; скорее, подивились ору. Вокруг толпились десятки детей; не шумел ни один.

У нас были польские пластинки – курс английского языка для иностранцев и песни из английского кинофильма. Они нравились Жене, он вылавливал знакомые слова, но его как будто удивляло, что на папином языке говорит кто-то другой. При мне он либо совсем не отвечал людям, заговаривавшим с ним по-английски, либо отвечал по-русски. Но однажды Никина мама взяла его в гости, а хозяйка там была учительницей английского языка, и он толково ответил на все вопросы о ромашке (какая часть какого цвета) и сообщил, что цветы надо ставить в воду.

Показывая на тот или иной предмет, дедушка часто спрашивал: «А как это называет папа?» Женя мгновенно давал правильный ответ. Иногда он по собственной инициативе просвещал меня: «Дедушка называет это так-то». За долгие годы детали полностью изгладились из моей памяти, и, не будь дневника, вспомнились бы самые общие вещи, в которых мало толка (пришел, увидел, победил или пришел, увидел, проиграл), но одна сцена пожизненно стоит у меня перед глазами.

Жене год и девять месяцев. Давно выяснилось, что за печенье он выйдет сражаться с Бармалеем. Учитывая это обстоятельство, Никина мама ввела в обиход пироги из остатков теста. Я не всегда был в силах сопротивляться, тем более что у нее имелось много способов перехитрить меня. И вот Женя сидит между мной и Никой, весь перемазанный, с набитым ртом, выковыривает клюковки из начинки и кричит: «Бэйа!» (то есть berry), «яга!» (ягода) – иногда путая, что кричать мне, что Нике.

К этому возрасту Женя почти безошибочно дифференцировал адресатов и говорил «биба» (biscuits) и «ба / бо» (ball) мне и «пика» (печенье) и «мя» (мяч) – всем другим, но иногда смешивал слова и в разговоре со мной называл мяч не «бо», а «мя». Бо (мяч) появился из моего перевода «Усатого-полосатого». Там, во введении, последний абзац о девочке такой: «И был у нее кто бы вы думали?» На этом месте я делал драматическую паузу (а у Жени загорались глаза) и объявлял: «Котенок». Женя разражался счастливым смехом. Вскоре девочка начинала учить котенка говорить: «Скажи „мяч“». Женя без всякой моей подсказки делал жест в сторону мяча, который постоянно лежал под кроватью без употребления. Я спрашивал, показывая на картинку: «Что это?» Раздавался ответ: «Ба».

Мне было не угнаться за всем миром. Непринужденных бесед со мной и слушания английских книг не могло хватить, чтобы Женя овладел вторым языком. Это я прекрасно понимал. Кассандра, в свое время бурно ратовавшая против английского, сменила гнев на милость и сказала: «Учи, но не форсируй». Советы давать легко.

Я, конечно, форсировал, и, если обнаруживалось, что Женя что-то знает только по-русски, невзначай сообщал ему английский эквивалент (пребывая в растерянности, только когда сталкивался с боровинкой, белым наливом и сыроежками). Он, кстати, приходил в ярость, когда не мог рассказать дедушке то, что услышал от меня. Гуляя, мы однажды наткнулись на детский сад, а дома выяснилось, что он не знает, как назвать kindergarten по-русски, и я спешно помог ему. Сознавая, что делаю это с педагогическими целями, я не раз дословно повторял какие-то фразы, связанные с режимом, да и не только с ним, полагая, что формулы потом удастся разбить на отдельные слова.

Самой форсированной игрой были поиски любимых предметов. Среди них второе место (вслед за белым футляром от моих очков) занимала электрическая бритва. Жене год и четыре месяца. Бритва может быть спрятана под подушкой, под одеялом и в прочих местах, но всегда «под» чем-то, и я хочу, чтобы он запомнил этот предлог. Когда я говорил, что бритва на моей кровати под подушкой, он беспомощно оглядывался и не знал, куда идти. Наконец, поняв основное направление, бежал к кровати, но что делать дальше? Что такое под? Он начинал бешено копаться в том месте, где бритва лежала накануне, и требовались наводящие движения, чтобы она была извлечена на свет. Но и награда полагалась немалая: схватить щеточку и крышечку и наиграться с ними всласть.

По вечерам перед купанием мы искали желтую утку и красную рыбу, а они ухитрялись попадать в самые различные места. Даже год спустя господствовала механическая память: Женя точно знал, где надлежало быть тому или иному предмету, и не мог сообразить, что место изменялось. Но он повзрослел, и бритву вытеснил транзисторный приемник. Я вижу, как он разгребает дедушкину кровать. «Что ты ищешь?» – «Радиоприемник». Было сообщено, что его забрал мастер, так как потребовался серьезный ремонт. «Ты ведь знаешь, где он?» – «У дяди Феди» (персонаж вроде Антошечки; некий дядя Федя когда-то чинил нам замок). Знает, но не верит. И правильно делает, так как приемник точно в кровати. «Где Наф-Наф?» – спрашивает Женя. «Уехал в город», – отвечаю я. «Нет, он под диваном!» Не сомневался в результате, а спросил – излюбленный трюк. Теперь-то предлоги прочно сидят в голове: на диване, за диваном, под диваном… Дофорсировались.

Подобно тому, как девочка учила говорить котенка, учат детей и взрослые, бесконечно спрашивая об имени и возрасте, требуя апробированных демонстраций любви и по многу раз называя одну и ту же игрушку. Только самые глупые родители не развивают целенаправленно речь своих детей и пользуются фразами типа: «Ах ты мой холосый». Разница между мной и другими состояла в том, что я обитал в параллельной вселенной (говорил на чужом для всех языке) и что меня постоянно пугали, да еще звенело в ушах Кассандрово злое пророчество: «Не сейчас, так после». К осени Женин английский стал правильным и беглым. Здесь не место рассказывать о том, как укреплялась грамматика, как возникли придаточные предложения, как ловко он соединял в разное время услышанные слова и конструкции. Без примеров такой рассказ бесполезен, но примеры надо было бы переводить и пояснять, и получился бы научный трактат. Я думаю, что Женя прошел тот же путь, что и его англоязычные сверстники. В фонетике это было безусловно так. Гласные и согласные появлялись в его речи в предсказуемом порядке, и ко времени отъезда наш почти трехлетний сын говорил с чистым британским (моим) произношением, от которого в Америке очень скоро не осталось и воспоминания.

Тема «От 2 до 5» неисчерпаема, и, хотя все дети, усваивая и творя язык, похожи друг на друга, каждый изобретает что-то новое, и родители не устают поражаться изгибам мысли и богатству языковой фантазии малышей. Взрослым-то открывать нечего, и ошибки наши стандартны. Опыт вытравил в нас творческое начало. Что-то придумывают поэты (но их изобретения натужны), и удивительные ассоциации возникают у людей с психическими отклонениями, а в жизни остальных господствует унылая норма, ибо что лучше – порядок или беспорядок? То-то и оно.

Все в мире имеет название, но по чьему-то недосмотру один и тот же ярлык бывает нацеплен на разные предметы. Случилось так, что и мою маму, и одну из сестер тещи звали Идой. Женя, конечно, знал это всегда, но ему уже был год и десять месяцев, когда он заметил столь потрясающее совпадение. В тот вечер он долго сидел на полу и нараспев произносил: «Баба Ида! Тетя Ида!» Тетя Ида жила через весь город от нас и наведывалась редко. Зато Женя постоянно слышал бабушкины телефонные разговоры с ней и вскоре сам стал бегать с игрушечным телефоном, крича: «А-ё, тетя Ида!» На даче, уже после открытия двух Ид, мы познакомились с шотландским сеттером Эльфом и еще каким-то псом; оба имели домашнюю кличку, далекую от паспортной, а именно Кузя. Было что-то неестественное в этом двоекузии, и Женя настойчиво повторял: «Этот Кузя. Тот Кузя». Требовалось восстановить гармонию.

Ассоциации ребенка поражают тем, что он склонен выделять броские, но несущественные для функционирования предметов черты и проводить недоступные для взрослого ума параллели. На улице мы видели аварийную машину: зеленую с красной полосой, а через несколько дней рассматривали яблоки: симиренко и китайские. Я объяснил Жене, что китайские яблоки зеленые, но с красными полосками. Он мгновенно среагировал: «Как на аварийной машине». Спустя полгода Ника смазала себе зеленкой переносицу, и получился крестик, на что последовало: «Мама – машина скорой помощи».

Мы изучали ромашку: сама она белая, а серединка у нее желтая. И вдруг он сказал: «Синий кружок». Я удивился: почему синий? Он объяснил: «На пластинке». Действительно, на пластинке со Вторым концертом Бетховена этикетка была синего цвета. Услышав предупредительный звонок на станции (поезд идет), он сказал: «Будильник».

Нам доставили спеченный из остатков теста пирог с черникой. Я спросил Женю, что там внутри. Он ответил: «Деготь». О бочке с дегтем говорилось в одном из стихотворений. Кроме того, мы видели просмоленные бревна, и об одно я испачкал брюки – событие, обсуждавшееся долго и часто. Не мог же он не понимать, что деготь несъедобен! Зато о цветном темно-красном стекле на веранде одной дачи он сказал (сначала мне, а потом Нике по-русски), что оно цвета варенья из черной смородины.

Он нашел палочку с заостренным концом и сказал: «Карандаш»; смешал в ведерке воду с песком и назвал бурую жидкость кофе (этот напиток он незадолго до этого увидел впервые). Как всегда, самые удачные Женины ассоциации имели связи с гастрономией, хотя многие выводы покоились на недоразумении: например, он был уверен, что в парке Победы стоит очень много «Побед». Все эти всплески тривиальны, но, когда у тебя один ребенок, каждый шаг – прорыв.

Замечательна способность ребенка сравнить китайское яблоко и аварийную машину. Умение логически мыслить приходит позже (и драгоценную первоначальную способность убивает). Всякому ясно, что запугивать детей глупо, но надо же сказать, что машина опасна, что крапива жжет, а поганки ядовиты. Во время похода в лес вдруг раздается визг: «Поганка, поганка!» – сопровождаемый потоком слез. Он лизнул собственный палец, и что-то ему там не понравилось. Откуда же поганка, если нам по дороге не попалось ни одного гриба?

Одно время Ника каждый вечер возвращалась на дачу. Накануне мы встретили ее в лесу. Назавтра мы вышли прогуляться после ее приезда. Женя:

– Вдруг мы встретим маму.

– Как это может быть? Ты же знаешь, что мама дома.

– А вдруг?

Так возникают чудеса в детских сказках: пальцы на руках превращаются в мухоморы, а добрая фея вырастает прямо из-под земли, хотя она только что находилась за тридевять земель. И если вдуматься, чего не бывает? Ника варила суп и ушла. Женя озабочен: «А она не забыла сказать: „Раз, два, три, горшочек, не вари?“»

В Жениной речи интонации заменялись словами, слова начали потихоньку сочетаться друг с другом, усложнился синтаксис, и наконец нас захлестнул речевой поток – всё как у всех. В этом потоке причудливо смешались отрывки из услышанного от нас и куски любимых стихов, в основном из Чуковского, часто переиначенные. За словом «денежка» неизменно следовало: «Муха денежку нашла» (вариант вне связи с контекстом: «Муха дедушку нашла»). Ника назвала его «солнышко»; он тут же добавил: «краденое»; она же часто называла его «киска любимая»; увидев кошку, он сообщил ей: «Киска бимая» (это не было шуткой: просто он воспринимал многие русские и английские фразы как целое, не расчленяя их на отдельные слова).

Услышав от моей мамы «суп с котом», на вопрос, с чем был суп, ответил: «С котом». «Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке хлеб купил», «Приходи к нам, тетя доктор, нашу детку полечить» (это вариация на строчку из «Сказки о глупом мышонке» Маршака), «Едет-едет водопад на Октябрьский парад» (эту импровизацию он очень ценил и декламировал всем гостям).

В год и одиннадцать месяцев появились пирамидкино кольцо, очкиный футляр, ключиный футляр, слова «машинкино», «ушибка» и двуязычный Зайчик. Дело в том, что к нам заходил знакомый, названный по-русски дядя Исаак, а по-английски Uncle Isaac. Isaac произносится «Айзек». Вот этот Айзек мгновенно превратился в Зайчика и был благополучно переведен на английский как Uncle Hare, то есть дядя Заяц.

На даче шло нескончаемое строительство, и однажды, услышав, что надо отрезать кусок толя, Женя пришел в восторг, вообразив, что резать будут меня, Толю. Тетя Люда сделалась тетей Второе Блюдо. Дедушка сообщил Жене полные имена и отчества не только ближних, но и дальних соседей. Кто-то при нем произнес слово «любовь»; Женя незамедлительно добавил: «Михайловна». Не найдя в своей памяти глагола «сжечь», он сочинил «согнить» (от существительного «огонь»). Он разбил песчаный дом соседского мальчика и в ответ на Никино негодующее: «Что же ты сделал! Ведь Владик построил дом!» – хвастливо заявил: «А Женечка его расстроил». Тесть любил вариации типа: «Снесла курочка яичко не простое, а диетическое», – и, когда мы выясняли, какие животные что нам дают, и я сказал, что куры несут яйца, Женя добавил: «Вкусные». От коров же, как выяснилось, мы получаем мед и молоко (видимо, я когда-то упомянул это сочетание).

Но самое поразительное в его речи было долгое неразличение «я» и «ты». Страдания, описанные в рассказе Л. Пантелеева «Буква „ты“», кончились у нас к завершению третьего года. Себя он называл либо по имени, либо «ты»: «Ты хочешь печенье?» – «Хочешь». Из кухни должен прийти дедушка с обедом, а открывается дверь и вхожу я без всяких тарелочек, кружечек и мисочек. Следуют извивания, и раздается крик: «Не любишь папу!» Ему уже было два года и один месяц, когда я обстоятельно растолковал ему разницу в местоимениях. Скажи: «Дай мне, а не дай тебе кусок булки». У него задрожала губка, и он расплакался: «Не хочешь дать папе булочки».

В лесу мы встретили соседку, говорившую по-английски. Она несла цветы, а Женя – книгу «Кот в сапогах». «Что это у тебя?» – спросила соседка по-английски. Женя ответил по-русски, а на вопрос: «Какие тут цветы?» – совсем не стал отвечать, пока я не повторил вопрос. В заключение он сказал по-русски «до свиданья» и воспроизвел свой любимый номер, заявив: «Слюни пускаешь». Он, конечно, имел в виду самого себя, но наша собеседница крайне удивилась: «Я?» – так что мне пришлось успокоить ее и показать Женин измазанный рот. Тете (не бабе) Иде он сказал, когда та посочувствовала ему: «Ты кашляешь?» – «И вдобавок чихаешь». Ей же он рассказал, имея в виду недавнюю рвоту: «Животик рвался».

Так мы и жили. «Хочешь пойти ко мне»: не хочешь, а хочу пойти к тебе. Он орал: хочешь. Классическая сцена (два года и шесть месяцев): мы едим, Женя взбирается на стул и беспрестанно канючит: «Хочешь немножко сыра. Ма-а-аленький кусочек. Хочешь ма-а-аленькие щи. Хочешь парочку картошек. Хочешь парочку, парочку, парочку сыра. Показать, потрогать, понюхать!» (неопределенные формы употреблялись постоянно). Во фразе мой белый футляр от очков и мой, и белый были для него постоянными признаками, и он вечно требовал: «Дай тебе мой (а не твой) белый футляр!»

Выше я не пытался описывать его произношение. Поначалу смысл сказанного могли распознать только мы, досконально знавшие ситуацию. Понемногу все, как и в английском, приходило в норму. В Ленинграде он не дожил чуть больше недели до своего третьего дня рождения, и лишь русское «р» было не совсем устойчивым. В конце августа 1975 года мы добрались до Америки, и, как я уже писал, оба языка были для его уровня достойными орудиями общения.

Последнее, к чему Женя пристрастился до отъезда, была географическая карта. Как только он родился, мы начали говорить о возможностях детской памяти, и я вечно рассказывал о том, как девочкой Софья Ковалевская жила на даче, стены которой были оклеены корректурами какой-то книги по математике. Формулы без всякой связи со смыслом врезались в ее память на всю жизнь. Эти остывшие разговоры подогрела газетная заметка о той же Софье Ковалевской. Ника отправилась в магазин наглядных пособий за тригонометрическими формулами, бензольным кольцом, таблицей умножения и прочим. В магазине не оказалось ничего, кроме карт и огромной таблицы Менделеева. С картами она и вернулась; одну из них (административную карту мира) мы повесили над диваном. Женя буквально прирос к ней. Мы не выдержали характера и стали показывать ему разные страны, и он шутя запомнил все части света и массу государств. Он показывал их нам, сопровождая движение руки ликующим вскриком, а руку выбрасывал вперед, будто кидал лозунг в массы. Нашей знакомой, усомнившейся в его талантах, он однажды показал Австралию и потом жаждал повторить свой подвиг, но не представилось случая.

Перед посадкой в самолет Ника вела Женю за руку. Он был растерян и что-то понимал. «Сейчас мы полетим, а потом пойдем домой», – сказала Ника. Он сдвинул брови, посмотрел на нее своими умными карими глазками и спросил: «А куда домой?»

Говорят, что он сорняк.

Это все совсем не так.

Он растет у нас у входа;

Ни в какое время года

Он не требует ухода.

Он забил везде на даче

Весь ухоженный цветник,

И цветник совсем поник.

Отчего ж не дал он сдачи?

Он сиреневого цвета,

Перерос меня за лето!

Все завяло – он расцвел,

И на нем десятки пчел.

Вот хитрец; зацвел в июле,

А теперь цветы уснули

И торчит один сорняк,

Словно наш дорожный знак.

Что сказать вам о таком?

Хорошо быть сорняком!

Глава четвертая. Пересменка: Вена – Рим

Иммиграционная служба. Вне подданства. Языковая среда и венерические болезни. Господа эмигранты. Ни голубого Дуная, ни римских каникул. Детская память и абстрактная живопись. Операция «Волосы». Телесные наказания по нисходящей линии. Петя (не Петька) на даче. Вымогатель и делец. Много хочешь – мало получишь. В царстве повторяющихся сказок. Развитой ребенок. Целое и детали. Нью-Йорк

1. Кто мы и где мы?

Как уже упоминалось, между Ленинградом и Америкой мы проделали обычный путь эмигрантов семидесятых годов через Вену и Рим. В Вене нам задавали вопрос: в Израиль или в англоязычный мир? (Официально все ехали в Израиль.) Мы были готовы к любому варианту. Моя специальность – германская (то есть английская, немецкая, скандинавская и прочая) филология: язык и литература, особенно Средневековье. Письма из Израиля приходили неутешительные. Выяснилось, что ни одному университету я не нужен, и мы подались в Штаты, где, как я знал, академический рынок тоже развалился, но в огромной стране возрастал шанс прибиться к какому-нибудь учебному заведению. К тому же в тех краях мы с Женей оказывались по безопасную сторону языкового барьера, да и Ника начала заниматься со мной задолго до отъезда (в школе и в институте у нее был немецкий). Иврит я знал в пределах первых десяти уроков самоучителя; Ника и того меньше.

Будущие американцы, просидев около недели в Вене, отправлялись в Рим, где два-три месяца ждали въездных виз. Отказ получали люди с криминальным прошлым и некоторыми болезнями. Неприятности могли оказаться и у бывших членов партии. Уже в Вене, беседуя с чиновниками иммиграционного ведомства, я удивился дремучести анкет. Был ли я комсомольцем? Состоял ли в профсоюзе? (Пропустили только пионерию и ДОСААФ.)

Не могли же они не знать, что вне комсомола не оставался почти никто, а в профсоюз при поступлении на работу нас зачисляли автоматически! Но и к так называемым коммунистам следовало относиться с пониманием. Многие из тех, кому удалось живыми пройти войну, вернулись домой членами партии, потому что их туда загнали, да и некоторые сферы деятельности требовали партбилета. Нас с Никой, к счастью, биографические формальности не беспокоили: мы ничем не выделялись из массы уезжавших из страны развитого и зрелого социализма, а Женя по молодости лет не успел даже вступить и в октябрята и не носил значка с кудрявым Володей Ульяновым. Кое-кто просился в Канаду, Австралию и Новую Зеландию. Таких держали в Риме значительно дольше.

Разрыв с прошлым, туманное будущее, переезд с маленьким ребенком – нелегкие испытания, но мы родились под счастливой звездой. Наша эмиграция была организована вполне сносно, и, если не считать издевательств в ОВИРе и на таможне, те, кого режим выпустил из своих когтей, принудив заплатить за отказ от гражданства и выдав визу со штампом «вне подданства», то есть в последний раз обозвав безродными космополитами, были встречены ХИАСом и Джойнтом (неевреями занимался Толстовский фонд). Кормили и перевозили нас в долг, едва ли всеми и полностью впоследствии оплаченный. Мы могли кое-что взять с собой и отправить багажом. Я, например, отослал бандеролями словари и прочую литературу по специальности, а еще множество русских книг, взрослых и детских, воображая, что в Америке их будет не достать (в чем ошибся).

Мы все-таки уезжали, а не спасались бегством, не лежали вповалку в телячьих вагонах под бомбами и не переходили за взятку границу с негодяем-проводником. Но жутко вспомнить, что, когда стюардесса «Аэрофлота» объявила пассажирам (сплошь эмигрантам): «Мы пересекли воздушную границу СССР», – весь самолет зааплодировал. До чего нужно было довести людей, чтобы они так расставались со страной, в которой родились и провели всю жизнь!

Это потом многие из них стали писать о ностальгии, рябине, березках и прочем, смотреть русское телевидение, участвовать в съездах соотечественников, ходить на приемы в российское посольство с икрой, блинами и иконами и ругать Запад и особенно американцев за бездуховность. А тогда мы радовались открывшейся свободе и меньше всего предполагали, что переживем советскую власть. В отличие от взрослых почти все наши дети адаптировались на новой земле с устрашающей быстротой. Повторю: почти все. Нигде нет правил без исключений. На границе один таможенник пожелал нам счастливого пути, а другой воскликнул: «Куда же вы забираете такого малыша!» Вот и в Америке кто-то из этих малышей попал в тюрьму, сел на иглу, разбился с пьяных глаз, наехав на фонарный столб, или стал жертвой вооруженного бандита. Как кому повезло.

Мне повезло сказочно. Я сразу получил временное место профессора в Миннесотском университете (Миннесота – штат на севере; в нем частично происходит действие «Песни о Гайавате»), через год превратившееся в постоянное. Там я и остался навсегда. Денег поначалу с трудом хватало на самое насущное, но наши потребности были скромными, и мы никогда не знали нужды. Ника быстро освоилась с новой жизнью. Это случилось потому, что университетское окружение заменило нам эмигрантское гетто.

Эта повесть не о взрослых, но нельзя обойтись без моста между двумя ее частями, моста, по которому прошли мы с Никой. Мы попали в Вену 8 мая и добрались до Нью-Йорка 27 августа 1975 года. Большую часть этого времени я провел с Женей, хотя отвлечений было много. И в Вене, и в Риме я наведывался в университеты, а в Риме еще ездил на рынок за продуктами. Вторую половину дня занимали частные уроки.

Английским из господ эмигрантов, как к нам обращались в ХИАСе, всерьез не владел почти никто, а многие и вовсе не владели. Некоторые проходили, но не прошли немецкий; другие ничему не научились ни в школе, ни в институте. Не было в советское время более бессмысленного предмета, чем иностранный язык. Один юрист сказал мне не без апломба: «Я нулевик». Он не знал по-английски ни слова, но заявил, что времени до отъезда в Америку мало и ни произношением, ни грамматикой он заниматься не намерен: ему нужна разговорная речь. Мои вежливые попытки растолковать ему, что без звуков и форм разговаривать затруднительно, отзыва не нашли, и он обратился за помощью к кому-то другому. (Уже в Америке я не раз отвечал на вопросы типа: «Как правильнее будет по-английски „тридцать“: „сёрти“ или „тори“?».) Популярностью пользовался взгляд, что спасет «погружение в среду иностранного языка»: вокруг все говорят по-английски, и они заговорят. Этих я безуспешно уверял, что они путают язык с венерическими болезнями (вот их можно подхватить в два счета) и что феноменальные успехи при «погружении» делают лишь маленькие дети. В Америке я не раз убеждался в правильности обеих частей моей теории, хотя есть люди, которые действительно без большого труда перенимают ту самую вожделенную разговорную речь с ее мгновенно прилипающими убогими штампами и легко изъясняются, перепрыгивая через фонетику и грамматику. «Английский язык такой примитивный», – сказала Нике ее старая знакомая, женщина под сорок.

Народ вокруг подобрался всякий. Привычных золотых медалистов в очках и с первым разрядом по шахматам заметно потеснили дородные южане и их дебелые жены: кладовщики, продавцы, мясники и шоферы, среди которых попадались остроумные, но сомнительные личности с именами типа Нолик. Оживший Беня Крик и его команда выглядели значительно менее привлекательными, чем их литературное отражение.

Почти все привезли в Италию один и тот же ассортимент: хохлому, мстёру, янтарь, транзисторные радиоприемники и тому подобные вещи, которые, по слухам, можно было продать в Риме, на рынке, именуемом «Американо». Слухи оказались верными, но немногие согласились проводить часы на рынке. По домам ходили перекупщики, записавшиеся в Штаты, «передумавшие» и переписанные на Канаду, а потом на Австралию и снова Штаты и таким образом осевшие в Италии почти бессрочно. Кое-кто, и мы в том числе, отдали им свой скарб по дешевке и успокоились. Одного такого маклера я хорошо помню. Он любезно интересовался сроками и неизменно спрашивал: «Полируете свой английский?» (явно подслушанный дословный перевод с какого-то западноевропейского языка). «Полирую, полирую», – отвечал я, хотя «полировал» я в меру сил шершавые языковые навыки товарищей по исходу.

Ко мне относились с подозрением: доктор наук – по определению далекий от жизни сноб (долгие гласные ему, видите ли, понадобились), и еще неизвестно, умеет ли он хорошо учить. На мое двуязычное дитя реагировали как на курьез и мой эксперимент осуждали: «Что он, в Америке английскому не научится?» В этом соображении была изрядная доля истины. Тем не менее без уроков не остался и я. К девяти вечера я приходил домой и укладывал Женю спать.

Днем я тоже не лодырничал, а от руки, почти под копирку писал в американские университеты, где, как мне казалось, мог понадобиться германист с моим уклоном. Мои заработки почти целиком уходили на марки. Я не знал, что трачу время и деньги впустую, так как устроиться можно только туда, где объявлена вакансия, и что примерно к февралю все места на ближайший год заняты. Ведь и Эйнштейну, спасавшемуся от всенемецкого погрома, ответили из Иерусалима, что у них уже есть человек по его специальности. Естественно, что на сто с лишним запросов я получил пятьдесят или семьдесят отказов; остальные университеты даже не ответили. Устроил меня нью-йоркский комитет помощи высококвалифицированным эмигрантам, о котором я узнал поздно и почти случайно. ХИАС же знал о нем с самого начала, но своими сведениями со мной не поделился. Причины такой сдержанности остались для меня тайной.

2. Вена – Рим

В Вене нас поселили в пансионе «У турка», убогом, как все подобные заведения. Под сенью того турка Жене исполнилось три года. Врачи, проводившие обязательный медицинский осмотр приезжих, нашли его здоровым и определили габариты: рост – один метр, вес – пятнадцать килограммов (солидный вес, но своя ноша не тянет). Соседнюю комнату занимала семья с двумя сыновьями; младший, Петя, был Жениным ровесником. С ними мы позже прожили несколько дней в римском пансионе и до конца лета делили квартиру в Остии Лидо, городке, в котором осела разношерстная колония лиц «вне подданства», не то эмигрантов, не то уже иммигрантов. Петина мама, узнав о Женином дне рождения, подарила ему машинку – поступок неординарный, так как приходилось считать каждую копейку, и время подарков надолго осталось позади.

Из Ленинграда Женя уехал с непрекращающейся простудой, но Вена встретила нас дивным теплом и сказочным парком с цаплями, павлинами и черными лебедями, искусно подстриженными деревьями, водопадом, бесчисленными собаками и непостижимо вышколенными детьми, которые не визжали, скатываясь с горок, и никогда не просились под кустик. Я-то был счастлив, что у нас сухие штаны, но местное население моих чувств не разделяло и физиологические отклонения от их нормы (ходить в уборную раз в четыре часа?) не одобряло. Так как мамаши, няни и прогуливавшиеся старички слышали, что мы говорим по-английски, то боюсь, я не прибавил славы Америке (от американцев что требовать?). Впрочем, и в Америке ни в каком парке непредставим поход ребенка под кустик; могут и оштрафовать.

Насморк под австрийским солнцем прошел, а итальянская жара высушит и иссушит кого угодно. В Италии о немецко-австрийской чопорности никто отродясь не слыхивал (как эти страны могли оказаться союзниками?!), и от скученного быта и неистребимой грязи у Жени испортился живот. Вопреки предсказаниям ленинградских знакомых ни голубой Дунай, ни римские каникулы не наполнили нас весельем. А были семьи с грудными детьми и женщинами на сносях. Завязывались романы, и рушились связи: приезжали вместе, а уезжали врозь. Наши треволнения были ничтожными.

В отличие от многих, я несентиментален, и воспоминания не имеют надо мной власти. Вернувшись спустя много лет «по служебной надобности» на несколько дней в Ленинград (к тому времени Петербург), я не пошел смотреть на дом, в котором прожил три десятилетия (там он, за длинную трамвайную остановку от дворца Кшесинской, конечно, и стоит: куда ему деться? Разве что парадная заперта и нашу коммунальную квартиру кто-то приватизировал), но в Риме, где я один и с Никой бывал впоследствии не раз, мы случайно наткнулись на места, давшие нам когда-то временный приют, и Ника узнала улицу и соседний рынок. Того пансиона больше нет, о чем, я полагаю, никто особенно не пожалел. Назывался он почему-то «Кипр», но все же такое название понятнее, чем, например, «Байрон» (отель «Байрон» есть почти в каждом большом итальянском городе).

Женя знал, что уезжает, и охотно показывал все страны на карте. Необратимость отъезда он тоже в какой-то мере осознал и ни разу не звал оставшихся. Мы часто говорили с ним о Ленинграде и убедились, что в памяти у него сохранился только дедушка (тарелочки, мисочки, кружечки), хотя к слову он вспоминал разных людей, лишь на мгновение промелькнувших в его жизни: родственников, подаривших большую красную машину; нашу знакомую, оценившую его географические познания, и даже доктора Аллу Александровну.

В тот период его мозг представлял собой нечто вроде композиции Кандинского с хаотически нанесенными пятнами разной яркости. Он иногда говорил, что пора поехать на дачу, и даже принимал какие-то места за дачные, хотя сходства не было ни малейшего. (А дочь наших приятелей, прожив недолго в Израиле, упорно просила мать позвонить бабушке и рвалась «уехать с этой дачи»: море, песок – естественно, дача.) Увидев фотографию, где накануне отъезда он сидит между Никиными родителями, Женя долго не расставался с ней и все повторял, что хочет, чтобы пришел настоящий дедушка. Дедушка еще появится в его жизни, но, как лермонтовские персонажи, в мире ином друг друга они не узнают.

Женина красота привлекала к нему многих, а его двуязычие, которого я стыдился на улицах Ленинграда, не всегда позорило нас «на чужбине». К выходцам из Союза везде относились с брезгливым раздражением, но так как невозможно вообразить, чтобы человек говорил со своим трехлетним сыном не на родном языке, то нас повсеместно принимали либо за англичан, либо (скорее) за американцев и очень жаловали. Мой английский не интересовал никого, а когда на этом языке произносил длинные речи крошечный ребенок, все умилялись. Умилялись и сотрудники ХИАСа, отчего не проистекли нам никакие блага. Другое дело – трамвай. В римском транспорте, как правило, не уступают места ни беременной женщине, ни калеке, ни скрюченной старушке. Но вот в трамвай входит Женя, затравленно озирается и кричит: «Я хочу сесть». Я начинаю ему объяснять, что мест нет и ничего не случится, если он постоит: не маленький. Однако английская тирада производит впечатление. Народ прислушивается, и кто-то неохотно встает. Мы благодарим и смущенно садимся: не отказываться же от своего счастья, тем более что ехать далеко.

3. Женя и дети

Самым заметным событием в Жениной заграничной жизни были регулярные контакты с детьми, прежде всего с Петей, который, хотя и родился на два месяца раньше Жени, чуть уступал ему в росте и весе. Однако этот ясельно-детсадовский ребенок оставался с кем угодно, был общителен и умел за себя постоять, а Женя знал одно развлечение – дергать всех за волосы. Нас с Никой он совершенно замучил. Шлепки, порой довольно чувствительные, не производили впечатления и неизменно сопровождались ритуализированным диалогом:

– Папа, ты меня бьешь?

– Нет.

– Ты меня шлепаешь?

– Нет.

– Ты просто хлопнул меня?

– Да.

Выстроив по убывающей линии этот синонимический ряд и удовлетворившись результатом, он выискивал новую жертву. На почте он дернул какого-то мальчугана лет пяти-шести, но тот прекрасно оттаскал его за кудри – еле отцепили.

Нападение в магазине на девочку вызвало международный скандал, и на вопрос: «Ты меня бьешь?» – я мстительно ответил: «Да», – и отнесся к последовавшим рыданиям без всякого сочувствия. Вскоре при виде другой соблазнительной брюнетки он бросился на нее с криком: «Хочу дернуть девочку-итальянку!» – но я успел схватить его в охапку. «Это от тебя рождаются такие дети?» – в ужасе спрашивала Ника. «Нет, из тебя», – мрачно парировал я.

Дергал он и Петю. Петя колотил обидчика, Женя хныкал: «Папа, помоги». Помощи не получал и, осушив слезы, снова дергал. В остальном же они играли мирно. Любимая игра называлась «самолет». Оба садились на сваленные в углу чемоданы и куда-то летели. Женя предпочитал Австрию, а Петя – бабушку Цилю. В этих путешествиях Женя охотно составлял ему компанию. «Зачем тебе бабушка Циля? У тебя ведь нет такой», – удивлялся я, но не получал объяснения.

За пределами тематического круга, очерченного Веной и бабушкой Цилей, разговоры с Петей (по Жениной, разумеется, инициативе) обычно носили гастрономический характер. Показывая на Петину тарелку: «Петенька, чей это завтрак?» Петя ел неважно, со сказками, и вяло отвечал: «Женин». – «Петенька, а чей это десерт?» – «Женин». Такая изобретательность по отношению к добавке, не приводившая, разумеется, к желаемым результатам, была характерна только за столом. При всех прочих обстоятельствах он пасовал. Щупленький, верткий Петя мгновенно отнимал у него игрушку, а Женя, столь бойкий с нами, только плакал: «Папа, папа!» – и делал безуспешные, почти формальные попытки вернуть собственность. Эта обреченность, уверенность в поражении при хорошем росте и сильных руках приводила меня в бешенство.

Конечно, любое терпение имеет пределы. Вот Женя тянется к Петиным волосам, Петя бьет Женю, а Женя лишь вбирает голову в плечи, но один раз, когда Петя разошелся не на шутку, Женя взбесился и стал тузить Петю – любо-дорого смотреть. При нормальных же обстоятельствах оружием ему служили хитрость и злорадство, качества, ненавистные нам с Никой.

Хорошо лишь, что совсем маленькие дети не умеют скрывать своих чувств: какие они есть, такими и видятся. Женя мог запереть дверь, ведущую на балкон, смотреть, как Петя танцует по ту сторону, и кричать: «Петя, Петя, побей меня за волосы!» (именно так). Не то чтобы Петя был лишен инстинкта собственника, но за взятку соглашался поделиться, хотя иногда отвечал поговоркой своего старшего брата: «Много хочешь – мало получишь» (кроме как в Остии, я слышал эту фразу один раз в жизни от на редкость вульгарной молодой особы). А Женя любил зазвать Петю, чтобы сообщить: «Паровозик я тебе никогда не дам».

От Пети Женя приобрел не только неизвестно за что ценимую бабушку Цилю, но и пристрастие к неопределенным формам. Отнимая игрушку или книгу, Петя часто кричал: «Поиграть! Почитать!» – имея, как я думаю, в виду: «Не насовсем», – а в других случаях заявлял: «Моя! Моё!» Женя перенял эти привычки, а Петя научился у него сердитому восклицанию: «Уйди!» (например, Женя потерял меня на почте, нашел и орет в слезах: «Уйди!» – «Кто?» – «Ты!» – «Хорошо». – «Не уходи»). Их диалоги были, разумеется, отзвуками разговоров взрослых. Женя: «Я поеду в Рим?» Петя: «Нет, ты таскаешь меня за волосы». (Женя всерьез огорчен.) Петя: «Ты купишь мне машинку?» Женя: «Не куплю. Раз сказал не куплю, значит, не куплю». Петя: «Я буду хорошим мальчиком». Женя: «Тогда куплю». Почти все беседы вращались вокруг провинностей и их последствий.

Нет разочарования более горького, чем в своем (тем более единственном) ребенке. Женя – обжора, за кусок пирога готовый продать мать и отца. Женя – трус, не способный дать сдачи. Но он еще, оказывается, делец и пройдоха! Его страсть к машинкам не утихла, и в Остии я ему купил самосвал за триста лир (ни в какое сравнение не шедший с роскошным Петиным самосвалом, найденным cреди уличного хлама) и голубой «фордик», самый маленький и самый дешевый из всех, имевшихся в наличии. И вдруг Петя стал обладателем большого красивого автобуса. Увидев его, Женя оцепенел, а потом начал канючить: «Дай мне, дай мне!» Петя, конечно, не дал. И тогда Женя засуетился. Он схватил свой «фордик» и самосвал и принялся пихать Пете, уговаривая его обменять эти утратившие для него ценность игрушки на новое сокровище. Петя на такой дешевый трюк не попался. Тем дело и кончилось, но на Женю стыдно было смотреть: глаза бегают, голос угодливый – попрошайка. О, как скорбела моя душа!

4. Логическое мышление и круг чтения

В нашей двухкомнатной квартире стоял один платяной шкаф (у нас) и один стол (у соседей). Дневник и саморекламные послания я писал на коленях, а ели мы по очереди на кухне. Женя обожал «полдничать» в комнате. Полдник состоял из двух сухариков с фруктами, и, когда у нас в большом количестве шли бананы, я разрешал ему есть в кресле. Однажды между нами произошел такой разговор (здесь, как всегда, в переводе с английского):

– Папа, можно мне пополдничать в комнате?

– Нет, сегодня у нас арбуз, и ты все перепачкаешь.

– А если бы были бананы?

– Тогда можно было бы.

– А сухарик можно съесть в комнате?

– Нет, не надо.

– Но, папа, сухарики ведь не капают! (На это я не нашелся, что возразить, и в обсуждение крошек не вступил.)

Издалека раздается кодовый Никин призыв: «Идите мойте ручки». Женя:

– Обед готов?

– Да.

– И его можно подавать?

– Да.

– Он полностью разогрет?

– Да.

– Тогда скорее возьмем передники и побежим на кухню!

Самая типичная сцена: он несется со всех ног, размахивая передником, и врывается с криком: «Я готов! Это моя тарелка?» С Никой:

– Мама, дай мне кошелек.

– Кошелек не игрушка.

– А в кошельке есть деньги?

– Нет.

– А пустой кошелек тоже не игрушка?

Случилось так, что наше домашнее чтение сузилось до трех книг: «Лиса и заяц», «Заяц и еж» и сказок братьев Гримм, которые когда-то прислали мне по-английски. Чтобы было понятно, о чем идет речь, я должен вкратце пересказать сюжеты, ибо не раз убеждался, что всеобще известных произведений литературы не существует, что сказки в значительной мере выходят из моды (мир все больше занимается ужасом, который в советской педагогике назывался воспитанием через предмет, то есть промыванием мозгов) и что взрослые плохо помнят то, что читали в раннем детстве.

«Лиса и заяц». У лисы была избушка ледяная, а у зайца – лубяная. Весной лубяная избушка растаяла и лиса попросилась пожить к зайцу да и выгнала его из собственного дома. Многие звери пытались помочь зайцу, но безуспешно (никому не хотелось, чтобы от них полетели клочки по закоулочкам); только петуху с косой на плече удалось выселить узурпаторшу.

«Заяц и еж». Заяц насмехается над ежом: у него-де кривые и короткие ноги. Оскорбленный еж предлагает обидчику бежать наперегонки. Он возвращается домой, к борозде, условленному месту соревнования, приходит с женой и ставит ее у одного конца, а у другого становится сам. Промчавшись всю дистанцию, заяц с изумлением обнаруживает, что еж уже там, потому что не в состоянии отличить ежа от ежихи, и предлагает повторить попытку. Так он и бегает из конца в конец, пока не падает не то замертво, не то мертвым. Если ты еж, говорится в заключении, то женись на ежихе. Большинство знакомых мне молодых мужчин этому совету не последовали и, подобно самоуверенному зайцу, пари с жизнью проиграли.

«Бременские музыканты». Ослабевших от старости осла, собаку, кота и петуха неблагодарные хозяева выталкивают за ворота; они решают идти в Бремен, чтобы сделаться городскими музыкантами. В лесу они находят пустой дом и останавливаются в нем переночевать, не подозревая, что попали в логово разбойников. Хозяева возвращаются, видят в окне свет и снаряжают самого смелого из них разузнать, в чем дело, но звери так ловко расправляются с непрошеным гостем, что тот в ужасе убегает, не поняв, кто его лягнул, укусил и засыпал ему глаза золой, а крик петуха с крыши он принял за приказ судьи: «Приведите мошенника ко мне». Разбойники уходят навсегда, а звери остаются в доме, так и не дойдя до Бремена, где уже после смерти братьев Гримм напротив ратуши поставили им памятник.

«Золотой гусь». В семье три сына: любимые старший и средний и всеми презираемый Простак. Старшего посылают в лес нарубить дров и дают ему пирог и бутылку вина. Не дойдя до леса, он встречает седобородого старца, грубит ему и отказывается разделить с ним закуску. С первым же ударом топор выскальзывает у него из рук, и его уносят раненого домой. То же случается со вторым братом. В отличие от них Простак вежливо беседует со стариком и охотно предлагает ему свою скудную трапезу: воду и черствый хлеб, которые неожиданно превращаются в вино и роскошные яства. Старик советует ему срубить близлежащее дерево. Под ним обнаруживается золотой гусь. Простак берет его под мышку и не оглядываясь идет неведомо куда.

Кто бы ни прикоснулся к гусю, прилипает к нему, да и к ним все прилипают. Простак идет вперед, а за ним тянется вереница людей обоего пола. В таком виде он входит в город, где живет принцесса Несмеяна. Ее отец, король, пообещал выдать дочь за того, кто рассмешит ее. Увидев процессию (герой сказки, три полуодетые девицы, пастор и два работника), Несмеяна разражается хохотом, но король не желает, чтобы его зятем стал простолюдин, и задает Простаку невыполнимые задачи: съесть гору хлеба, выпить погреб вина и смастерить такой корабль, чтобы он мог ходить и по воде, и по земле. Перед каждым испытанием Простак натыкается на печального старичка, который, по его словам, в первый раз умирает от голода, во второй иссыхает от жажды (так что от хлеба и вина не остается и следа), а в третий дарит ему вездеход. Неизменно появляющийся помощник сообщает, что именно с ним когда-то произошла встреча в лесу. Царь-король вынужден уступить; принцесса, видимо, согласна. Играют свадьбу, и Простак получает в придачу к несмешливой жене полцарства, а после смерти тестя и вторую половину.

Всем известно, что дети готовы слушать одни и те же сказки бесконечное количество раз и не дают изменить в них ни слова. После некоторых колебаний у нас установилась такая система: перед обедом «Золотой гусь» и «Заяц и еж», а перед ужином «Бременские музыканты» и «Лиса и заяц». Сказки эти я возненавидел всей душой, но о старых Женя почти никогда не вспоминал и слушать их не хотел.

Невозможно установить, что из прочитанного доходит до ребенка и как оно преломляется в его сознании. Перей дя трехлетний рубеж, Женя уже не говорил о себе во втором лице: «я» и «ты» означали то, что им и положено, но местоимения третьего лица смущали его своей неопределенностью. При слове он часто раздавался вопрос: «Кто?» – даже когда ситуация не требовала пояснений. Меня удивляло, что Женя задавал одни и те же вопросы, хотя изо дня в день получал одни и те же ответы. Но их он, скорее всего, и ждал. Например, когда второй брат входил в лес, неизменно следовало: «Это был Простак?» – хотя он точно знал, что Простак – третий. А когда тот же второй брат отправлялся рубить, на фразе: «И он пошел по своим делам», – я не сомневался, что последует: «Кто? Седой старичок?» Так и случалось. Почему же старичок? У него и топора не было.

Ребенку нужны постоянство и защищенность. Не отсюда ли удовлетворение, испытываемое от полюбившихся книг? Оно едва ли сродни тому удовольствию, которое заставляет взрослых перечитывать великие романы. А может быть, сказывается инстинктивная тяга к наименьшему сопротивлению? Слушая знакомое, не ожидая подвоха, не приходится тратить усилия, и то, что наводило бы тоску на взрослого, радует неокрепший ум.

Вопрос мог быть и частью игры. Женя знал, что человек, выпивший вино и съевший хлеб, – все тот же старичок, но, стоило появиться персонажу грустного вида, хитро спрашивал: «Это седой старичок?» Подтверждение его догадки не переставало радовать его. Я долго обдумывал, как бы поговорить с ним о рассказе незадачливого разбойника в финале «Бременских музыкантов»: что ему показалось и что случилось на самом деле. И вдруг Женя сам завел беседу на эту тему. Раньше его привлекло слово «судья» (он и вообще часто спрашивал: «Что такое…?»), а теперь он стал выяснять истину: «Кто было чудовище с дубинкой?» (разбойника лягнул осел), – и я за это уцепился. В дальнейшем обсуждение не повторилось, но через десять дней на фразе: «И он [судья] закричал: „Приведите мошенника ко мне!“» – пленительно улыбнулся и сказал:

– Но это не был судья.

Я, конечно, согласился и спросил:

– А кто это был?

– Осел.

– Нет, не осел. Кто забрался на крышу?

– Петух.

– И что он закричал?

– «Кукареку».

Давно бы так.

Слова и выражения из сказок, хотя Женя, несомненно, помнил их наизусть, в ту пору не обогащали его речь (в противоположность тому, что постоянно случалось впоследствии), но ему нравилось обыгрывать некоторые ситуации. Он все время залезал в телефонные будки и сообщал мне, что он рыжая лиса, что он заперся в (лубяной) избушке и никуда оттуда не уйдет. Его интересовали подробности, предсказать которые было невозможно. Простак и старичок сели перекусить.

– Куда они сели?

– Наверно, на пенек.

– На скамейку?

– Может быть, на скамейку.

И так каждый раз. Однажды он спросил: «У седого старичка есть палка?» Я удивился, посмотрел на картинку и убедился, что действительно есть. Она в сказке не упомянута, и я ее не заметил. А о многих словах, значение которых не могло быть ему понятно, он не спросил меня никогда. Почему не спросил? Эту тайну он унес от себя и от нас вместе со своим младенчеством. Взрослые и дети хорошо изучили друг друга, но они живут в параллельных мирах и закляты: одни в состоянии смотреть на свой объект только сверху, а другие – только снизу.

Три месяца – большой срок в трехлетней жизни, и я заметил, что к осени наш сын заметно поумнел. Неподалеку снимала квартиру молодая пара: специалистка по детскому воспитанию и ее муж, математик. Женя очень привязался к «психологине», и они каждый вечер беседовали на пляже. Содержания бесед я почти не знаю, но кое-что слышал. Женя рассказывал сказки, комбинируя какие-то кусочки (преобладали мотивы из «Трех поросят»), а вместе они играли в разные игры на сообразительность. По профессиональной оценке, ребенок был прекрасно развит для своего возраста, но его пространственные и количественные представления не опережали нормы.

Для меня главным критерием Жениного развития служили вопросы о прочитанном и ассоциации. В сказке о блине (я уже упоминал ее: это расширенный норвежский вариант «Колобка») дети встретили укатывавшийся от всех блин. «Они были очень голодны и хотели его съесть?» (тема, конечно, животрепещущая). «Почему они были голодными? Разве у них не было мамы?» В сказке «Птица, мышь и сосиска» персонажи меняют традиционные роли: сосиска, например, вместо того чтобы прыгать в кипяток и варить из себя суп, отправляется в лес. В конце концов ее съела собака: «Почему она ее съела? Потому что сосиска была съедобной (любимое слово) и вкусной?» Да, именно поэтому.

Зато вопросы, которые задавал я, оказывались не всегда посильными для него. Сюжет он улавливал и на прямые вопросы по тексту (кто? что? когда?) отвечал хорошо, а на сопоставления был неспособен. В каких еще сказках герои хотели перейти через реку, но не было моста? Где еще герой выходит один, а потом к нему присоединяются спутники? Кто еще убегал-убегал, но в конце концов его съели? Легкие вещи, но, видимо, это только кажется взрослому.

Женя по разным поводам говорил о даче, но только о событиях, случившихся там, а не о бабушках и не о дедушке. Он так часто возвращался к предыдущему лету, что я думал: вдруг он будет отчетливо помнить раннее детство? Но этого не произошло. Он не помнил не только Ленинграда и летних походов, но даже и Остии и первого года в Америке.

5. Мимолетности

Каждое утро после завтрака мы с Женей шли на почту, как за год до того уходили в лес. Дорога в ту сторону, километра полтора, занимала около двух часов, потому что мы заглядывали в игрушечные магазины (в которых никогда ничего не покупали), зоомагазин (хозяин смотрел на неприбыльных посетителей волком, но был нам не страшен) и в «Старую книгу» (там я выудил несколько копеечных английских книг для Жени), сидели, нарушая правила, на стульях у кафе и рассматривали машины.

Здесь был не Ленинград с его убогим ассортиментом «Москвичей», «Побед» и прочих, но не прошло и недели, как Женя научился отличать все бесчисленные марки европейских легковых машин и грузовиков. Добравшись до почты, мы забирали от двух до семи отказов из американских университетов (я настолько примелькался, что мне выдавали корреспонденцию вне очереди, не спрашивая удостоверения, – обстоятельство, повысившее мое реноме среди эмигрантов), опускали в ящик очередные письма, полоскались у колонки (в Остии было менее жарко, чем в Риме, но днем до тридцати градусов по Цельсию доходило всегда) и, наигравшись в телефонных будках (они же лубяные избушки), тихонько отправлялись домой обедать. По дороге мы покупали неизменные булочки и помидоры.

Как ни странно, Женя, болтавший без умолку, рассказывал редко и мало. Петя, например, был способен к изложению событий, поразивших его. «Мы с мамой купались глубоко-глубоко. И были волны – вот такие. Я чуть не утонул. Я не умер», – и еще что-то про утопленников. Максимум, что изредка производил Женя, выглядело так: «Папа, ты знаешь, что около почты мы видели небесно-голубой „форд“ [есть такое цветовое обозначение в английском]. Он подъехал к обочине, и я в него сел». Чистейший вымысел. Небесно-голубой «форд», как я полагаю, мог сойти за родню или наследника того незабываемого, из далекого прошлого Голубого «Запорожца». За пределами автомобильных фантазий все рассказы отличались абсолютной достоверностью.

У Жени была хорошо развита способность подмечать детали. За время утреннего похода, тоже как во дни оны, мы постоянно видели что-то интересное, даже выдающееся: то подкрашенный бассейн при большом жилом доме, то ящерицу, то машину на буксире (две машины сразу – такое ведь не каждый день бывает), то волну, перехлестывающую через мол в гавани, куда мы иногда ездили на автобусе, чтобы провести время и чтобы скрасить монотонность нашего быта. (Кстати, лишь к концу лета Женя преодолел чуть ли не врожденную водобоязнь, а до того требовал «убрать его из Средиземного моря». «Средиземное море, – взывал я, – когда еще попадем мы сюда?») Он сразу загорался и говорил: «Давай расскажем маме». Но до дому он в лучшем случае доносил что-нибудь одно. Ему почему-то нравилось не самому рассказывать, а слушать от меня о со мною же проделанной прогулке. Например, мы сходили с ним в римский зоопарк, и я несколько дней описывал ему пингвинов, моржей и слона.

Нам в любом случае пора было уезжать (закончилось оформление документов), и я, отчаявшись, сказал ведущему ХИАСа, что, раз из моих писаний ничего не вышло, пусть будет Нью-Йорк, пристанище большинства переселенцев; оттуда или там я попытаюсь найти себе что-нибудь. Но именно тогда, под занавес, выплыла Миннесота. С двумя семьями моих «учеников» мы встретились в Торонто, когда несколько лет спустя побывали там. О Пете я ничего не знаю. Однажды в газете мы прочли объявление о женитьбе его старшего сына. Родные желали ему «бесконечного счастья», из чего я заключил, что у них все в порядке.

Изнурительные переезды и перемены (Ленинград – Будапешт – Вена, Вена – Рим, Рим – Нью-Йорк и дальше в Миннеаполис) Женя перенес сравнительно легко. В Нью-Йорке мы провели одну ночь (наверно, в «Хилтоне» при аэропорте – тогда мне были все отельные вывески равны). Из-за очень раннего рейса подъем назначили чуть ли не на шесть утра.

28 августа 1975 года мы приземлились в Миннесоте, ставшей для нас второй родиной. В те дни никакой службы безопасности в аэропортах не существовало. У трапа нас встретили муж и жена, согласившиеся опекать нас, пока мы не научимся обходиться без посторонней помощи. (Опека оказалась плохой.) Они проводили нас к своей машине (Женя расцвел от удовольствия), и по дороге к стоянке я подтвердил, что с мацой в СССР действительно бывают временные затруднения, и растолковал не поверившей мне женщине многочисленные различия между Ленинградом и Сталинградом. Она не была убеждена, что речь идет о разных городах, а я имел на этот счет вполне определенное мнение и не сдавался. Меня и раньше, и впоследствии часто обвиняли в отсутствии скромности.

Почему здесь никто никуда не торопится?

Может быть, виной тому безработица?

Остается время для любви и ласки,

И, куда ни глянь, повсюду коляски.

Одни папы левые, другие правые,

А дети все, как на подбор, кудрявые

И так хороши, будто чья-то сила

Их с небес при рождении осенила.

Зачем столько красоты одному народу —

Ленивому сладкопевцу и сумасброду?

За что итальянцам такая милость,

Что все лишь у них родилось и возродилось?

Не за то ли, что мир тридцать веков спешил,

А этот народ радовался солнцу и жил?

Глава пятая. Три, четыре…

1. Первые шаги

Постоянное место. В Америке говорит по-английски не только папа. Ранняя победа на женском фронте. Американцем становятся за две недели. Детский сад. Блестящее одиночество. Бармалей в Миннесоте

То, что я проведу в Миннесоте остаток дней (как оказалось, весьма солидный остаток), выяснилось лишь к весне. Поначалу у нас в запасе был один учебный год. Университет, гигантский, подобно многим государственным университетам в Америке, располагал комплексом домиков, с точки зрения аборигенов наискромнейших, а по нашим тогдашним понятиям роскошных: два этажа (гостиная, кухня и две спальни) и хорошее жилое помещение на самом нижнем уровне, которое в англоязычных странах называется basement, «подвал» (но это совсем не тот подвал, что в России). Эти дома предоставлялись временным сотрудникам, обычно на короткий срок. Так как чудо моего устройства состоялось в последнюю минуту, когда фонды были давным-давно распределены, платить мне могли гораздо меньше, чем полагалось. Однако после Италии любое жалование выглядело царским; к тому же мы не имели представления о ценах. Никогда в жизни мы не чувствовали себя такими счастливыми, как в тот бесконечно длившийся год. Не только Нике, но и мне не исполнилось еще и сорока; впереди была вся жизнь. Отравляла мысль о будущем, но я знал, что на мое место объявлен конкурс и что я должен этот конкурс выиграть – иначе все пойдет прахом.

К марту я оказался победителем. Временное жилье потребовали освободить, и, насобирав в долг несколько тысяч у знакомых, мы купили недалеко от университета очень маленький, очень дешевый дом и никогда никуда из него не переехали, а только впоследствии расширили и чуть перестроили. Случайно, без всякого расчета я вытянул козырную карту: несколько десятилетий я ходил на работу пешком (путь занимал минут пятьдесят) – счастье, о котором не может мечтать почти никто из американцев. Машину мы, конечно, тоже купили, ибо без нее не прожить, но я от нее не зависел.

В лавине обрушившихся на нас впечатлений самое памятное – то самое «погружение в языковую среду». Даже и я, свободно говоривший, писавший и, разумеется, читавший по-английски, не избежал культурно-лингвистического шока (он, может быть, и чувствовался тем сильнее, что был связан с серьезными вещами, а не с освоением элементарной грамматики, как у большинства эмигрантов). Сразу же рассеялось смутное и заведомо нелепое представление о некоем единстве англоязычного мира. Я предполагал, что окажусь среди знакомых по литературе персонажей, у которых только гласные будут произноситься по-иному. К тому же в Европе, включая и СССР, издавались книги об американском языке, подчеркивавшие наиболее характерные его черты. Но никакая поверхность не состоит из сплошных выпуклостей, и никакой, самый что ни на есть разговорный язык не равен жаргону и не напичкан одними местными словечками.

Я оказался не в книжном, а в реальном двадцатом веке, в штате на границе с Канадой, где есть проспект Гайаваты и даже имеется памятник ему, но где давно забыт и никем не ценим Лонгфелло. Никто не узнавал моих любимых цитат (и вообще никаких цитат), а я понятия не имел об американской популярной культуре, ныне именуемой попсой, духовной основе молодежи, да и не только молодежи, в любом западном обществе, а теперь и в постсоветском пространстве. Легче всего было в университете, как с коллегами, так и с аспирантами. Языкового барьера между ними не существовало никогда. Поначалу я плохо понимал только рабочих, негров и маленьких детей.

Американское произношение в высшей степени неоднородно по стране, но его среднезападный вариант (Миннесота и ее соседи) сопоставим с псевдобританским произношением, который в юности я усвоил по театральным записям и пластинкам. Акцент многих штатов производит не только на меня, но и на большинство местного народа комическое впечатление, и я бы не хотел, чтобы Женя вырос и стал говорить, как природный «мальчик из Джорджии». Он, разумеется, со временем перешел на звуки своих сверстников, но, так как ему пришлось много поездить, его гласные (а все дело в них) частично усреднились. Эта адаптация характерна и для американцев, которые родились в одном месте, учились в другом, а потом не раз меняли место работы.

Первый год, пока я продолжал говорить с Женей по-английски, он изъяснялся с окружающим миром «по-миннесотски», а со мной – с тем произношением, которое было «нашим» со дня его рождения. Его запас слов с избытком соответствовал ожидаемому, если не считать вкраплений неуместных для ребенка «взрослых» прилагательных, слегка усложненного синтаксиса, книжной риторики и отсутствия типично детского сленга, но ему предстояло постичь пугающую истину, что язык, всегда существовавший только или почти только для нас с ним, – это единственный язык для всех, а русский остался для Ники.

Реальность доходила до него постепенно, но, хотя и встревоженный сменой языковых вех, он не мог не понимать речи окружающих, так как, благом или злом был мой эксперимент, приехал в Америку двуязычным. Примерно такой же шок испытал бы трехлетний ребенок из Бостона, попавший в техасскую глубинку. Пусть все вокруг произносилось со странным сдвигом, но грамматика и большинство слов не изменились, так что различие осталось в пределах узнаваемости.

В первые недели и даже месяцы мы вели сверхбурную жизнь, и многое из того, что впоследствии посерело, наскучило, а порой раздражало, было неожиданным и увлекательным. Столь же радикально изменился и Женин мир, но Женю опекали родители, и он приспособился к новой обстановке без потрясений и взрывов. Мы вызывали любопытство, потому что в миннесотском университете тогда еще почти не было «русских», а главное, мы владели языком. Нет на свете ничего банальнее и предсказуемее, чем беседы за столом, а вопросы задавались одни и те же (почему уехали, как приехали, нравится ли здесь), так что Ника быстро освоилась с гостевым репертуаром и научилась грамотно и внятно поддерживать отрепетированную беседу. И меню повсюду было сходным, включая яблочный пирог с мороженым на десерт.

Мы не сразу постигли суть бебиситтерства и поначалу таскали Женю с собой (мука для нас и непростительное нарушение этикета). Впрочем, Женя не возражал. У всех окружающих были дети, иногда ненамного старше, чем он. Придя в гости, он устремлялся в «подвал», где неизменно обнаруживались игрушки, а среди них машинки. Пироги и колеса – рай на земле. Незаметно для себя он стал отвечать собеседникам по-английски, запомнил формулы и лишь изредка выяснял у меня, что от него хотят. Но истинный взрыв произошел в середине сентября, когда к нам с визитом пришла его будущая учительница из открывшегося в нашем районе детского сада.

Единственное условие приема состояло в том, чтобы ребенок просился. Дети проводили в группе два с половиной часа, от девяти до половины двенадцатого (в 1975 году это стоило 52 доллара в месяц – совсем не так мало, как может показаться; чтобы понять соответствие с сегодняшними ценами, все надо умножать примерно на шесть). Они рисовали, лепили, строили и учились общению друг с другом. Родителям вменялось в обязанность помогать учительнице. Они мыли посуду, носили еду для легкой закуски и выделяли ежедневного «обслуживающего» (мы с оба с Никой не раз выполняли эту функцию). Так, наверно, и всюду на Западе (не знаю: не имею опыта), а в отечественный детский сад не ходил ни я, ни Женя.

Мы рассказали Жене, что придет учительница, что она, возможно, захочет посмотреть на его игрушки и спросит, как его зовут и сколько ему лет. И она пришла: очень молодая и симпатичная, и Женю прорвало. Он заявил, что покажет ей свой гараж. И показал, сопровождая демонстрацию отступлениями о чучелах на той, ленинградской, даче и вскриками немыслимой идиоматичности и беглости (в вольном переводе: «Ума не приложу, куда запропастился мой самосвал. У меня есть голубой „форд“ и „додж“ – чего у меня только нет!»). Обомлевшая учительница только и могла сказать: «Его английский безупречен», – и со страха приняла меня за англичанина.

Вечером того же дня он пошел гулять с Никой, и они захватили вещи из чистки. Женя выклянчил у приемщика воздушный шарик, заявив: «Откуда у вас такие великолепные шары? Вы их купили? Знаете, Ника никогда мне ничего не покупает». А назавтра он допрашивал соседку, какая у них машина, где она в данный момент находится и почему у нее «понтиак», а не что-нибудь другое. Дело дошло до того, что он стал обращаться по-английски даже к Нике. На вхождение в новую языковую среду Жене понадобилось две с половиной недели.

Я почему-то представлял себе американский детский сад в виде сборища рослых, краснощеких задир (акулы империализма, только маленькие), а застал группу из двенадцати человек, из которых приходило обычно семь-восемь – худенькие, белоголовые немецко-скандинавского вида малыши, как и следовало ожидать в Миннесоте (1975 год: приток сомалийцев впереди). Среди них близнецы: два мальчика с тяжелой отсталостью и прелестная пара: неразлучные мальчик и девочка, вполне серьезно влюбленные и часто лежащие в обнимку.

Женя пошел в «школу» c интересом, так как мы бесконечно повторяли, какое это замечательное место. К тому же и учительница, когда была у нас, рассказала о машинках и о том, что в середине дня положен перекус. Перекус оказался яблоком или морковкой и чашкой порошкового молока с хрустящим хлебцем, но в качестве пропаганды этой затравки вполне хватило.

Первый день был только «экскурсией» в сопровождении родителей. На второй день программу уменьшили до часа (тоже с родителями), а на третий Женя простудился и всю неделю просидел дома. Трудно вообразить более спокойную обстановку, чем в той «школе», но все-таки утро проходило на попечении чужих людей: развяжется шнурок – не завяжут, потечет нос – не вытрут. Он и тек постоянно, как во всех яслях и детских садах. Для Жени главным была встреча с детьми, которых он (как и я!) понимал плохо и обращался к взрослым за «переводом». Он и играл в основном сам, что не помешало ему обо всех все знать. С ним тоже мало кто заговаривал. Правда, в начале декабря он вдруг «испек» нечто под названием «манный пирог», причем для манной крупы использовал мое домашнее слово, а не то, которое в ходу в Америке, но никто не возражал, и кашу съели. Можно было предсказать, что взлет Жениной карьеры произойдет на кулинарно-гастрономической почве.

Способность маленьких детей воспринимать новые слова как данность я наблюдал не раз. Однажды мы по обыкновению вышли погулять. На улице нам встретился мальчик примерно Жениного возраста, и они начали изображать каких-то чудовищ. Женя ввел персонажа по имени Бармалей с ударением на первом слоге. Американец ничуть не удивился и вступил с Бармалеем в сражение. «Зачем ты ему пудришь мозги каким-то Бармалеем? – спросил я потом. – Ведь он понятия о нем не имеет». Женя это прекрасно понимал, но только засмеялся в ответ.

Пока дети играли, слушали сказки, ухаживали за животными и занимались гимнастикой, родители тоже не дремали. Матери с упоением окунулись в общественную работу. Издавались недельные листки новостей, созывались родительские собрания, работали многочисленные комитеты. Например, финансовый комитет три часа разыскивал затерявшийся доллар. С профессиональным усердием обсуждали базисные вопросы педагогики («первые дни», «включение в коллектив», «разрешение конфликтных ситуаций» – пародия на то, что очень скоро я обнаружил в университете), изыскивались способы собрать деньги для стипендий нуждающимся; с той же целью устраивались лотереи игрушек и всяческие распродажи, причем группа избранных (элита) держала имена стипендиатов в строжайшей тайне. Я сохранил руководство для родителей (пять с половиной страниц через один интервал) и до сих пор помню ужас, с которым слушал пояснения, где должны быть нашивки на вещах ребенка и какие беды нас ждут, если мы отклонимся от нормы. Хорошая была школа, одна из немногих, о которой я вспоминаю с нежностью. Помещалась она в церкви. Сверху красовалось слово Gloria, и была там морская свинка, которую тоже звали Глория.

2. Беседы

Существует ли двуязычие? Подуть и погладить. Один пирожок хорошо, а два лучше. Дракон в полицейском участке

Я надеялся, что если «там» смог в одиночку научить Женю английскому, здесь хватит Никиных усилий, чтобы поддержать русский, но из этого плана ничего не вышло, хотя Ника проводила с Женей гораздо больше времени, чем я. Я бывал дома утром, а по вечерам купал, укладывал его и читал перед сном. Теперь расставание на ночь сопровождалось не обещанием встретиться за завтраком, а фразой: «Утром я проснусь, и ты придешь». Так все и случалось. Часов в семь раздавался голосок: «Папа, я проснулся», – и я возникал перед его кроватью в комнате, отделенной от нашей небольшим коридором.

Довольно рано я услышал: «Я взял не все животные», а потом обманил, когда я кончил (= когда я кончу: перевод английского перфекта) и для детях». Я огорчался, поправлял, но английского не отменял. Я еще не знал, как редко в семьях выходцев из России дети сохраняют язык родителей и каких героических усилий требует даже не вполне совершенное двуязычие, если добавить к разговору чтение и письмо. По-прежнему перед моим мысленным взором маячили счастливые швейцарские дети, которым я приписывал воображаемые добродетели.

Истинно двуязычных людей, скорее всего, не существует (так думаю не я один). Кто-то овладевает вторым и третьим языком, доведя их до немыслимого блеска, но это не двуязычие, а его видимый миру суррогат. Как бы то ни было, обрывки разговоров, цитируемых ниже, пока переведены с английского.

– Папа, что случилось? Почему ты остановился?

– Сердце заболело.

– Ты съел лишнее? (О вреде обжорства он слышал с утра до ночи.) Или ты вышел гулять без капюшона? (Причина Жениных частых насморков.)

– Нет, просто я устал.

– Бывает.

– Что же нам делать?

– Я подую там, где у тебя болит. Ну, как?

– Мне стало лучше.

– Теперь давай я поглажу.

– Спасибо, мой родной. Совсем прошло. Давай читать дальше. (Само собой разумеется, что разговор идет совершенно серьезно, но Женя слово в слово воспроизводит многократно обкатанную ситуацию: он ударился, я дую, глажу, выражаю горячее сочувствие, и боль забыта.)

По какой-то ассоциации разговор заходит о том, что делать, если у него два пирожка, а у другого мальчика ничего нет.

– Я думаю, один пирожок ты должен дать тому мальчику.

– Нет, я ему ничего не дам.

– Почему?

– Пусть пойдет и купит пирожок сам.

– Но у маленьких детей нет денег.

– Извини, я очень спешу: мне надо пойти в магазин.

– Если тебе так некогда, дай ему один пирожок.

– Нет, этого я никак не могу. Ты знаешь: мне пришла в голову мысль. Я съем оба пирожка, а ему куплю новый.

– Но почему же ты не хочешь дать ему один из своих?

– Не хочу, и все.

– Так ты жадный или щедрый мальчик?

– Жадный. Я типичный негодник?

– Да.

– И вредина? (Молчание.)

Диалог понемногу иссякает, и Женя чрезвычайно доволен: пирожки при нем. Иногда возникала обратная ситуация, например, он, видя, как я беру еду из кастрюли, милостиво сообщал:

– Если хочешь, можешь взять все овощи.

– Спасибо, мой родной.

– Я хороший и щедрый мальчик?

– О да!

– Тогда мне полагается дополнительный поцелуй.

Когда-то я за что-то наградил его «дополнительным поцелуем», и с тех пор он стал постоянно требовать этой награды. «Хороший и щедрый» буквально висело в воздухе, равно как «очень ласков и добр по отношению к людям» (из какой-то книги). Второе похвальное качество («ласков и добр») мы обсуждали бесконечно в приложении к животным, магам, ведьмам, полицейским и водопроводчикам. С водопроводчиками все было в порядке, с ведьмами – не всегда.

Мы прочли длинную сказку «Белый олень», в которой кучер везет принцессу на съедение дракону и отказывается помочь ей, но девушку спасает крестьянский сын.

– А ты бы убил дракона, если бы был там?

– Но у меня нет меча.

– Я мог бы дать тебе нож.

– Но мне не разрешают играть ножом.

– Ради того, чтобы убить дракона, я бы позволил тебе.

– Я, наверно бы, испугался.

– А как же принцесса?

– Я бы убил его, но твоей рукой.

– Нет, так нельзя. Тебе надо было бы справиться самому.

– Нет, я бы испугался. Я бы позвал разбойника [фигура, известная своей жестокостью по «Бременским музыкантам» и популярной книжечке «Почтальон»], и он бы отвел дракона в полицейский участок.

Любопытно, что Женя в возрасте трех с половиной лет не пытался скрывать или романтизировать свои отрицательные качества (жадность, трусость), а честно говорил, не смущаясь и не лицемеря, что, наподобие Буратино, пирожка не отдал бы ни за что, а дракона бы испугался. Но поначалу была одна лишь изощренная казуистика: знал ведь, что «хороший мальчик» и пирожком поделится (тем более когда их два), и в бой ринется, но не мог пересилить себя. Высокая степень казуистичности характеризовала все его разговоры: убедительно делались ложные обобщения; приводились доводы, которые подкреплялись ссылкой на прецеденты, и, если надо, выворачивались наизнанку. «Как же это можно? Если я пойду пешком, что скажет водитель?» «Нет, как это может быть автобус? Автобусы красные». «Птица не может есть: у нее нет зубов».

3. Между двух языков

Надоедливый ребенок. Телефон. Жаргонавты. Скажи «изюм». Анализ и синтез. Кто варит кашу? В гости к самим себе. Развалины Парфенона

Если бы не ошибки, я бы, наверно, не забил тревогу в связи с Жениным русским. Рассердимый и прочие слова на -имый (к сожалению, незаписанные и пропавшие) – вот они, прелести «от двух до пяти», но при стремительном натиске английского я не умилился, как умилился бы за год до того, а стал понемногу переходить на оставленный за океаном язык, хотя сомнения одолевали меня: без моих стихотворных экспромтов, игр в омонимы и антонимы и без моего усердия должен был катастрофически уменьшиться Женин запас слов (что, конечно, и произошло), да я и не знал, как сделать переход незаметным. Поэтому я придумал игру: говорю с Никой, а потом как бы забываю и продолжаю в том же духе с ним. Игра Жене понравилась и вызывала неизменное веселье, но сам он обращался ко мне только по-английски, а с Никой бойко болтал по-русски, и (кроме ошибок) нас раздражал только один постоянный англицизм: его и ее (дай мне ее ~ его) превращалось в это (дай мне это). Позже вместо оттуда возникло жуткое из там.

Но все же не зря он вырос в двойном лингвистическом пространстве. Только русскоязычный ребенок мог решить, что слово надоедливый произведено от еды и означает «прожорливый», отчего постоянно называл себя надоедливым (то есть не-доедливым?) ребенком, каким, разумеется, и был. Успех имела моя игра во множественное число. По-английски он не попался ни в одну ловушку, а по-русски не только не смог образовать много сыновей (да еще они оказались у отеца), но произвел много стулов и даже много дынев. Долго еще он, чтобы задобрить меня, любил валяться на кровати и говорить: «Один львенок – много львят, один щенок – много щенят, один Женечка – много Женечек».

Его поставили на коньки, и Ника пообещала, что позже он будет кататься на каникулах. Женя решил, что каникулы – это вид коньков; на них и предстоит кататься. Его удивило, что я собираюсь пойти на лекции, будто лекция – это нечто вроде горки. Характерная деталь: когда он в разговоре со мной воспроизводил Никину прямую речь, то цитировал русские фразы «в оригинале», а когда что-то пересказывал, то пользовался нормальной косвенной речью и переводом: «Мама сказала, что…» В английском чудеса словообразования тоже не переставали забавлять его. Одну нашу соседку звали миссис Чен, а другую – Гретчен (Гретчен – это Гретхен, но в английском нет х, ни твердого, как в хам, ни мягкого, как в херес, так что получилось Гретчен.) Как смешно, что миссис Чен маленького роста, – это половина Гретчен! Действительно смешно. В Италии среди эмигрантов был человек, провезший через все кордоны огромного пса, колли. А тут вдруг появилась цветная капуста, по-английски колифлауэр. Ну при чем тут колли? Я согласился, что ни при чем. Он приложил какую-то игрушку к стене и сказал (по-английски): «Шалтай-Болтай сидел на стене» (любимейшей книгой той поры была «Матушка гусыня», которую он всю знал наизусть).

Ника купила Жене детский телефон. Он сразу стал сам с собою разговаривать, разумеется, по-английски, так как собеседники были из местного народа. «Алё, Джерри! Что слышно? У меня все в порядке. Ника отправляется к зубному врачу. Анатолий останется со мной. Могли бы мы встретиться на стоянке через полчаса? Договорились. До свидания. Да, адрес верный: Тысяча тридцать два [и т. д.]». За Джерри он не говорил, а наш сосед из Израиля (три года и девять месяцев) имел обыкновение вести телефонные беседы на два голоса. Игрушка появилась в доме 24 декабря, а на три дня позже Женя говорил со мной по настоящему телефону (я был в университете). Мы прекрасно поняли друг друга, и Женин восторг не знал границ.

Убедившись, что форд и по-русски тоже будет форд и вообще названия всех машин остаются без изменений, Женя пришел к выводу, что таково общее правило и долго уговаривал меня поверить ему. Почему swallow – это «ласточка»? Свола и есть. И неверно, что police dog – это овчарка. Должно быть «полицейская собака». «Что же, – удивился я, – выходит, игрушка – это той, а кошка – это кэт?» Женя развеселился и на своем законе больше не настаивал. В сущности, он открыл главный механизм эмигрантского языка. Им пользуются люди, которых я когда-то назвал Жаргонавтами. Они живут в билдингах (зданиях), выносят гарбидж (мусор) и покупают чикены (цыплят). Забегая вперед, скажу, что эта кошмарная мешанина и тогда, и впоследствии была запрещена у нас под страхом смертной казни.

Меня давно, уже в Остии, удивляло, что Женя, такой разговорчивый, а с нами такой раскованный и сыплющий цитатами, когда они облекали его мысли в готовую форму, обожающий болтать с воображаемым собеседником, никак не мог дорасти до последовательного, а не отрывочного описания случившегося с ним. Ему исполнилось три с половиной года, когда он впервые попытался рассказать о чем-то, происшедшем в школе. Я читал ему «Слоненка» Киплинга, и там в описании одного из зверей попалось слово hairy «волосатый». Он прервал меня фразой: «Hairy – это собака». Выяснилось, что учительница читала им рассказ о собаке, носившей такое имя. Женя воспроизвел не больше двух-трех фраз и неважно ответил на мои вопросы.

Я решил, что, если Женя не научится читать по-русски до того, как в школе покажут латинский алфавит, на русском чтении можно будет поставить крест. Кубики и дощечки с буквами у нас были. Ника взялась показывать ему, что к чему. Поначалу это занятие не вызывало почти никакого интереса. Тем не менее он быстро понял, что буква на картонке соответствует началу слова, освоился с понятием отдельного звука (х – холодильник, а – автобус) и даже согласные произносил без гласного призвука (но на вопрос, сколько «букв» в слове папа, не задумываясь ответил в точности по теории, как миллионы детей до него: «Две: па-па»). К моему удивлению, он опознал мягкость русских согласных и выразил неудовольствие тем, что телевизор начинается на т (должно быть ть), и когда ему говорили: «Нет, это все-таки т», начинал произносить тэлевизор. В его арсенале почти сразу появились т, н, б, а и о, и процесс их узнавания доставлял ему удовольствие. Особенно нравились ему т и о (едва ли потому, что с них начинается Толя: триумф состоял в том, чтобы составить части великого тройственного союза: Женя, Ника, Толя; учитывая безграничность детского эгоцентризма, любимцем вроде бы должно было сделаться ж).

Он целый день складывал пальцы колечком и спрашивал, что это за буква. Мы послушно и с большим энтузиазмом подтверждали, что получилось о. Но он никак не мог понять, что буквы (то есть стоящие за ними звуки) образуют слог и сумма т + а = та или т + о = то безнадежно разбивалась о какую-то преграду. Чтобы не отбить интерес к делу, за чтение выдавался изюм. Награждать по старой памяти Женю едой – самое глупое, что можно было себе представить, но от изюма вроде бы не толстеют; к тому же наградные доставались ему микроскопические. Кроме изюма, педагогический процесс включал в себя финики и чернослив, ибо, как скоро выяснилось, «премия» полагалась не за успехи, а за «выслугу», в точности как раньше: обещано «что-то вкусненькое» (на пляже) или сырники (за сухие штаны), и, хотя в воду он не вошел, а штаны промочил, подати взымались исправно.

Буквы понемногу осели в Жениной памяти, но без картинок (то есть в обычных книгах) он распознавал их плохо, и самое небольшое изменение в форме закорючки сбивало его с толку. Я хорошо по себе помню эту стадию, когда взялся учить иврит. Тридцать-сорок минут каждый вечер сделали свое дело: не так уж монолитен был камень, и не так слаба была капля. Вдруг (всегда вдруг!) Женя начал в восторге говорить: «Т-а, та!» и все прочие слоги. Понял он и м-я = мя, но поразился подлости мья.

Я боюсь превратить свою педагогическую поэму в руководство по приучению к горшку и освоению грамоте (а впереди еще арифметика и письмо) и был бы рад переделать дневник в серию новелл вроде «Детства Темы» или любого другого «Детства». Такие новеллы у меня в запасе есть, но, может быть, кому-нибудь интересно узнать, как рос и учился ребенок в благополучной интеллигентной семье – не маленький оборвыш, не слепой музыкант, но и не будущий Моцарт? Хотя, если бы я мог, я бы и сам предпочел «Приключения Тома Сойера», «Винни-Пуха» или «Малыша и Карлсона» – великие книги, с упоминания которых я начал предисловие к этой повести.

Так как же учился Женя читать? Если в слове было три слога, он аккуратно складывал их, например гру-зо-вик, но к концу третьего слога забывал первый и второй начинал с вик, мучительно приставляя к этому вик всякую чепуху. Меня поражала его несообразительность. Получив отрезок более чем достаточный для опознания слова, он не угадывал продолжения и, только добравшись до конца, понимал целое: де-душ-ка. Не постиг он и идеи подстановки: я клал перед ним ворон, а потом ворона, и он мусолил эту ворону с первой буквы, не догадываясь воспользоваться предыдущим опытом. Лишь иногда, встретив длинную серию вроде каша – наша – ваша – Саша – Даша – Маша – Паша, он делал рациональный ход. Анализ оказался для него более трудной задачей, чем синтез. Он мгновенно отвечал на вопрос, что будет, если сложить к и о или м и у, но не мог ответить, из каких букв состоит ко и му. Не потому ли всем детям умножение дается легче, чем деление? Или эта поверхностная аналогия неверна?

Загадочной осталась для меня и Женина глухота к гласным. В Ника он различал н и к, а об и и а говорил страдальческой скороговоркой: «Не могу вспомнить, не могу вспомнить», – хотя я его и уговаривал, что не надо ничего вспоминать, а только вслушаться. Складывая кубики, Женя каждый раз спрашивал: «Скоро я буду читать?» – «Ты уже немного читаешь», – столь же регулярно отвечал я.

Мы и в самом деле приближались к этому рубежу. Освоили все буквы, кроме твердого знака, преодолели мягкий знак в словах весь, рысь и лось (в результате, видя ь, он некоторое время упорно произносил сь), смирились с тем, что слышим лёт, а пишем лёд (а потому что льда, объяснил я по науке), и дошли до фраз: большая лужа, мышка в норке, сыр на ужин, Ника (именно Ника, а не вездесущая Маша) варит кашу.

Обычно Ника сидела где-нибудь рядом. После каждой фразы Женя вскакивал, исполненный торжества, и кричал: «Мама, сыр на ужин (или что угодно другое) прочел!» Только магнитофон сохранил бы интонацию счастья, которое заставляло его бегать от меня к Нике, чтобы услышать: «Ах ты мой умница! Сыр на ужин прочел». Урок заканчивался «письмом». Он должен был сложить неизменные Женя, Ника, Толя. Эти слова прошли нелегкие стадии (янеж, неяж, икан, ляот и прочие), а потом запомнились как иероглифы, на что и был расчет. Иногда он вдруг заявлял: «Не хочу играть в буквы», – или, варьируя Никино изречение, предлагал: «Мы поиграем завтра, а сегодня сделаем перерыв», – но я перерывов не одобрял и не поддавался.

Он оказался наблюдательным и смекалистым, но в этом возрасте вроде бы у любого здорового ребенка острое зрение. В книге он мгновенно замечал несоответствия. Поразительно, какую халтуру выпускают издательства! В сказке написано: «Они жили в маленьком домике», – а нарисованы роскошные хоромы. Золушкина крестная названа старушкой, а на картинке молодка с пухленькими щечками. «Золушку» мы тогда, ранней весной 1976 года, читали не меньше двух раз в день, так как у нас имелись три издания: толстое, тонкое и никакое (без картинок).

Само собой разумеется, что во время занятий грамотой мы говорили по-русски. Я объяснил Жене, что буквы и слова русские, так что нет смысла, да и невозможно обсуждать их по-английски. Женя не возражал. Поначалу русский заметно улучшился, тем более что Ника много читала ему. Сражались с глагольными видами, а игра во множественное число (один мальчик – много —? один малыш – много —? один огурец – много —? одно яйцо – много —?) выправила падежи. Трудное дело – язык: один глаз – много глаз (как много раз), одно ухо – много ушей, но один таз – много тазов, а тут еще кошмар акающих говоров: почему много ос, если одна оса? Иногда (эта ситуация была понятна мне по нашим давним прогулкам на даче и возвращениям из леса домой) он знал, как сказать что-то по-английски, и жаждал поделиться с нами, но, конечно, не справлялся с переводом; как и тогда, приходил в ярость и не понимал, в чем дело: это как если проснуться утром и оказалось, что разучился двигать ногой или рукой.

Попался ему пряник «мятный, удивительно приятный». Он спутал мятный с мятой и все допытывался у Ники, почему газета мятая, а не мятная. В английском за несколько месяцев до четырехлетия у Жени был великолепный запас слов (он уменьшился – в относительных цифрах – позже, когда я окончательно перешел с ним на русский) и он освоил всю грамматику (не хватало лишь страдательного залога, так как американцев учат пользоваться им лишь в случае необходимости, и в устной речи Женя его ни от кого не слышал).

Читая тогда еще по-английски, я неизменно обыгрывал слова (если встречавшиеся раньше, то где мы их видели и как они употреблялись? если новые, что бы они могли значить, исходя из контекста?), и Женя с удовольствием участвовал в этой забаве. Он знал, что всякая его находка – параллель, сравнение, даже случайная ассоциация – вызовет горячую поддержку: радостное удивление, похвалу, «дополнительный поцелуй», и старался изо всех сил. Увы, слова, которые я ему складывал, почти всегда были названиями блюд и машин, но не на одних гаражах и сухофруктах покоилась наша «система».

В школе родители, помогавшие учительнице на протяжении дня, единодушно пели ему дифирамбы. Женины разговоры, вопросы, комментарии, совершенно безразличные и чаще всего непонятные детям, приводили в изумление взрослых. Все это мы уже проходили в ХИАСе, но комплименты, как и масло, не испортили ничью кашу. Радовались и мы.

Учительница (ясное дело, следуя какой-то инструкции) ввела принудительное гостевание: все постоянно к кому-то приходили. Гостевые сеансы протекали недурно: каждый ребенок спокойно играл сам по себе (!), потом они ели и отправлялись к своим машинам. Для Ники это было большим напряжением; хотя речь ее скоро стала вполне беглой, за полгода аборигенов не догонишь. Всякая школа высасывает из родителей соки. Детский сад (по крайней мере, наш) в этом смысле вполне подготовил нас к будущему. Родительских собраний в Америке не бывает, но встречи родителей с учителями (один на один) практикуются повсеместно.

Кроме «помощников», в нашем садике процветал институт «наблюдателей». Не знаю, как где, но ни у кого из тех детей матери не работали. Отцов я не видел никогда. У меня ранних занятий не было, так что по утрам я считался свободным. (На самом деле на меня, правда не в первый год, обрушилась лавина незнакомых курсов, и я готовился к ним сутками.) Выпало и на мою долю «наблюдать». Если что-нибудь было на свете, чего мне совершенно не хотелось делать, так это наблюдать Женю еще и те несчастные два с половиной часа, на которые я уводил его из дому. Само собой разумеется, он каждую секунду подбегал ко мне и показывал новую игрушку; получилось, что не я «наблюдал» его, а он – меня.

Когда-то мы огорчались, что у Жени нет общества. На новом месте дети вошли в его жизнь почти с первого дня. Он постоянно говорил о них, вспоминал какие-то эпизоды и ждал встреч с ними. Наверняка даже среди таких малышей существует иерархия популярности, но группа столь жестко контролировалась взрослыми, что со стороны эту структуру, если она и наличествовала, заметить было трудно. Никто никого не обижал, о драках не могло быть и речи, и фюрер, неизменно появляющийся в любом детском коллективе (первый красавец, лучший спортсмен, самый главный задира), не возник.

Выделялся лишь один мальчик, злой, даже подлый и для своего возраста на редкость изобретательный, когда удавалось подразнить и не попасться – настоящий фашистик. И мать у него была такой же. Женя и сам был не прочь задеть двух отсталых детей, которые входили в его группу, но его фокусы в этом направлении вызвали столь бешеный протест дома, что развития, к счастью, не получили. (Те близнецы выросли, но говорить так почти и не могли; мы читали о них в связи с каким-то криминальным эпизодом в газете.)

Поскольку Женя был моим единственным ребенком, я удивлялся тому, что, видимо, известно всему миру: «Почему развитие идет зигзагами, а не по прямой?» Преуспели в чтении, поправили падежи, и вдруг опять обвал: какой кровь и леденящие этот самый кровь неуклюжие переводы с английского. Я твердо решил полностью перейти на русский, но если бы кто-нибудь знал, как не хотелось мне жертвовать английским! Построить Парфенон и разрушить своими руками! Однако выхода не было: русский распадался на ходу.

4. Ужасы

Что бы еще съесть? Счастье людоеда

Еда, еда, еда. Утром Женя открывал глаза и первым его вопросом было: «Что у нас на завтрак?» (Ну, что у нас на завтрак? Каша на снятом молоке и чай с чем-нибудь – здесь же не круиз и не пятизвездочный отель.) И так целый день. Вечером он беспрестанно канючил, выматывая душу ноющей интонацией: «Папа, помоем руки и пойдем ужинать» (пока все еще по-английски). Мытье рук из заурядного гигиенического акта превратилось в ритуал, как омовение священника, как жест Понтия Пилата. Из-под Жениного контроля не выпадал ни один глоток, сделанный в его присутствии: «Что ты съел (съела)? Можно еще овощей (мяса, меда)? Одну ложечку? Ты обещала» (никто ничего не обещал). «Я еще не ел меда» (вранье). «Не бери себе все!» (почти истерика). Педиатр, осмотрев его, успокоил нас, что вес в норме. «Пока», – мрачно констатировал я. «Пока», – добродушно согласился тот. Уже ходили по всем улицам горы колыхавшегося мяса, но эпидемия ожирения разразилась в Америке позже, а в Европе, если не ошибаюсь, она никогда не достигла столь угрожающих размеров, но нам не требовалась официальная статистика: мы ведь почти со дня рождения нашего сына жили с этим кошмаром.

Из диалогов. Читаем стишок о старушке, которая испекла старику торт (в переводе):

– Зачем старушка испекла старику торт? Торты и пироги портят зубы.

– У старика не было зубов.

– Но от них толстеют.

– Нет, взрослые не толстеют; только дети. К тому же старик был очень худым.

– Папа, пожалуйста, купи мне пирожок.

– Нет, мой родной. Ты ведь знаешь, от пирожка ты растолстеешь.

– Я растолстею от одного пирожка?

– Нет, от одного не растолстеешь.

– А от двух?

– Тоже нет.

– А от трех?

– От трех ты станешь чуть толще.

– Ты сказал чуть толще? Но не очень толстым?

– Нет, не очень.

– А от четырех?

– От четырех ты по-настоящему растолстеешь.

– Почему же ты купил мне тот пирожок в Италии? (У Жени была несравненная гастрономическая память.)

– Это был особый детский пирожок.

– Что в нем было такого особенного?

Почти все разговоры кончались моим поражением: рано или поздно светлый ум собеседника выявлял мои слабости и противоречия, и я оказывался загнанным в угол.

(Женя и наш сосед через дорогу, стилизованный, но абсолютно правдивый диалог):

– Сэр, что вы здесь делаете?

– Мою машину.

– Зачем, сэр, вы ее моете?

– Я хочу, чтобы она была чистой.

– Тогда я вас съем.

– Я невкусный. Спроси мою собаку.

– А я съем только мясо.

Здесь суть не в поедании противника, а в том, что, как и в прошедшие годы, Жене нравилось воображать себя кровожадным и грозным.

5. Лингва и билингва. Четыре года

Смерть, она смерть и есть. На самом деле я не лев. Плохо ребенку без отца. Три медведя в одной спальне. Неродная родная речь. Вершины красноречия. Пир, который всегда с тобой. Все хорошо то, что хорошо кончается

Женя случайно услышал, что умерла бабушка наших знакомых (из Остии), и долго беспокоился: «Умерла? Почему умерла? А наша бабушка? Я не хочу быть старым!» Ясное дело, кто же хочет? Мать Золушки тоже умерла. «Отчего? Она была старой? Съела ядовитый гриб?» Ядовитый гриб – это мухомор, который съел Барбар, царь слонов, герой одноименной сказки. Но вот мы нашли двух выпавших из гнезда птенцов. Случайно гостившая у соседей женщина-орнитолог определила их принадлежность (они оказались не парой) и объяснила, что дома их не выкормить. По ее совету мы положили птенцов на высокое дерево, где родители вроде бы найдут и прокормят их. Я в эту теорию не поверил и огорченно заметил, что они погибнут от голода или их сожрет кошка. Женя долго еще повторял без тени сочувствия: «Кошка их уже, наверно, сожрала».

Зато от вымысла он всегда был готов облиться слезами. Ника читала ему «Серую шейку» Мамина-Сибиряка. Эта сказка о том, что у одного из утят переломано крыло, а наступает зима; пора улетать. Перед мамой-уткой страшный выбор (хорошо известный тем, кто пережил войны нашего времени): либо всем остаться на озере и погибнуть, либо улететь, бросив Серую шейку. Мать решает улететь. Этот поворот сюжета был выше Жениного понимания: как может мать оставить ребенка на верную гибель, на съедение лисе? Значит, лучше всем погибнуть? Женя отказался сделать выбор и не пожелал слушать дальше, пока Ника не пообещала ему, что конец будет счастливым. (Озеро замерзало все больше, и все ближе подползала к полынье лиса, та самая, в зубах у которой побывала Серая шейка – оттого и крыло сломано. Но в последний момент появляется крестьянин и забирает полумертвую птицу к себе в избу.) Литературную уточку пожалел, а о живых птенцах осведомлялся с интересом чуть ли не в надежде, что кошка до них уже добралась.

Я уже и раньше заметил и написал об этом, что маленькие дети с трудом разграничивают реальность и вымысел. К июню детский сад кончился (не до будущего года, а навсегда), и мы ненадолго пристроили Женю в летний лагерь. Однажды детей повезли в театр. Добиться, что там происходило, не удалось. Но был великан, которого кормили сосисками (?), и Женя его боялся. (Кроме того, были король, королева, принц, принцесса и почему-то Золушка, но их вроде бы сосисками не кормили.) Мы читали «Зашумело в лесу». Я зашипел, изображая ветер. Слезы: «Не надо!» Если я играл с ним и говорил, что я лев, он несколько раз переспрашивал: «Но на самом деле ты не лев?» – потому что кто его знает… Когда кончилась сессия в лагере, на прощальном спектакле воспитательница, к которой он очень привязался, упала и лежала без движения: ей по роли полагалось быть мертвым петушком. Женя разрыдался.

Время уже не представлялось ему непрерывным потоком. Он знал, что когда-то он был маленьким, что он приехал из другой страны, что в той стране была дача и бегал щенок Кузя, не говоря уже о бабушках и особенно дедушке. Мы подогревали воспоминания, дедушкину кашу он запомнил и сам, и мы надеялись на скорое продолжение идиллии. Еще до отъезда Женя заметил некую асимметрию в родственных отношениях: бабушек две, а дедушка один. В Америке у нас состоялся разговор (Жене к тому времени исполнилось четыре года), чья бабушка которая. «А как зовут твоего папу?» Я ответил, что его никак не зовут, потому что его давно убили на войне. «А как его звали, когда он был жив?»

Плохо ребенку без отца. Я-то это точно знаю, сколько бы газеты и телевизор ни восхищались институтом матери-одиночки. В восьмидесятые годы культ безотцовщины принял поистине карикатурные размеры, но потом прогрессивная общественность хмуро признала, что дети, брошенные на работающую мать, попадают на улицу, а оттуда в тюрьму. Неохотно согласились, что мужчины, хотя и зло, но пока неизбежное. К нам в гости приехала четырехлетняя девочка с матерью и почти с порога ни к селу ни к городу сообщила:

– У меня есть папа!

– Во Флориде?

– Да, я там живу.

Вероятно, ее папой можно было гордиться.

В Ленинграде мы доменялись до однокомнатной кооперативной квартиры, а в Америке в нашем распоряжении сразу оказался целый дом, и все знакомые, которые приглашали нас в гости, тоже имели дома. Читали мы как-то «Три медведя» Толстого. Там сказано, что у мишек две комнаты и спальня. В своем советском прошлом мы бы грустно вздохнули: «Жили же люди!» А тут Женя удивился: «Почему одна спальня? Ведь их же трое!» (И в самом деле, где это видано, чтобы дети спали рядом с родителями! А еще можно разделить небольшую комнату занавеской и частично перегородить шкафом: с той стороны родители с подростком-сыном, а с этой – дочь с молодым мужем и грудным ребенком; кухня и уборная, ныне переименованная в туалет, коммунальные; комнат таких в квартире от четырех до двадцати; по коридору ездят на велосипеде, на входной двери по звонку на каждую семью.) Несколько позже попался нам сусальный рассказик о заболевшем мальчике. Под окном его дома собрались друзья-одноклассники; он опустил в форточку веревку, снизу к ней прицепили записки с домашними заданиями, так что и друзья не заразились, и мальчик не отстал. По Жениному мнению, проще было зайти в гостиную и передать все хозяйство родителям, чем маяться под окном.

Читали мы много. Одолели букварь (по складам) и перешли к «Родной речи», в которой Женя иногда ухватывал слова целиком. Его по-прежнему долго тревожило отсутствие мягкого знака в словах типа не (н-то в нем мягкое!), отсутствие мягкости в шёл и желтый и бессмысленный мягкий знак в говоришь и тому подобных формах второго лица. До обычных детских книг он тогда еще не дорос (мелкий шрифт, длинные предложения), а от «Родной речи» волосы становились дыбом: партия, Ильич с прищуром, тошнотворно-назидательные рассказики Пермяка и Осеевой, мутное природоведение Скребицкого. Я рано догадался, почему эмигрантские дети забывают русский. Они не читают, а из повседневного общения много не выудишь. Естественно, что, читая сказки, мне приходилось объяснять Жене, что такое кувшин, колобок, окрошка, куманёк, тренькать на гусельках, арык и глагол распростерла, но я не мог поверить, что он не знал отвык и упрямый. Значит, в наших разговорах с ним эти слова ни разу не встретились.

К четырем годам Женя был не в состоянии толком пересказать прочитанное или описать виденное, но сочинял беспрерывно, производя попурри из сказок. «Питер спрыгнул со стола и упал на пол [я думаю, что Питер возник из обожаемого рассказа с таким названием о кролике], и вдруг поднялся ветер, пошел снег одиннадцать дюймов, и знаешь, кто появился? Бармалей! Он съел Питера, а я убил его мечом, вспорол брюхо и вложил камни. Волк (?!) пошел пить [уже будучи мертвым?] и утонул» (перевод с английского). Схожей была фантастическая повесть о том, как он выкрасил в школе всех морских свинок в голубой цвет. Отчаяние, которое я выразил, узнав о таком надругательстве над беззащитными животными, явилось для Жени лучшей наградой. Отчаяние было преувеличенным: я, разумеется, эту чепуху всерьез не принял. Зато, если Женя говорил что-то о своих переживаниях и ощущениях (обиды, физическая боль), можно было верить каждому его слову.

Рифмы на обоих языках шли косяком. «Папа ест обед, / Он идет в университет», «Папа, папа, папа тут / Мама в аэропорту», «Номер, номер 20а / Женя, Женя голова». О нашей знакомой по имени Ардес, о которой я сочинил каламбур: «Ардес потеряла адрес», – он сказал в точности с моей интонацией: «Удачная рифма». Мы постоянно слышали от него наши фразы: «Смотри в свою тарелку», «Я занимаюсь своим делом, а ты занимайся своим», «Я смотрю, у тебя сегодня масса дел». Разговаривая с людьми, Ника не раз поясняла, что ребенок у нас билингва, то есть двуязычный. «Мама, – спросил он, – что такое билингва?» Получив объяснение, он сказал, что он и папа – билингвы, а Ника – нет. «Каков разбойник! Все понимает», – возмущалась вечером уязвленная Ника, которая, кстати сказать, весьма преуспела в английском, читала книги и газеты и почти все понимала в кино.

Я думаю, что Женин вывод не был оценочным: просто она с ним говорила по-русски не ради практики, а потому что это действительно был ее язык. А со мной можно было говорить по-всякому. Например, идем мы в школу, радуемся автобусам (каждое утро все та же радость) и наконец подходим к нужной улице: школа за углом. «Папа, теперь уже можно говорить по-английски». Или: «Не говори со мной на детской площадке по-русски». Ошибки, иногда убийственные, вроде поцеловай меня, постепенно изгонялись.

– Папа, куда ты ездил?

– На конференцию.

– Что такое конференция?

– Это когда много людей говорят одновременно.

– Оркестр?

По субботам и воскресеньям мы гуляли по берегу Миссисипи. Мы живем в верховьях реки, то есть не там, где родились Том и Гек, и не у Нового Орлеана, где она достигает беспримерной шири, но и в наших краях она имеет вполне достойный вид. Гуляя, мы сидели на огромных камнях, ели яблоки и финики (это называлось пикником), смотрели на воду, где иногда расходились круги от большой рыбы, кидали камешки (маленький камень производил плюх, а большой – бултых) и беседовали о разных разностях, теперь уже только по-русски. Неподалеку росли тутовые деревья, до того известные мне только по детскому английскому стишку и тутовому шелкопряду. У ягод тутовника довольно приятный вкус, но американцы их почему-то не собирают, а мы ели с удовольствием.

По субботам же мы иногда ездили в дальний продуктовый кооператив. Женя обожал автобусы, следил за цветом реклам спереди и сзади и, не успев войти внутрь, заводил громкий разговор (в общественном месте, конечно, по-английски) о сиденьях, цвете обивки, окружающей местности и марках проносившихся мимо машин (давно распознанных и изученных). Изумленные пассажиры поднимали глаза от газет, умолкали и, полузагипнотизированные, следили за речью ребенка со звонким голосом, чистейшей дикцией и британским акцентом (как всегда в разговоре со мной).

В середине мая (1976) Жене исполнилось четыре года. По вопросу о праздновании имелось две школы. В австрийскую пересменку, предыдущей весной, Женя еще не понимал, о чем идет речь, но в садике у всех прошли торжества. На некоторых побывал и он и задолго до весны полностью осознал важность предстоящего события. Он ждал заветной даты с нетерпением, но его душу разрывали противоречивые страсти. «Я не хочу, чтобы ребята пришли». «Если они придут, я не дам им играть своими новыми игрушками: старые ведь тоже хорошие». «Я хочу съесть именинный пирог сам!» Ах, если бы можно было съесть пирог, а он бы не уменьшился! На этот счет есть удачная английская идиома. Иногда ее удавалось материализовать. Например, обещано два куска, а дали один. Слезы. На его глазах я разламываю кусок пополам: вот тебе два. Он доволен. Но подобные удачи – все же исключение.

Я склонялся к тому, чтобы отметить день рождения в «тихом семейном кругу». Дело в том, что в начале мая к нам пришла вся группа – описанное раньше мероприятие (хождение по домам, в поддержку которого существовал поток педагогического жаргона: общение, делиться, коллектив). Детям надлежало съесть закуску (сок, сухарики) и поиграть на ближайшей площадке. Женя был настроен агрессивно и повторял коронную фразу, что никому не даст играть своими игрушками. Тем не менее в условленное время дети пришли с тремя взрослыми и стали рассаживаться за столами, и вдруг злобный крик: он не сядет на этот стул! Началась дикая истерика. Я поспешно увел его, а Ника осталась с группой.

Я упоминал уже прелестного мальчика, того, который был влюблен и неразлучен с одной из девочек. Позже его мать рассказала нам, что на дне рождения (шестилетии) он вылил на нее и на гостей все самые скверные слова, которые знал. Владел к маю этим языком и Женя: сюда входила сортирная лексика с добавлением вариантов типа дурак, идиот, болван. По-русски он таких выражений не слышал, если не считать подхваченного в Остии у Петиного отца слова «дуралей», которое казалось ему грозным ругательством и от которого он образовал еще более грозное, на его взгляд, оскорбление дуралейчик. На детской площадке (естественно, в моем присутствии и полностью защищенный), встретив мальчиков гораздо более старших, чем он, он почему-то начинал задирать их. Те только смеялись и добродушно отругивались.

Меня пугала мысль о повторении недавнего визита. Я боялся еще одного скандала или позора по образцу зощенковской «Елки», кстати сказать, хорошо Жене известной из Никиного чтения. Но некоторые соседи уговаривали нас попробовать: ребенку важно быть иногда героем дня, ибо это укрепляет в нем уверенность в себе. Народ был зван на четыре. В половине пятого я пришел из университета и увидел зрелище неописуемой красоты: восемь детей с Женей во главе сидят за столом и чинно едят картофельный салат. У окна на полу выстроились машины (все были осведомлены о Женином вкусе); по углам пристроились родители и тоже едят. Чуть позже явился один из отцов и сделал массу снимков: Женя в новой пожарной каске, Женя перед тарелкой с салатом и прочее. В заключение был подан именинный торт, и Женя задул четыре свечи. А потом все разъехались по домам. Наступило лето, о котором я кое-что рассказал выше. Жене пошел пятый год, и все мы приблизились к первой годовщине приезда в Америку.

Дорогу присыпало мелким снежком;

До школы мы сможем добраться пешком.

Там сцены в фонариках, там приключенья,

Сначала печенье, потом просвещенье.

Отвлечься от дела нельзя ни на миг,

Но главное – свинка по имени Шмыг —

Хорошая свинка, хотя и морская;

Ее я кормлю и немножко ласкаю.

Мы все ее любим и возимся с ней,

И только ее я и вижу во сне.

У Шмыга ни братьев, ни папы, ни мамы;

Я думаю, снимся ему иногда мы.

Глава шестая. Гигантские шаги

Смерть и бессмертие. Сын и коллега. Не пей за рулем. Кусочки сыра. «Щелкунчик». Изба-читальня. Петя и волк, Мцыри и барс. Не терзать душу дитяти. Литература и жизнь. Слова и вещи. Плата натурой. Между нами, мальчиками

Действие происходит на нашем университетском по дворье. Женя встречает знакомого. Собеседник – финн, отец двух детей. Диалог, естественно, ведется по-английски.

– Что у вас сегодня на ужин?

– Кукуруза.

– С маслом?

– Наверно.

– А что еще?

– Наверно, чай.

– С молоком и сахаром?

– Нет, только с сахаром.

– А что еще?

– Это все.

– Я люблю кукурузу и сладкий чай!

Вот тут-то соседу и крышка. Как честный человек он вынужден пригласить Женю в гости. Я с тоской (ибо знаю, что будет дальше) вмешиваюсь и говорю, что сегодня Женя будет ужинать дома. Слезы, вся известная ему ругань, топанье ногами – сцена, доставляющая удовольствие случайным зрителям, которые не любят преуспевших эмигрантов, какими бы у них дети ни были. В подворье, как говорилось, жил народ временный. Многие мечтали зацепиться за университет; почти никому это не удавалось. А я получил постоянное место. Такое никому не прощали, и пороки ребенка приносили некоторое удовлетворение.

Утром, когда Жене клали кашу или творог в тарелку, он закрывал глаза рукой, чтобы не следить за процедурой раздачи, а потом посмотреть и поразиться свалившемуся на него изобилию. Пока он сам с собой играл в жмурки, я искусно размазывал кашу по тарелке и с регулярностью автомата комментировал: «Что-то много получилось. Если не сможешь доесть, оставь». Но обычно он проявлял сатанинскую бдительность: «Почему папе так много вермишели? А мне можно еще хлеба? Это все мне?» И главный вопрос: «Кто будет облизывать ложку от меда? Сегодня моя очередь!» А то злобный плач до первого глотка: «Я не буду есть такую маленькую порцию! Ешь сам, ешьте сами, ешь мой хлеб, я не хочу!»

К нам в мое отсутствие по делу пришел человек. Ника зачем-то спустилась в подвал, и в этот момент Женя попросил гостя открыть новую банку с соком и налить полчашки. Тот, конечно, налил. Отчего же не выполнить просьбу ребенка? Его не удивило, что «ребенок» обратился к нему, а не к матери.

За час до обеда Женя шепотом (потому что прочно усвоил, что мы это ненавидим) сообщал: «Пора мыть руки». И шел наверх, где демонстрировал чудеса акробатики. Чтобы достать мыло, надо было буквально вскарабкаться по стене. Вернувшись вниз, он садился за пустой стол, сложив руки вместе и сцепив пальцы: он считал, что так внутрь не проникнут микробы. Время шло медленно, становилось скучно. Он начинал канючить: «Пора обедать. Я уже четыре раза сказал: „ПОРА ОБЕДАТЬ“. Мы никогда не будем обедать. А что на второе? Курица? А что к курице?» Ел он невероятно быстро, кончал первым, улыбался своей чарующей улыбкой и начинал упорную осаду: «Хочу еще». Зато в летней школе все обстояло прекрасно: обвороженные мамаши давали ему любую добавку: и хлеб, и сок, и жвачку, от которой он тоже не отказывался, хотя был прекрасно осведомлен, как мы относимся к этому продукту современной цивилизации.

Перед каждыми гостями шла обработка. Мы знали, что он покрыл нас позором. Над ним смеялась вся округа. «Как поживает ваш очаровательный ребенок? Возьмите его с собой. Нет, что вы, хотя вы, пожалуй, правы: он вроде бы необычно сосредоточен на еде». Войдя в чужой дом и увидев пирог, пиццу, мороженое или что угодно другое, он начинал дрожать, сжимать кулаки и шептал: «Папа, папа, мне так хочется попросить что-то, но я боюсь». Только после того, как я передразнил его конвульсии, он перестал так делать. На людях мы следили, чтобы он не вздумал вычистить тарелку пальцем, а дома, если мы зазевывались, так и делал.

Мало того, что Женя был патологически сосредоточен на еде. Весь окружавший его мир без перерыва ел, жевал, закусывал, перекусывал, полдничал, устраивал пикники, встречался на ланчи (дружеские и деловые), обедал и ужинал. В витринах красовались горы пирогов, тортов, пирожных, пирожков, булочек, кренделей, печений и конфет. «Это не еда, а отрава», – пояснял я. «Как же отрава, если ее продают в магазине?» Усвоив (на словах) мое отвращение к сластям и всему, Женя, войдя в чужой дом, профессиональным взглядом осматривал подаваемую еду и к оцепенению нашему и хозяев осведомлялся: «Это отрава?»

Создавалось впечатление, что наш ребенок пережил блокаду. У него обнаружилась немыслимая память на лакомства. «Помнишь, тетя Маня принесла мне бананы?» Тетя Маня, одна из нескольких моих одиноких теток, детей выносила с трудом и навещала нас крайне редко. В какой-то из своих визитов она принесла бананы. В Ленинграде они были «дефицитом». Я не раз стоял за ними в очередях, но они всегда кончались за несколько человек до меня. Женя съел новый для него фрукт с замечательным аппетитом и упомянул его через два года, то есть полжизни хранил воспоминание о заокеанском угощении, хотя и в Италии, и в Америке бананы лежали навалом. Он всегда мог сказать, на какой машине в какие гости ездил и чем его там кормили. Он и ложку научился держать по-взрослому раньше, чем многие его сверстники: ради любимого дела стоило постараться.

Как-то Ника сказала в его присутствии об одном нашем знакомом, что у него грязный язык. Женя (как ни странно, на два дня позже) стал у меня допытываться, почему у Д. грязный язык? Я ему объяснил, что у Д. в тот момент были либо руки грязные, либо зубы нечищенные, но он остался не вполне удовлетворенным моим ответом.

У нас появился персонаж мистер Ауч (ouch! – это междометие, то, что говорят, когда больно). Разговоры о нем включали два вопроса:

– Он в очках? (Очки я Аучу надел по звуковому сходству с ауч.)

– Да, в очках, он всегда в очках.

– Он толстый?

– Довольно-таки.

– Что он вчера ел на десерт?

– Булку с вареньем (или что угодно из Жениного меню накануне).

– Так это я и есть Ауч!

– Нет, что ты! Разве у тебя есть «фольксваген». (Как раз в этот день Ауч уехал на голубом «фольксвагене» с красными сиденьями.)

И рацион этого джентльмена, и подробное описание его машины составляли непременную часть ежедневных, никогда не надоедавших бесед.

В августе, когда Жене было четыре года и три месяца, мы читали (он сам читал!) рассказ о кормящей, очень худой кошке. Он спросил меня, что такое худой. Я объяснил и сказал:

– Вот мама, когда я прихожу после целого дня в университете, всегда говорит: «Какой ты худой и страшный!»

– Почему же ты худой?

– Я худею, когда ты плохо себя ведешь.

– А когда я хорошо себя веду?

– Тогда я поправляюсь.

После этого, когда я сердился на него, он постоянно донимал меня вопросом: «Ты похудел? Ты сейчас худой?»

Разговоры о старости и смерти вспыхивали неожиданно, но регулярно. В сказках постоянно кто-то гибнет. Часто умирает мать и вместо нее появляется мачеха, а потом и ее подвергают лютой казни. Женя задолго до своего четырехлетия спросил меня, умру ли я. Я ответил, что да. Мой ответ так обеспокоил его, что впоследствии я сказал «нет». Он не поверил, и я сочинил теорию, будто, пока он маленький, я не умру – значит, пока он мой ребенок, я буду жить. Он не разобрался в казуистике (теперь уже моей), но потом стал выспрашивать о себе. Тут уж я ему четко объяснил, что дети не умирают. Плохо обстояло дело лишь с «Белоснежкой»: девочка умерла, а потом ожила. «Разве так бывает?» – «Как видишь».

Одни и те же вопросы возникали по много раз. «Ты умрешь? А я?» Я неизменно отвечал: «Нет». «А что будет, если я прыгну с моста? Я не захлебнусь: я закрою рот и заткну нос руками. А на дне рыбы меня съедят?» Я терпеть не мог этих разговоров, реагировал вяло и тему не развивал. Как и во всяком городе, у нас есть мост самоубийц, не чета знаменитому Бруклинскому, но его вполне хватает на несколько человек в год. Некоторых удается выловить и спасти, Женя об этих вещах, разумеется, ничего не знал; его вопрос имел умозрительный характер.

И снова за старое. «А где твой папа? Почему его убили? А меня, когда я вырасту, тоже убьют на войне? Давай пойдем на войну вместе. Хорошо? Мы всех врагов трахнем по голове [в мое время трахать либо еще не приобрело того единственного значения, которое закрепилось сейчас, либо было мне неизвестно], снесем на мост и сбросим их в Миссисипи. Мы их трахнем по голове живыми, а когда сбросим их, они утонут и погибнут. И тогда они уже не смогут нас убить». К счастью, эти планы не осуществились.

Во время одной из прогулок мы наткнулись на здание с надписью Food School. Что за школа? Food значит «еда».

– Ну вот, – сказал я, – сюда мы и пошлем тебя учиться, и станешь ты пищевиком или поваром.

Женя неожиданно рассердился и даже заплакал.

– Я не хочу быть поваром!

– А что же ты хочешь?

– Я хочу, как ты, работать в университете. Давай вместе работать в одной комнате. Хорошо? И будем каждое утро ходить в университет за руку. Мы заработаем много денег и купим лодку и яхту и пластинку «Mэри Поппинс».

Как говорилось, для полного счастья Женя в то время нуждался в трех вещах (в указанном ниже порядке): в пластинке «Мэри Поппинс»; яхте, на которой нас однажды катали знакомые; и в моторной газонокосилке. Стать Жениным коллегой в университете я согласился. Эта перспектива казалась мне более заманчивой, чем поход на войну, где мы «трахнем» всех врагов по голове и сбросим их, еще живых, в Миссисипи, чтобы они, трахнутые, утонули.

Читаем у Толстого: «Была зима, но было тепло». Женя: «Ага, понимаю! Эти дети жили во Флориде». Верно: где же еще? Случилось так, что через многие годы он и переехал с семьей во Флориду. Там в самом деле зимой тепло, а в Миннесоте, не защищенной горами от ветров и Северного Ледовитого океана, стоит долгая, не всегда холодная, но снежная зима. В Америке миннесотскими морозами пугают маленьких детей, как букой, и к нам неохотно едут аспиранты, но верхоянские ужасы бывают только на севере штата, ближе к Канаде.

Ника получила водительские права, и мы обрели самостоятельность. То, что мы на своей первой машине не разбились, – чистая случайность. К счастью, в один поистине прекрасный день машина остановилась на красный свет и отказалась продолжать путь. Ее увезли прямо с перекрестка и сдали в утиль. Ника, в отличие от меня человек чрезвычайно компанейский и легко обраставший знакомыми, ездила на какие-то встречи одна. Женя напутствовал ее моими словами (ей ведь сидеть за рулем):

– Ника [не мама!], только ничего не пей!

– Почему маме нельзя ничего пить?

– Потому что у нее нет жажды.

На катке. Все говорят по-английски. Какая-то дама курит (февраль 1977 года; сейчас по всему катку были бы расклеены плакаты: «У нас не курят»).

– Женщинам не полагается курить.

– А я не женщина; я чудовище.

– Я не боюсь чудовищ, – с интонацией заправского Дон Жуана.

И еще:

– До свидания, Дебби-дурочка.

– Я не Дебби-дурочка. Я Дебби Джонсон.

– До свидания, Дебби-красотка!

Откуда это у него?

Из инсценировки «Малыш и Карлсон» (пластинка) Женя больше всего любил фразу: «Дело житейское». Сопоставляя разные летающие существа, он спросил меня: «Карлсон – эльф?»

Эльфы явились в его мир из финала «Дюймовочки» (тоже пластинка). Были у нас и стихи Маршака в исполнении Игоря Ильинского. В одном из них рассказано, как семья, погрузив весь скарб на грузовик, поехала на дачу, и им показалось, что из корзины выпрыгнул кот. Машину остановили и отправились на розыски, и все, кто отправился на охоту, вернулись с котом. Об одном из них сказано: «Хороший кот, пушистый кот, но, к сожалению, не тот». Долгое время Женя забирался на Никин стул и, устроившись сзади, трепал ее за волосы и приговаривал: «Хороший хвост, пушистый хвост, но, к сожалению, не тот».

А когда наш репертуар обогатился Крыловым, присказка сменилась другой: «За кошачье приняться ремесло».

– Вороне где-то Бог послал кусочек сыру.

– Как послал? В посылке?

Этот способ «почтового отправления» Жене был известен хорошо. Из Ленинграда приплыл нам медленным багажом чемодан детских книг. Его хватило ненадолго, но с тех пор, как мы обосновались в Миннеаполисе, от родителей шел беспрерывный поток детской литературы. Я уже писал, что, уезжая, не представлял себе, что в Америке можно было тогда купить любые современные детские издания, в том числе и уходившие дома на черный рынок. Не сразу (я думаю, через два-три года) узнал я и о существовании нью-йоркского магазина Камкина. Магазин этот впоследствии закрылся, но я купил по их каталогам целую библиотеку для Жени, «для всех» и по своей специальности. Цены были вполне доступными. Иди и покупай.

Кроме книг, детских и взрослых, медленным багажом мы послали в Америку огромное количество пластинок. В молодости я кончал музыкальную школу (рояль), играл и много позже, и к отъезду из Ленинграда у нас собралась хорошая коллекция моих любимых композиторов. Набросился я на пластинки в дешевых магазинах и в Миннеаполисе: оперы, симфонии и, конечно, детский репертуар, теперь уже англоязычный. Кто же знал, что великое достижение – долгоиграющие пластинки, заменит другой вид звукозаписи и интернет! Те пластинки до сих пор стоят у нас в шкафу. Привезли мы и кое-что из Чайковского. Случилось так, что нам подарили билеты на «Щелкунчика». Билеты оказались на галерку, и весь спектакль я продержал Женю на коленях. Не знаю, как в других городах, но у нас в декабре местная труппа неизменно ставит «Щелкунчика».

Сезон! Ни в одной библиотеке детского пересказа Щелкунчика не оказалось (все на руках), и пришлось довольствоваться либретто со множеством картинок. Его мы и прочли раз двадцать, а заодно немного послушали и музыку. Ни маленьких детей, ни подростков почти нет смысла водить в театр неподготовленными, а балет – самое условное из всех искусств. При мне (в России) взрослая женщина с высшим образованием жаловалась, что пошла на «Ромео и Джульетту» Прокофьева, так там за весь вечер ни словечка не проронили. А у Жени к зиме 1976 года даже начальное образование было неоконченным.

Еще до представления Ника попала с Женей на генеральную репетицию: в костюмах, с оркестром, но в сокращенном виде. Женя к зрелищу остался равнодушным, и они ушли со второго действия, но настоящее, вечернее, представление ему очень понравилось, и он вел себя примерно так, как и я на своем первом балете в возрасте восьми лет (это же было мое первое знакомство с театром). Меня взяли на утренник в Мариинский театр на «Конька-горбунка» Пуни. К тому времени почти всю сказку (кстати, наиболее вероятно, что ее написал не безвестный Ершов, а Пушкин – история вроде как с «Тихим Доном») я знал наизусть и был поражен, что не увидел на сцене крестьянина с его тремя сыновьями и прочих персонажей и событий. Я без перерыва декламировал стихи, чем смущал мою мать и раздражал окружающую публику; потом народ смирился и даже забавлялся.

Здесь наши места очень снизили эффект, но Женя все видел и не жаловался. Он понимал, что происходит и кто танцует, и говорил без умолку (по-русски). Соседи оборачивались и, в конце концов убедившись, что делу не помочь, ограничивались кислым замечанием: «Какая прелесть!» Больше всего Женю заинтересовал Дроссельмейер с черной повязкой на глазу; его очередного появления он не мог дождаться. К Фрицу он питал явную неприязнь («Сломал Щелкунчика. Дуралейный мальчик»), а Клару полюбил, то есть все эмоции распределил правильно. К третьему акту он устал, да и «непрограммные танцы» (па-де-дё) были лишены для него всякого смысла. Все же он его досмотрел и вернулся домой довольный.

В современный русский язык вместе с баксами и прочей шелухой проник и крекер, образованный от глагола crack «хрустеть»; в Америке крекеры были вездесущи издавна. Орех по-английски nut, а Щелкунчик – nutcracker, буквально «предмет, который щелкает (колет) орехи». Это слово вызвало у Жени отпор: по его мнению, оно должно было значить «крекер с орехами», что в другом смысле и значит. А весной мы прочли рассказ о мальчике, которого покусали пчелы: «Веко распухло, и глаз закрылся». – «Как у доктора Дроссельмейера», – прокомментировал Женя. В сюите из «Щелкунчика», там, где характерные танцы, Женя, слушая пластинку, сразу стал рассказывать, что к чему, и мы крутили эту пластинку бесконечно.

Каждый вечер после купания, когда Женя забирался в постель, я читал ему минут по пятнадцать по-русски и по-английски. Установленный в детстве ритуал продержался больше, чем десять лет. Чтение перед сном было для него почти единственной связью с мировой культурой, хотя в старших классах он попал к хорошей учительнице литературы. Уйдя из детского сада, он прошел собеседование в лучшей частной школе города. Разговаривавшая с ним женщина сказала, что у него словарный запас восьмилетнего ребенка, и его приняли, но плата даже за младшие классы была непосильна для нас, и мы отказались от столь лестного для нас предложения. Он вернулся в ту немыслимо дорогую школу, лишь дойдя до восьмого класса. Гуманитарные предметы, особенно языки, преподавались там хорошо, все остальное, на мой «европейский» (то есть русско-советский) взгляд, – из рук вон плохо.

Чем бойчее читал Женя на обоих языках, тем больше стиралась грань между сведениями, почерпнутыми им из книг, и из наших рассказов. Облив горючими слезами «Трех поросят», он понемногу привык читать, не водя по строчкам пальцем. Все остальные промежуточные ступени мы оставили позади без особых усилий: от букв и слогов перешли к целым словам, не обращая внимания на ё без точек, и научились реагировать на знаки препинания. Он понял, что значит «читать с выражением», и стал получать удовольствие от прочитанного. Овладев русской грамотой, мы взялись за английскую и письмо. И речь Жени, и его ассоциации делались все более книжными. «Я настолько устал, что не смогу чистить зубы на ночь», «Хотя я ужинал, я хочу еще изюма» – обе просьбы остались неудовлетворенными. Его произношение было безупречным; только р довольно долго звучало слишком раскатисто.

Между первыми кубиками и беглым чтением прошел год, но никто (кроме гениев?) не двигается только по восходящей линии. Выше я уже писал о зигзагах. Так, Женя долго продолжал путать о и у, п и м. О трудные новые слова (а какая же книга без них?) он спотыкался, как о рифы, а подчас буксовал и на легких: например, как-то раз он никак не мог одолеть двенадцать. Самой поразительной показалась мне ошибка, вызванная одной ловушкой русской орфографии. Естественно, что труб, луг, пруд на слух неотличимы от труп, лук, прут, и вот Женя стал довольно часто читать начальные глухие как звонкие – особенно упорно с как з (сам как зам), но только в этом направлении; заяц не превращался в саяц. Зато пугавший меня переход к мелкому шрифту и даже к курсиву не вызвал у него ни малейшего беспокойства, и нашей нормой сделалась страница мелкого шрифта в «урок». Если он не капризничал и не кричал каждую секунду «Где я читаю?», «Покажи мне, где я читаю», «Ну, я не вижу!» – то мы справлялись за полчаса.

Однажды, читая, Женя вдруг схватился за глаза: «Больно!» Мы отдохнули, и все снова пошло хорошо. Впоследствии мы стали делать перерывы посередине. Он, конечно, заметил, как я встревожился, и начал часто хвататься за глаза, чтобы изобразить глазную боль. Выдавал его лишь несколько театральный жест.

Книг для маленьких детей море разливанное, но плещется в нем сплошная макулатура. Популярность Чуковского и Маршака не случайна. Зря почти забыли довоенную Барто, кто бы ни сочинил те стихи. В прозе скапливались клубочком бесчисленные ежики и преобладали назидательные истории о хороших, по заслугам вознагражденных поступках. «Волшебное слово» – классика, но читать его невыносимо. Впрочем, Женя этот рассказ полюбил, особенно то место, где мальчик, выпрашивая у бабушки пирожок, говорит пожалуйста и растаявшая от нежности старушка восклицает: «Горяченьких захотел», – и пирожок дает. Мы бы не дали, но Женя вчуже порадовался за счастливца.

И Бианки, и Чарушин, и Пришвин (из которых лишь Пришвин – настоящий мастер) статичны и описывают эпизоды, а не действия; у них почти нет глаголов. На этом фоне я вполне разделял Женины восторги по поводу «Незнайки» (ах, если бы Носов не опозорил себя «Незнайкой на Луне»! В этой повести советский ребенок с изумлением взирает на язвы капитализма).

Невероятный успех выпал на долю «Доктора Айболита» в прозе – тот пересказ Лофтинга, на основании которого сделана пластинка, тоже у нас имевшаяся. Вторая часть книги называется «Айболит и Пента» (и эта пластинка у нас была). Книжечка не ахти какая, и сюжет не Чуковского, но зато рассказанная так, как надо детям.

На «Айболите» произошло чудо: Жене впервые захотелось читать! Он настолько увлекся, что читал быстро, почти без запинок, по четыре страницы в присест и просил (!) еще. Он по-прежнему путал ы и ь, м и п, переставлял слоги (увеличилась скорость и глаз выхватывал следующую букву до того, как проговаривалась предыдущая), некоторые слова подлиннее не пускали нас дальше, но через пятнадцать месяцев после судьбоносного (как говорят даже хорошие журналисты) решения разложить первые кубики и за месяц до Жениного пятилетия мы могли праздновать победу.

Чтобы не возвращаться к «Айболиту», добавлю, что английский «оригинал» Хью Лофтинга я Жене тоже прочел. Он слушал с интересом, а я подивился повторяемости сюжета: в каждой части бравый доктор попадает к благородным туземцам (африканцам или индейцам), которые, оценив знания и доброту белого человека, выбирают его вождем. В конце серии (а может быть, есть неизвестное мне продолжение) доктор попадает в плен к африканскому королю, чей сын лелеет весьма несовременную мечту стать белым.

Как ни странно, когда мы приехали в Америку, Женя не обратил внимания на черных, хотя до того времени не видел такого цвета кожи. По ходу чтения я сказал Жене, что мечта черного принца – вздор, что принц глупый и что абсолютно все равно, какого цвета у человека кожа, глаза или волосы. Женя равнодушно выслушал меня и только спросил: «А я белый?» Я ответил: «Белый», – и, как ни странно, лицо его выразило удовлетворение.

В «Родной речи» возникла «Серая шейка», наша старая знакомая. Слезы полились в том же месте (мать оставила беспомощную уточку на съедение лисе!), и теперь уже никакие уверения, что бедняжку спасут, не помогли – так и не дочитали. Не имея дальних планов, я взял Крылова и на пробу прочел Жене «Свинью под дубом» и «Квартет» (вторую басню в связи с тем, что на вхруст заигранной пластинке «Петя и волк» Петя представлен струнным квартетом). К крайнему моему изумлению, басни имели ошеломляющий успех, особенно «Демьянова уха», «Кот и повар» (разумеется), «Щука и кот», «Ворона и лисица», «Мартышка и очки» и «Лиса и виноград». Цитаты из них звучали по каждому поводу. К ежевечерним двум номерам (русский и английский) я добавил третий – стихи. Серия «Классика детям» – обман неопытной души. Тютчев, Блок и Есенин и не помышляли писать для малышей. Так называемые детские стихи Пушкина немыслимо трудны; лишь сказки несмотря на архаичный язык спасает изящество льющегося повествования. Плещеев с его «малютками», сентиментальностью и лубочными пейзажами пресен и зануден. Из всего этого репертуара понравились Жене лишь «Колокольчики мои», но, услышав их в первый раз, он вдруг разрыдался, как от злополучной «Серой шейки»: зачем конь топчет цветы? Пришлось успокоить его заверением, что, когда конь пронесется, цветы снова встанут. Много лет спустя я прочел ему сражение Мцыри с барсом. И снова возмущение: «Что барс сделал Мцыри? Лежал и грыз кость, ни на кого не нападал». Я неохотно признал Женину правоту и как-то разлюбил этот эпизод.

Когда мы кончили «Айболита и Пенту», я торжественно закрыл затрепанный его предшественником (ибо купленный по случаю) томик и произнес подобающую такому событию речь: «Женя, поздравляю тебя. Ты прочитал свою первую толстую книгу в жизни. Не какой-нибудь рассказик, а настоящую толстую книгу». Женя покраснел от удовольствия и почему-то особенно отличил слово поздравляю. «Ты поздравляешь меня? Ты поздравляешь меня?» – спрашивал он много раз. В сборнике Льва Толстого («Акула», «Прыжок» и другие мелочи) самое сильное впечатление произвела на Женю история о том, как девочка стала собирать грибы перед несшимся на нее поездом, но прижалась к шпалам, и поезд ее не задавил. Долго еще во время прогулок он примерял себя к разным машинам: «А такая машина меня бы раздавила? А такая? А этот грузовик? А джип?»

Потом дошло дело и до Мамина-Сибиряка. «Зимовье на Студеной», любимейшую повесть о беспросветной нужде и тяжкой доле простого человека до революции, жемчужину школьных хрестоматий советского времени, я пропустил, так как со студенческих лет усвоил завет Ушинского не терзать душу дитяти «Несжатой полосой» Некрасова и прочей скорбной литературой. Если спасенная и вылеченная Серая шейка – источник непросыхающих слез, если жалко барса и даже колокольчики, то о старике и псе Музгарке даже и подумать страшно.

В одном из сборников попался нам отрывок из детской книги Житкова «Что я видел». Мне когда-то купили издание 1939 года. Но после войны, когда мы вернулись из эвакуации в Ленинград, ее среди вещей не оказалось, хотя по необъяснимой причине люди, поселившиеся в нашей комнате и пережившие в ней блокаду, не топили буржуйку ни книгами, ни пианино, ни даже мебелью. Весь скарб, включая продавленный диван (на нем спал не пришедший с фронта отец), ветхий платяной шкаф с отваливавшейся дверцей, кровать матери с блестящими шишечками и моя кровать, не годился даже для инсценировки горьковской ночлежки, но другие не имели и такого, и дома их, в отличие от нашего, были разбомблены. Книги (кстати сказать, подобранные с большим пониманием дела) стояли на открытой этажерке и дожидались нас. Житкова, повторяю, почему-то среди них не было. Скорее всего, он поехал с нами на Урал и там пропал.

Никогда нельзя угадать, какие сокровища могут храниться в большой американской библиотеке. В Миннесотском университете лежало без движения именно то, 1939 года, издание «Что я видел», присланное по обмену из Москвы. Запомнил я оттуда только прозвище героя «Алеша-почемучка» и с удивлением перелистал объемистое сочинение – путеводитель для ребенка по стране и по миру вещей. Алешу сопровождает мать, дура с кругозором ее четырехлетнего сына. На несколько лет эта книга осталась для Жени самой любимой; он бесконечно перечитывал ее.

Решив, что с русской грамотой все в порядке, я, как и собирался, показал Жене английские буквы. Начало шло со скрипом, но через три месяца он справился с основами дикой английской орфографии, стал с интересом читать заглавия разбросанных по всему дому книг и удивлялся, что немецкие слова не складываются для него в узнаваемое целое. Впрочем, он с голоса выучил название трехтомника братьев Гримм и по картинкам мгновенно угадывал известные ему сказки. Его способности к языкам можно было заметить уже тогда. Позже, видя его успехи во французском и испанском, многие говорили, что Женя пошел в меня. Увы, нет. Женя пошел в проезжего молодца. Чтобы овладеть языком, мне надо его выучить, а он хватал многое из воздуха. Пристрастившись впоследствии к опере, он мог прилично беседовать с итальянцами, а когда мне всерьез понадобился итальянский, я купил учебник, хотя слышал те же оперы, и не раз. К сожалению, если не иметь в виду карьеру филолога, переводчика или преподавателя (все равно на каком уровне), с языками нечего делать. Женя стал адвокатом, и языки ему, кроме как в путешествиях, не понадобились. Я, конечно, не имею в виду русский.

Мы слушали пластинку «Детский альбом» Чайковского – никакого энтузиазма, но случилось, что, гуляя вдоль реки, мы съели по банану и за неимением урны закопали шкурки в прибрежный песок. Женя прокомментировал: «Похороны куклы».

«Шехерезада» по местному радио. Женя хорошо понял программную музыку. Услышав, как бурлит море и идет сражение, он сказал: «Это кикимора нападает на людей», – реминисценция из пластинки «Аленький цветочек». Только отзвучала сюита, Женя выглянул в окно (дело было летом) и крикнул нашему соседу, его сверстнику: «Иан, я слушал „Шехерезаду“!» – «Ничего ты не слушал», – буркнул Иан и поехал дальше на своем велосипеде. Впоследствии его мать жаловалась, что подобные заявления травмируют ее ребенка.

На столе лежат три ложки или остались три дольки апельсина. Женя раскладывает их в определенном порядке и разыгрывает действие из «Трех медведей». А у соседки он пошел к столу и пересаживался со стула на стул, сопровождая свои действия цитатами из той же сказки. В летней школе детей повели в музей, где Женя впервые увидел вигвам. «Плохой дом, – пояснил он, вернувшись домой, – из соломы. Волк легко бы его сдул». Эта мысль так понравилась ему, что он долго сравнивал наш каменный домик с деревянными домами соседей – всегда в нашу пользу. Чуть позже он увидел печку, которую топят дровами (нашу, дачную, он, конечно, забыл): «Посмотри: вот зола», – сказал я. «Я знаю, – ответил он, – здесь спала Золушка».

Летом (пять лет и два месяца) Женя вдруг решил убрать свою комнату. Посмотрев на результат, он остался доволен: «Теперь комната стала без единого пятнышка, как пластинки у Джона». В той семье при наличии трех сыновей пластинки за десять лет служения и впрямь не стали грязней, чем были когда-то в магазине. И на ту же тему: «Хочу, чтобы белье было как Олин фартук». Оля – персонаж рассказа из «Родной речи». На развилке: «Давай я пойду сюда, а ты туда». Так поступают братья во многих сказках. На опушке лежит мертвая полевая мышь. Женя, не испытывавший никакого почтения перед смертью, кроме литературной, собирался на мышь наступить (чего бы я ему не позволил), а потом заметил: «Мышь, как в Дюймовочке» (там, правда, полумертвая ласточка и живая мышь, но ассоциацию я одобрил).

Из всех каш Женя больше всего любил манную. Никин отец, главный кашевар, варил ее с тыквой, о присутствии которой легко было догадаться по желтому цвету. На другую кашу Женя не хотел и смотреть. Но нужный ингредиент бывал не всегда, и, чтобы спасти положение, дедушка придумал, что существует тыква двух цветов: желтая и белая, – так что иногда подавалась каша с одним видом, а иногда – с другим. Женя вполне удовлетворился этим объяснением, но самое потрясающее, что, растеряв в младенчестве почти все воспоминания о прошлом, эту мелочь, как и банан тети Мани, он не забыл, и уже в Америке, когда видел на рынке или на грядке тыкву, всегда отмечал, что она желтая. Белая так нам и не попалась.

Мальчик с фамилией Bear. «По-русски его бы, конечно, звали Медведь», – заключил Женя. Я согласился, но предположил, что, пожалуй, в России он был бы Медведевым, а вот украинцу окончание бы не понадобилось. Об Украине мы уже знали из Житкова. Мои каламбуры он начал понимать очень рано и ценил словесные игры на обоих языках. Продолжались и стишки: «С прогулки тетя Лина / Мимо шла из магазина». «Тут сказал ему мужчина: „Вот тебе большая шина“». «Женя был на горке, / А мышка была в норке». «Мы поедем по реке / На большом грузовике». «Джон, выйди вон». «Едет, едет автобус, / На площадке просто трус».

Все дети обнаруживают несуществующие связи между словами. Из Жениных изобретений: барракуда называется так, потому что барахтается; хорек – это маленький хор; пещера от слова «пища»; жеребенок от слова «жирный». То, что хорьки не поют, что в пещерах не кормят, а жеребята как раз не жирные, ничуть не смущало его. Рычаг, как он предположил, рычит. С грибами все обстояло еще благополучнее: белые грибы белые, подберезовики растут под березами, а подосиновики – под осинами; боровики же называются так, потому что их едят боровы. Он догадался, что дядька Черномор живет на Черном море. Я часто говорил ему стишок из Маяковского: «Пока другая детвора чаёвничает, вставши», – и Женя сочинил глагол «лапшевничать» (не так хорошо, как я насупился у Чуковского – о малыше, съевшем много супа, но зато свое).

По ходу чтения я объяснил, что такое самец и самка. Разделение на «мужчин» и «женщин», отцов и матерей очень понравилось Жене. Он перебирал бесконечные пары и назавтра придумал: «Дояр – самец, доярка – самка». К счастью, противопоставление учитель – учительница не пришло ему в голову. Зато он был недоволен, что слуга мужского рода, и долго спорил со мной. «А мальчишка тоже она?» – поинтересовался я. Он увидел, как подросток удит на берегу, и закричал: «Папа, смотри: мальчик-рыбак!» Никто бы в русскоязычном мире так не сказал, но мы читали рассказ именно с таким названием. Вбежав в дом с дождя, он сообщил «Я промочил голову». Голову вытерли и успокоили: голова не ноги (ничего страшного).

Двуязычие принесло Жене первый заработок. Недалеко от нас жила семья, в которой старшая дочь (Полина) занималась русским. Зимой она заходила к нам и жаждала поговорить с «юным» носителем русского языка (и польза будет, и платить не надо). Но Женя упорно отказывался. Ему было неприятно говорить по-русски вне дома, как в свое время казалось неестественным говорить по-английски с кем бы то ни было, кроме меня. Однако Полина оказалась настойчивой и пошла на подкуп. Сначала она сказала, что готова бесплатно (!) «сидеть» с Женей, то есть надеялась задарма практиковаться в русском, но мне она не понравилась, и дело заглохло. Тогда она взялась за Женю: однажды увела его гулять (и – о чудо! – он целый день говорил с ней по-русски), а в другой раз повела его в мороженицу, чем полностью овладела его сердцем. Так, конечно, и охмуряют мужчин. Я злился, потому что Женя плохо усваивал мороженое, но, когда она пригласила его на завтрак (булочка с соком – самое ненавистное нам утреннее меню) и он ушел без разрешения, немытый и непричесанный, я устроил Жене скандал. Вскоре Полина уехала, а мы стали раскланиваться с ее родителями. Отец семейства показал Жене, где растет ежевика, и он долго пасся на этом участке.

В нашем районе обитало много мальчиков. Почти все они родились чуть раньше Жени. Некоторые были очень славными, другие – довольно отвратительными. С сыном наших соседей (мы жили почти впритык), тем, которого травмировало сообщение о «Шехерезаде», шла постоянная унылая перебранка (по-английски, конечно), удивительно похожая на ту, которая описана в первой главе «Тома Сойера». (Начинает сосед.)

– Я старше, чем ты.

– Ха-ха, мне уже пять лет (что в тот момент, летом, соответствовало действительности).

– Мне тоже пять лет, а в следующий день рождения мне исполнится шесть.

(Женя по-дурацки.)

– Нет, не исполнится!!

(Сосед фортиссимо.)

– Исполнится!

– Не исполнится.

– Заткнись, г-о! Я принесу котелок с горячей водой, вылью на тебя и съем на ужин.

Но Иану либо не читали «Трех поросят», либо он не распознал ситуации, и он продолжал наращивать аргументы при помощи риторики, а не логически.

– Я говорю, заткнись, понос!

Однажды вместо понос прозвучало fucker. Это слово обошло весь мир, включая современную Россию, и я оставляю его без перевода. А когда я был студентом, нам советовали в разговорах с иностранцами не пользоваться сокращениями типа литфак (литературный факультет), и почти никто не знал, в чем опасность. Женя, конечно, усвоил новое слово и стал было им пользоваться. Мы организовали разъяснительную кампанию, не вдаваясь в подробности, но Женя от соблазнительного ругательства отказался (оно ведь для него ничего не значило). Мать Иана пришла к выводу, что не властна над словарем своего сына, и успокоилась: вырастет – поймет (или не поймет, но тогда и стараться незачем). Ника, всегда искавшая конкретный источник вселенского зла, возненавидела Иана за то, что он научил Женю похабщине. Но Иан был случайным орудием равнодушно сквернословящего мира: не он, так кто-нибудь другой произнес бы в Женином присутствии волшебное слово.

За год до той перебранки к нам подошел на детской площадке ребенок неописуемой красоты с лицом, которое нельзя было назвать иначе, как вдохновенным, и с дикцией удивительной четкости задумчиво сообщил: «Я вот раздумываю, скатиться мне с горки или нет». Серьезность тона, необычно чистое произношение и взрослый синтаксис так не вязались с банальностью стоявшей перед ним дилеммы, что я растерялся. Выяснилось, что это А., сын раввина; впоследствии мы побывали у них в гостях. Мальчик оказался таким, каким я увидел его в первый раз: прекрасен лицом, с духовностью и интеллигентностью, выраженными в каждой черте. На детской площадке мы узнали, что его мучил какой-то девятилетний подонок, и однажды А. крикнул: «Убирайся отсюда, you [ты] fucker!» Потрясенная столь неинтеллигентным отпором из детских уст, мать прошептала: «А., ты же его оскорбил» (по-английски это звучит смешней, примерно: «Ты больно задел его»). Подонок тоже смешался и, действительно оскорбленный в своих лучших чувствах, завопил: «Он употребил запрещенное слово!» Уж если А. выловил его из воздуха, что говорить о других!

Прочие диалоги с соседями были и вовсе беспредметными. (Начала я не слышал.)

Сосед: Ты даже не знаешь, кто такой Джимми В.

Женя: Нет, знаю (сущая выдумка; никакого Джимми он в глаза не видел, а я только установил, что такой человек существует, но встретиться нам не довелось).

– Нет, не знаешь. Ты даже не знаешь, сколько ему лет.

– Нет, знаю. Ему восемьдесят шесть лет.

Если бы в Иане было что-нибудь разумное, они бы, возможно, стали с Женей приятелями, а так, когда они не ругались и не дрались, дело ограничивалось совместным катанием на велосипедах по улице. Кроме того, Иан входил в другие компании. Сказывались, хотя никогда не акцентировались, и отношения между взрослыми. Мы были, конечно, «своими» (работа в университете давала мне определенный статус), но пришельцами с весьма ограниченными средствами, не знали миллиона элементарных вещей и говорили с акцентом (я – с псевдобританским, Ника – с русским, хотя я очень следил за ее произношением). Чужаком был и наш сын. Детей против него не настраивали, но всегда отдавали предпочтение другим, и те, другие, сами того не замечая, проникались идеей своего превосходства.

К счастью, в этом возрасте связи между мальчиками непрочны и многое зависит от характера ребенка. На соседней улице жил очень славный мальчуган Джерри; ему было на несколько месяцев больше, чем Жене и даже Иану. Долгое время он не обращал на Женю никакого внимания: проходил мимо него, как если бы Женя был гусеницей. Стоило Джерри появиться в наших краях, Иан тут же бежал к нему, а Женя оставался в одиночестве. И вдруг однажды он пригласил Женю в гости (по совету матери?), и они благополучно проиграли полчаса.

Я не понимал причин некоторых Жениных взрывов (не дали съесть печенье на катке – тут все ясно) и не спешил истолковывать их в свете запавших в душу обид. Вот сцена. Иан и Джерри стоят около нашего дома и никого не задирают, как тот барс. Женя хватает огромную палку и бросается на них. Оба в ужасе пятятся. Вмешиваюсь я, отбираю палку, ломаю ее и возмущенно говорю, что так можно выколоть глаз. Джерри, с которым зимой случилось несчастье (он проткнул глаз ножницами и теперь у него контактная линза), беззлобно сообщает, что ему известно, как выкалывают глаза и что это дело обошлось «ему» в сорок долларов. Или Женя подходит к Джерри и сталкивает его со ступеньки. Джерри и тут не обижается и говорит: «Я не ушибся, я спрыгнул». Спрашивается, за что тому было любить Женю? Тем не менее Женя не был окружен врагами. Увидев его у окна, другой мальчик (Бен) первым выбегал на улицу и звал его к себе. Чужая душа – потемки, а детская тем более.

Но обиды могли и быть. Летом Женя ходил в лагерь в коротких синих штанах, привезенных еще из Италии. Таких штанов, по выкройке напоминавших трусы, у нас имелось две пары: темно-синие и терракотовые. Ника хищно следила за Жениной одеждой, чтобы он случайно не стал предметом насмешек, и европейскими вещами пользовалась с большой осторожностью. (Меня до четвертого класса держали в сшитых у портных бриджах, и мечта о длинных брюках, как у остальных, отравила мои ранние годы. Хотя я рос в женском окружении – мать и ее сестра, надо же было что-то понимать; после войны все ходили в отрепьях, но в подобавших их полу и возрасту.)

Женя итальянское наследство принял в Америке без возражений. Отсюда следовало, что малолетний зверинец не заподозрил в нем социально далекого элемента, да и Женя давно бы осчастливил нас одним из своих замечаний вроде «Хочу красивые брюки», «Не пойду без носков: у всех носки», «Не пойду без рубашки: у Иана рубашка». Но однажды он заартачился и не пожелал надевать свои штанишки. Путем выспрашивания удалось выяснить, что какая-то девочка сказала ему: «Почему это ты всегда ходишь в синих штанах?» Ей-то что? Но Женя не родился бойцом и не нашелся, что ответить. «А сама-то она что носит, – поинтересовался я, – небось старые драные джинсы?» Женя был в восторге и много дней без всякого повода повторял: «А сама-то она что носит, небось старые драные джинсы?» К счастью, та вредная девчонка мужскими штанами еще всерьез не интересовалась и к Жене никогда больше не лезла.

Или вдруг он заявил, что не хочет надевать купальные трусы и не будет купаться. В конце концов установили, что один мальчик всегда ему говорит: «Отойди отсюда». «Скажи, пожалуйста, – возмутился я, – какой начальник нашелся! А ты ему скажи: „Это не твой бассейн. Это общий бассейн. А если я тебе не нравлюсь, можешь сюда не приходить!“» И опять восторг, и опять, повинуясь какому-то странному закону, обидчик больше не лез к Жене, но Женя тем не менее всю тираду выдал, правда, другому ребенку, который почему-то его толкнул.

Вопрос, откуда берутся дети, – один из тысяч, которые задают наши малолетние сыновья и дочери, но он единственный, на который родители дают уклончивый ответ и тем разжигают то, что какой-то ханжа назвал нездоровым любопытством. И все же легче объяснить ребенку, почему ночь сменяет день и почему тает снег, чем без обиняков и соответствующей демонстрации описать половой акт. Меня держали в неведении постыдно долго и продержали бы еще больше, если бы приятель, пораженный моей невинностью (мне было одиннадцать лет), не объяснил мне доступнейшим матом, что к чему. Я не раз видел в музеях обнаженные женские статуи, но никаких выводов не сделал.

Между мной и Женей (четыре года и девять месяцев) состоялся такой разговор:

– А мужчины могут рожать?

– Нет, не могут.

– Почему?

– У них нет дырочки, через которую ребенок должен вылезти наружу.

– А у мамы есть такая дырочка?

– У мамы есть.

– А можно мне посмотреть?

– Нет.

– Почему?

– Она заросла.

– Почему заросла?

– У тебя царапины зарастают, вот и у мамы заросла.

– А где я был, когда меня не было?

Не мог же я ему сказать: «Во мне». Это потребовало бы довольно сложного объяснения, и, дойдя до роковой черты, той самой, которую никак не переступить, я пожал плечами и равнодушно ответил:

– Нигде не было.

Разумеется, этим дело не кончилось, и Женя продолжал добиваться, как он попал в мамин живот. Не получив от меня вразумительного ответа (подобно поколениям своих сверстников), он предположил, что, раз живот был большим, мама что-нибудь съела. Я не исключил такой фольклорной возможности, но при возобновлении разговора сказал, что ребенок растет, как цветок: из зернышка.

– А кто запихнул зернышко в маму?

– Я. Ты же знаешь, я все помогаю ей делать.

Так как он не поинтересовался, откуда взялось зернышко, и не вдавался в технологию запихивания, тема оказалась исчерпанной. Если бы он прижал меня к стенке, я бы, наверно, сказал, что, как есть зерна риса и пшеницы, так есть и человеческие, которые можно получить у врача. К счастью, эта сказка не понадобилась.

Я читал американские книжки для малышей, где говорится, что любящим папе с мамой хочется войти друг в друга, и к этому объяснению была приложена туманная иллюстрация. Через изрядное количество лет Женя пришел из школы и сообщил, что он теперь знает, как он попал к маме. А в старших классах, пройдя что-то из жалкого курса генетики, он заявил, что, поскольку у меня глаза серые, у Ники зеленые, а у него карие, он не может быть нашим ребенком. Я заверил его, что больше быть нашим, чем он, никак невозможно. К тому же у Ники обнаружились в глазах крапинки нужного цвета. К счастью, он так хорошо унаследовал Никины и мои пороки, что любой суд признал бы его нашим сыном без всяких анализов.

Не стоит слез давнишняя беда,

Не стоит слез.

Под стук колес

Нас в прошлое уносят поезда.

Останься в детстве, не спеши вперед.

Зачем спешить?

Ликуй, пока за поворотом поворот.

До той беды еще десятки лун,

И не видна

Их желтизна.

Восход. Заря. Ребенок вечно юн.

Сквозь мрак и тьму ищи свою звезду.

Не меркнет свет,

И нет примет,

Пророчащих гремучую беду.

Глава седьмая. Всё вперед и выше

В воде и на льду. Кисть, карандаш и газетная слава. Относительное бессмертие Грини Пайкина. Мария Монтессори и Мэри Поппинс. Страсти и страхи. Снова на даче

Летом везде полно «программ» для детей: кружки и лагеря в черте города. С мая по сентябрь в наших краях стоит, хотя и с перерывами, зверская жара, и легче только на севере, там, где зимой свирепствует мороз. Кроме того, Миннесота – столица комариного царства. Отпуска у большинства короткие, бабушки-дедушки лишь изредка подменяют родителей (тем более что и живут отдельно, нередко в другой части страны). Длительный отъезд «на природу» не американский ритуал, и даже те, у кого своя дача, обычно проводят там только выходные или пять-семь дней.

Я, конечно, говорю о горожанах. Тысячи людей издавна обосновались «в деревне» (кавычки объясняются тем, что деревень в Америке нет), и их образ жизни иной: там зимой и летом одним цветом. Со времен Бичер-Стоу всем известно слово «хижина». Я не представляю себе, как жили дядя Том и тетушка Хлоя с детьми, но современная «хижина» – это благоустроенный дом со всеми удобствами, не чета тому, который построили Никины родители, хотя после Жениного рождения «дедушка» героически благоустраивал его. Хозяева многих «хижин» сдают их, как правило, за немалые деньги. Мы об этих делах ничего не знали, а если бы и знали, никаких вылазок позволить бы себе не могли. К счастью, в те годы мне доставались дополнительные летние курсы, так что мы (при моем девятимесячном контракте, как почти у всех преподавателей) могли продержаться до первого чека в середине сентября.

Первое лето в Миннеаполисе Женя ездил по разным городским лагерям. Так же прошло и все следующее. Ника активно взялась за Женин спорт и проводила с ним, уже пятилетним, много времени в бассейне (недосягаемая мечта моего детства) и на катке (где и сама каталась с большим удовольствием). Я участвовал в этих делах мало. Женя начал ходить в бассейн два раза в неделю: в среду частный урок (это мы могли себе позволить), в пятницу группа. Но группа кончилась, и мы договорились с работавшей там девочкой, что она будет его учить почти каждый день. Получилось так, что ходить туда стал с Женей я. Ника нас отвозила, а я ждал конца урока, и мы не торопясь шли домой пешком – километра два. Каждое утро я с надеждой смотрел на облака: только бы не рассеялись (в жару нам было бы не дойти).

Народу в бассейне купалось мало. Основной контингент составляли четыре доброжелательные старушки. Они тихонько плавали взад-вперед, как медузы, и зорко следили за Женей: не ради него, а потому, что других зрелищ там не показывали. Первые уроки прошли почти целиком на реве, но как раз мое посещение совпало с переломом. Рядом с бассейном был сад, и я пообещал Жене, что просижу все время «на берегу», на стуле, если он пообещает не плакать (а то слезы начинались с утра). Сто раз он повторял: «Все время? Все время?» – и каждый раз, когда он собирался плакать, я посылал ему воздушный поцелуй, и он сдерживался.

Ему надо было научиться прыгнуть (поначалу солдатиком), опустив голову в воду, перевернуться на спину и так далее. За пять-шесть недель он сделал некоторые успехи: мог проплыть метра три, и это был настоящий кроль, а не жалкое барахтанье. А потом сменилась учительница. Новая девочка не вполне представляла себе, что с ним делать, и последний урок прошел в слезах («не хочу прыгать, не хочу правильно дышать, не хочу плыть на спине»). Я даже пригрозил ему, что, если он будет плакать, я не останусь в бассейне.

В середине июня мы впервые выехали на близлежащее озеро (Миннесота – истинно озерный край: вода повсюду; Миссисипи только тогда начали всерьез спасать от загрязнения, но в ней и по сию пору никто не купается). Как и в былые времена, мне не удалось уговорить Женю войти в воду (теплейшую!), хотя другие дети из нее не вылезали. Не вдохновил его и мой пример, и я махнул рукой.

На катке все началось прекрасно, но не кончилось ничем. Знающие люди из публики предсказывали Жене блестящую карьеру. Как в далеком прошлом под Ленинградом болваны-взрослые вечно угощали его булочками и прочей дрянью. Ника сопротивлялась и получала в награду безобразные истерики. Она нашла было хорошую учительницу, пожилую и где-то чем-то прославившуюся даму. Но эта звездная тренерша не приходила в назначенное время, а когда однажды пришла, Женя катался хуже некуда, болтал чепуху о пирожных и, видимо, показался чемпионке ребенком неперспективным и круглым идиотом. Были и другие учительницы.

По совету той дамы ему купили новые коньки, и он получил разрешение ходить в ее частную школу очень далеко от нас. Однако ее расписание совпадало с расписанием плавания, а жертвовать бассейном мы не хотели. Женя и позже ходил с Никой на каток, но вопреки прогнозам фигуристом даже низшего класса не стал. В качестве утешительного приза мы сводили его на детский спектакль балета на льду, и он потом долго примерял к нему разные ситуации: «Золушка» подойдет (там бал и все танцуют), а бременских музыкантов на коньки не поставишь.

Кроме катка и бассейна, имелся еще рисовальный класс (при университете). Здесь мое отцовство проявилось в полной мере. Я никогда не встречал человека, так пожизненно любящего искусство и столь неспособного к рисованию и черчению, как я. Женя пошел в меня. Это тем более обидно, что Ника – полная противоположность нам обоим. К сожалению, в юности она послушалась не своего внутреннего голоса, а умного совета («Надо иметь профессию, гарантирующую кусок хлеба») и понесла свою золотую медаль в инженерный вуз. Кусок хлеба действительно был, но жизнь свою она загубила, так как с трудом выдерживала каторгу разных конструкторских бюро, а попав в исследовательский институт, оказалась в гадюшнике. (Впрочем, куда она должна была пойти? Она ведь все-таки не Рембрандт.)

В Америке она почти сразу связалась с разными любительскими студиями, но, убедившись в их почти полной бесполезности, поступила в наш университет и кончила его художественное отделение. Я не специалист. Могу лишь сказать, что работы выпускников, которые я видел, ужасны. Авторы, как гласят аннотации, выражают в дипломных картинах и скульптурах свой внутренний мир. Лучше в этот мир пустот, грязных пятен и уродцев не входить. Потом были профессиональные студии, где искусство сведено к технике, а чувства в расчет не принимались. Некоторые Никины натюрморты и портреты по-настоящему хороши. Она и лепит хорошо. Вот бы Жене унаследовать ее владение карандашом и кистью!

Рисовальный класс был сначала по субботам, а потом, видимо из-за недобора, Женю взяли на четыре раза в неделю. Там он терпеливо ждал закуски, а делать ничего не умел: ни линии провести, ни красками мазюкать. Подготовка к субботам сводилась к тому, что он еще в четверг крал из нашей коробочки в спальне двадцать пять центов, чтобы купить шоколадное молоко. Если преступление раскрывалось, он выпрашивал нужную сумму у кого-нибудь из родителей. (А ведь было время, когда деньги не имели для него никакой цены! Нашел он однажды на катке две десятицентовые монеты – честно нашел – и порадовался: «Если будет на лбу шишка, я их приложу».)

Класс вели очень приятные женщины. Главная учительница заверила Нику, что Женя сделал большие успехи: пытается что-то нарисовать и даже произвел какую-то форму. Но с живописью эти достижения связи не имели, и хвалила она Женю за общее развитие: он стал более сосредоточен, один из немногих знал всех детей по имени, хотя не всегда их понимал и иногда употреблял не местные слова, а (мои) британские англицизмы. «Кроме того, его активный запас слов настолько больше, чем у остальных, даже более старших детей, что трудности неизбежны», – добавила она. Не распознала она только Жениных цитат. А они, как прежде, были постоянны. Так, рассказывая Нике, как он добывал себе бутерброды, он успокоил ее, что ничего не просил, а только «смотрел на них жадными глазами». Это из пластинки «Петя и волк»: волк там ходит вокруг дерева, на котором сидят птичка и кошка.

Ника убивалась: «Его никто здесь не будет понимать!» Кручинилась она напрасно, тем более что признание не всегда воздается по заслугам. На занятия пришел фотограф большой местной газеты. Его опытный глаз мгновенно выхватил Женю, и фотография самого красивого и самого во всем классе неспособного к художеству ребенка появилась на видном месте в окружении трех детей. Под каждым фото была подпись, объяснявшая, чем занят воспитанник (клеит, раскрашивает, лепит). Женя тоже не чурался подобных упражнений и приносил домой свои поделки, включая рисунок гомункула, у которого руки росли из того места, где у нормальных людей уши. Но в тот момент Женя, видимо, не ел и не пил, а потому проводил время праздно. Соответственно и подпись под ним являла образец сдержанности: только имя и фамилия. Все справедливо: красавцам не нужны ни талант, ни добродетели.

К пяти годам Женя еще верил самым невероятным выдумкам. Я как-то сказал ему, что, где бы я ни был, точно знаю, что он делает, так как у родителей в глазах есть специальный телевизор, в котором видно все, что происходит с их детьми, и показал ему зрачки (поумнев, он обнаружил такое же устройство у себя). Вскоре после этого разговора он сидел у себя в комнате и хотел что-то сделать, чего бы я не одобрил (не знаю чего), обернулся и закричал: «Выключи свой телевизор!» Но, когда он поделился с местной детворой знанием столь важного секрета, они его высмеяли. Он прибежал в крайнем раздражении: «Нет такого телевизора!» – «Как же нет?» – невозмутимо парировал я и в деталях описал, чем он только что занимался на горке. Женя остался в недоумении.

При схожих обстоятельствах погиб мифологический персонаж, известный как «один мальчик». Один мальчик объелся мороженым и долго мучился животом (и горло у него болело). Он же, переходя улицу, не посмотрел налево и направо и попал под машину («Кто не крутит головой, / Тот умрет на мостовой»), а до этого несчастья настрадался по многим другим поводам. На каком-то этапе я услышал не подлежавший обжалованию приговор: «Папа, не было такого мальчика». Ну вот еще! Я даже имя его знал: Гриня Пайкин. Жалостливые истории о нем я слышал от своей тетушки Кассандры. Гриня и в самом деле умер молодым от туберкулеза среди убожества еврейского квартала в Витебске. В Миннеаполисе навсегда закончилось и его фольклорное существование.

Пятый день рождения прошел бесславно. Собрали полдюжины детей. Пироги (разумеется, не покупные, а испеченные Никой) получились против обыкновения не очень вкусными, пение со свечами звучало плоско (но пять свечей задули), какие-то бутылки не открывались, кофеварка сломалась именно в тот день и час, гости без всякого интереса отнеслись к трем сортам мороженого (только Женя и одна девочка доели свою порцию до конца, и эта же милая девочка, придя домой, с похвалой отозвалась об угощении). Впрочем, на взгляд детей все, кажется, прошло вполне благопристойно. Другая девочка даже заплакала, когда родители приехали за ней; мальчики бегали вверх и вниз и орали как оглашенные.

Одна игра потрясла меня. Впечатлительный Иан предложил выбрасывать пластинки из окна Жениной спальни. Те пластинки не бились, но какова фантазия! Женя с ликованием согласился, и вот он, Иан и два мальчика из школы уже распахнули окно, и пластинки понеслись по воздуху. Меня потряс не идиотизм затеи (игра вполне по возрасту) и даже не тот факт, что свои вещи из окон выбрасывал не Иан, а Женя. Пластинки были главной любовью его тогдашней жизни, но он, ни секунды не колеблясь, согласился уничтожить их. Я захлопнул окно, собрал с газона то, что успело выпасть, и воззвал к здравому смыслу участников.

За год до этого все принесли машины. На этот раз (по нашей просьбе) были пластинки, в том числе от нас и из Ленинграда. Оттуда же пришла великолепная гоночная машина и еще машина с полудистанционным управлением, но она сломалась в первый же вечер. Женя был днем рождения доволен и к возрасту своему претензий не имел. Пять – почтенная цифра; вокруг копошилось множество детей, гораздо меньших, чем он. Гостям тоже полагались подарки: они получали их по лотерее. Старшая сестра Иана выиграла книгу, которая, надо полагать, ей не понравилась. Назавтра я нашел ее выброшенной на улицу; восьмилетняя девочка не нашла нужным даже донести ее до дома. Ника терпеть не могла мороженого, и я доедал остатки целую неделю (кстати сказать, все три сорта оказались очень вкусными).

Осенью, пренебрегши с горя дорогой школой, мы оказались не у дел, то есть снова в милости у случайных программ, но после Нового года судьба улыбнулась нам. Улыбка, как мы узнали много позже, была дружеской, но кривоватой и потребовала серьезных усилий для спрямления. По рекомендации знакомых Женя пошел в частную школу, организованную по системе Марии Монтессори, о которой мы в своей прежней жизни слыхом не слыхали. В таких школах, как нам рассказывали, изучение наук идет рука об руку с овладением практическими навыками. Я к этой комбинации издавна питал недоверие, но мы решили, что, чему бы малышей ни научили, все – благо. Плата была почти посильной.

Много лет спустя мы встретили детей, с которыми родители, изверившись в американской системе образования (а программы с семидесятых годов стали еще более бедными и еще более политизированными), занимались дома. Я мало знаю о деталях и с трудом представляю себе, как можно овладеть основами физики, химии и биологии вне кабинетов и лабораторий, но то, что в средних и старших классах узнал об этих предметах Женя, несущественно, поверхностно – можно сказать, ничтожно. Речь идет не о пробелах, а о пустотах, так что кабинеты и лаборатории принесли мало толка. Но нашему сыну было пять лет, и нас еще не беспокоили ни атомный вес элементов, ни закон Ома.

Женя горячо полюбил школу и постоянно говорил о ней: какой бы камень или стручок он ни подбирал, он тут же объявлял, что снесет их в школу, и терпеть не мог выходных. С детьми пели, писали, ходили в близлежащий парк (неплохое место с прудом, кишевшим доверчивыми рыбами и черепахами, утками с утятами, хорошо оборудованной детской площадкой и эффектным фонтаном в форме павлиньего хвоста) и играли. По словам учительницы, Женя ни в чем активности не проявлял, но не был и в изоляции. Как в старое доброе время, он начал нам рассказывать о событиях дня – ничего связного и ни одного толкового ответа на прямые вопросы, но к слову могла возникнуть ассоциация, и тогда он вспоминал о каких-то детях и происшествиях.

Без перекуса не обходилась и «Монтессори» (так ли уж мучил школяров голод с девяти утра до полудня?); однако еду давали некалорийную, и не было культа пирогов, приводившего нас в бешенство во многих других местах. Но Женя не растерялся: он опять стал съедать бутерброды других детей (не отнимать, конечно: сами давали). К обеду он приходил без аппетита и капризничал за столом (того не хочу, этого не хочу: странное, даже пугающее зрелище).

В первых числах июня в школе состоялся праздник в честь конца учебного года. Младшая группа, та, в которую входил Женя, спела песню о единстве земного шара, и у каждого был флажок какой-нибудь страны. Учительнице хватило такта не вручить Жене Россию, и он держал им же с трудом разрисованный трехцветный флаг Франции. По окончании песни каждый должен был объявить название своей страны. Первый тихо произнес свою однословную реплику. Стоявшая за ним трехлетняя девчушка (кстати сказать, злющая особа с педикюром и манерами гранд-дамы) так и не вынула палец изо рта и говорить отказалась. Когда очередь дошла до Жени, он после легкой заминки тихим и робким голосом произнес: «Франция», то есть не провалился.

Потом были индейские танцы, много французских номеров (о чем ниже) и коронный номер – длинная и скучная пьеса. Ее суть состояла в следующем. Двое детей ленятся убрать ящик стола и все содержимое намерены выбросить в мусорную корзину. Вещи в отчаянии и пытаются спастись. Они решают сами расположиться в должном порядке, но до этого каждая (кусок бумаги, гвоздь, зеркало, гребенка и другие) рассказывают свою историю, то есть произносят чуть ли не пятиминутный отрывок из энциклопедии. Назидательно, полезно, но несценично, неэмоционально и непередаваемо занудно. Тем не менее выучено все было превосходно и, что главное, дети десяти-двенадцати лет откровенно радовались тому, что делали. Потом выставили соки и печенье.

Во время спектакля с малышами занимались где-то по соседству (чтобы не шумели и не мешали слушать), но до представления были репетиции, на которых присутствовали и они. Поэтому все знали всю программу, и Женя во многом разобрался – возможно, не всегда сам. До того как младшая группа ушла из зала, Женя показал пальцем (увы!) на стоявшую неподалеку женщину и назвал ее. Я не разобрал имени, но выяснилось, что это было вовсе не имя, а слово «мадемуазель», то есть учительница французского языка. Женя еще и раньше декламировал английский стишок с вкраплением французских слов, причем рефрен произносился с грассирующим р.

Пел он что-то еще, но я ничего не мог разобрать. После летних каникул у Жени предполагался французский раз в неделю, а еще через год – ежедневно. И я подумал: не заняться ли французским дома поскорее? Русское чтение было освоено, английское шло легко. Ни одна мысль, кроме, может быть, той, которая привела к русско-английскому двуязычию, не имела в Женином детстве столь далеко идущих последствий.

В своей жизни я встречался с разными детьми, так как среди прочего три года после института работал в школе (те дети были, конечно, старше Жени и потому легче поддавались классификации: они уже прошли период первоначального становления). Никаких иллюзий относительно того, что все рождаются ангелами или «чистой доской» и меняются только под влиянием окружающей среды, у меня не было. По моим наблюдениям, Женя представлял собой сплав природной робости и взрывчатых страстей (как известно, темперамент никак не связан со способностями: тупица холерик столь же вероятен, как гениальный флегматик). С годами робость удалось частично побороть, а страсти в какой-то степени улеглись сами. Но в пять лет два неукротимых влечения (кроме, конечно, еды) определяли Женину жизнь: машины и пластинки. Машины стояли на каждом углу, а пластинки приходилось покупать.

Любимой книгой стала «Мэри Поппинс», и все ситуации примерялись к ней. В дешевом магазине мы видели исцарапанную пластинку с песенками оттуда, и я ее не купил, но мечта стать их обладателем полностью овладела Женей. Я проклял и саму гувернантку, и ее создательницу, ибо слышал словосочетание «Мэри Поппинс» сто, двести, пятьсот раз ежедневно. Кризис наступил, когда Ника пошла с Женей в магазин и обнаружила «Мэри Поппинс» среди новых (то есть дорогих) пластинок. Почему-то купила она в тот день «Золушку». Хотя Женя приобретение оценил, раздражитель остался, пожалуй, даже усилился, и мир превратился в поппинизированный кошмар.

Было решено снова отправиться в тот магазин. Но как раз тогда у нашей машины отказали тормоза, и в воскресенье утром, когда машина еще прозябала в мастерской, Женя по обыкновению прыгнул ко мне на кровать и стал уговаривать пойти в магазин пешком. Я заколебался: не жарко ли и не слишком ли далеко (километра три)? После завтрака, убедившись, что жары нет, я рискнул. Женя пронесся весь путь, как ветер. Под его неумолчный щебет мы добрались до магазина минут за сорок и, войдя, ринулись к пластинкам. Мы пересмотрели весь ассортимент. Женя почти без моей помощи читал названия и при виде пластинки выкрикивал: «Вот! Давай купим! Ты купишь ее? Купишь?» Мы купили две пластинки, но «Мэри Поппинс» в ящике не оказалось: продали! Женя спокойно пережил удар, нес домой свое сокровище сам (хотя уже не так бодро, как в ту сторону); однако мечта осталась. В какой форме она воплотилась в жизнь, будет рассказано в следующей главе.

После того как нас покатали на яхте, Женя стал добиваться, чтобы и мы обзавелись такой же. Я пообещал, что, когда скопим денег, выполним его просьбу. Женя немедленно рассказал всей улице, что мы покупаем лодку. Потом он заменил яхту обыкновенным глиссером, чтобы доплыть по Миссисипи до океана. Я и глиссер ему пообещал. По дороге из бассейна мы проходили мимо газона, принадлежавшего некой пожилой даме. Дама жила без спутников (жизни), одна, и полностью посвятила себя служению своему участку. Трава там была не просто скошена: каждую былинку хозяйка подстригала специальными ножницами. Получился даже не ковер, а нечто столь ровное и гладкое, что трудно было поверить в его натуральность: перед зрителем расстилалась декорация. Белочка не нашла бы там желудя (его бы на лету изловила бдительная домовладелица), мышка не прорыла бы норку (пуще кошачьих когтей отпугнула бы ее человеческая рука).

Для Жени этот газон превратился в недосягаемый идеал. В заоблачные дали и уносило его воображение: пластинка «Мэри Поппинс», яхта и тот газон (для которого требовалась электрокосилка). На яхте виднелся крошечный изъян: устойчива ли она? Женя однажды видел, как на озере перевернулся маленький парусник, и находился под сильным впечатлением этого события. Я успокаивал его: ты ведь теперь умеешь плавать кролем и брассом, на груди и на спине – не утонешь.

Кроме страха перевернуться в лодке, Женя больше всего боялся остаться один.

– Папа (мама), ты здесь? Ты никуда не уйдешь? Ты будешь все время здесь? Где ты будешь, когда уложишь меня? В кабинете? (Это крошечная комнатка рядом.)

– Да, в кабинете.

– В кабинете?

– Женя, отстань. Я уже сказал.

– Ну, в последний раз!

– В кабинете.

– Папа, скажи да.

– Да!

Еще его пугала мысль выйти из дома, а потом обнаружить, что по возвращении дверь не открывается.

В любой ситуации Женя вылавливал опасные моменты. Мэри Поппинс пожелала Джейн и Майклу доброй ночи, а потом спустилась вниз и отправилась по своим делам. «А миссис Бэнкс была дома?» Потому что, если ее там не было, кто же остался с детьми! «Смотри, смотри, девочка одна переходит дорогу!» Если бы по шоссе протопало стадо лосей, он бы удивился не больше. Однажды, возвращаясь из бассейна, он согласился пройти до угла по левой стороне до последней песчинки известной дороги, а я чтобы шел по правой. Потом он один-единственный раз отважился повторить этот эксперимент. Ваня Васильчиков из «Крокодила» Чуковского («он без няни гуляет по улице») был для нас героем волшебной сказки.

В одной из глав «Мэри Поппинс» упоминается королева Елизавета. Не успел я произнести ее имя, Женя (по-английски) разразился монологом: «Королева Елизавета? Я знаю, кто такая королева Елизавета. Она жила давно. А есть другая королева Елизавета. Она молодая. Она была увидена (!) принцем Филиппом и двумя орлами. Когда умерла первая королева Елизавета? (Я: «В 1603 году»). Она была увидена молодым принцем, и они поженились. Были у нее дети (children)… детишки (kids)? (Я: «Когда говоришь о королевских особах, лучше говорить children»). Почему? Но дети могли жить с матерью. Я мало что знаю о первой королеве Елизавете, потому что я ее не видел».

Этот поразительный рассказ, смесь из цитат (он бы никогда сам не употребил нелепой страдательной конструкции «Она была увидена принцем Филиппом»), непереваренной информации (разумеется, из школы) и собственных домыслов, долго не давал мне покоя, и я все выспрашивал Женю о судьбах английского престола и особенно о двух орлах, но не добился объяснения. Монолог, приведенный выше, я записал минут через двадцать после того, как услышал его, и он если не абсолютно точен, то максимально близок к тексту.

Другая речь связала современность с американской историей и была произнесена недели на три позже. Мы увидели машину под названием «Линкольн Континентал», на что Женя заметил: «Авраам Линкольн – это человек, который ездил на „Линкольн Континентал“ и нарисован на центиках». Некоторые источники информации оставались для меня загадкой. Он вдруг посмотрел на небо и сообщил по-английски: «Бог наверху, но видеть его нельзя». По стилю похоже было на соседа Иана.

Часто родители думают, что ребенок понятен им; на поверку у него все оказывается не так, как они думали. Ника обнаружила у Жени под кроватью картонную коробочку. «Как это характерно, – сказала она, – держать сокровища в укромном уголке», – а он там держал монеты, которые стащил с нашего комода (давно известно, что бесплатно машина не выдаст ни капли шоколадного молока). Бывало, двухлетний Женя вдруг уткнется носом в мою руку. Я расплывался в благодарной улыбке, а потом замечал, что у него насморк и он просто вытирал о мою ладонь свой сопливый нос. В Америке я однажды увидел в газете рисунок с подписью точно на эту тему.

Мы дочитали (то есть я дочитал ему) «Мэри Поппинс», и мечтой Жениной жизни стало купить остальные книги об этой великой женщине. Продолжения попадались, но почему-то стоили непомерно дорого. Однажды мы зашли в «Старую книгу», и, воспользовавшись тем, что я ищу всякую литературу для себя, Женя подошел к хозяину и очень вежливо спросил, нет ли у него книг о Мэри Поппинс. Тот дал ему «Возвращение Мэри Поппинс» и «Мэри Поппинс в парке» (раньше нам попадалась «Мэри Поппинс открывает дверь»). Как всегда, дрожа от возбуждения, Женя бросился ко мне с драгоценными томиками. Я похолодел: в переплетах! Но оказалось, по доллару за штуку. Я подумал, что нельзя купить столь сильное наслаждение дешевле, и не колеблясь выложил требуемую сумму. Многие годы спустя мы с этим хозяином стали добрыми друзьями. Он продал магазин, но эпизод с «Мэри Поппинс» запомнил.

Женя прочно полюбил импровизацию. Он мог подолгу лежать на диване и рассказывать себе (по-русски) бесконечную сказку о ведьме, ставшей жертвой стремительного нападения. Играя, он тоже сопровождал действие необычно напряженным текстом (чаще по-английски), состоявшим в основном из глаголов движения. На прогулке я выслушивал длиннейшую сказку, из которой выяснялось, что у него есть друг – лиса, а у лисы есть лисенок. Женя живет с ними в норе, и там все, как у людей: газовая плита, три кровати – и тому подобная чепуха. А когда я ему перечитал сказку итальянских времен о лисе в ледяной избушке и зайчике в лубяной, он удивился, что такие сильные звери не могут злодейку лису выгнать.

Мы стали играть теми же кубиками, по которым Женя учился читать и которые он когда-то с трудом складывал, чтобы получилось Женя, Ника, Толя. Теперь он что угодно мог сложить за одну секунду, но его глаз, видевший так много, пропустил непоследовательности, и, когда я давал кубики Д, У, Б, П, перемешивал их и просил сложить дуб (для этого все и делалось), он складывал дуп. Он знал, что есть пассажирские и товарные поезда, но соответствующий пароход назвал вещенским, а наткнувшись в Житкове на картинку пристани, поинтересовался, есть ли там нутрь. За лето он хорошо разговорился по-русски, хотя некоторые англицизмы держались стойко, особенно будущее время (буду ложиться вместо лягу), но он мог вдруг запутаться в ударениях: чистые ноги, две ноги, нога, ногу – действительно черт ногу сломит. Самой популярной конструкцией было сослагательное наклонение.

– Ты мне купишь эту пластинку?

– Нет, не куплю.

– Почему?

– Потому что у тебя уже есть такая.

– А если бы не было, то купил бы?

Старая логическая ошибка преследовала его.

– «Это камбала?

– Нет.

– Но ведь она плоская.

Тут не поспоришь: раз камбала плоская, значит, любая плоская рыба – камбала. Не читать же ребенку лекцию о несовпадении объема логического субъекта и предиката. Женин словарь продолжал удивлять и забавлять окружающих. «Вы откуда? Ах, из России. И Женя оттуда же? У вас скорее немецкий акцент (вот уж вздор так вздор). А ваш мальчик тоже родился в России? Он, наверно, и там говорил по-английски?» (Говорил, говорил. Точно это что-то объясняет. Остальные дети ведь тоже говорили здесь по-английски с рождения.) «Я американец, потому что хожу в американскую школу», – объяснил мне Женя. Прочно усвоив мысль, что есть британский и американский вариант английского языка, он заключил, что я англичанин. Эту ошибку делали и многие мои студенты.

Уже довольно большой мальчик (я читал об этом в чьем-то рассказе) с трудом поверил, что Каспаров выиграет даже у его отца. Другой мальчик, которого я знал сам, предположил, что его отец может свернуть гигантский ледниковый валун. Я усомнился в выполнимости такой задачи. «А Геракл смог бы?» – Геракл, пожалуй, смог бы. Ребенку было семь лет, и всем сказкам он предпочитал греческие мифы. Женя прошел эту стадию в пятилетнем возрасте. Он не верил, что медведь сильнее меня. («У тебя ведь такие крепкие мускулы».) Мне постоянно предлагалось задушить леопарда, вырвать с корнем вековой дуб и совершать другие подвиги эпического характера. По какому-то поводу Ника спросила меня: «Ты не устал?» «Папа никогда не устает», – авторитетно пояснил ей Женя.

Случилось чудо. В конце августа мы узнали, что на севере штата некая старая женщина может за малые деньги сдать нам на две недели дачу. Ника села за руль (я научился водить много позже), и мы отправились на озеро вблизи городка под названием Вирджиния. Это был наш первый американский отпуск и первый отдых за пять лет. Теперь Женя был не обузой, а товарищем, бесконечно говорливым и любящим. Иногда у него с Никой начиналось то, что я называл летним романом; в другое время он больше тянулся ко мне. Он даже объяснил нам однажды: «Я не могу любить всех одновременно». Никто и не требовал.

В домике было две спальни. В одной разместилась Ника, в другой – мы с Женей. Я спал на раскладушке, а он – на настоящей кровати (с раскладушки он бы свалился). Я, конечно, дразнил Женю: как же он, такой маленький, занимает огромную взрослую постель, а мне пришлось ютиться на тычке! Он понимал, что вышло несправедливо, и старался вывернуться. «Если бы я спал на раскладушке, мне по утрам не было бы видно озера». И даже совсем нелепое: «Раскладушка очень маленькая: мне бы на ней не уместиться».

В нашем распоряжении была лодка, и мы не только катались по озеру, но и удили, причем кое-что ловили. Всюду росли грибы. Их никто не собирал, кроме средних лет сына польских родителей. Американцы грибов не знают; по-английски даже и слов типа «подосиновик» и «шляпник» нет. Это всегда поражало меня: что случилось с потомками Робин Гуда? Да и Скандинавия не безлесая страна, а в Миннесоте сплошные Петерсоны и Андерсоны. Женя жаждал собирать грибы, но их вкус ему не понравился, и эта придурь сохранилась у него на всю жизнь. Зато Ника замариновала десять баночек маслят.

По ночам вокруг дома бродили медведи (Женя: «Это медведь-шатун или ручной медведь?») и объедали яблоки с деревьев, но мы видели медведя только один раз, в малиннике. Он кормился далеко от нас, и, хотя, по слухам, местные особи не нападали на людей, мы предпочли не проверять достоверность молвы и тихонько отошли в сторону. На мостках Женя мог простоять хоть целый день, а прогулки по лесу невзлюбил. Это озадачило и расстроило нас: еще не забылись воспоминания о ленинградской даче, о многих километрах, протоптанных между трех сосен, и о Голубом «Запорожце», вместившем целый мир.

Впечатлений было множество. Под домом жили бурундуки – для нас новые зверьки, а американцам известные с раннего детства. Серые белки частично сменились рыжими. У соседей стоял на приколе собственный гидроплан, и совсем неподалеку свила гнездо грациознейшая цапля. На даче Женя впервые увидел густой туман. «Я думал, что небо стало белым и упало в озеро», – удивился он. Вечерами солнце уходило за лес, а снизу, из-за леса же, но с другой стороны выплывала луна, и сразу начинали порхать летучие мыши. На огороде еще оставалось некоторое количество бобов, и, как мы вспомнили, именно по бобовому дереву влез на небо Джек, герой знаменитой английской сказки. Пролетали тетерева, известные нам по рассказам и сказкам. На даче мы и увидели золу, на которой спала Золушка.

Магазины, почта и все прочее находилось в Вирджинии, за двадцать минут на машине от озера. Там-то я и понял, что значит жить по-человечески. Сколько телевизоров ни поставь (до компьютеров в каждом доме еще надо было ждать не менее десяти лет), провинция таковой и останется. Событий мало, все (более или менее) всех знают; куда ни пойдешь, перед глазами та же улица. Но перед каждым домом машина, превосходные дороги (там не завязнешь на проклятом местными шоферами сорок третьем километре!), мотели, магазины, то есть множество магазинов, где не пропущен ни один товар от цейлонского чая и дивных персиков до местной оленины; больница, ничем не уступающая той, что в Нью-Йорке, кроме особо сложной хирургии; бесконечные рестораны, ресторанчики, кафе и забегаловки (посредственные рестораны, но вполне приемлемые); парикмахерские, магазины с любой одеждой. В Вирджинии жило десять тысяч человек (по миннесотским масштабам большой город). Впоследствии мы снимали дачу (уже без Жени) ближе к Миннеаполису, подле городка в пять раз меньше Вирджинии, и все было так же: три парикмахерские (по крайней мере, я знал о трех), магазины с продуктами на любой вкус, включая самый изысканный, салоны для окраски волос, школа с великолепным стадионом – словом, корзинка, где что угодно для души. Мерить уровень жизни надо не по Нью-Йорку или Лондону.

Окончив институт (первый номер в потоке) и не взятый в аспирантуру, я по распределению поехал учителем и воспитателем в одну из школ-интернатов Ленинградской области, да и ту не хотели давать. Поселок городского типа назывался Жихарево (между Мгой и Волховстроем); так он, конечно, и сейчас называется. Торфоразработки. Как и в Вирджинии, десять тысяч человек. Строго говоря, одна улица. Непролазная грязь. Единственная скверная гостиница с вывеской «Мест нет». Один всегда пустой продуктовый магазин. Дикие очереди в те дни, когда завозят продукты. Повальное пьянство. По праздникам «мужики» лежат в канавах. Сплошной самогон. Дома без канализации. А ведь тоже десятилетка (кроме интерната), прилично оборудованная больница, дом культуры с библиотекой, кино. Почему так хорошо устроена Вирджиния и такой мрак окутал Жихарево? Я уверен, что с моих дней там (1962–1965) многое изменилось, но едва ли радикально.

Прожив день на даче, мы поехали в Вирджинию за продуктами, а заодно зашли в магазин посмотреть пластинки. Женя совершенно ополоумел. Продавщицы прекратили работать и в изумлении собрались около нас посмотреть на Женин экстаз. Почти все пластинки он знал, но все равно кричал: «Купи!» Потом попалась пластинка о кролике, и он возопил: «Я знаю, я знаю, я тебе могу ее спеть», – и спел: какая-то пасхальная песенка. Я увел его, ничего не купив, так как, помимо всего прочего, цены на товары в том магазине были нам не по карману. «Но там написано: „Дешевые пластинки“», – настаивал Женя, который по-английски читал еще не бегло, но все, что хотел, мог прочесть без особого труда. «Им дешево, нам дорого», – увещевал его я.

Хотя Миссисипи регулярно заливает прибрежные города, наводнения в Миннеаполисе – большая редкость. Но именно в том году река вышла из берегов в наших краях. Мы узнали, что затопило подвалы, и ринулись домой на три дня раньше, чем предполагалось. Наш подвал, где лежали пластинки, книги, Никины рисунки и картины, пострадал несильно. Тем не менее просушка предстояла серьезная.

После озера Женя пошел в свою школу, но это была короткая пересменка. Нас ждал очередной переезд. С осени 1977 года мне предстояло читать лекции и вести семинары в Гарварде. Я заменил коллегу, ушедшую в отпуск. Получилось это случайно, как и все на свете, но дома приглашение в Гарвард произвело впечатление, и после возвращения меня повысили в должности, то есть я стал тем, что в Америке называется полным профессором. Ждали меня на целый год, а пришлось согласиться на один семестр. Дело в том, что, как только я получил постоянное место в Миннесоте, начались хлопоты по переселению родителей. Их приезд намечался на весну, а приехали они летом, так что спешить не следовало. Но кто же знал? Семестр или целый год, подготовка та же: жилье, багаж, школа для Жени и студия для Ники. 16 сентября мы прилетели в Бостон.

Среди обиженных и нуворишей

Я совершаю свой привычный круг,

Жуя овес навязчивых двустиший,

Из шелухи высасывая звук —

В дни ураганов и в часы затиший,

Под пенье птиц и завыванье вьюг.

А путь мой вдоль реки, где мели, плесы:

Все у великих рек, как у людей.

По берегам то инеи, то росы,

То кучки аппетитных желудей.

Мне не до них. Передо мной вопросы,

Со временем не ставшие светлей.

В неведомые годы чьи-то предки

Заговорили новым языком,

И до сих пор в его нелепой клетке

Довольные собою мы живем.

К прадереву, к той незаконной ветке,

Не к желудям я мыслями влеком.

В воде икру немая рыба мечет,

Но выше гомон и небесный гром.

Гудит пчела, исходит в криках кречет.

Еще не овладевши топором,

Хрипящий человек стремится к речи,

Чтобы над всеми сделаться царем.

Я среди тех, кому был миф – наука

И заклинатель заменял врача,

Кто знал, что смысл рождается из звука,

Кто, слыша грай, сумел наречь грача,

Кто в дичь и зверя целился из лука

И безбоязненно рубил сплеча.

Но мир вокруг не продолженье мифа,

И заклинают нынче только змей.

Столкнувшись с рифмой, как с подножьем рифа,

Я пасынок языковых семей,

Потомок суетливого Сизифа,

Иду, дивясь, что круг не стал прямей.

Глава восьмая. Рыбы, кролики и оксфордская мантия

1. Отвратительный ребенок: портрет на фоне аквариума

Трущоба высокого класса. Внутри привычной образовательной системы. Вытягиваемся выше своего роста. Положительные и отрицательные эмоции. В царстве рыб

Нас поселили в просторной и грязной трехкомнатной квартире. Это помещение, приют гарвардских гостей, было меблировано остатками хлама, собранного предыдущими жильцами, но без кроватей. Их пришлось добывать «в бою». Хотя убожество было жуткое, Гарвард находился прямо за углом.

Пока нам не подарили сносную кровать и он не переехал в соседнюю комнату, Женя долгое время спал на диване в гостиной; поэтому после восьми часов вечера некуда было приткнуться. Нике привeз матрас отвечавший за наше благосостояние член кафедры, а себе я нашел такое же ложе на улице. В Кембридже (рeчь, естественно, идет об американском Кембридже, городке через реку от Бостона) всюду валялись выброшенные матрасы. Долгое время Женя, что бы ни увидел на тротуаре, советовал тащить домой, уверяя меня, что вещь «в хорошем состоянии» или «вполне приличная», и часто бывал прав. Я беспокоился, что он расскажет об источниках нашей обстановки на каком-нибудь светском рауте, но на рауты нас не приглашали, так что все обошлось благополучно.

Меня не известили, когда в университете начинаются занятия. Мы прилетели в Бостон в пятницу 16 сентября (действие происходило в 1977 году), и только в аэропорту я узнал, что чуть не опоздал. Однако в понедельник у меня ни лекций, ни семинаров не было, и мы втроем отправились в Женину школу, тоже Монтессори, так как в Миннеаполисе нам посоветовали остаться в привычной системе. Накануне мы здание нашли и убедились, что расстояние велико и что Женю надо будет возить на автобусе. Первое время так и приходилось делать.

Войти в школу мы не смогли: родителей ни при каких обстоятельствах в здание не допускали. Нас встретил заместитель директрисы, молодой человек, специалист по теологии и физкультуре (!), и сказал, что ребенка не принимают в группу без формального представления, а представление может состояться только в половине третьего. Я удивился: «Зачем же терять день?» – «Так принято».

Мы все же пожелали поговорить с начальницей. Теолог усмехнулся и открыл дверь. Хозяйку я знал по портрету в рекламной брошюре и не сомневался в ее гранитных качествах.

Она повторила все сказанное ее заместителем, подчеркнула, что люди добиваются чести представить своих детей школе, даже приехав в Кембридж из далекой Африки (но и их не пускают), и сообщила, что спешит в класс. Одного взгляда хватило, чтобы убедиться в соответствии портрета оригиналу. Я повернулся и ушел, а Ника задержалась. В тот день она должна была пойти на занятия примерно тогда же, когда был семинар у меня.

– Возьмите ребенка с собой.

– В Гарвард? (Тогда слово «Гарвард» звучало для нас на высокой ноте.)

– Да, в Гарвард. Другие так и делают.

Мы поплелись домой. Женя, к счастью, не заплакал, и после обеда Ника снова поехала в школу, где Женя увидел своих будущих одноклассников и был «представлен», а со вторника началась его нормальная жизнь.

К середине октября мы акклиматизировались и многое узнали. Школа, как выяснилось, управлялась не столько строго, сколько жестко. Почти все учителя работали там первый год, да и дети, о которых у меня сохранились хорошие воспоминания, были, несмотря на рекламировавшийся наплыв со всех континентов, по большей части ущербными: либо без отцов, либо временными (как Женя).

Некоторые правила привели меня в ужас. Например, учителям и родителям надлежало раз в месяц встречаться на совместном обеде (каждый приносил свою еду). Первое такое сборище, в октябре, мы под благовидным предлогом пропустили. Или такое правило: запасную одежду следовало приносить только в коробке из-под обуви (нет коробки – не возьмут одежды). В обычные дни родителям не разрешалось разговаривать с преподавателями: если что-нибудь нужно, опусти записку – учительница пришлет ответ с ребенком. Можно было подумать, что класс осаждали толпы разгневанных молодых мужчин и женщин; на самом деле две учительницы опекали полдюжины детей (потом их стало не то семь, не то восемь). Обувь можно было переодевать только под навесом вне школы. В дождь навес не спасал, и, чтобы сменить туфли, приходилось садиться на холодный, мокрый цемент.

Родителям по каждому поводу давали понять, что они народ подневольный. Ника собиралась ходить вольнослушателем на один из гарвардских курсов, для чего требовался дополнительный час продленного дня. Отказ последовал незамедлительно. Отказывали нам и по всяким другим поводам, из чего я заключил, что от Бостона до Москвы во всех смыслах ближе, чем от Миннеаполиса. Ближе от него оказалось и до Англии (старой), ибо говорят в Гарварде и даже иногда на улице так, что мое произношение не слишком сильно отличалось от местного. Почти сразу сдвинулось к «моей» британской норме и Женино произношение; правда, мы постоянно слушали детские пластинки, начитанные английскими артистами (мы жили за квартал от библиотеки и ходили туда почти каждый день).

Хотя казалось бы, что о таком маленьком ребенке родители знают все, не следует обольщаться. В свои пять лет Женя ничего от нас сознательно не скрывал, но не умел оформлять переживания в слова: требовалось все по порядку вспомнить, проанализировать каждое событие и превратить в связный рассказ – задача нешуточная. Бывали дни, когда он возвращался домой мрачнее тучи – значит, с кем-то поссорился или что-то не получилось, но впечатления смешались, и случившегося уже было не восстановить. Сохранился лишь осадок: плохое настроение.

В наших силах было, самое большее, рассеять мрак. Я невзначай заводил разговор об осетрах (почему именно о них, станет ясно через несколько страниц); громко сообщал Нике, что как-то вчера не получилось – надо будет вечером прочесть Жене лишнюю сказку (сущие выдумки: все прекрасно получилось, да и кто бы согласился пойти спать без сказки? – но тут правдолюбец Женя не возражал), а то жаловался, что проголодался – не съесть ли до обеда по банану? – роскошь, при нормальных обстоятельствах никогда не допускавшаяся. Туча сменялась радугой.

В середине октября прошли встречи учителей с родителями. Я отправился в школу один. Кое-что мне сообщили из привычного репертуара, кое-что было новым. И в Кембридже Женя намного превосходил группу по языку, но чуть ли не на два года отставал по моторным навыкам. Он продолжал по-дурацки дразниться, тянуть за рукав ребенка, который не хотел с ним играть, отказывался «показать себя», никогда не отвечал, как тот или иной предмет называется по-русски, а то и пытался ножницами отрезать у соседа волосы и восстанавливал против себя даже тех, кто относился к нему доброжелательно. Мы, естественно, огорчались: что же будет дальше?

С ребенком, конечно, ничего не добьешься грубым нажимом, но вот тут-то и проявляется основная слабость американской школы: в ней (по крайней мере, на ранних этапах) отсутствуют механизмы изящного принуждения: не хочешь читать – не читай; не получается уравнение – у другого получится. Господствует великая формула, которую я уже упоминал: каждый ребенок вытягивается в свой рост. В результате система производит великовозрастных лилипутов, которых за стенами их учебных заведений весело и успешно затаптывает в грязь окружающая волчья стая.

Обе учительницы испуганно спрашивали меня: «Вы учите его писать? А он не протестует? Мы не хотим, чтобы у него возникли отрицательные эмоции именно там, где он слаб». Почему должны закрепляться именно отрицательные эмоции? Если любить ребенка, всегда можно перебороть начальные трудности, и в награду откроется мир положительных эмоций. После института, как рассказано выше, я работал в сельском интернате. Когда заболевала учительница, первые минуты восторга сменялись беспокойством, и самые неспособные дети спрашивали: «А кто же нас учить будет?» То же я помню по своим школьным годам. Свободный урок – ликование, но если и на следующий урок не приходила замена, росла тревога: «А как программа? Мы не отстанем?» – при том, что любая школа в любой стране и в любую эпоху – набор отрицательных эмоций.

Женя знал: перед ужином мы читаем. Иногда он скулил: «Давай сегодня не будем», – хотя не рассчитывал на успех. А если книга нравилась, не хотел останавливаться, пока не узнавал, чем все кончилось. Мы так толком и не выяснили, как проходил школьный день. Что-то пели, немного кулинарили и о приготовленной еде снова пели, заключая каждый куплет возгласом: «Ням-ням-ням». Жене придумали специальное упражнение для развития тех самых моторных навыков: он пинцетом перекладывал шарики из одного блюдечка в другое и вроде бы занимался этим делом с удовольствием. Какой-то мальчик угощал его бутербродами, а какая-то девочка делилась с ним печеньем – будто и не уезжали из Миннесоты. Одна девчушка даже пришла к нам в гости, но за столом ни к чему не притронулась, так как ела только гамбургеры с кетчупом, которые запивала молоком, а у нас была курица с салатом и на закуску груша. Ника пожаловалась, что Женя ничего не может изобразить на бумаге. После этого он принес свои художества в портретном жанре: блин (голова), из которого там, где у людей уши, торчат то ли руки, то ли ноги, – все как раньше. Впрочем, сохранились жуткие, но несколько более реалистические рисунки кролика, снежной бабы и кита, похожего на торпеду, – для ребенка пяти с половиной лет кошмар и ужас.

Время от времени, по пятницам, проходили утренние представления, на которые (о чудо!) не просто допускали, но даже приглашали родителей. Ника съездила на одно такое действо. По ее словам, песенки были ура-патриотическими или уныло-назидательными, обычно плохо разученными. Женя участвовал в квартете типа бременских музыкантов: во что-то бил палочками. Наверно, именно потому, что в аудитории находилась Ника, он хулиганил особенно агрессивно.

– Как было в школе?

– Жарко и душно, как всегда.

Фраза, как легко догадаться, заимствованная (только произнесли мы ее, разумеется, где-то, когда-то по другому поводу).

В Кембридже мы пережили третий период Жениных страстей. Отошли в прошлое машины; чуть потускнели, хотя еще не слиняли, пластинки, и возникли рыбы. Откуда взялось это ихтиологическое наваждение, я не знаю (думаю, все началось с дачи), но не успевал Женя утром открыть глаза, как немедленно сообщал мне что-нибудь о барракудах. Мы начали покупать и набирать в библиотеке книжечки о разных обитателях моря.

По случайному совпадению и в школе подводное царство всплыло на поверхность. Детей снабдили картинками со схематическими изображениями рыб, в которых требовалось раскрасить один орган. Грудные, боковые и хвостовые плавники имеют в английском «научные» латинские названия, которых и учительницы не знали и иногда произносили с неверными ударениями. Женя изучал анатомию охотно (чего не сделаешь из любви к предмету!) и те же плавники отыскивал на картинках китов. Не осведомленный в этой науке, я ничем не мог быть ему полезен.

Он сам прочел мне книжечку «Рыба, отбившаяся от косяка» (по-английски косяк – то же слово, что школа) из легкой научно-популярной серии. Вся серия написана с большим мастерством: она доступна по языку, совершенно серьезна, интересна и хорошо иллюстрирована. В нашей книжечке говорилось, как сельдь отбилась от косяка, а потом нашла новый. Фигурировала там и зловредная барракуда. Женя внимательно рассмотрел косяк и обнаружил двух рыб, плывших рядом.

– Я думаю, – сказал он задумчиво (по-английски), – что это называется партнером.

– А что такое партнер? – спросил я недоверчиво.

– Партнер – это ребенок, с которым гуляешь в паре по улице, – объяснил он.

Кроме рыб, Женя очень интересовался водой, но не как стихией, а как питательной средой для тех же рыб. Можно ли удить в Финском заливе? Водятся ли в Атлантическом океане акулы? Что будет, если пустить морскую рыбу в пресную воду? (Плохо будет. В соседней группе девочка принесла живого краба, и учительница посадила его в банку с водопроводной водой; прожил бедняга краб недолго.) «Тихий океан», – заметил Женя. «А разве есть Громкий?» (У Чуковского девочка точно так же реагирует на словосочетание тихая погода.)

Детские страсти уходят так же внезапно, как возникают. Но вот бабочки Набокова никуда не делись. Мы тогда еще не знали, что рыбы на долгие годы останутся в светлой точке Жениного сознания, но морской биологией он заниматься не стал и на рыболовецкий траулер не нанялся. Вместо траулера мы съездили в замечательный бостонский Аквариум. На обратном пути пришлось долго ждать автобуса, и Женя то пытался залезть ко мне на колени, то гонялся за голубями. «Какой отвратительный ребенок», – сказал мне с чувством молодой человек, сидевший сзади. У меня было испорчено настроение на целый день.

2. Из разговоров и игр

Потребности толстого человека. Нищета за порогом. Кровать на курьих ножках. Где начинается выдумка?

В постоянных хлопотах, где бы добыть «Мэри Поппинс», еще в Миннеаполисе Женя затащил меня в ближний магазин старой книги, который был известен у нас в обиходе под именем «У толстого хозяина». Я не хотел идти, ссылаясь на дороговизну. «А что, у толстого хозяина книги дороже, потому что он толстый? – поинтересовался Женя. – Чем толще хозяин, тем дороже книги?» Вполне возможно: толстому человеку и нужно больше.

В Кембридже, в соседнем квартале, промышлял какой-то тип, который постоянно предлагал прохожим пообедать вместе с ним. Я объяснил Жене, что этот человек – нищий. Женя часто возвращался к вопросу об изобретательности попрошайки: где он спит, как переживает дождь и зиму, как попал в наши края и прочее. Так как я об этом прилично одетом и вполне интеллигентного вида человеке ничего не знал, то ответы мои звучали неубедительно. Но Женя сам предложил разгадку. Он нищий, потому что не ходит в университет: если бы ходил туда, то заработал бы денег.

Случилось так, что мы вернулись к братьям Гримм и в том числе к читаным-перечитаным в Италии «Бременским музыкантам». Но теперь Женя уже был не тем, что раньше: он наизусть знал главные басни Крылова. Когда выяснилось, что Осел, Собака, Кот и Петух решили составить уличный оркестр, он насмешливо сказал: «Ничего у них не получится: будет, как в „Квартете“».

После того как Женя обзавелся настоящей кроватью и переселился ко мне, я передвинул свое ложе к противоположной стенке, и оно потеряло устойчивость (его поддерживали кирпичи). Утром я оказался на полу, соскользнув с постели, превратившейся в наклонную плоскость. «Кораблекрушение», – сказал Женя. «Кроватекрушение», – мрачно парировал я. «Матрас у тебя на курьих ножках», – завершил беседу Женя.

Я два раза прочитал Жене «Дюймовочку» (оба раза по его просьбе), и он слушал с большим вниманием, задавая по ходу дела вопросы. Услышав, что Дюймовочка питалась цветочным медом, он спросил: «А зубы она чистила?»

Мы были на берегу реки. Женя стоял у воды с «удочкой», то есть просто с палкой, вытаскивая ею листья, плававшие у берега, и бросал их в желтое ведро, найденное во время одной из прогулок вдоль той же реки. Листья считались рыбами и имели названия. Мы принесли их домой в небольшом количестве воды и поставили в угол. О том, чтобы выбросить их, не могло быть и речи. А вскоре был обед – как раз рыба.

– Ну, вот, – сказал я, – мама уже и поджарила наш улов.

– Нет, – ответил с некоторым недовольством Женя, – мама приготовила настоящую рыбу, которую поймали настоящие рыбаки, а это были просто грязные листья.

Назавтра я повторил эксперимент и услышал слово в слово тот же ответ. А через несколько минут он мутил воду в своем ведре и снова называл листья окунями, плотвичками и пресноводными акулами (по-английски).

3. Из Франции две гренадерши. Кроличий садок

Кого пугают носовые гласные? Аня и осёл. Не только рыбы, но и кролики. Туманы и маки

В Миннеаполисе французский был в школе каждый день. Вела его уже упоминавшаяся мадемуазель. Приехав в Кембридж, где иностранный язык не преподавался, мы решили, что надо осуществить нашу давнишнюю идею и добавить к «расписанию» частные уроки. Я сходил на французскую кафедру, получил список из пяти желающих и позвонил Луизе, то есть Луиз, первой женщине, значившейся там по алфавиту. Она с радостью согласилась приходить к нам на полчаса три раза в неделю. Работала Луиза медсестрой и понятия не имела, что делать с ребенком. Я ей сказал, что главное для меня – произношение, потому что миннесотская мадемуазель, хотя и делает свое дело образцово, – все-таки американка, а значит, говорит с акцентом.

Поначалу она разучивала с Женей отдельные слова (что показалось мне величайшей глупостью) и считала до двадцати. Но прошло две недели, а она продолжала тыкать пальцем в картинку и называла слова. Я принес ей французскую книгу о кроликах. Луиза быстро прочла вслух все десять страниц и спросила: «Ну а что ты можешь рассказать о кроликах?» После каждого урока она пила чай с печеньем. В чаепитии принимал участие и Женя (ради этого финала, я думаю, он и не возражал против занятий).

Между понедельником, средой и пятницей я по ходу дела напоминал Жене то или иное слово, но, конечно, ничего не читал и объяснил ему причину моей сдержанности:

– Ты же знаешь: у меня плохое французское произношение.

– У тебя прекрасное французское произношение, – возмутился Женя.

Видимо, маленький ребенок не может допустить мысли, что его родители в чем-то не являют образца совершенства.

Все же он уговорил меня перед сном читать по-французски начало «Красной шапочки» и ту самую книжечку о кролике (кролик ест морковку и рассуждает, что бы он делал, если бы был мальчиком). У меня подозрение, что книжонка эта учебная и предназначена для заучивания сослагательного наклонения, так как каждое предложение начинается там с «хотел бы». Интересующимся я сообщаю, что кролика звали Жан и что в самом начале он пояснил: «У меня длинные уши, но я не осел». Это пояснение существенно, как давно набившее оскомину чеховское ружье в первом акте. Но не следует беспокоиться: не позже третьего акта оно выстрелит.

Во втором акте я должен кратко пояснить, почему у меня плохое французское произношение. Основной моей специальностью был английский язык. Но вскоре приняли постановление, что выпускники педагогического института (а не принятый в университет, именно такой я и кончал) должны, если понадобится, вести два предмета, и нам добавили немецкий, причем добавили вполне серьезно. В каком-то смысле это постановление партии и правительства, как и их твердое совместное нежелание допустить еврея-медалиста в университет, спасли мне жизнь (в университете второй язык был в загоне), поскольку в Америке место мне досталось на немецкой кафедре, и что бы я там делал без немецкого? Вернее, кто бы меня туда взял? Но студентом я очень хотел заниматься французским. Нашлись и другие желающие.

Мы организовали группу, и нам выделили преподавательницу. К сожалению, просуществовала наша группа не больше месяца. За это время участникам на скорую руку поставили произношение. Когда через несколько лет оказалось, что мне надо читать французскую литературу по лингвистике, я обложил себя учебниками и адаптированными книжечками. Проработав по распределению в интернате, я чудом, но тоже при помощи тайно помогавших мне, хотя и не ведавших о моем существовании партии и правительства, поступил в заочную аспирантуру отринувшего меня когда-то университета (в связи с чем и понадобилась специальная литература), а на работу устроился в Политехнический институт, на кафедру иностранных языков. Путь туда на двух трамваях занимал почти час. В транспорте я и читал французский, выучив его достаточно для моих целей, но, конечно, не овладев им даже в малой степени. Если в Ленинграде я чувствовал свою ущербность, когда говорил с Женей по-английски, то станет ясно, что по-французски я даже рот не смел открывать в его присутствии.

Монолог кролика, объявившего в заключение, что он все-таки не мальчик и потому грызет морковку, мы скоро выучили наизусть, а так как я принес из библиотеки Перро, из которого по моей просьбе Луиза вслух читала какие-то куски, то Женя уговорил и меня читать ему перед сном первую охоту из «Кота в сапогах» и дары фей из «Золушки». Все это я делал, холодея от ужаса и давясь от отвращения к самому себе. («Порчу ребенка», – говорил я мрачно Нике.) А еще мы ежевечерне просматривали французские словари в картинках, и новое дело совершенно поглотило его. Эта унаследованная от Ники одержимость (кроме одной, о чем ниже) ушла в подростковом возрасте, но в детстве она была самым заметным его свойством: машины, пластинки, рыбы. А когда его стали учить в бассейне, он целыми днями изображал в воздухе кроль.

В Кембридже он все время бегал по квартире, декламируя зачин «Золушки» и придуманные мной упражнения на различие единственного и множественного числа. Листочки с соответствующими фразами я перед уроками давал Луизе. Она честно следовала моим запискам, и звучало это все глупо и ненатурально до крайности, но было слышно, что с каждым днем Женино произношение становится лучше и лучше.

– А как у него носовые гласные? – спросил я ее однажды, но Луиза, не подозревавшая о существовании таких звуков в своем языке и с трудом поняв, о чем идет речь, успокоила меня, что гласные в полном порядке.

– Вы уверены? – усомнился я.

– Абсолютно уверена, – ответила Луиза, которой никогда бы не пришло в голову, что французские носовые гласные у кого-нибудь могут не получиться с первого раза.

А потом Луиза уехала в отпуск, и я выудил по телефону какую-то Анн, которая оказалась студенткой, девочкой лет восемнадцати, с раннего детства жившей с родителями французами в Америке. Все остальные в списке отказались: пятилетний ребенок приводил их в ужас. Голосок у Анечки звучал приветливо, а на поверку оказалась скованная девочка, почти беззвучно шелестевшая французские слова. По телефону я обещал ей помогать советом. После первого же урока она уехала на каникулы домой. Через неделю я рассказал ей, чему Женя уже научился, и представил полный сценарий. Я говорил: «Женя, сейчас Анн будет поднимать пальцы. Если она поднимет один палец, ты должен сказать: „одна собака на столе“, если два, „две собаки на столе“» – и так далее до десяти, причем фразы я произносил по-французски.

Женя был в восторге. Анн робко поднимала пальцы, и Женя повторял мой текст. Через полчаса я давал девочке пять долларов (цены 1977 года), и она уходила домой, на сей раз без чая с печеньем. Но что-то двигалось, а главное, не забывалось пройденное. А теперь обещанный ружейный выстрел. Девочка пришла и представилась по-французски:

– Меня зовут Анн.

Женя расхохотался:

– Анн – это осел, – сообщил он ей.

Длинноухий кролик ведь сразу пояснил, что он не осел; поэтому Женя и знал это слово. И действительно: во французском имя Анн и «осел» звучат одинаково, хотя и пишутся по-разному. Зря Анечкины родители об этом не подумали.

Рыбы рыбами, но в Кембридже кролики тоже оказались в центре напряженного внимания. В магазине, где продавались дешевые товары и куда, чтобы провести время, мы с Женей заглядывали каждый день, он извлек из кучи игрушек большого желтого кролика и сказал по-французски, что это и eсть наш старый друг, любитель морковки. Растроганный, я тут же понес его в кассу: оказалось, пять центов. А дома Ника заметила прорези у него в спине и объяснила, что за малые деньги мы приобрели не только спутника жизни, но и копилку. Желтый ляпинчик (от франц. lapin – «кролик») простоял у нас много лет.

В этой идиллии был один смущавший меня диссонанс. Из всего «Кота в сапогаx» Женя любил только одно место: как кот убивает невинного кролика. С таким же восторгом он читал эпизод из Житкова («Беспризорная кошка»), где кошка разрывает на чaсти ласточку. Памятуя о слезах по поводу недочитанной «Серой шейки», я пытался приписать эту жестокость тому, что кролик у Перро и ласточка у Житкова – второстепенные персонажи. Мы ведь всегда сочувствуем герою: если герой – сыщик, то надеемся, что он поймает преступника, а если благородный бандит, радуемся, когда он ускользает от преследователей.

В школе, как я уже говорил, Женя нарисовал кроликоподобное существо, а уже вернувшись в Миннеаполис, сочинил в школе (по-английски) «рассказ»: «Жил-был кролик. Он был женат»; в другом варианте: «…он уехал во Францию». Оба сочинения заключались словом «Конец».

Но был и другой, мельком упоминавшийся выше, гораздо более знаменитый кролик по имени Питер, прославленный Беатрикс Поттер. Этого Питера Женя любил беззаветно, а в Кембридже обнаружилась выставка на темы сказок Поттер, которых она написала великое множество, причем далеко не всегда удачно, но лучшие ее сочинения – маленькие шедевры. Работа, студия и заботы о Жене оставили нам мало времени для вылазок в город, и мы почти ничего не посмотрели в Бостоне, но в выдающийся Музей изящных искусств все втроем пошли и были вознаграждены. Именно там в те дни экспонировались материалы, связанные с Поттер. Раньше я почти ничего о ней не знал и был удивлен, обнаружив, что в Америке она объект культа, так что две-три книжечки к тому времени я Жене все-таки прочесть успел. Тем не менее на выставку мы попали неподготовленными.

Во дворе музея построили маленький зверинец с персонажами сказок. В их числе, разумеется, оказался и Питер, и Женя был совершенно счастлив. С тех пор Поттер прочно вошла в нашу жизнь. Как сказано, сходили мы и в Аквариум, и воспоминаний хватило на весь наш гарвардский срок: столько рыб в одном месте, и все разные! В Музей изящных искусств мы потащили Женю еще раз: была выставка Моне, и нам очень не хотелось ее пропускать.

Шалея от тоски, он пропутешествовал через стога сена, туманы и поля маков и, не заметив Рембрандта с Веласкесом, оживился только один раз, когда наткнулся на какую-то дрянную картину девятнадцатого века, где огромная акула собирается проглотить выпавшего за борт юношу. Вернувшись домой, он сказал, что хотел бы написать книгу о рыбах. Я идею одобрил и до сих пор думаю, что интереснее акула, чем женатый кролик, переселившийся во Францию. Уже в Миннеаполисе Женя сообщил своей учительнице: «Терпеть не могу Моне».

4. Проза жизни

Моторные навыки. Прямые и наклонные линии. Круглые числа. Возвращение Мэри Поппинс

Я еще в предисловии к этой повести написал, что скорблю об отсутствии у меня драматических сюжетов. В сказке Беатрикс Поттер чуть не погиб кролик Питер. У Тома Сойера обезумел кот Питер, а какие события произошли с Питером Пэном (его именем даже назвали синдром)! Тёма сломал цветок и был избит жестоким отцом до полусмерти, лез в вонючий колодец и бежал голым по улице. Даже игрушечного медвежонка Винни-Пуха произвели в рыцари. А у нас ни трагедии на кладбище, ни деда, обладателя сказочного состояния (дед вскоре появится, но не граф, как у Фаунтлероя, а оставивший все нажитое за кордоном иммигрант), ни побега в Америку (мы уже давно там). Что же происходило с нашим сыном, голым не бегавшим даже по комнате, грязи избегавшим в любой ситуации и на другие континенты попадавший только законным путем?

Учительницы, те самые, с вбитым в них пожизненным страхом перед отрицательными эмоциями, сказали, что Женя не в состоянии удержать в пальцах карандаш. Но они заблуждались. Уезжая в Бостон, я захватил кубики, из которых когда-то собирались великие имена Женя – Ника – Толя и из которых уже в то время мы начали складывать слова потруднее. Тогда я удивлялся, как мало чтение отражалось на Жениных орфографических навыках. Но прошло каких-то три месяца, и он прекрасно понял, почему, например, пишется город, а не горот. Ему эта игра даже понравилась, и он деловито проговаривал фразы вроде: «У меня есть город, а у мамы нет города – значит, д». Тогда я и решил, что пора нам переходить к письму.

Первоначально я делать этого не хотел, ибо какой толк в печатных буквах? Разумней, казалось мне, повременить, пока он не научится писать по-английски. К сожалению, этого момента было никак не дождаться, а главное, всякая линия представляла для Жени величайшую трудность, но вовсе не потому, что у него из пальцев вываливался карандаш. Тем не менее мы взобрались на эту вершину и разучили Л и А. Причем он так привык к диагональным палочкам, что не мог изобразить ничего вертикального вроде П. Но в несколько прыжков перепрыгнули мы и через эту пропасть, за что наградой нам стало слово ЛАПА.

Из кубиков Женя ежевечерне предлагал складывать лещ, ёрш и окунь. Сложив их, он непременно считал, сколько получилось букв: сначала по-русски, потом по-французски (кто знает: вдруг получатся разные ответы!). Однажды он переставил буквы в уже готовом слове и снова сосчитал кубики. Его крайне удивило, что вышло столько же. Он еще раз переставил их и опять сосчитал. И опять получилось столько же! Так он открыл переместительный закон сложения. Позже он каждый раз играл в эту игру: процесс счета с предсказуемым результатом доставлял ему удовольствие.

На примере маленьких детей видно, как условны наши круглые числа.

– Я приду через девятнадцать минут, – сообщил Женя, почему-то полюбивший число девятнадцать.

Мне было не меньше десяти лет, когда я сказал, что на концерте, на котором я выступал (играл на рояле), было человек 98. Я запомнил этот эпизод, потому что мой ответ вызвал смех и соответствующие разъяснения. (Каждый раз, когда ребенком я говорил глупость, моя родня высмеивала меня, и те обиды остались, как рубцы, на всю жизнь. Поэтому я ни по какому поводу не вышучивал Женю. Мы вместе веселились, но я не видел прока в том, чтобы демонстрировать ему свое умственное превосходство: разве малыш или подросток – достойный противник для взрослого?)

То же равнодушие к круглым числам поражало меня при чтении средневековой литературы: 32 рыцаря, 17 дней, 1004 нападающих при описании давнего прошлого, когда ни о какой точности не могло быть и речи (но тут же о любой группе говорится, что людей было двенадцать или двадцать четыре: счет непременно шел на дюжины, как до сих пор при покупке яиц в Америке, а ассирийские двенадцать часов и прочее остались везде).

Наша орфографическая игра неожиданно стала любимым Жениным занятием. Буквы хранились в коробочке, почти совершенно разодранной, но еще живой и скрепленной двумя резинками. Самым главным было резинки снять и буквы выбросить на ковер. Потом Женя подбирал буквы, и я складывал из них слово; после чего роли менялись (и так много раз). Правописание улучшалось на глазах и, хотя он мог недолго думая собрать катище, стоило ему сказать: «Ну что ты? Котище – это большой…?» – как он выкидывал А и заменял его на О.

Но апофеоз по законам драматического действия наступал в конце. Все буквы, кроме А (а на другой стороне было К), укладывались в коробку, и коробка превращалась в вагон метро, а оставленная буква – в пассажира. Вагон путешествовал по разным линиям (красной, синей, зеленой, как в Бостоне), пассажир (роль которого предназначалась мне) постоянно опаздывал и лишь очень нескоро, утомленный многочисленными пересадками, добирался до нашей станции. Тогда резинки – они же рельсы – надевались на коробку, а кусочки оторванного от крышки картона – они же платформы – запихивались внутрь.

В ту кембриджскую осень Женя говорил по-русски то лучше, то хуже. Иногда он делал «творческие» ошибки. «Не прислоняйся к стенке: ее недавно покрасили». – «Я знаю и уже отслонился». После похода в Аквариум он сообщил Нике, что видел осьминка (с ударением на конце), то есть просклонял осьминог, как цыпленок, рубанок или воронок, хотя знал, что у осьминога восемь ног и что, следовательно, – ок не суффикс. Он любил слово водится, так как вечно говорил о рыбах. Я сказал ему, что одну из книг, взятых из библиотеки, надо читать поскорее, так как в Миннеаполисе меньше выбор русской литературы, чем в Гарварде. «Почему же? – возразил он. – „Что я видел“ Житкова – тоже русская книга, а водится в Миннеаполисе».

Мы сходили на концерт местных шотландцев (красиво, но скучно). Когда все кончилось, Женя почему-то не захотел выходить из зала. Выяснилось, что он увидел на полу монету в 25 центов и ждал, когда люди, стоявшие рядом, уйдут. Поддавшись моим уговорам, он поднял монету и спросил пожилую даму, которая ее, наверно, и уронила: «Извините, вы потеряли денежку» (он употребил слово quarter, то есть четверть доллара, которым называется 25 центов). Дама в один миг оценила ситуацию и сказала: «Тот, кто ее нашел, может взять ее себе».

Если он выклянчивал какую-то вещь и Ника говорила, что на нее нет денег, он неизменно объяснял, что я схожу в университет и нужную сумму заработаю (этот источник обогащения был уже успешно испробован на нищем). Несколько позже он изобрел способ, открытый многими детьми до него: «И потом, мама, тебе же дают сдачу!» (Как-то я прочел в рассказе российской писательницы в Германии, спросившей сына, с которым, конечно, говорила по-русски, почему он не дает мучающему его хулигану сдачи. Ребенок ответил: «Ты же не позволяешь мне носить в школу денег».)

Обсудив за утренним чаем повадки барракуд, мы неизменно возвращались к «Мэри Поппинс». В одном из бесчисленных магазинов, которые обступили Гарвард, он нашел «Мэри Поппинс открывает дверь», и утро начиналось вопросом: «Мы пойдем в магазин смотреть „Мэри Поппинс“?» Я боялся этих могучих раздражителей, чудовищной сосредоточенности на чем-то одном вроде щенка у Малыша из книги Астрид Линдгрен и, подобно тому отцу, сдался: пошел и купил ему эту последнюю книгу серии, тут же заявив, что «Мэри Поппинс от А до Я» (по-английски, конечно, до Z) не куплю никогда. В библиотеке мы взяли «Возвращение Мэри Поппинс» и читали потихоньку каждый вечер. Эта часть понравилась мне гораздо больше первой: она и оригинальней, и остроумней, и теплее.

Выяснилось, что я помню о Жене одно, а он помнит о себе другое. Однажды он увидел, как человек кидает собаке мяч, а та бегает за ним.

– Как в Миннеаполисе! – воскликнул он.

– Когда?

– Разве ты не помнишь, когда мы шли на обед к Л.!

Накануне отъезда, 15 сентября, наша соседка Л. устроила нам прощальный обед, и собака действительно носилась по улице с мячом в зубах. Кто бы мог подумать, что это сильное впечатление! Досадно, что люди не помнят своего раннего детства.

5. Оксфордская мантия

Вершины красноречия. Коза, пившая яблочный сидр, и бойкая мертвая мышь. Так по рукам? Нездешний Новый год. Близок локоть

Перед отъездом из Кембриджа мы обошли все наши любимые места (магазин, где «водятся» дешевые кролики; метро; берег реки), и каждому из них Женя говорил: «Прощай, мы больше тебя не увидим». Больше всего он огорчался, что в Миннеаполисе нет метро, но будущее щедро вознаградило его: работа забросила его во многие большие города, и под землей он накатался всласть.

В одну из последних недель он сходил с Никой в музей смотреть чучела. За компанию они пригласили ту девочку, которая ела только гамбургеры с кетчупом, и ее маму. Девочка оказалась меланхоликом и к разговорам была не склонна.

– Ты не будешь скучать по Жене? – спросила ее мать.

– Нет, – ответила та, – Женя никого не любит, и никто не любит его.

Вроде бы она была не совсем права. В школе он немного сблизился с неким Крисом и лишь о нем вспоминал в каникулы, спрашивая: «Мы еще раз вернемся в Бостон? А Крис будет учиться в этой школе? Я бы хотел вернуться в ту же школу, я так привык к детям, особенно к Крису», – почти все – сплошная литературщина.

В Бостоне жило в то время множество недавних иммигрантов вроде нас, так что от одиночества мы не страдали. Возникли и кратковременные американские знакомства. Ника уже совершенно свободно говорила по-английски, так что мы куда хотели, туда и ходили. Кое-кому Женя пришелся по душе, а кое-кого раздражал. Войдя в мирный профессорский дом и встретив группу воспитанных, интеллигентных детей (американцев) от трех до семи лет, он с порога заявил: «Я всех вас поколочу». Те удивились и ничего не ответили.

Одна пара бывших россиян держала магазин сувениров. Хозяйка, замученная тем, как Женя клянчил, чтобы ему купили белку («Мамочка, ну если нет денег, купи бесплатно»), в конце концов эту белку ему подарила. Там я скандалить не стал, но дома заявил, что белку надо вернуть. Мы пошли в магазин, и я от имени Жени, у которого дрожали губы, произнес речь о том, что мы знаем, как плохо выпрашивать вещи, и отдаем белку обратно, но просим тетю В. не продавать ее, а сохранить до следующего приезда: мы скопим денег и тогда ее купим.

Испепеляя негодующую В. взглядом, я объяснил, что поступить так решил сам Женя. Однако В. оказалась достойным противником. Она схватила какую-то деревянную птичку и вручила Жене с торжествующим возгласом: «Это я дарю тебе сама. Никто, надеюсь, не может мне запретить сделать ребенку подарок!»

Птичка была довольно быстро сломана, и никто о ней никогда больше не вспоминал. Скорее всего, такая же судьба ждала бы и белку, тем более что Америка – беличье царство: на каждом дереве по три особи (в сущности, те же крысы, но с шерстью и не живут стаями). Это-то и бесило меня больше всего в Женином попрошайничестве: он выклянчивал вещи, абсолютно ему ненужные, из жадности, ради процесса приобретения. По дороге из магазина я сообщил ему, что когда он вырастет, то будет стоять на углу и приглашать прохожих пообедать с ним.

В школе Женя, насколько я мог судить, научился немногому, но все же три месяца прошли не зря: он стал свободно читать по-английски, одолел около ста пятидесяти страниц по-русски, привык к орфографии, начал писать буквы, занимался французским, а главное, увидел массу нового. По-исландски домосед – синоним дурака. Для своих пяти лет он видел вполне достаточно.

Меня удивляло странное несоответствие. По-французски Женя говорил без тени акцента (это впоследствии подтвердилось полностью). Самым близким языком был, конечно, английский, но и русским он владел превосходно, и все же то вдруг появлялось картавое р в словах вроде три, то возникала раздражавшая меня английская интонация, вставлялись местоимения («Дай мне кончить мой чай!» – А мой ты не хочешь кончить?) или упорно калькировалось английское будущее время (я буду ложиться, я буду читать и даже я не буду позволять вместо я лягу, я прочту, я не позволю).

Зато он сочинил вполне достойное, на мой взгляд, четверостишие: «Снег, снег, уходи, / Мы тебя не любим. / Снег, снег, уходи, / Ты вреден людям». В полемике он любил вычурные рассуждения вроде такого: «Как ты не понимаешь? Ты ведь взрослая мама: тебе сорок лет (возраст Нике он прибавил). Я не змея, не тигр, не слон. Я ведь тоже человек, хотя маленький, мне неприятно, когда мне что-то суют в руки».

В повествовании Женя был изворотлив, но непоследователен. Иногда мы уходили вечером в гости, а Женя оставался с Майклом, нашим соседом через площадку. Женя любил Майкла, но Майкл часто возвращался к себе в квартиру, а двери держал открытыми: если что-нибудь надо, он услышит. Женю эта система не устраивала, и он хотел, чтобы мы оставались дома. «Но, Женя, – уговаривал я, – чего же бояться? Волков здесь нет, тигров тоже».

Но, оказывается, есть мыши. Я выражал сомнение.

– Да, да, я видел черную мышку в уголке.

– Может быть, крысу? Мыши серые. Или белку? Белки бывают черные.

– Нет, мышь. Она быстро-быстро бежала. Серенькая такая. Она была мертвая.

Последнее обстоятельство, возможно, в связи с переменой цвета ничуть не мешало ей бойко передвигаться по полу. Впрочем, мышь была мифическая, так что обладала непредсказуемыми свойствами.

Женя:

– Как ты думаешь? Пассажир, он жирный?

Я:

– Нет, только если обжора, но и тогда он становится обжирой, а не пассажиром.

Ника:

– Надо тебя выдрать, как сидорову козу!

Женя:

– Что такое сидорова коза?

Я:

– Была коза, которая очень любила пить яблочный сидр, и ее за это все били. А однажды…

Женя лезет на стену:

– Перестань рассказывать мне сказки!

Я:

– Я думал, ты любишь, когда тебе рассказывают сказки.

«В Бостоне мы были на берегу бурливого океана» (это из Пушкина: «Море вздуется бурливо»).

Женины аналитические способности поразительно отставали от успехов в речи. В «Чуке и Геке» (не знаю, читает ли еще кто-нибудь эту повесть Аркадия Гайдара) сторож ушел в тайгу сообщить Серегину о преждевременном приезде его семьи, но, уходя, притворился, что отправляется проверять капканы. Вернувшись, он дает матери письмо от отца и ключ от его комнаты.

– Так вот зачем уходил в тайгу этот нелюдимый и хитрый старик! – восклицает Гайдар.

– Так зачем же он уходил? – спросил я.

– Не знаю.

– Как не знаешь?

– Не знаю.

Мы стали обсуждать весь сюжет с самого начала, причем Женя раздражался все больше и больше. С величайшим трудом я добился вразумительного ответа. Казалось, в чем трудность? Все сказано без обиняков.

Впрочем, сторож Жене понравился, а особенно высказывание о нем Гека: «Этакий злой дядька!» Он часто шептал эти слова впопад и невпопад. Сразу по приезде в Америку я купил «Пиноккио» с большими цветными иллюстрациями (разумеется, по-английски). В нашу гарвардскую зиму Женя читал его с восторгом. В первой главе Джепетто (папа Карло «Буратино») мастерит кукле костюм. «Конечно, – прокомментировал Женя, – ведь ходить по школам невозможно голым». (Эта цитата из «Сороконожки» Веры Инбер.) Некоторые вещи связывались в его голове поразительным образом.

К. З. Г., светило немецкой критики, пригласил меня на ланч. К тому времени он жил в Америке уже лет двадцать. Женат он был на немке, и они воспитывали единственного сына, с которым отец говорил только по-английски. Он с большим неодобрением отнесся к нашему опыту: все равно в Америке победит английский; нечего калечить психику ребенка мешаниной из языков; двуязычные дети вечно потом лезут в филологию (просто в силу благоприятных обстоятельств), хотя чаще всего у них к этому нет никаких склонностей. Да и вообще, к чему это? Вот их семилетний сосед вроде бы двуязычен, но на обоих языках говорит как-то странно, а по-немецки изъясняется, точно в бейсбол играет: будто примеривается к мячу, и каждое слово вылезает из него в результате опасливых размышлений.

Во многом я со своим собеседником согласился, но у меня за плечами был опыт. Оглядываясь, могу сказать: хотя через свою тень, конечно, не перепрыгнешь (немецкая поговорка), при некоторых условиях можно так повернуться к солнцу, что тень перестает путаться под ногами. Именно это и случилось с Женей.

Самое памятное событие нашей бостонской жизни произошло в декабре. В 1977 году и еще довольно много лет после в Кембридже продолжал работать Роман Осипович Якобсон, один из величайших филологов современности. Я несколько раз писал ему из Ленинграда, так что он знал о моем существовании. В Америке между нами установились близкие отношения. Из сказанного не следует делать вывод, что я был с Пушкиным на дружеской ноге, но Якобсон обладал редким для мировой знаменитости качеством: он не нес себя, как наполненный сосуд, который при неловком движении можно расплескать. Он родился в Москве, между войнами жил в Чехословакии, бежал от немцев, а в Америке преподавал в Гарварде и в Массачусетском технологическом институте.

Как только я позвонил ему, он пригласил меня в гости, а узнав, что я в Кембридже не один, сказал, чтобы непременно пришли все трое, и мы часто встречались. Жену Р. О., польку, прекрасно говорившую по-русски, звали Крыстыной. В русском и английском произношении она для всех была Кристиной. Она преподавала на славянской кафедре того же института. Название технологический не должно вводить в заблуждение: такие институты есть в нескольких штатах, и это обычные университеты, но с сильным уклоном в научные дисциплины.

На наше счастье, Женя очень понравился и Р. О., и Кристине. По их просьбе мы не уложили его до их первого прихода к нам. Кристина с поразительной легкостью завоевала его доверие, с места в карьер спросив, какие его любимые блюда и какие подарки он хотел бы получить. В то время Женя дичился новых людей, не хотел знакомиться и как-то слишком уж в соответствии с руководствами для родителей прятался за наши спины, но по прошествии пяти минут преодолевал невесть откуда взявшуюся застенчивость. Он и в тот вечер собирался прятаться, но, услыхав про еду и подарки, оживился и пропустил момент, а потом уже было поздно.

Кристина пригласила его на Рождество и сообщила, что у нее будет Дед Мороз, который, несомненно, учтет его пожелания, но ему надо написать имя, фамилию и адрес. Женя с величайшей поспешностью схватил бумагу и ручку и, как умел, написал все сведения о себе, которые Кристина аккуратно сложила и забрала, а потом принялся перечислять, что бы он хотел получить от Деда Мороза. И Кристина, и Р. О. наслаждались от души, и в конце концов, когда они договорились об условиях, Женя заключил торг восклицанием из «Чука и Гека»:

– Ну, так по рукам!

– По рукам! – ответила совершенно изнемогшая от хохота Кристина, и Женя пошел спать, заручившись моей клятвой, что назавтра я прочту ему вечером двойную порцию на обоих языках.

На Рождество к Кристине из Варшавы приехал отец. Мы пришли к ним часа в четыре и были, если не считать молодой женщины, с которой Р. О. писал тогда книгу, единственными гостями. Отец Кристины и изображал Деда Мороза, нацепив для этого бороду и надев красную шапку и великолепную красную мантию, в которой Р. О. получал степень почетного доктора в Оксфорде.

По-русски Кристинин отец говорил плохо, но роль свою подготовил прекрасно. Он спустился сверху с сумкой в руках и спросил глухим голосом:

– Есть здесь мальчик по имени Женя?

Женя вцепился железной хваткой в мою руку, но все-таки ответил:

– Есть.

Потом Дед Мороз поинтересовался, послушный ли он мальчик. Не зная, что сказать, Женя посмотрел на меня и, угадав мое одобрение, прошептал:

– Да.

– А кого он больше любит: маму или папу?

Женя открыл было рот, но я просуфлировал:

– Одинаково, – и Женя воспроизвел мою подсказку.

Наконец дошла очередь и до мешка, в котором оказалось изумительное издание басен Эзопа, а сверх того коробка безвредных на вид конфет. Потом, попробовав конфету, Кристина долго сокрушалась, что поверила рекламе и купила такую гадость, но Женя был на седьмом небе.

На столиках лежали орехи, которые Женя колол и приговаривал: «Ядра – чистый изумруд», – и шоколад. От шоколада он совсем обезумел: хватал кусок, запихивал его в рот, потом давал кусок мне и Нике, а остальное заворачивал и сообщал, что возьмет домой. Говорил он без умолку, пересыпая речь многочисленными идиомами вроде курам на смех и постоянно заворачивая в фольгу остатки шоколада. «Возьмите его в качестве русского информанта к себе на кафедру», – посоветовал Кристине Р. О. А назавтра Кристина сказала Нике, что у Жени даже тембр голоса интеллигентный.

Через некоторое время после вручения подарков отец Кристины спустился в своем естественном виде. Женя не связал два появления и ничего не заподозрил, но ко мне приставал:

– Дед Мороз был настоящий?

Кристина возмутилась:

– Конечно, настоящий! – и добила его аргументом: – А подарки настоящие?

– А кстати, что ты ешь на завтрак? – спросила она, давно обнаружившая Женину страсть к «пищеблоку».

– Кашку-малашку, – ответил он, в тот день изъяснявшийся более цветасто, чем обычно, вроде как при встрече с первой учительницей.

– А почему ее называют малашкой? – поинтересовалась Кристина.

– А потому что ее дают мало, а иначе бы ее называли многашкой, – молниеносно отреагировал Женя.

Дома нам говорили, что на Восточном берегу мы будем наслаждаться тишиной и очарованием осени Новой Англии, но Бостон встретил нас дождем, который почти не прекращался. (От очарования осталась лишь поездка на Кейп Код, где нельзя было сделать шага, не наткнувшись на подосиновик.) Поэтому Женя был все время полупростужен. Вечером, когда я укладывал его и подтыкал одеяло, он устраивал себе гнездышко и говорил: «Там, где я лежу, зимы не бывает», – очередная литературная реминисценция. Морозами и не пахло. Зима, правда необычно мягкая, ждала нас в Миннесоте, куда мы вернулись в конце декабря 1977 года. Жене было еще пять лет, а мне – уже сорок.

В Гарварде требовался человек по моей специальности. Именно тогда их ведущий скандинавист ушел на пенсию (в Ленинграде скандинавские языки были основным предметом моих занятий между 1965 и 1975 годом), а его младшей коллеге не продлили контракта. Студенты и аспиранты приняли меня хорошо. Двое первокурсников (юноша и девушка) после окончания лекционного курса даже пригласили меня в кафе – вещь в Америке необычная. Не вызывало сомнения, что я по всем статьям подходящий кандидат, и власти кинули пробный шар. Нас троих позвала в гости женщина, обитавшая на кафедре в статусе аспирантки и всеобщего друга; она знала меня, так как ходила на мой семинар по древнеисландскому языку. Эта дама была замужем за очень богатым врачом. Их имение украшал пруд, в котором плавали рыбы, обученные брать наживку и ждать, когда их отпустят. Женю это зрелище так потрясло, что, кажется, из всей нашей бостонско-кембриджской эпопеи только его он навсегда и запомнил.

В связи со своим трудоустройством я рассказывал, что в Америке профессором называется штатный преподаватель, имеющий так называемую докторскую степень (она соответствует российской кандидатской). Профессорских ступеней три. Первая дает контракт на три года с вероятным продлением еще на три. Если начинающий преподаватель хорошо себя проявляет, он переходит на вторую, постоянную ступень, с которой можно уволить только в исключительном случае. Награда за дальнейший успех – третья ступень. Многие пожизненно застревают на второй. Российские звания – ассистент, доцент, профессор – в какой-то мере соответствуют ступеням американской иерархии, но в Америке не проводят регулярных конкурсов.

Случилось так, что в Миннесоте меня взяли на вторую ступень, хотя по количеству печатных работ могли сразу сделать «полным профессором». Однако мое продвижение, которого официально полагалось ждать шесть лет, произошло много быстрее, потому что (об этом я тоже писал) возникло беспокойство, что меня «переманят» в Гарвард. Так и могло случиться, но в Гарварде, как я понял, мне светила лишь вторая ступень, которая там в отличие от почти всех учебных заведений Америки постоянного контракта не предполагает.

Подобный риск даже не подлежал обсуждению. Через шесть лет, если бы я кому-то не угодил, меня бы выгнали, и что бы я стал делать? Хозяйка дрессированных рыб не могла прийти в себя от изумления: я не согласен? Гарвард – недостижимая мечта американских ученых. Но к семидесятым годам расцвет гуманитарных наук там, как и везде на Западе, остался в прошлом, сравнительно недавнем, еще памятном, но невозвратимом. На поверхности с треском лопались многочисленные пузыри, и этот шум выдавался за гром побед.

И все же гарвардский профессор, к какой бы кафедре он ни принадлежал, до сих пор обладает громадным престижем по определению, а, скажем, Миннесота – провинция, часть гигантского муравейника. Место вопреки известной поговорке успешно красит человека. Я это знал, но не мог пожертвовать верным куском хлеба ради ненадежного блеска и никогда не пожалел о принятом решении. Виноград зелен, но тут уж ничего не поделаешь.

Так случилось, что все отрицательные события моей жизни приносили мне только пользу, хотя плату за успех взимали немалую. Когда мне исполнилось восемь лет, мой класс перевели в хулиганскую школу, и долгое время я жил в аду. Но основные хулиганы постепенно отсеялись, неосновные занялись своими делами, а в старших классах я попал к двум выдающимся учителям (по математике и литературе). «Хорошая» школа и мечтать о таких не могла. Не буду заново говорить о том, каким счастьем обернулась для меня антисемитская политика Ленинградского университета и гнусность того вуза, который я кончил впереди всех и который не пустил меня к себе в аспирантуру. Нечто подобное, скорее всего, произошло и в 1977 году. Миннесота предоставила мне полную свободу в выборе курсов (ее бы не было в Гарварде), университетское издательство напечатало целую серию моих книг, а аспиранты оказались не хуже, чем на Востоке. Судьба, конечно, слепа, но у нее есть внутреннее зрение; в остальном же береженого Бог бережет.

Вдали от Америк и Англий,

В стране, обреченной на слом,

Усталый, задумчивый ангел

Взмахнул, пролетая, крылом.

Он будто бы вымолвил: «Стонешь?

А я для чего пролетел?»

Но я, в те поры несмышленыш,

Не в небо, а в землю глядел.

Не зная, что путь предначертан,

Зажатый меж глыбистых льдин,

Я буйствовал, с северным ветром

Сражаясь один на один.

Но чудо: я рвался на север,

А ветром сносился на юг;

Был ветер обманчиво весел,

Ласкаясь, как искренний друг.

Чудес не бывает. В пустыне

К оазисам узки пути,

Но кровь там кипит, а не стынет,

И можно на цель набрести.

Я шел сквозь барханы без жалоб,

Себя страстотерпцем не мня.

О только безводней не стало б!

О только б хватило меня!

В стране, где малина безбрежна,

Но тоже идущей на слом,

Ответь мне, мой ангел безгрешный,

Взмахнешь ли ты снова крылом?

Глава девятая. Вся семья в сборе

1. Франкофон Женя

Чудеса начинаются. Кролик Женя и кролик Жан

Новую девочку по имени Мари я выудил из очередного списка французской кафедры, на сей раз своего университета. Когда она, потребовав совсем уже ничтожную мзду, появилась у нас с обещанием приходить три раза в неделю, мы не могли предположить, что произошло одно из важнейших событий в Жениной жизни. Началось все столь же бездарно, как в Кембридже: я сочинял сценарий, а Мари считывала мои фразы, иногда тихо комментируя: «Нет, здесь нужен инфинитив».

Было ей в ту пору двадцать лет. Ее отца (инженера) послали работать из родного Бордо в Миннесоту, как потом выяснилось, на много лет. В семье, кроме родителей, было еще двое детей: брат, на год с чем-то моложе Мари, и сестра. Впоследствии, когда Женя стал чуть ли не сыном этого маленького и тогда еще счастливого полка, я называл его французиком из Бордо.

Промучившись дней десять, я понял, что, как бы беспомощны ни были наши «гувернантки», со сценариями надо расстаться. Последней каплей было упражнение на будущее время. В сказке попалось несколько форм будущего, и я придумал игру типа:

– Я ищу книгу, но не могу найти ее.

– Женя (предполагаемая реакция): «Вы ее найдете?»

– Конечно, найду.

Я объяснил Мари, что все это должно иметь характер веселой и подвижной игры. Она прекрасно поняла мою мысль, села на диван и вполголоса произнесла: «Женя, я скажу тебе несколько предложений, а ты скажешь их мне в будущем времени». Я сдался. На следующий урок я принес ферму (дом с разными животными), со всеми подробностями рассказал «Теремок» и предложил Мари играть по сюжету этой сказки. С того дня все волшебным образом переменилось. На первый взгляд, я сам был кругом виноват, но я утешался мыслью, что без моих сценариев ничего бы не вышло и с «Теремком»: все-таки Женя шел не от нуля, а был какой-то запас. Я и дальше придумывал сюжеты игр. Мари оказалась фанатиком долга. Вместо получаса она сидела сорок минут. Было решено увеличить плату; тогда она стала проводить у нас почти целый час. Мы боялись говорить о дальнейшей прибавке, чтобы она не переселилась к нам окончательно.

Прошли четыре прекрасных месяца. У Жени появилось ангельское произношение, будто он не ученик, а ребенок Мари. Дома он играл сам с собой либо по-английски, либо на какой-то полуфранцузской мешанине и почти никогда по-русски. Я только диву давался. Мари пригласила его в гости, где его накормили прекрасной шарлоткой. Женя скоро стал говорить Мари «ты», и они целовались после урока, ибо кто же во Франции и Италии не целуется при расставании?!

По официальной версии, Женя обворожил всю семью, и его снова пригласили. На сей раз его привезла домой не одна Мари. За ней вышла из машины ее младшая сестра, в руках у которой было огромное блюдо с шарлоткой. Конечно, чуть позже приехала и к нам на обед вся семья. Мы купались в лучах Жениной славы и изнывали от благодарности. Редко кто любит твоего ребенка; гениальные, с хорошими манерами сыновья и дочери бывают только у соседей. Вот, например, в то же время Женю позвали играть с его сверстником на соседней улице. Женя, конечно, пошел, но предварительно хозяйка дома дала нам книгу «Как воспитывать детей». Пустячок, но противно, вроде сентенции автобусного молодого человека, сохраненного на все времена в предыдущей главе.

Съедавший все, что плохо лежит, Женя получил от кого-то два пирожка. Он один взял домой и назавтра отдал его Мари. После урока он вечно совал ей апельсины и грейпфруты. Она иногда забирала его на целый выходной. Там его закармливали шарлоткой, и в нашем лексиконе появились названия многочисленных французских блюд (о которых в Америке были наслышаны все, кроме нас с Никой). Женя вполне определенно заявил Мари, что он поедет во Францию и женится на ней. Я робко предположил, что, может быть, ему больше подойдет младшая сестра, но мой план одобрения не получил. Как уже было рассказано, герой Жениной двухстрочной новеллы тоже переселился во Францию и там обзавелся семьей. Учитывая, что отец Мари, прощаясь с ним и целуя, называл его mon lapin («мой кролик»), все нити, как и положено в искусном повествовании, сошлись на последней странице. Только нашего кролика не звали Жан.

2. Расставание

«Снегурочка». Оставленные дети

В начале мая, незадолго до Жениного шестилетия, я должен был уехать в командировку. Женя наизусть знал маршрут (Йейл – Амхерст – Кембридж) и постоянно спрашивал, будет ли у Якобсонов Дед Мороз. «Ну, какой же Дед Мороз поздней весной? – удивлялся я. – Он давно ушел к сибирским тундрам, как все знают из пролога к „Снегурочке“». У нас была запись всей оперы в исполнении Большого театра. Женя крутил эту пластинку без конца, но только вступление и финальную сцену. Его любимым местом в прологе было начало «Масленицы». На просьбу Мороза охранять дочь Леший отвечает: «Ладно, ладно!» – и тут же издалека начинается хор «Прощай, прощай, Масленица». Это-то пение за сценой и пленило Женю. Он слушал его по сто раз в день, восхищался им, постоянно проверял, нравится ли хор мне и Нике, и напевал его сам.

Итак, Мороз оставил дочь на попечение Лешего, а сам отправился к сибирским тундрам. Я же упаковал свой чемоданчик и приготовился лететь на Восточный берег. Это была не первая и даже не вторая моя отлучка, но почему-то именно на этот раз Женя не хотел меня отпускать. Он и вообще возмущался, что должен был делить меня со студентами (а я, где и когда только мог, читал для заработка вечерние курсы): «Разве ты не можешь им сказать: „Лекция окончена. У меня сын, и он меня ждет; мне нужно его укладывать спать“». Но тут вечером произошло совершенно душераздирающее прощание.

– Папочка, если тебе надо уезжать, возьми меня с собой. Я буду хорошо себя вести. И что с того, что ты будешь с утра уходить? Я останусь дома, все приберу и буду тебя тихонечко дожидаться.

– Ну, Женечка, ты же не Золушка у меня. Лучше скажи мне еще раз, что тебе привезти.

Вопрос обсуждался многократно, и задал я его, исключительно чтобы переменить тему. Давно было решено, что, раз в предыдущую поездку я привез игрушку, в этот пусть будет «что-нибудь вкусненькое» из запомнившейся ему кондитерской. И действительно, в Кембридже я потащился в это заведение и купил огромное пирожное без крема и вообще почти без всего. Мы прощались вечером, потому что у меня был ранний самолет. У Якобсонов Кристина рассказывала бывшим там дамам о Женином посещении их дома, как он, путаясь в именах и фамилиях, спрашивал ее: «А где Якобсон?» – а на ее вопрос: «Вы живете в квартире?» – возмущенно ответил: «Глупости какие! Конечно, в доме». Я тогда при этих сценах не присутствовал. А потом Ника и Женя встречали меня в аэропорту, и все пошло по-старому.

3. Домашнее чтение. Правда и вымысел

Всех жалко, но не всегда. Мать и мачеха. Мальчик и смерть. Дядя Герберт. Обжегшись на молоке

Книги и книжечки, теперь уже на трех языках, продолжали идти потоком. В русских народных сказках (был у нас такой сборник) ему нисколько не претила повторяемость сюжетов и деталей: бесконечные избушки на курьих ножках и незамужние принцессы. Со мной он даже не раз читал больше, чем надо, чтобы узнать конец, но никогда не делал ни малейшей попытки что-нибудь прочесть сам. Плакал он по любому поводу. В рассказе Пришвина подарили собачку. Слезы: зачем подарили? Ему удалось объяснить, что собачке и у нового хозяина будет хорошо. Откуда ты знаешь? Об этом Пришвин написал в другом рассказе. Ты уверен? Совершенно уверен. Следует моя импровизация о счастливой и зажиточной жизни героини и о щенках, которые от нее произошли.

Мужик собирался удавить кота. Плач. «Успокойся: ведь не удавил же». В «Тысяче и одной ночи» рыбак выпустил джинна из бутылки. Опять слезы: джинн убьет рыбака. Зачем же плакать заранее: может быть, не убьет? Даже скорее всего не убьет: иначе приключению будет конец. А в обожаемой сказке «По щучьему веленью» прохвост Емеля едет на печи и давит народ. Здесь бы, казалось, самое время реветь, а он визжал от восторга. Вот что значит сочувствие герою, о котором я писал раньше. Емеля – главное действующее лицо, и его жертв не жалко: лишь бы он победил, а у Пришвина героиня рассказа – собака; о ней и сокрушаемся. Впрочем, всякое широкое обобщение рано или поздно дает сбой: возмутился ведь Женя, что Мцыри напал на мирного, да еще занятого едой барса, и облил слезами цветики степные, помятые конем.

Я не был уверен, что тяжеловесная и местами довольно ядовитая стихотворная повесть Жуковского об Иване-царевиче и сером волке будет иметь столь грандиозный успех. Женя следил за перипетиями героя с неослабным вниманием и с удивлением заметил, что Баба-яга здесь почему-то добрая, но я ему напомнил, что в сказке «Свинка – золотая щетинка» она тоже помогает герою. Мы сошлись на том, что в «Аленьком цветочке» она злая, и я с трудом удержался от пространного объяснения о двойственной природе древних хозяев леса и моря: они охраняют свои владения от непрошеных гостей, но милостивы к просителям.

Конец сказки дочитывала Ника (у меня была вечерняя лекция). Женя заплакал, когда серый волк окончательно распрощался с Иваном.

– Ты что, плачешь? – удивилась Ника.

– Нет, просто кашляю, – ответил Женя.

Но назавтра я повторил это место, и эффект был тот же. Дети – последовательные существа. Ведь и в Кембридже он дважды одинаково отреагировал на мое предложение подать на обед листья, которые он сам же, перемешивая их палкой в ведре, называл рыбой.

«Сказку о мертвой царевне и семи богатырях» Женя слушал затаив дыхание, явно наслаждаясь прелестными стихами, и лишь одним остался недоволен: почему песик, съев яблоко, сдох. Жалко песика. Царевна ожила, а песик так и остался мертвым. Я согласился: действительно несправедливо. Коня Ивана-царевича он тоже очень жалел: лучше бы было Ивану «полчаса поголодать и померзнуть».

Любимыми Жениными сказками были те, в которых фигурировали старик со старухой. Однажды Женя спросил меня, почему мачехи всегда злые. Я ответил, что в жизни в отличие от сказок они бывают и хорошими. Тогда я еще не вполне осознал, что половина браков в Америке кончается разводом и что падчерицы и пасынки давно перестали быть редкостью или сказочными персонажами, и сослался на свой (для разнообразия невыдуманный) опыт: я знал девочку, которой было два года, когда умерла ее мама, и мачеха стала для нее родной матерью (она и звала ее мамой). Но дети, как и средневековые авторы, не принимают абстракций и безымянных персонажей.

– А почему умерла мама?

– Не знаю.

– Ну, придумай что-нибудь.

– Попала под машину.

Назавтра он опять вернулся к этому разговору.

– Ты знал девочку, у которой мачеха была лучше родной матери?

– Да.

– А почему она попала под машину?

– Не знаю.

– Переходила на красный свет?

– Да, ты прав.

– А если наша мама умрет, ты женишься на хoрошей или злой мачехе?

– Я даже обсуждать этого не хочу. Зачем нашей маме вдруг умирать?

– Ну, все-таки. Если она все-таки умрет?

– Тогда, конечно, я женюсь на хорошей мачехе, а может быть, и вовсе не женюсь и будем мы жить вдвоем.

– Тогда я умру с горя, если ты не женишься. (Тут Женя что-то перепутал. Обычно я говорил, что если мама умрет, то и я умру с горя.) Что же мы будем делать? Кто меня будет возить утром в школу?

– Я.

– Ты не умеешь.

– Я научусь.

– А кто же по вечерам будет уходить на рисование и керамику?

– Да, с этим делом плохо.

Глаза у Жени начали увлажняться, я кое-как замял разговор, и мы наконец добрались до чтения.

Из великих проблем его больше всего интересовали богатство и смерть.

– Какой большой дом. Нам бы такой!

– Зачем тебе? Подумай, сколько времени нужно, чтобы его убрать.

Впрочем, решения были найдены: мы богаты (это Женя сам установил) и никогда не умрем (последнее сообщил ему я).

Но, видимо, от самого рокового вопроса бытия отделаться не так просто: в книгах (а круг Жениных мыслей в очень сильной степени определялся чтением) жизнь преходяща, и сказки в этом смысле особенно беспощадны.

А то вдруг вспомнил Женя сказку Оскара Уайльда «Соловей и роза», которую знал по русской пластинке в исполнении Бабановой. Молодая женщина обещала студенту, что будет танцевать с ним на балу, если он подарит ей красную розу. Но в саду росли только белые розы. Услышав сетования студента, соловей спросил у куста, есть ли возможность помочь влюбленному. Оказалось, что есть: соловей должен прижаться сердцем к шипу и петь всю ночь. Кровь его сердца окрасит белую розу в красный цвет. Соловей выполнил это страшное приказание, и, когда последняя капля крови перелилась в медленно розовеющий цветок, он стал пунцовым, а соловей упал мертвым. Наутро восхищенный студент сорвал розу и преподнес девушке, но той подарил подвески на платье сын камергера, и какое же может быть сравнение между искусственным украшением и живым цветком (по крайней мере, у Оскара Уайльда)? Девушка пошла на бал с сыном камергера, а студент выбросил розу в окно.

Уайльд испортил конец, добавив несколько ненужных предложений. Я вырос с русским переводом Уайльда (в родительском шкафу, пережив и отца, и блокаду, стояло полное собрание его сочинений – приложение к «Ниве»), и, зачитанный много позже до дыр по-английски, Уайльд вошел в меня целиком. Женя не мог смириться с тем, что ради красной розы соловью пришлось пожертвовать кровью своего сердца. Почему нельзя было покрасить белую розу в красный цвет (как в «Алисе в Стране чудес», мысленно добавил я)?

Через несколько месяцев я уложил его спать и ушел в соседнюю комнату. Вдруг я услышал рыдания. «Что случилось?» Из-за всхлипываний я разобрал лишь одно слово: «соловей». Он неожиданно вспомнил «Соловья и розу». Я долго успокаивал его, говоря, что это сказка, что в жизни так не бывает, что кусты и птицы не разговаривают, как люди. И, продолжая рыдать, он спрашивал: «Это сказка? Папа, скажи мне: это сказка? Ты не обманываешь меня? Этого ничего не было? В жизни так не бывает?»

Женя и сам сочинял бесконечные истории. Из глубин памяти выходили на свет божий какие-то «дяди» и «тети», которых он даже не знал, а только когда-то слышал их имена в наших разговорах. («Кто такой дядя Герберт?» Это покойный муж моей покойной тетки. «Как, разве ты не помнишь?») Когда мы уезжали, он передал нам подарки для своей американской родни. Я-то помнил, но у Жени он откуда? Близкие знакомые оказались владельцами пруда вроде гарвардского: там клюют рыбы, их снимают с крючка и отпускают обратно в воду. Тем же людям, как выяснилось, принадлежало огромное озеро, в котором купается 105 человек (105 сменило прежнее любимое числительное 19). Он поймал в нем леща, окунька и щуренка.

– Где же они?

– Я их отпустил!

Наш сосед, который играл с Женей, когда не было других компаньонов, съел три – нет, четыре – нет, пять пирогов. Мать и старшая сестра заставляли его есть, потому что хотели, чтобы он растолстел, но у него есть волшебное слово, спасающее от лишнего веса (оказалось, что не слово, а пустяковая фраза: «Не хочу толстеть»). Женю угощали, но он вежливо отказался: «Спасибо, я не ем пирогов», – и даже выбросил угощение в помойное ведро. («Папа, ты веришь?» Я, конечно, верю, и у Жени появляется хорошо знакомая мне торжествующая улыбка: и соврал ловко, и папу провел, да и кто сказал, что это вранье?)

А знаю ли я, что через 105 дней снова привезут «Коппелию?» (Он уже видел не только «Коппелию», но и «Лебединое озеро», и «Жизель».) Он хочет пойти, но возможно, что артистка, танцующая главную роль, заболеет: она уже чихает и кашляет. Еще не решено, полетят ли они из Нью-Йорка или приедут на пассажирском поезде. Сам он совсем недавно катался на пассажирском поезде (розовая мечта Жени): десять минут до станции, но нет платформы. Они (кто именно, не вполне ясно) поехали в Нью-Йорк, поели, попили (как же без этого!), купили двенадцать пластинок (еще спасибо, что не 105) и вернулись домой. «Где же пластинки?» – «Они – то, что в Америке называется invisible». Я подсказываю: невидимые. Именно в Нью-Йорке он и встретил дядю Герберта. Во всех этих выдумках главный герой – сам Женя, а любимым его литературным персонажем был вечно голодный Майкл Бэнкс из «Мэри Поппинс».

Сочинял иногда и я. Однажды, чтобы поощрить Женин энтузиазм к плаванию, я поведал историю о том, что в Китае есть река Янцзы и, если туда приезжает турист, его прежде всего заставляют эту реку переплывать: переплывет – впускают, не переплывет – отсылают домой. Сколько раз я потом жалел, что рассказал ему об этом подвиге председателя Мао (который, как известно, Янцзы переплыл)! Мне пришлось отвечать на непрекращавшиеся вопросы. «А если человек поплывет и утонет?» (Тогда, конечно, нехорошо.) «А детей тоже заставляют переплывать Янцзы? А ты бывал в Китае?» Я не выдержал и как-то раз по дороге в магазин признался, что всю историю выдумал. Женя остановился и с большим чувством произнес: «Папа, теперь я никогда не буду тебе верить». Чтобы спасти остатки пошатнувшегося авторитета, я объяснил, что, в сущности, я ничего не сочинил: сейчас уже Янцзы не переплывают, но раньше так делали. Однако Женя больше не возвращался к этой теме.

Другие мои истории не имели столь катастрофических последствий и обычно выдумывались в утешение. Однажды Женя обжег себе язык. Мгновенно последовала повесть о том, как в возрасте шести лет и двух месяцев (а именно столько и было в тот момент пострадавшему) я, не зная, что от горячего молока не идет пар, взял стакан только что вскипяченного молока, сделал большой глоток и страшно обжегся, но съел три большие ягоды малины (само собой разумеется, что по счастливому совпадению в этот момент и у нас на столе оказалась тарелка с малиной), и мне стало легче. С тех пор я дую не только на молоко, но и на воду. Женя заел ожог малиной, забыл о неприятности и начал деятельные расспросы. Кто тебе сказал, что малина лечит язык? Твоя мама? Разве ты не знал, что молоко вскипячено? Ты съел только три ягоды? А если бы съел больше, то заболел бы? Но ему не пришло в голову спросить, почему от горячего молока не идет пар.

К концу разговора кризис был полностью ликвидирован и никто уже не помнил, из-за чего весь сыр-бор. Однако сами истории он запоминал прекрасно. Например, я рассказал, что однажды ребенком я ел телячью котлетку («А какой был гарнир?») и вдруг зуб наткнулся на косточку и сломался. Все удивились: откуда косточка в фарше? (Рассказ прерывался выкладками о разных сортах мяса, о невероятной редкости такого деликатеса в войну, о продуктовых карточках и о моем очень скромном аппетите в детстве – все чистая правда, никакой дидактики.) Посмотрели, а это, оказывается, выпал мой первый молочный зуб! Подобная быль могла пойти в дело на два года позже как аргумент в споре или просто по ассоциации. Вымысел причудливым образом сплетался с реальностью, и призраки обрастали плотью. Я называл такие ассоциации «Дядя Герберт».

4. Интерлюдия перед грозой

Белая береза и всеядный ежик. Вопреки прогрессивной теории: мальчик – это не девочка

«Белая береза под моим окном принакрылась снегом, точно серебром», – цитировал Женя Есенина каждый раз, когда проходил мимо большой корявой березы, росшей недалеко от нашего дома. Из Пришвина тоже осталась одна-единственная фраза. В рассказе «Еж» говорится: «Молочка налью – выпьет, булочки дам – съест». Славный ежик: ни от чего не отказывался, как и сам Женя.

Кто-то, может быть, ездит к женщинам «не за этим», но у Жени выработался свой взгляд на бывший во дни оны слабый пол. В его группе училась девочка Сэра. Он ее нежно любил, так как она всегда делилась с ним бутербродом, причем он неизменно брал часть, которая при разломе получалась больше. Любовь не помешала ему однажды при выходе из школы бросить в Сэриного папу снежком – я полагаю, от избытка чувств, а не из окаянства. Ника возмутилась: «Нельзя же так! Хочешь играть, кидайся в меня!» Женя: «Что я, сумасшедший, чтобы я бросал снежки на собственную маму!»

Слова в мозгу ребенка, приближающегося к шестилетию, сплетаются независимо от смысла. Женя был в комнате, когда мы говорили о человеке по имени Миша Пэн. «Это тот Шопен, что на пластинках?» – спросил он. Одну нашу знакомую звали Лара. Услышав, что мы ждали некоего Ларсена, он поинтересовался, не муж ли он той Лары. Мы обсуждали правила уличного движения (в связи с книжечкой на эту тему), и нам попалось слово «ГАИ». Я сказал, что тех, кто работает в ГАИ, называют гаишниками, но, пожалуй, вежливее было бы гаист. «Это потому, что они эгоисты?» Эгоист пришел с пластинки «Малыш и Карлсон». Узнав, что мама переутомилась и уедет отдыхать, почти что сверстник Жени, шведское дитя, выразил неудовольствие, озабоченный вопросом, кто будет делать ему тефтельки. «Малыш, а ты, оказывается, эгоист!» – возмутился отец. «Малыши», они все такие.

В летнем лагере Женя видел змею, которая справляла естественные надобности (в Миннесоте встречаются только безобидные змеи, ужи; они иногда выползают на шоссе и попадают под колеса машин). Он хотел рассказать об этом событии, но не нашел слов: «Змея писала». Это ему показалось неделикатным, и он поправился: «Она пошла в туалет» (по-английски – bathroom, то есть как бы в ванную комнату). «По ванным ползали только Наг и Нагайна», – пояснил я ему (мы много раз читали «Рики-тики-тави»).

– Как в родильном доме отличают мальчиков от девочек? – спросил он.

Я вкратце описал процесс узнавания. А вообще-то тайна деторождения, уже обсуждавшаяся раньше и в какой-то мере тогда и раскрытая, редко шла дальше нижеследующего умозаключения:

– Нет, Женечка, тебя тогда еще и на свете не было.

– Я был у мамы в животе?

– Нет, даже и там еще тебя не было.

– Значит, я был у тебя в животе?

– Да.

В том же лагере, в котором встречались неокультуренные змеи, почему-то не одобрили Женины курчавые волосы, что странно: лагерь был еврейским. Во всяком случае, он целыми днями расчесывал свои кудряшки, мочил их, рассматривал в зеркало и спрашивал:

– Теперь у меня волосы прямые?

– Как палки, – отвечал я.

Волосы вопреки моим заверениям не желали распрямляться. Какая-то женщина в поликлинике спросила с явным одобрением:

– Откуда у тебя такие волосы?

– От рождения, – угрюмо бросил Женя через плечо.

Дело, скорее всего, не в завитках, а в том, что похоже на девочку. Его и желтая рубашка раздражала: «Скажут, что я девочка». Но и став подростком, Женя продолжал сражаться со своими прекрасными черными как смоль кудрями и в конце концов начал стричься, будто его вот-вот заберут в солдаты. Таким он и остался. Я не выношу его прическу, но он только смеется.

5. Тучи над городом. Гроза

Крутые яйца. Яблоко-искуситель. Полицейские идут по следу. Вор в законе

Женино обжорство в какой-то момент утихло: «не исчезло с возрастом», но вошло в некую норму, с которой можно было жить. Пороки всегда связаны и, как беды, не ходят поодиночке. С неожиданным возвратом чревоугодия возник новый кошмар – воровство. А я еще горевал, что в моей повести отсутствует элемент драмы.

Мы пошли по делу к иммигрантам (я так их называю из почтения к литературной норме; в быту известно только слово «эмигрант»). Там мы пили чай с нами же купленным тортом. Женя съел большой кусок (при нормальных обстоятельствах ему не дали бы и трети, но в гостях не хотелось устраивать сцен), потом банан, потом яблоко, посередине три раза бегал в уборную, а остаток вечера проговорил о своей любви к крутым яйцам и о готовности съесть крутое яйцо хоть сейчас. Я подозреваю, что столь неожиданное гастрономическое пристрастие имело литературный характер: видимо, в каком-то школьном рассказе героя кормили этим продуктом. Во всяком случае, дома яйца никогда не варились больше четырех-пяти минут.

В середине визита он стал хныкать, что его будет рвать, но спазм прошел, и светская беседа вернулась к теме крутых яиц. Что говорили о Жене за нашей спиной (а говорили то, что он заслуживал), сомнений не вызывало. Придя домой, я чуть не растерзал его и, укладывая спать, не прочел ни строчки (самое страшное наказание), но назавтра же утром он устроил истерику из-за сломанного сухарика (который сам же и сломал), а днем зашел с Никой в какой-то американский дом и, тут же разыскав кухню, завел привычный разговор о крутых яйцах. Ужасом повеяло от этой идеи фикс. Обедая, он опять стал уточнять, что будет на ужин. Открыв глаза, он уже не говорил ни о барракудах, ни о «Мэри Поппинс»: его интересовало, что сварили на завтрак. Наши утренние меню не отличались разнообразием и не заслуживали столь жгучего интереса. Любое описание яств сопровождалось одобрительными выкриками. В школе он постоянно пил чье-то молоко и ел чужие бутерброды, но по неведомой причине не набирал веса. Нас продолжал мучить давнишний вопрос: «Почему он всегда голоден?» Болезнь? Что делать? Мы знали одно: подальше от психиатров. А сами мы были совершенно беспомощны. Педиатр успокоил нас: «У детей это бывает». Сказки на тему «перемелется – мука будет» мы уже слышали и не хотели, чтобы Женя превратился в мешок с мукой.

Если бы с желудком можно было бы поступить, как с носом! Я сказал Жене, что от ковыряния нос растет и что именно так случилось с Пиноккио (Буратино). И о чудо! Он, не вынимавший палец из носа, совершенно отстал от него, а только дотронется, тут же бежал ко мне:

– Папа, посмотри: нос увеличился?

Я внимательно осматривал пациента и выносил приговор:

– Да, пожалуй, немножко вырос.

– Как ты думаешь, он за ночь опять уменьшится?

– Кто его знает! Утром будет видно.

Но назавтра утром о недавнем инциденте никто, естественно, не вспоминал.

В соседнем доме жила старушка (вдова) миссис Косой. Ей еще предстоит сыграть выдающуюся роль в Жениной жизни, но для начала Женя изобрел ловкую игру: он нес ей апельсин или грейпфрут, бежал к ней с этим грошовым даром и немедленно награждался куском неиссякаемого орехово-шоколадного покупного пирога, о котором он точно знал, что это отбросы, которые уважающие себя люди не едят. Но Женин аппетит превосходил его самоуважение.

Однажды (в субботу) он пошел на рисование с яблоком (как можно куда-нибудь уйти без «завтрака» хотя бы на два часа?!), но по дороге стащил еще одно, а потом вдобавок купил шоколадное молоко на украденные у Ники 25 центов. Я почти никогда не кричал на него, но тут взорвался.

– Откуда у тебя оказалось второе яблоко?

– Я взял его случайно!

– А съел ты его тоже случайно? И откуда взялись двадцать пять центов?

– Я их нашел.

– Где ты их нашел? У мамы в кошельке? И почему ты пьешь шоколадное молоко, то есть именно то, от чего тебе нехорошо и что тебе всего вредней?

– Я не хотел его пить, но дети заставляют, говорят «Пей, пей!» (тот же сюжет, что в недавно сочиненном рассказе).

– Вздор это все! А к миссис Косой тебя тоже заставляют бегать и есть бесконечные пироги? Скоро, скоро ты будешь самым толстым ребенком в школе.

Рыдания, опровержения, жалкий лепет оправданья.

На французском Женя вечно выспрашивал Мари, что она вчера и сегодня ела на завтрак, обед и ужин. По моей просьбе она отвечала сухо и ссылалась на столь спартанскую диету, что воображение распалить было решительно не на чем. Для описания того, что происходило после ухода гостей, требуется не мое перо, а Рабле. Если оставался пирог, его необходимо было съесть на завтрак. Порции ревниво сравнивались, а просьба о добавке следовала еще до того, как делался первый глоток. Но идеал в виде скромного, ни на что не претендующего мальчика, равнодушно отклоняющего пироги и мороженое, а то и бросающего их в помойное ведро, всегда стоял перед его взором. К сожалению, идеал недосягаем и потому непритягателен, а грех сладок.

Однажды они с Никой встречали меня после работы. Ника дала ему яблоко, но сказала, что если он не хочет, то пусть оставит мне, так как я в тот день забыл завтрак дома и, наверно, умираю с голоду. Женя был сыт, но яблоко тем не менее съел. В машине он обрушил на меня каскад блистательных аргументов: яблоко было одно, и оно по праву принадлежало ему; хотя я и забыл завтрак, в перерыве между лекциями я прекрасно мог сходить в один из ближайших ресторанчиков: разве я не хожу туда на деловые встречи? (в такие дни я сознательно не брал бутербродов из дому); в жару есть вообще не хочется, а только мучает жажда; он, конечно, мог оставить мне яблоко, но какой смысл есть за тринадцать минут до обеда? Я не спорил, а только укоризненно смотрел на него. Но в шесть лет голос совести заглушить уже не так просто, и назавтра он ждал меня в машине с завернутой в салфетку половиной яблока. «Папа, я добрый мальчик?» – обеспокоенно спрашивал он.

Скорее всего, вне связи со своими проступками, Женя беспрестанно возвращался к теме «полицейские и воры». Как удается поймать воров, и что с ними делают? Я как-то сказал, что ему нечего бояться, потому что последнего вора в Миннеаполисе поймали как раз накануне нашего приезда в Америку. Но не опасно ли, что у него оттопырен карман: не примут ли его за вора? Воруют ли воры, как только родятся, или становятся ворами позже?

Те же вопросы бесконечно обсуждались его сверстниками в школе. А как собаки находят воров? Им дают, как Авве (собаке из «Доктора Айболита»), что-нибудь понюхать? А если вор уехал на машине? Тогда ведь следа нет? А что у полицейского в кармане? Я видел фонарик и пистолет, но что там еще есть? А полицейский может сказать из своей машины по радио: «Осторожно, вор!» «Ах, как бы я хотел пригласить знакомого полицейского на обед!» (Это уже из «Мэри Поппинс».) И так без конца.

До падения советской власти одна из площадей в Москве носила имя Воровского. Угораздило меня сообщить Жене, что там показывают сидящих за решеткой воров (на самом деле там находился Институт славяноведения Академии наук). Долгое время Женя говорил, что мечтает попасть на эту площадь и увидеть заповедник своими глазами.

Таков был фон. В реальной жизни в заповедник попали мы. За несколько дней до конца учебного года мы привезли его в школу, проводили его до дверей класса, а когда я вернулся в машину, то увидел, что он забыл куртку. Я пошел с ней назад, но в классе Жени не обнаружил. «Он в канцелярии, – сказала мне учительница, – пошел за талонами на молоко. Он этому так радуется!»

Я тоже порадовался: пусть по продуктовой линии, Женя все-таки выполняет общественное поручение, и поделился своей радостью с Никой. Ника удивилась: за талонами дети ходят только для себя, а Жене никто денег на молоко (разумеется, все то же шоколадное молоко) не давал. Увы! Он взял с трельяжа доллар и мирно доил его. Если бы не случай, мы бы ничего и не узнали. Опять крупный разговор, рыдания, угроза неминуемой кары и наша мысль о неизбежной катастрофе: рано или поздно он украдет деньги у товарища или у соседей, преступление немедленно откроется, и тогда полет в пропасть. Примерно так и случилось.

На ту дачу у озера, откуда предыдущим летом нам пришлось уехать раньше срока из-за наводнения в городе, мы возвращались до самого Жениного поступления в университет. У владелицы домика в городке, благоустройством которого я восхищался в одной из предыдущих глав этой повести, жила сестра. Она всегда приглашала нас в гости на обратном пути. Через два года после описанных выше событий, выпив чай (с пирогом, конечно) у городской старушки, я уже в машине увидел в кармане Жениной куртки (той самой куртки!) торчащую десятидолларовую ассигнацию.

Мое отчаяние было неподдельным. Десять долларов – большая сумма (а в те поры даже значительная), и Жене она была не нужна. Сколько можно выпить шоколадного молока? А дальше молочной реки, желательно с кисельными берегами, его фантазия не простиралась. К тому же меня потрясла его неблагодарность: есть, пить и по дороге стащить деньги у старой женщины. Это он-то, рыдавший о соловье!

Женя поставил нас в безвыходное положение. Вернуться с полдороги и сказать, что мы по ошибке взяли с буфета плохо лежавшую бумажку, было невозможно. Как могла произойти столь немыслимая ошибка? Признаться, что деньги украл наш сын, мы тоже не могли: такое пятно было бы не смыть до самой смерти – вся округа полвека болтала бы об этом событии. Не срабатывал и последний вариант: на следующий год тихонько подложить эту десятку на старое место. Найденная, она бы вызвала удивление и вероятную реконструкцию происшедшего. Оставалось надеяться, что старушка припишет пропажу своей рассеянности: не могла же она предположить, что мы прикарманили ее деньги!

«Дача кончилась, – сказал я Жене, обожавшему поездки на озеро, – как же мы можем там теперь показаться?» Мы все же продолжали ездить туда, но у старушки под благовидным предлогом больше не останавливались: один вид ее улицы наводил на нас ужас. Вскоре она умерла, и мы так и не узнали, что она подумала в связи с исчезновением той купюры.

Никогда ни до, ни после не падали мы так низко. Передо мной маячила фигура раскормленного борова в полосатом тюремном костюме. Наш сын: не клептоман, а именно вор. На заработанные деньги он покупает в ларьке шоколадное молоко. Пушкин, «Шехерезада», Оскар Уайльд, три языка – и такой конец. В Америке во время суда над самым кровожадным преступником из зала всегда раздаются выкрики родителей: «Джон (Том, Дик), мы тебя любим!» Это ожидаемая и непременная часть ритуала. Вот и мы там будем: «Женя, мы тебя любим!»

Столь велико было наше горе, что Женя осознал размеры катастрофы. Не было скандала, не было увещеваний. Я лишь описывал ему наше будущее: «Из школы, если там станет известно о твоем проступке, тебя выгонят с волчьим билетом. А меня выгонят из университета как отца вора, и мы останемся без средств к существованию и без жилья». Спать он пошел, не проронив ни слова.

6. Вся семья в сборе. Торговля. Юные спелеологи. Домашний театр

Поздняя беременность. Храбрец и делец. Кочующие звезды. Разматываем удочки

Когда в 1975 году мы прощались на аэродроме, то, хотя и говорилось: «До встречи в Америке», – это была лишь обнадеживающая формула: и годы не те, и кто его знает, как сложится жизнь и у нас, и у них? Тем не менее старики неукоснительно готовились к отъезду: что-то продавали, что-то покупали, отправили нам гору вещей посылками (завалив наш домик до потолка), и под Новый (1978) год подали заявления. Мы волновались за Никину мать, так как у нее была секретность (хотя и самая нижняя ступень), и задним числом решили, что зря они пошли на риск все вместе: следовало начать с моей матери. Учительница музыки, давнишняя пенсионерка, владелица вожделенной жилплощади, не сподобившаяся охранять даже самые малые государственные тайны, она могла не бояться отказа. Вслед за ней пустились бы во все тяжкие и Никины родители. Оставалась надежда, что и без нашего совета они рассчитают столь несложные ходы, но в волнении я позвонил туда сам. В Ленинграде была ночь, и к телефону подошла Никина мама. Здесь надо пояснить, что младенцем Женя называл ее баба Буба.

Наши письма и разговоры были закодированы столь ловко, что цензор понимал их с полуслова, а мы терялись в догадках. Например, сообщалось, что с нами свяжется человек, у которого фамилия, как у героя Джека Лондона. Мы ждали мистера Идена, но появлялся мистер Мартин. И вот я сочинил гениальный шифр и спросил:

– Правда ли, что Буба беременна?

– Не понимаю.

– Правильно ли мы поняли, что Буба беременна?

– Ничего не понимаю.

– Знаете ли вы кого-нибудь, кого зовут Буба?

– Нет, не знаю.

– Не знаете… Ну, хорошо. А знаете ли вы кого-нибудь, кого зовут Женей?

– Знаю.

– И на том спасибо. А не знаете ли вы кого-нибудь, кого Женя называет Бубой?

– А-а… Ну, знаю.

– Так это правда, что она беременна?

– Что?

– Потому что если это правда, то я бы хотел знать, на каком она месяце.

– Господи, что ты говоришь? Я ничего не понимаю.

– Я бы очень хотел знать, когда Буба забеременела. К этому времени я почувствовал, что у меня начинается истерика.

– А! Три недели.

Тут я не удержался и сказал:

– Значит, еще могут быть месячные.

В телефоне раздалось слабое хихиканье.

– Идалечка тоже?

(Дело в том, что Ид в семье было две: моя мать и Никина родная тетка. Это обстоятельство упомянуто во второй главе в связи с Жениным столкновением с омонимами. Идалечкой называл мою мать мой отец, о чем я знал из надписей на подаренных ей книгах.)

– Кто?

– Ида, другая Ида, тоже беременна?

– Да, да.

– Ну, хорошо. До свидания.

Во время разговора Женя стоял около телефона и по обыкновению рвал трубку. Теперь он схватил ее и закричал: «Баба Буба! Вы скоро к нам приедете?» Женя ждал приезда стариков с нетерпением. Полжизни он провел без них, но постоянными разговорами мы сумели поддержать в нем память о дедушке и двух бабушках, а теперь эти полумифические фигуры должны были материализоваться. В середине июля, пройдя положенные по тем временам ступени восхождения (ОВИР, отправку багажа, сдачу комнат и квартир, продажу столь памятной по ранним Жениным годам дачи, превращение накопленных денег снова в товар, частично никогда в Америке не пригодившийся, и итальянский карантин), все трое прилетели в Миннеаполис.

Женя ходил в лагерь, и мы решили, что незачем ему пропускать день: вернется и увидит их у нас. Накануне мы сказали ему, что у школьного автобуса его встретят двое: я и дедушка. Еще из автобуса он с любопытством оглядывал окрестности, но, увидев дедушку (а звали его Моисеем Яковлевичем), смутился и побежал вперед с приятелем Карлом, который в тот день приехал к нам. За столом Женя безумно стеснялся того, что рядом сидят его близкие родственники и не говорят по-английски. «Они говорят немного», – сказала Карлу Ника. «Немного много лучше, чем ничего», – отреагировал Женя (этот обмен репликами, естественно, происходил по-английски).

Карлу языковые успехи Жениной семьи были совершенно безразличны, и он наших стариков никогда больше не видел. В остальном лето 1978 года ничем существенным не отличалось от предыдущего. Посланное из Ленинграда пианино «Красный октябрь» пришло в безнадежном состоянии, и мы ждали второго пианино, на котором долгие годы играл я.

Мальчик из близлежащего дома вырыл во дворе пещеру такой глубины, что ребенок мог в нее забраться целиком. Женя тоже забрался и после первого раза прибежал домой, полный восторженных чувств: «Я такой храбрый! Я влез в пещеру». Но назавтра хозяин объявил, что вход платный, и Женя даже отнес ему сколько-то центов. Я возмутился и сказал, что за деньги предприниматель может сидеть в своей дыре сам. Тот же мальчуган устроил на углу распродажу: два куска довольно черствого пирога, два завернутых в целлофан куска арбуза, потрепанная детская книжка и разрозненные открытки из серии «Звездные войны». Женя бросился на угол, предупрежденный мною, что ничего съестного я не куплю. Я дал ему какую-то мелочь, и вскоре он вернулся с открытками. Скромность ассортимента не смутила его. «Как дела?» – спросил я продавца. «Товар подходит к концу», – деловито ответил он.

Вскоре и Женя стал мечтать о собственной распродаже. И вот он извлек из подвала складной столик, расставил его, положил на него разные игрушки, прикрепил к каждой бумажку с довольно разумной ценой, написал слово «Распродажа» и вышел на улицу, сообщив нам: «Я хочу избавиться от этих машин. Здешние дети любят такой хлам». Прохожие дети иногда глазели на игрушки, но вопреки прогнозу без всякого интереса. Тогда Женя сам отправился к потребителям. Он, как коробейник, сходил к миссис Косой, а назавтра пытался всучить хоть что-нибудь Мари. Потом он много дней рвал бумажки и писал на них цены или слово: «Продано».

Столь же успешным было следующее начинание – домашний театр. Ника сводила Женю на прекрасный поставленный детьми спектакль «Питер Пэн», а Мари прочла раздобытый мною французский перевод «Двенадцати месяцев». Женя не сразу понял, сколько исполнителей потребуется, чтобы сыграть двенадцать ролей. Я объяснил ему, что если не все они одновременно появятся на сцене, то без такой большой труппы можно будет обойтись, и тогда он прибавил двух девочек и отца с матерью. Сам он, как оказалось, был лишен актерских амбиций и намеревался только все организовать. (В школе и в лагере происходило то же: он почти ничего не делал даже во французской пьеске.)

Организация состояла в изготовлении афиши, которую он прикрепил к стене нашей спальни. Ему хватило ума сообразить, что на таком месте она никем не будет замечена, и, выяснив у Ники, где даются объявления, взял первую страницу ежедневной газеты, которую мы выписывали, и написал на ней по-французски «Двенадцать месяцев». Но и тут возникло беспокойство: как люди прочтут такое объявление? Моя версия, что газеты по утрам доставляются во все дома, не вполне убедила его: все-таки ему уже было шесть лет.

Мы обсудили разные постановочные вопросы (бутафория, декорации), и Женя сел писать приглашения всем своим знакомым. Он запечатывал их в самодельные конверты без марок и надписывал адреса. Я взял эти письма и пообещал отправить их из университета, но выразил недоумение: соберутся зрители, а кто же будет разучивать роли и изображать шестнадцать персонажей? «Надо позвонить в городской театр, – нашелся Женя, – пусть пришлют артистов: каких-нибудь Жизель и Коппелию». Так выяснилось, что труппа у нас приезжая. Предполагалось еще поставить «Морозко», но не дошли руки.

В это лето Женя по утрам ездил в лагерь. Там он катался на лошадях, стрелял из лука и греб. Стояла, как всегда в Миннесоте, дикая жара, и они много купались. Раз в неделю объявлялось «открытое расписание»: каждый занимался чем хочет. Женя всегда хотел удить рыбу. На день рождения наши французы подарили ему роскошную удочку, которую он почти сразу запутал, так что бедные дарители три дня приводили ее в порядок. Еще раньше мы ходили с ним на другой берег Миссисипи со взятой напрокат удочкой. Время было неклевое, место мелкое, дул ветер, да и удочка, как потом выяснилось, из предосторожности была без крючка. Но в лагере он вылавливал какую-то мелочь (то ли пескарей, то ли уклеек) и отпускал ее обратно.

Утром ему давали с собой завтрак, и домой Женя приезжал с пустыми сосудами, не допивая лишь чай из термоса. В одной из коробочек мы неизменно находили либо огрызок яблока, либо косточку от сливы или персика. Почему-то он их никогда не выбрасывал в лагере. Там их еще подкармливали молоком и печеньем, но культа еды не было. Лишь в пятницу пекли халу, и Женя, съев положенную порцию, забирал какие-то куски домой и тем поддерживал всю семью. В лагере он и подружился с мальчиком, который пришел к нам в знаменательный июльский день, когда Женя впервые после трехлетнего перерыва оказался в кругу большой семьи.

Его могло и не быть,

Он мог совсем не прийти

Из темных вод запределья.

И как было б жизнь прожить

И бремя страстей снести

Без пира и без похмелья?

Могло не быть и тебя:

Живут же люди без жен,

И все им в жизни едино.

Они плывут, чуть гребя:

Что водопад, что затон,

Что плес, что мель, что быстрина.

Спасибо, что вы решили,

Услышав мой тайный зов,

Мольбу о жене и сыне.

Как много их там вдали,

Героев прекрасных снов,

Живущих в них и поныне.

Глава десятая. Пригорки и ручейки

1. Мальчик-рыбак и другие

Жили-были дед да баба. Рыбаком надо родиться. Кормилец. Старик и озеро. Сом – это не десятифунтовая щука. Черви, кузнечики и лягушки-квакушки. Что такое настоящая любовь?

В августе 1978 года мы уехали на знакомую нам по предыдущему «сезону» дачу, взяв с собой Никиных родителей и мою маму. Напротив нашего был второй домик, принадлежавший тем же хозяевам. По сравнению с тем, что стали требовать за «хижины» на несколько десятилетий позже, с нас брали копейки; иначе подобная роскошь была бы нам недоступна. Своему счастью мы были обязаны некорыстолюбивой старушке-хозяйке, которая с самого начала отнеслась к нам на удивление дружески, а впоследствии, увидев, как я без устали занимаюсь с Женей чтением, письмом и прочими науками, горячо одобрила наши педагогические потуги и отказалась повышать плату вопреки уговорам невестки, вредной особы, не пользовавшейся ее расположением.

В мозаике больших и малых удач на американской земле дача занимала не последнее место. Нам постоянно ворожил какой-то ангел. О своей профессорской должности я писал раньше. Ника благодаря общительности и легкости, с которой она преодолела языковой барьер, никогда не чувствовала себя на отшибе. Об оставленной в России инженерной специальности она не пожалела ни разу и с редким упорством и не без охоты меняла виды деятельности. Для меня подобные скачки были бы немыслимы: я умею только читать, писать, преподавать и возиться с детьми. Гигантским, непредставимым по своим последствиям событием оказалось появление в нашем доме француженки Мари. Везение – это судьба, а не награда за заслуги, и пусть мы, вцепившись в добычу, никогда не выпускали ее, сначала она должна была попасть нам в рот.

С моей мамой Женя был в Америке связан почти только уроками музыки, о чем речь впереди. До эмиграции огромную роль в Жениной жизни играл дедушка, с младенчества искусно кормивший его. Как я рассказывал, на новом месте мы постоянно говорили о стариках, показывали фотографии и ждали их приезда. О том, что первая встреча вышла комом, я тоже писал. Со временем натянутость ослабела, но это были новые отношения, второе знакомство. Возникший из прошлого дедушка Жене не понравился. Претензии были, видимо, попыткой рационализации, желанием объяснить нам, а скорее, самому себе, почему не случилось то, что вроде бы должно было случиться. «Он такой старый, у него все лицо в морщинах». Но ведь по хорошу мил, а не по милу хорош!

Никин отец был человеком незаурядным. Из нищеты дореволюционного еврейского местечка, сиротства, пройдя через Гражданскую войну и две мировые, пожизненное безденежье и почти непробиваемую стену антисемитизма, написав три диссертации, он наконец смог защитить последнюю из них, стал доцентом крупнейшего строительного вуза, перенес инфаркт и к тому времени, когда я познакомился с ним, был уже усталым, разочаровавшимся человеком. Женино долгожданное рождение все изменило: он ушел на пенсию и его жизнь обрела смысл.

Через три года после расставания что-то оттолкнуло от него Женю. Несомненно, какую-то роль сыграло падение статуса: из-за слабого английского он оказался вне игры. Далеко не все усвоили мое правило, что со взрослыми надо обращаться, как с детьми, а с детьми – как со взрослыми. Поначалу старики начали говорить с Женей, будто ему все еще три года. Кроме того, была в Никином отце суровость (не помешавшая Нике обожать его в детстве) и нетерпимость ко всякому проявлению халтуры – отсюда назидательный тон, столь непохожий на тот, который царил у нас в доме. Мы могли возмутиться (и возмущались не раз), но не пилили никогда.

Дедушкин смех, натянутый и невеселый, ничем не напоминал каскад шуток, острот и каламбуров, к которому привык Женя. Старику поздно было страдать из-за неразделенной любви, и он смирился с еще одной потерей в своей жизни, которая из сплошных потерь и состояла. Лишь в юношеском возрасте Женя оценил талантливость и разностороннюю образованность своего деда (мы-то с тестем были друзьями с первого дня), но тогда они уже не нуждались друг в друге. Зато с Никиной мамой все обстояло наилучшим образом: она не читала нравоучений, ничего серьезного не требовала (разве чтобы он не забывал поздравить ее с днем рождения), тайком от меня носила конфеты «Тузик» (бумажки обнаруживались по всему дому) и пекла вкуснейшие пироги и оладьи. Такова была расстановка сил, когда мы приехали на озеро.

О предстоящей рыбалке мы говорили каждый день. Женя описывал все, что произойдет, в мельчайших подробностях: «Я буду вставать в шесть часов, одеваться, мыться, будить тебя, ты будешь надевать на меня спасательный жилет – я не могу застегнуть его сам – и буду уходить на мостки». Я пробовал защищаться: кроме утреннего клева, есть еще и вечерний; зачем же вставать так рано: сейчас мы вынуждены подыматься ни свет ни заря, и все от этого мучаются. Потом я стал иронизировать: зачем же в шесть? Говорят, что в четыре клюет еще лучше. Женя радостно согласился вставать в четыре. Приведенный текст: «Я буду вставать в шесть часов и т. д.» – проговаривался с магнитофонной точностью по несколько раз каждый день, как заклинание. Единственное, что беспокоило Женю, – это как прожить вечер первого дня. Непременно надо отправиться на рыбалку сразу же. Я говорил, что у нас еще не будет червей. «Ничего. Если рыба голодная, она схватит и голый крючок». Увы, когда-то я ему это и сказал. Бумеранг вернулся ко мне.

Все случилось в точности в соответствии с предсказанием. Вечером первого дня Женя успел еще сбегать на мостки с удочкой и долго мочил в воде пустой крючок. Тут же мы выяснили, что весной японский студент, живший по обмену в этих краях, поймал с наших мостков десятифунтовую щуку. С тех пор эта щука стала для нас недосягаемой мечтой. Как быть, когда она попадется? Выдержит ли удочка? На что она клюнет? Но то лучезарное будущее. А назавтра после нашего приезда Женя проснулся в начале седьмого, испуганно посмотрел вокруг, убедился, что солнце уже встало, и сообщил мне об этом радостном событии. Взвыв от отчаяния, я оделся и потащился на мостки. Потом мы удили и днем, и вечером, и все без толку, так как Женя настаивал на своей теории, что голодная рыба клюет и без наживки.

На следующее утро Женя тоже проснулся в шесть часов, и тогда я понял, что моя песенка спета: он наладил внутри себя часовой механизм, который проработает весь месяц. Но на второй день у нас уже были черви, и вечером мы поехали на лодке к кувшинкам, где за год до того нам сопутствовала удача. В лодке появился якорь, так что мы могли стоять где угодно. Мы привезли две рыбки: одну поймал я, другую – Женя, и обе вполне приличного размера. Очень скоро шальное рыбацкое счастье изменило мне, и я уже почти никогда ничего не ловил.

Добавлю, что вылазки в шесть часов утра я все-таки отменил: рыбачили по вечерам. Изменился и состав бригады: в ужение активно включился дедушка, который от стояния у воды заметно поздоровел. Женя отнесся к появлению конкурента чрезвычайно ревниво. Дело в том, что рыбаком надо родиться. Мне в этом даре природа отказала начисто, а в Женю вложила его щедрой рукой. Задумываться о причинах – пустое занятие. Женя опускал леску и по напряжению чувствовал рыбу. Хоп! И добыча в воздухе. За его червей в воде шла непрерывная драка – моими не интересовался никто. В семье сменился кормилец. Рыбы стало так много, что на второе и на ужин появились запеченные лещи, а уха стала дежурным блюдом. Избыток пришлось морозить.

Естественно, Женино тщеславие росло в прямой пропорции к количеству пойманных рыб. До тех пор он ни в чем, кроме французского, не превосходил никого из нас, а тут стал чемпионом: все его хвалят, восхищаются, удивляются. Эта роль пришлась ему в высшей степени по душе, и он был в постоянном восторге от самого себя: никто не умеет забросить удочку дальше него, никто не может поймать столько рыб, сколько он. И вдруг оказалось, что кто-то может. Его собственный дедушка, который никогда в жизни до того не удил, быстро догнал и даже перегнал его.

Женя бросился в атаку во всеоружии своей традиционной (и, должен признаться, блестящей) демагогии: «Дедушка, ты бы отдохнул. Дедушка, давай поменяемся удочками: тебе с моей будет удобнее» (это значит, что дедушка только что вытянул большого леща, и Женя, суеверный, как все охотники, считает, что удача скрыта в орудии производства, хотя поплавок на роскошной, подаренной французами ко дню рождения удочке обычно лежит неподвижно на поверхности воды, а жалкая удочка без поплавка работает, как волшебная). «Это большая рыба? Нет, не очень. Моя вчера была гораздо больше. А ты помнишь, какую рыбу мы поймали с папой?» – и так до бесконечности.

Женя с его неуемным аппетитом рыбы не ел, и лишь изредка с большим трудом удавалось уговорить его взять хоть кусочек. К ухе он тоже был предельно равнодушен, так что ловил он только из спортивного интереса. Поскольку Женя грезил о щуках, то они с дедушкой стали ловить на рыбку, и вдруг леска бешено закрутилась. «Щука, щука! Десятифунтовая щука», – заорал Женя в исступлении (клюнуло у него). Но оказалось, не щука: заглотив крючок и грузило, на удочке болтался сом. Женя совершенно обезумел: бегал по мосткам, хохотал и в порыве глоссолалии что-то восклицал на трех языках.

Назавтра следующий сом ухватил рыбку, но не зацепился и, когда его дотянули до самых мостков, неохотно разжал челюсти и вернулся в родную стихию. Я много видел Жениных истерик, но такую даже и вообразить было невозможно. Сначала он бесновался на мостках, но быстро убежал оттуда, не внемля утешениям бабушки с дедушкой, и бросился ко мне. Говорить с ним было невозможно: он топал ногами, рыдал и только не катался по полу (он вообще почему-то не догадался изобрести упражнений на горизонтальной плоскости). Когда основной шквал утих, начались разговоры и увещевания о ловле рыбы вообще, о невозможности постоянной удачи и об изворотливости хищников. Я уверил его, что сом никуда не денется, а раз уж он обитает в наших краях, клюнет назавтра. («Нет, не клюнет! Он теперь умный: увидит наживку и догадается, что там крючок». – Ну, как же он догадается? Что же, он теперь ничего есть не будет?). На том и пошли спать.

Как много узнаешь, спрашивая! Не успели мы обзавестись червями (поголовье которых, если можно так сказать о червях, на нашем участке сокращалось в угрожающем темпе), как услышали, что рыба хорошо клюет на кузнечиков. День сразу поделился на две неравные части: до ужина мы ловили кузнечиков, а после ужина – рыбу. Поначалу на кузнечиков охотился только я; Женя лишь показывал мне их там, где видел, но потом он попробовал сам и набил руку. На кузнечиков даже я три дня ловил вполне достойную рыбу, видимо, принимавшую меня за кого-то другого.

Однажды во время прогулки вдоль озера повстречался нам чуж чуженин. В руках у меня был целлофановый мешочек с кузнечиками.

– Что это вы несете? – поинтересовался прохожий.

– Прыгает, но не лягушка; наживка для рыб, но не черви, – ответил я.

Человек не догадался, но зато сообщил, что щуки клюют на лягушек. Мы, конечно, приняли столь важную новость к сведению, и начался последний этап охоты того лета. Пришлось ходить к Большой Луже. Первых лягушат я поймал, но отпустил, так как они лежали в мешке без пользы (до них не доходили руки). Потом Женя выпустил очередную пару, сам не зная, когда и как. Наконец я выловил несколько сносных экземпляров. Женя отправился на мостки. Но только он раскрыл пакет, раздался вопль: «Папа, папа, иди скорей сюда, пока не поздно!» Лягушка ухитрилась выпрыгнуть и сидела под нашей машиной. Ника отвела машину (под Женины крики: «Ты ее задавишь!»), но, увы, пучеглазая тварь ускакала, как тот незабываемый зайчик из хрестоматии, по которой Женя учился читать.

Женя был вполне готов повторить недавнюю истерику, но я его предупредил, что если услышу хоть одно слово, то выгоню его на всю ночь вон, причем дам фонарь, чтобы легче было ловить лягушек: в темноте они все хором квакают, и обнаружить их несложно. Истерика захлебнулась, не начавшись. Эксперимент все же состоялся, но никто на наших земноводных не польстился. Правда, Женя уверял меня, что у нацепленной большой лягушки съедено все брюшко; однако его наблюдения не подтвердились. Так и вернулись мы в город с богатой добычей и даже с одной, правда не десятифунтовой, щукой, которую изловил Женя. Он удил в том озере много лет и поймал бесчисленное количество рыбы: и лещей, и щук. Роман его с подводными жителями оказался прочным, но за доверие к нему они платили жизнью. Такой, наверно, и должна быть настоящая любовь. Еще раз напомню: Женя рыбы не ел.

2. Королевская охота, или Грибные гонки

Подосиновик сам в корзину не лезет. Ярмарка тщеславия

В конце лета появились грибы. Женя многие опознавал правильно. Его мечтой было найти подосиновик – лесного брата той десятифунтовой щуки. И вот однажды шли мы по лесу, и мне один за другим попались четыре подосиновика. Женя прямо изогнулся от досады. К грибам он, как и к рыбам, не притрагивался, но спорт поглощал его целиком. И вдруг меня осенила мысль. Когда я наткнулся на следующую красную шапочку, я позвал Женю и сказал: «Ты знаешь, в таких ложбинках, во мху, часто растут подосиновики. Посмотри внимательно: вдруг что-нибудь найдешь». Женя прошел туда-сюда, но ничего не заметил. Я посоветовал ему попробовать еще раз. Он снова забегал по ложбинке и два раза чуть не наступил на гриб ногой. В отчаянии я порекомендовал ему поползать. Опять безрезультатно. Но на каком-то витке он все же столкнулся с грибом нос к носу. «Подосиновик!» – заорал он не своим голосом.

Мы выразили свою радость и долго любовались грибом. «Такой красавчик и ни одного червячка: чистый, как сахар», – повторял Женя в упоении все, что когда-либо слышал от нас о хороших грибах. За два часа я нашел очередной гриб, а Женя тем же способом – еще четыре. И тут же его обуяла гордыня. «У нас с папой поровну. Вот как я замечательно ищу грибы – лучше всех», – говорил он. Поэтому последний гриб я взял себе. Женя был несколько раздосадован, но все равно: лед тронулся. Назавтра он уже и сам нашел два гриба, а впоследствии почти перестал нуждаться в инсценировках.

3. В быту нескромен, морально неустойчив

Цена честного слова. Горький привкус шарлотки. Небумажные тигры

В первые дни после отмены ранних вылазок я брал Женю на озеро, и он у меня немного греб. Потом его стал забирать дедушка, просыпавшийся раньше всех. Но грести Женя не любил: во-первых, это работа, а во-вторых, во всей воде мира его интересовала только рыба. Из-за вечерней рыбалки и спать он ложился поздно (мытье, ужин, мое чтение ему по-русски, по-английски, а иногда и по-французски), так что просыпался он не в свое обычное время и только около половины десятого отправлялся в плавание. В результате завтрак кончался к полудню. Ника ввела «нулевой завтрак»: ломтик сыра, одно или два яблока и несколько черносливинок.

То же получал и дедушка, который был склонен, невзирая на мой бешеный протест, отдавать свою порцию Жене. Потом он все же внял моим увещеваниям, хотя большой веры в его соблюдение правил не было.

– Ты не ел сегодня дедушкиного яблока? – спросил я однажды.

– Нет, не ел, – ответил Женя.

– Честное слово?

– Честное слово… – и тут же поспешно добавил: – А если и съел, то что такого?

Конечно, этой добавки было совершенно достаточно, чтобы осветить истину.

– Так ел или не ел?

– Не ел.

– Ну, я спрошу у дедушки.

– Не смей спрашивать!

– Так дай честное слово, что не ел.

– Честное слово! Не будешь спрашивать?

– Не буду.

Я, конечно, расстроился.

Однажды мы договорились, что честное слово выше подозрений, но оказалось, что моральные устои нашего шестилетнего сына весьма шатки. Я помню, что, когда я учился в школе, самого отъявленного лгуна можно было спросить: «Честное пионерское?» – и, как бы губительна ни была правда, никто никогда не давал честное пионерское, чтобы прикрыть ложь. И так же обстояли дела на двадцать лет позже, когда я работал воспитателем в сельском интернате. Как-то я гулял с группой своих одиннадцатилетних мальчиков и по обыкновению рассказывал сказки. Я начал: «Далеко отсюда на вершине горы живет принцесса». Коля Т. выпучил на меня совершенно оловянные глаза и закричал: «Ну да! Дайте честное комсомольское!» Его высказывание вызвало дружный хохот, но факт остается фактом: честное комсомольское дать я не мог. Принцессы не было, а мне предстояло платить комсомольские взносы еще четыре года.

Однажды в сентябре от наших благодетелей-французов, то есть от родителей Мари, пришла очередная шарлотка. Ее поставили на кухонный стол, и скоро выяснилось, что от нее отщипнут не такой уж маленький кусочек. Добавлю, что до тех пор, пока наши родители не получили своего жилья (причем моя мама впервые за семьдесят лет оказалась в своей, а не в коммунальной квартире), Никины «старики» проводили у нас много времени.

– Женя! Ты ел тайком шарлотку!

– Нет, не ел. Даже не прикасался.

– А кто же ел?

– Дедушка! Он всегда хватает куски и ест, когда никто не видит. (Поистине вопиющая ложь.)

– Ты хочешь, чтобы я этой чепухе поверил?

– Сам ты чепуха. Ня-ня-ня.

– Вот ты как! Тогда я тоже буду тебе говорить «ня-ня-ня».

– Не надо!

– Нядо, нядо!

– Папа, не надо!

– Ах, не надо! А где же шарлотка?

– Я случайно уронил кусочек и тут же выбросил его в мешок.

– Ты же только что говорил, что не прикасался.

– Тарелка стояла на краю, шарлотка чуть не перевернулась, я схватил ее, и кусочек отломился.

– И где он?

– В мешке.

– Сейчас я пересмотрю мешок.

– Не надо!

– А почему у тебя крошки на губах?

В этот момент вступает дедушка, который, на беду, взял с Женей ехидно-иронический тон, самый ошибочный из всех возможных:

– Они сами прыгнули к нему на губу.

– У, дедка, противный.

В книге, которую мы читали, на детей, гулявших с матерью в джунглях, нападает тигр, и оба ребенка бросаются на ее защиту.

– Что бы ты сделал, если бы мы всей семьей шли по лесу и нам бы попался медведь, грозно вставший на задние лапы?

По нашему лесу и в самом деле бродили бесстрашные медведи, и на задние лапы они тоже вставали.

– Мы бы с тобой убежали, а остальные пусть бы сдались.

– Не жалко?

Молчание. Видимо, жалко, но не очень.

Мы читали длинные рассказы Льва Толстого для детей. В одном из них лиса мудро поделила добычу со львом: себе взяла мало, а льву дала много и тем спаслась от гибели. Женя мгновенно прокомментировал поступок лисы: «Как мамин салат: она ела днем и поэтому к обеду взяла только одну ложку». Справедливость прежде всего.

В чтении Женя был верен себе. Во время каникул он ежевечерне читал мне, и мы любили, переворачивая страницу, угадывать, какое будет первое слово на следующей. Ребенок валяется в луже. Мы читаем: «В самой…» На этом месте страница кончается. Я предлагаю:…середине. Женя:…глубине. Угадываю я. Женя: «Я угадал». Поспешно: «Нет, ты угадал». Я: «Не помню, кто угадал. Кто из нас сказал „середине“?» Женя: «Я». Принято удивляться невинным детским хитростям. Что же в них невинного?

4. Растет, но медленно и иногда не в ту сторону

Гастрономическая память. Прагматические наклонности

В ту пору Женя был откровенно завистлив и жаден, а еда оставалась в центре его внимания, хотя общая картина выглядела не столь ужасно, как прежде. Тем не менее, что бы ни лежало на столе, первый вопрос звучал предсказуемо: «Это все мне?» На недоумение дедушки: «Тебя что, не кормят?» – он афористично ответил: «Кормят, но недостаточно». Было изобретено слово «тройбавка»: то, что можно получить после добавки. У него окрепла феноменальная гастрономическая память. Любые гости и встречи, безразлично, происходившие давно или в последние недели, прикреплялись к пищевым переживаниям. «Конечно, я помню С. Р. Мы были у нее в гостях, и, помнишь, я выпил три стакана сока и меня потом стошнило». «Ты имеешь в виду дом, во дворе которого нас встретил человек и сказал: „Извините, я еще не обедал“». Таких фраз мы слышали десятки. Казалось, что вся духовная жизнь этого ребенка определялась состоянием его желудка. Он и сейчас, давным-давно утративший детский аппетит, помнит, что заказал в каком-то ресторане двадцать лет тому назад. Я же не помню и того, что ел накануне.

Не отступал перед более высокими помыслами и антигероический идеал, вроде бы столь нетипичный для мальчиков. Маугли сидит на дереве и издевается над рыжими собаками, а потом спрыгивает и устремляется вперед, увлекая их за собой. Женя недоволен: надо было отсидеться на дереве, а ночью тихонько слезть и скрыться. Стоило тогда огород городить, удивляюсь я: ведь на идее взбудоражить по дороге ос и тем погубить собак (без чего была бы истреблена родная стая Маугли) и основана вся стратегия защитников. Но практические соображения не беспокоили Женю. Он и в самом начале не одобрил плана Маугли и считал, что не следовало соваться в чужие дела. Свирепый противник бессмысленной жертвенности, я бы все-таки предпочел, чтобы в теории он бросался на амбразуры и вырывал из груди пылающее сердце.

В то время я переводил на английский Лермонтова. Женя присутствовал при многих разговорах и слушал, как я читаю стихи (в связи с чем и разрыдался: зачем Мцыри надо было убивать барса?), спрашивал меня, почему эти стихи такие грустные, а узнав, что Лермонтова убили на дуэли, сразу поинтересовался, нельзя ли было поднять руки вверх (есть ведь правило: если поднимешь руки, не стреляют). О том, что Лермонтов выстрелил в воздух, он тоже пожалел из чисто практических соображений: только зря пулю потратил.

Позже, во время китайско-вьетнамского конфликта, я сказал, что меня могут забрать в армию.

– И тебя могут убить?

– Могут.

– Я не хочу, чтобы ты шел не войну.

– Так ведь и я не хочу, но другие-то пойдут, а у них тоже дети.

Гибель чужих пап и сиротство их сыновей не взволновали Женю ни в какой степени.

– А если ты откажешься служить в армии?

– Тогда меня посадят в тюрьму.

– Лучше тюрьма или плен: тогда тебя не убьют.

Разговор закончился его фразой, возможно, не заимствованной, а своей:

– Не Америка эту войну начала, не ей ее и кончать, – опередив содержание десятков писем в газеты в связи с этим и многими другими событиями двадцатого и двадцать первого века.

5. Литература и жизнь

Царство цитат. Козетта и Малыш в Америке. Синдром Питера Пэна. Ускользающее бессмертие. Женя на даче и Емеля у проруби

На лето я среди прочих сокровищ припас Андерсена. Я давно знал, что учителя читают слишком быстро (например, всего «Стойкого оловянного солдатика» в один присест, а мне его хватило на три вечера) и механически, не останавливаясь, не пропуская длиннот, не объясняя трудных слов и не комментируя. Оказалось, что они эту сказку уже читали в школе, но до Жени не вполне дошел трагический финал, а теперь он очень остро на него реагировал, хотя все же слабее, чем на «Соловья и розу».

А дикие лебеди не произвели на него особого впечатления. Когда мачеха натерла Элизу мерзкой смесью и та ушла из дворца обезображенной, Женя, чей здравый смысл в таких ситуациях всегда несколько раздражал меня (упомянешь принцессу, живущую на соседнем холме, а от тебя потребуют честное комсомольское), сразу спросил: «Почему же она не помылась?» – и только я собрался объяснить ему, что мазь была волшебной и не отошла бы, как увидел, что в следующем абзаце Элиза увидела ручей и вымылась-таки, причем стала еще краше, чем прежде. Андерсен здесь явно чего-то недодумал. Зато, когда в «Огниве» хитрая фрейлина ставит крест на воротах, чтобы впоследствии найти дом солдата, Женины глаза прямо вспыхнули от восторга: не зря, значит, читали мы «Али-Бабу». Чтобы доставить ему удовольствие, я спросил, кто сделал то же самое и зачем.

А вообще-то, хороших русских книг для Жениного возраста существует мало, и я уже рассказывал, что в те годы «Детгиз» выпускал тонны макулатуры. Некто Зверев писал о животных, некто Снегирев – о птицах. Я даже решил, что этим халтурщикам специально придумывали значащие псевдонимы. (Мое высказывание похоже на Женин вопрос: «Голубцы делают из голубей?») Узнав, что в Индии жаркое солнце и что люди там темные, Женя сделал свое первое (может быть, и последнее) в жизни антропологическое заключение: «Вот отчего они черные. От солнца. Раньше они были белые, как мы. Но потом появилось солнце, и они стали черными», – и для убедительности повторил свой вывод несколько раз подряд.

За обедом я рассказывал Нике о Воронцовой-Дашковой, героине стихотворения Лермонтова «К портрету»: как она сбежала с французом, была им ограблена и умерла в Париже совершенно без средств. Женя тоже, конечно, слушал. «Почему же она не обратилась в Jewish Family (еврейское семейное агентство)? – удивился Женя. – Надо бы было обязательно пойти в Jewish Family».

Цитаты из книг всплывали в Жениной памяти мгновенно и всегда к месту. После поимки очередной лягушки он тащил добычу в целлофановом мешке и приговаривал: «Лягушонка в коробчонке едет» (это из «Царевны-лягушки»), – а садясь на скамейку, редко упускал случай сказать: «Хвостик на лавочку, скалочку под печку» (это тоже из сказки). «Мы успеем», – сказал я за столом по какому-то поводу. «„Мы еще погуляем“, – говорили они», – мгновенно добавил Женя фразу из «Трех поросят».

Однажды вечером Женя остался с Никиной мамой, а назавтра сообщил мне: «Папа, я тебе честно признаюсь: я лег вчера в двадцать минут девятого» (а не в восемь). Я отреагировал вяло: во-первых, суббота, а во-вторых, уходя, я перевел будильник на двадцать минут вперед. Женя: «А я думал, ты скажешь: „Спасибо, что правду сказал“» (концовка одного из рассказов Льва Толстого). Попался нам рассказ о том, как в зоопарке раненого бегемота на веревках подтянули к берегу бассейна. Но тут уж все разумелось само собой: «Нелегкая это работа из болота тащить бегемота».

То, что я расскажу дальше, произошло несколько позже, но место этому рассказу здесь. В Жениной хрестоматии был эпизод из «Отверженных»: Жан Вальжан помогает Козетте принести ведро. Этот отрывок, прочитанный с Мари, очень понравился Жене, и он постоянно возвращался к нему. Тогда я взял всю главу по-русски (она у нас была в жутком томе под названием «Живые страницы») и вечер за вечером читал ему ее. Одним ударом Гюго вышиб из Жениной головы все остальные мысли и впечатления. Козетта заняла весь мир. Мы целыми днями говорили о ней, обсуждая мельчайшие подробности и устраивая то, что советские учебники педагогики времен моего студенчества называли этическими беседами.

Главный вопрос: «Что бы я сделал с Козеттой, если бы пришел к Тенардье, и как бы поступил с его женой, будь на то моя воля?» Однажды вдруг выяснилось, что Козетта побывала в их школе и Женя спас ее. В другой раз он случайно наскочил на кабатчицу (госпожу Тенардье) и тут же вызвал полицию, потребовав арестовать негодяйку. Он следил за перипетиями сюжета, мгновенно предсказывая, что произойдет дальше. Долгое время не утихала эта буря, и тень Козетты неотступно следовала за нами. Ни одна книга не произвела на Женю в раннем детстве такого впечатления. Я не большой поклонник Питера Пэна, мальчика, страстно не желавшего вырасти и не выросшего (у него даже молочные зубы не поменялись), но иногда я с огорчением смотрю, что получается из детей, когда они становятся взрослыми (а они ни о чем больше не мечтают – в отличие от Питера). Впрочем, не мне жаловаться. Совсем уже офранцузившись, Женя подростком прочел «Отверженные» в подлиннике, а фраза Тенардье о миллионерах, которые заказывают на ужин хлеб с сыром, стала для нас с ним семейной поговоркой. Что-то, значит, от детства остается.

Еще позже, когда близился Женин седьмой год рождения, я прочел ему «Три толстяка». По ходу дела я, как всегда, немного сокращал и упрощал. Успех был полным, но некоторые замечания могли исходить только от такого слушателя. Является канатоходец Тибул, и скоро на сковородке зашипели сосиски. «Как вкусно!» – мечтательно произнес Женя, за полчаса до того съевший вполне основательный ужин. Был у нас и соответствующий комплект из двух пластинок, и Женя жаждал до них добраться, но у нас с самого начала действовало правило: если в доме оказывались и книга, и запись, пластинку не разрешалось ставить, пока книга не прочитана до последней строчки. Женя горел нетерпением узнать тайну Тибула, но сам ни за что не читал.

Кстати, пластинки с «Тремя толстяками» оказались разочаровывающими. Бабанова – прескверная Суок, такая же монотонная, как и в «Соловье и розе»; источники ее славы мне неведомы. Пропущена часть развязки, где выясняется, что Суок – сестра наследника Тутти и где становится ясно, почему живая Суок – копия изувеченной куклы. Но Женя остался доволен и много раз слушал инсценировку. Вскоре он скрестил Суок с Козеттой и рассказал мне неплохую и вполне связную историю на эту тему.

Зато превосходными оказались пластинки с «Малышом и Карлсоном». Их Женя затер в пыль, а мы выучили наизусть. Когда Малыш демонстрирует брату с сестрой своего друга Карлсона, Женя заблаговременно задергивал на окне занавеску (проигрыватель стоял у окна) и при словах Малыша: «Смотрите!» – отдергивал ее, потому что так на пластинке делал Малыш.

Выбирая книги и пластинки, я руководствовался своим представлением о том, что Жене нужно, и тем, что ему могло бы быть интересно. Бывало, что, начав какой-нибудь рассказ, я видел, что попалось барахло (я не все успевал прочитать заранее), и мы без сожаления бросали его. Но кое-какие трудности оказывались непредвиденными. Например, Женя по-прежнему не выносил тему смерти. В своих хождениях по магазинам старой книги и всяческим дешевым заведениям я собрал полдюжины биографий великих людей: крупный шрифт, простой язык и достоверные сведения. Это мы по-английски и читали. Но беда в том, что в эпилоге гений непременно умирал. Нет чтобы остановиться на фразе: «Он и в старости продолжал изобретать (сочинять, побивать рекорды – что угодно)», – нет, жизнеописание непременно доводилось до гробовой доски. Брайль, Эдисон, Марко Поло – все кончали одним и тем же. Хотя мы ясно установили, что люди умирали от болезней, которые теперь умеют лечить, и что благодаря прививкам этими болезнями никто теперь даже не болеет, а то, что осталось, неопасно, все равно Женя не хотел знать, что произошло в последней главе, ибо теория теорией, а смерть смертью.

Книга о Брайле была самой интересной, тем более что не только Женя, но и я ничего о нем не знал. Однако Женя читал из-под палки: «Опять этого проклятого, мерзостного Брайля!» Про Миньку (Зощенко) интересно, а про Брайля – нет, хотя о Миньке все было известно заранее. Потихоньку мы одолели Брайля (миновав заключительные страницы!) и добрались до Эдисона.

– Эдисон умер?

– Умер.

– Отчего?

– От кровоизлияния в мозг, – изобретаю я, так как от старости умирать не позволено.

– А не от туберкулеза? (от туберкулеза умер Брайль). Туберкулез очень беспокоил Женю. Узнав, что Брайль работал как одержимый и очень мало спал, Женя постоянно уговаривал меня лечь пораньше. («Папочка, ты не переработался? Ты не умрешь?»)

Я, конечно, не умру, но неумолимая действительность постоянно напоминала, что с бессмертием дело обстоит плохо. Где они, эти бессмертные? «Я не хочу вырастать (есть, значит, синдром Питера Пэна!). Я хочу, чтобы тебе всегда было, как сейчас, сорок один год». Впоследствии сорок один в этой формуле сменили сорок два и сорок три. Я обещаю, что лягу в одиннадцать вечера. «И тогда твоя ночь будет продолжаться восемь часов?» «А Эдисон тоже был слепым?» – Нет, нет, он был совершенно здоров. Но в третьей главе выясняется, что из-за несчастного случая Эдисон еще в подростковом возрасте оглох (о чем я забыл). «Вот видишь, – говорит Женя с упреком, – ты меня обманул». «Я не хочу лежать на кладбище», – рыдал он по совершенно случайному поводу темным ноябрьским вечером.

По странному стечению обстоятельств Никины родители постоянно возвращали Женю к этой единственной в нашем доме запретной теме. Вот он вертит в руках пластинку и, как всегда, изучает, кто кого играет. Кого-то играет Яншин, кого-то Грибов.

– Яншин умер вскоре после вашего отъезда, – деловито сообщает бабушка.

– Грибов ведь тоже умер как будто? – проявляет любознательность дедушка.

– Кто умер? Кто умер? – хлопочет Женя. Поймав мой взгляд, бабушка бьет отбой: никто не умер, она ошиблась.

Слушаем пластинку Обуховой. Женя был влюблен в Обухову, слушал ее бесконечно, пытался подражать ее руладам, и мы иногда следили за текстом песни «Грусть девушки» по томику Кольцова.

– Замечательный голос, – говорит Ника.

– Она давно умерла, – делится воспоминаниями дедушка.

– Опять женщину зарезали, – ужасается бабушка, просматривая утреннюю газету.

Женя в отчаянии, ибо, как рассказано раньше, я твердо вбил ему в голову, что последнего злоумышленника обезвредили до нашего приезда в Америку и что, хотя мне очень нравится изобретенное им слово «вороловка», в предмете с таким остроумным названием нужды больше нет. Если вдуматься, взрослые – глупый народ и ничему научить их нельзя. Я-то давно и не стараюсь. Студенты не в счет.

Брайль, конечно, проклятый и мерзостный, но в дело пошел. Женя читал и слышал значительно больше, чем его сверстники. Дома он постоянно скулил: «Не хочу Брайля. Опять этот противный Эдисон». Но в классе (по его же рассказам) он спросил детей, кто изобрел лампочку. Дети знали. А кто научил слепых читать? О Брайле никто ничего не слышал, кроме ставшего нарицательным имени, и Женя был очень горд.

Но вернусь к лету 1978 года. В конце августа мы уехали в город, и с Жени можно было писать картину «Дитя скорбящее». Я помню, как и впоследствии он рыдал по дороге домой:

– Папа, давай купим дом на озере и будем жить тут круглый год.

Ему предназначалось ужение, а остальные должны были прясть свою пряжу. В тех краях был небольшой двухлетний колледж (подобные колледжи разбросаны по всей Америке):

– Ты бы там учил студентов готскому. (Есть такой древнегерманский язык. От него сохранилась часть Нового Завета, переведенного с греческого в четвертом веке. Этот перевод изучают филологи-германисты и прочие серьезные люди, специализирующиеся в историческом языкознании. В северной Миннесоте соответствующей клиентуры нет. Вывелась она понемногу и в университете.)

– А школа?

– А в школу я бы ездил в Вирджинию. (Ближайший городок.)

– А ты помнишь, как Емеля в проруби выловил щуку?

(Я с трудом удержался, чтобы не спросить: «Десятифунтовую?»)

– Ну, пожалуйста, подумай!

Очень изобретательным и чувствительным был он ребенком, когда дело касалось его самого.

6. Семьи разных народов

Позор, позор! Действительно отвратительный ребенок

Наша соседка Пегги (она же мать славного мальчика, Жениного сверстника) делала с младшими школьниками фотомонтажи на тему «Семьи разных народов» и спросила, не могли бы мы попозировать в качестве русской семьи. Мы, конечно, согласились. Никина мама спекла национальное блюдо – оладьи с яблоками, на сцену был извлечен расписной чайный сервиз, и Пегги пришла. Женя встретил ее угрюмо, не поздоровался, несмотря на напоминающие щипки и взгляды, и стал пристально смотреть в окно. (Все дальнейшее дано в переводе с английского.)

– Я бы хотел посмотреть, что слышно на улице, – сообщил он мне обнадеживающе и непомерно подчеркивая миннесотский акцент.

Наконец мы сели за стол.

– Вообще-то я ничего такого не ем, – заявил Женя и от угощения уклонился (это он-то!). Показывая какие-то предметы, он пояснил:

– Вообще-то все это мамино, но папа украл это у нее. Он все у нее ворует.

Пегги не сильно удивилась и сразу поверила.

Потом нужны были сцены, в которых родители что-нибудь показывают детям или что-нибудь делают вместе. Я повел Женю к проигрывателю, чтобы изобразить, будто я ему объясняю что-то про пластинку. Выбраны были «Три поросенка». Для создания естественной атмосферы Пегги попросила меня говорить по-русски. Но только я открыл рот, Женя заорал (по-английски):

– Не говори по-русски!

– Почему?

– Потому что я ненавижу русский!

Я подозреваю, что весь сыр-бор произошел оттого, что Женя, американец до мозга костей, не хотел войти в историю как «русский», но ведь он знал о розыгрыше с самого начала и согласился в нем участвовать!

Общая деятельность была двух видов: семья сидела на ковре и играла в буквы, то есть играли мы с Никой, а Женя с ненавистью смотрел на нас. Сатанея, я сложил фразу: «Женя – дурак». Женя смахнул все буквы и закричал: «Зачем ты это сложил?!» А еще позже мы сидели на диване и рассматривали сказки с иллюстрациями Васнецова.

– Я хочу пить, – поведал Женя. – Можно мне взять стакан молока?

– Нет, – ответил я, сладко улыбаясь и всем своим видом выражая доброжелательность. (Женя не пил у нас молока никогда и ни при каких обстоятельствах, а о шоколадном молоке много интересного и назидательного рассказано выше.)

– Но я хочу пить!

Наконец фотомонтаж был завершен, и Пегги быстро просмотрела пленку. Обнаружилось, что все снимки были сделаны на неверной скорости, но Пегги оказалась на высоте: она за пять минут прогнала нас через все позы (Женя больше не сопротивлялся) и, уходя, заметила лишь:

– Нельзя сказать, Женя, что ты нам очень помог.

Мы проводили ее до дверей, не переставая кланяться и извиняться.

– Дети, – они все такие, – успокоила она нас, видимо, презирая наше трио больше, чем когда-либо.

Не успел щелкнуть замок, как я набросился на Женю чуть ли не с кулаками. Не буду пересказывать своих обвинений (они очевидны), но одно я все же хотел выяснить: почему я все всегда ворую у Ники?

– Я сказал это случайно, это у меня просто сорвалось с языка!

– Но ты это повторил пять раз! – бесновался я.

Что уж говорить! Позор, он позор и есть. Потом Пеггин муж умер, она куда-то уехала, но если по какой-то ассоциации вспоминает о нас, то помнит только тот день: стыд ведь несмываем. Может быть, у всех так. Назавтра Пегги вручила нам конверт добротно сделанных фотографий, плату то ли за унижение, то ли за страх. Они до сих пор лежат у нас в шкафу.

7. Лирическое отступление: утро ребенка

Несоленая каша. Туда и обратно. Познавательный завтрак. Синяя птица

Будильник звонил в семь утра. Женя успевал выспаться (в восемь вечера все дела, где бы они нас ни заставали, кончались), и сразу за будильником раздавался его голос: «Папа, ты слышал?» («Слышал, слышал!») Я вставал, заглядывал в его комнату и говорил: «Доброе утро». Если я вставал до будильника и проходил мимо его комнаты, следовало непременное: «Даже не зашел сказать „доброе утро“» (оказывалось, что и он уже проснулся). Я заскакивал к нему, целовал его, и день мог начаться. Встав, он немедленно бежал к телефону узнать температуру. Весна 1979 года простояла очень холодная, и Женя торжествующе заявлял:

– Тридцать пять градусов!

(Это чуть выше нуля по Цельсию.)

– Ты уверен? – спрашивал я.

Крайне взволнованный, Женя отвечал:

– Я сейчас проверю, – и звонил снова.

Увы, те же 35°. Однажды я поставил Жене диагноз: телефонит. Во всяком случае, вслед за температурой он неизменно звонил мне в офис, и ведь как важно быть последовательным! Однажды в субботу там раздался сигнал «занято», и так продолжалось некоторое время. Я позвонил в университетскую полицию. Они пришли, никого не обнаружили и ушли. То же случилось в одно из воскресений, но я уже больше в полицию не обращался. Эта мрачная тайна осталась неразгаданной до сего дня, и с каждым уходящим годом шансов на разгадку становится все меньше и меньше.

Тем временем на кухне происходили нехитрые хозяйственные приготовления: я делал нам обоим завтрак (неизменные бутерброды с сыром, яблоки, а Жене еще термос с чаем). Так как Ника отучила меня пить чай с сахаром, иногда я по забывчивости не сыпал сахар и Жене – тогда чай нетронутым возвращался назад. Время от времени Женя пытался «забыть» завтрак (изредка это ему удавалось). С таким обездоленным ребенком все дети в классе (группе) охотно делились тем, что принесли из дому, так что Женя в накладе не оставался. Два раза в неделю у нас по утрам был творог, а в остальные дни я варил овсяную или манную кашу – единственное, что я умел варить, и для выполнения этой функции меня допускали к плите.

Неприятности случались не только с сахаром; бывало, что я не солил кашу. Поэтому предупредительный Женя всегда спрашивал: «Ты солил?» В более поздние годы он в таких случаях, поднеся первую ложку ко рту, лишь говорил с отвращением: «Ты опять забыл посолить». Но недосол, как известно, на столе (я сомневаюсь, что многие помнят конец этой поговорки: «Пересол на спине», – то есть прислугу били за нерадивость). Я каялся, и каждый досаливал кашу индивидуально.

Овсянка бывает разная, и на коробке всегда написано, сколько минут ее надо варить: пять минут или десять. А еще продавалась одноминутная или даже мгновенная. Женя никогда не пропускал случая спросить, какой именно сорт отправляется в кастрюлю. Во время еды каждые полторы секунды я говорил: «Как ты держишь ложку?» Он прекрасно умел пользоваться приборами, но предпочитал обходиться без этого умения. Если не считать ложки и инцидентов с солью, наши завтраки проходили на редкость интересно, потому что Женя очень любил утренние беседы. О чем только мы ни переговорили за едой! О длине Невы, об аборигенах Австралии, о магнитофонах, об образовании слов и о том времени, когда он вырастет (и уедет, но будет часто приезжать в гости). Нева и ранние аборигены с тех пор не изменились, о магнитофонах я ничего не знаю, а Женя точно вырос и уехал, но приезжает редко и только по делу.

Довольно долгое время отвозила Женю в школу и привозила его домой Ника; потом появился школьный автобус. Женя заболел смертельным страхом опоздать и без перерыва смотрел на часы. Но опаздывал автобус, иногда безобразно. Подобно овсянке, автобусы были разными. Какой-то имел эмблему «Синяя птица». Наверно, поэтому на него никогда нельзя было положиться, хотя в Америке я не встретил никого, кто бы опознал фразу синяя птица. Если автобус не приходил, мы долго стояли на углу, обсуждая неполадки в организации транспорта. Наконец он появлялся (не синий и не голубой, а желтый), Женя забирался внутрь, раздавался чей-то возглас: «Привет, Женя!» – и там начиналась своя, тогда еще мирная, но полная интриг, споров и столкновений характеров жизнь. О ней я знаю мало.

8. Музыка

Квинтет Брамса. Девица зарученная. Бунт на коленях. Не новый Моцарт, а тот, первый. Штиль

Шестилетний Женя очень любил музыку. Пластинку с «Лебединым озером» он докрутил до дыр и очень верно распевал основные номера по темам. Одну из английских пластинок (попурри из двухминутных сказок) он часто ставил в основном за то, что она шла под отрывок из «Спящей красавицы». После пика в возрасте одного года это был второй такой сильный взлет. Он все время слушал любимые вещи, а кое-что особенно часто: например (кроме «Снегурочки» и балетов, конечно), пластинку, на которой демонстрировались разные инструменты, и он их прекрасно узнавал. За то, что на конверте была фотография играющих музыкантов, он впился в Первый квинтет Брамса, и я с трудом верил, что он с интересом слушал его целиком, но он слушал его опять и опять. Это не могло делаться мне в угоду: он ничего не мог знать о моем романе с этим композитором.

– Папа, можно мне послушать квинтет Брамса?

– Можно, конечно, но едва ли тебе понравится.

– Понравится! Что же плохого, если я буду слушать квинтет Брамса?

Плохого, конечно, ничего.

После долгого лежания на боку пианино Никиных родителей было приведено в порядок. Сам я перестал играть, когда окончил институт, то есть почти за двадцать лет до описываемых здесь событий, и со страхом сел за клавиатуру, но, к большому своему удивлению, довольно быстро восстановил старый репертуар. Было решено, что в самое ближайшее время мы начнем приручать пианино, и я должен был подготовиться к этому великому дню.

В конце марта, то есть незадолго до Жениного семилетия, Ника повезла его на первый урок к моей маме. Она всю жизнь проработала в школе по классу рояля, детский репертуар знала превосходно и руку ставила образцово. На экзаменах ее класса (я ходил на них из года в год) почти все играли очень хорошо. И дети, и родители ее нежно любили. То немногое, что я знал о ее методах преподавания, мне не нравилось, но результаты не оправдывали моего скепсиса.

О Жениных музыкальных данных было в свое время сказано много обнадеживающих слов. «Я так и вижу его за инструментом», – писала мне еще из Ленинграда мама. Кристина, жена Р. О. Якобсона, уверяла меня, что Женя на ее глазах транспонировал мелодию, то есть мог сыграть ее с разных нот. Спросить уже некого, но этой сказке поверить трудно. Пока пианино стояло у нас без дела, Женя что-то выстукивал на нем под мой раздраженный окрик: «Не барабань», – и никаких всплесков гениальности я не обнаружил. (Между прочим, одаренные дети никогда не барабанят, и по этому признаку я легко классифицировал малолетних отпрысков наших гостей.)

Никина мама распознала у Жени почти абсолютный слух. Насколько я понимаю, такой категории не существует, но слух у него оказался вполне сносным. А как раз у самой Никиной мамы слух действительно был абсолютный, и в молодости она играла очень трудные пьесы. Хорошим слухом наградила природа и Никиного отца, и ее тоже. Хуже всех обстояло дело со мной: у меня слух более чем посредственный и недостаточные технические данные при ярко выраженной и проявившейся очень рано музыкальности.

И вот мы приступили. Моя мама жила недалеко от нас, и у нее стояло пианино, на котором я проиграл полжизни. Названия нот (по-русски и по-английски) Женя к тому времени знал и умел кое-какие из них находить на клавиатуре. Вначале он занимался два раза в неделю, а потом перешли на три. Почти сразу выяснилось, что идиллическая картина «Женя, юный Моцарт» останется только в воображении. Ребенок явно не хотел упражняться. Катастрофа разразилась на пьесках «Ехал казак за Дунай» и особенно «Девица зарученная». Обе песенки для двух рук (но по очереди); и их не сыграть, не выучив. В середине той несчастной девицы Женя посмотрел на меня трагическим взглядом и разразился краткой, но выразительной речью:

– Папа! Я хочу тебе что-то сказать: мне не нравится заниматься музыкой. Давай бросим!

Я ответил, что разговоры на эту тему надо оставить.

– И как долго мы будем играть?

– До конца школы, – обнадежил его я.

В общем, так и случилось. Женя провел за роялем десять лет, пока не уехал на год по обмену в Испанию, после чего в последнем классе было решено поставить точку. Он доигрался до Шопена и Рахманинова, и все эти годы я просидел рядом с ним, разучивал этюды и сонатины, играл в четыре руки и рассказывал ему о композиторах, чьи имена стояли на нотах.

Зачем я это делал? Мною двигали разные побуждения. Вокруг все отцы-профессионалы, особенно спортсмены, сызмальства учили своих сыновей гимнастике, футболу и прочим вещам, причем добивались прекрасных результатов. Я, естественно, хотел научить Женю тому, что умел делать сам, тем более что в семье была опытная преподавательница. К тому же я считал, что музыке надо учить всех. Я знал десятки детей, которые бросили занятия, тоже не одолев «Девицы зарученной», а потом жестоко критиковали своих родителей: «Мама, почему ты в детстве не заставляла меня играть?» Я не хотел оказаться в таком положении. И наконец, что бы он делал в те часы, которые ушли на музыку? У нас долгое время и телевизора не было. Читать ради отдыха он никогда не пристрастился. Взрослым юношей Женя очень полюбил оперу, и эта любовь осталась у него на всю жизнь. Может быть, если бы не провели мы столько часов за пианино, если бы не ходили так регулярно на концерты и в театр, то не проснулась бы и тяга к операм, которые он знает превосходно, несравненно лучше, чем я.

Я не жалею о тех часах и тех усилиях, но я в принципе отношусь к тому классу людей, которые уверены, что, если бы им довелось начать жизнь сначала, они бы прожили ее так же, как в первый раз (я говорю не о внешних обстоятельствах – кто бы захотел родиться в СССР в 1937 году? – а о сути). В вопросе о музыке я проявил твердость, но, например, шахматам, которым я отдал столько счастливых лет, хотя и добился весьма скромных результатов, Женя учиться не пожелал (вокруг не играл никто, а Женя оказался вполне стадным ребенком), и я махнул рукой. Так он и вырос без шахмат.

На музыку Женю возила Ника, слушала, что надо делать, и даже пробовала заниматься с ним. Из их дуэта ничего не вышло, и за разучивание пьес взялся я. Ни против чего в своей короткой жизни Женя не сражался с таким исступлением. Он каждую минуту соскакивал с места, валился на диван и притворялся мертвым. В ноты смотреть он тоже не хотел и категорически заявлял: «Не буду я играть эту мерзостную „Девицу“» (постоянный эпитет, прилипший к безвинной невесте), – после чего пытался захлопнуть ноты. Дело все-таки шло, и за месяц мы выучили и «Казака», и «Девицу». «Казак», кстати, написан в четыре руки, и этому мы тоже научились. Ему очень понравились (четырехручные) отрывки из симфоний Моцарта и Гайдна, и они прошли мирно; одолели «Двух гусей» (это те, которые у бабуси), еще несколько песенок и гамму до мажор каждой рукой в две октавы. Но какой ценой!

Он совсем потерял контроль над собой и стал мне орать: «Дурак! Идиот!» Один день я почти не разговаривал с ним, и над домом нависла туча. И вот однажды я сказал ему:

– Знаешь, Женя, ты так огорчаешь меня, что я, наверно, скоро заболею и умру. Родителей, погибших от своих детей, сколько угодно.

– Как это умрешь? Не умрешь!

– Умру. Очень даже просто. У меня и только и есть радости в жизни: ты и мама. Ты так себя ведешь, что перестал быть моим сыном. Зачем же мне жить? Вот так, в одно утро ты проснешься, позовешь меня, а я не отвечу: умер.

(На второе звено в моей речи Женя не обратил внимания.) Он не очень испугался, но принял к сведению, и на какое-то время появился просвет в тучах.

На уроке происходило аналогичное безобразие. Из лифта он вползал в мамину квартиру на коленях, бежал к инструменту и начинал барабанить, без перерыва бросался к креслу, где сидела Ника, стонал, что переутомился, и грубил обеим напропалую. Потом, сообщив своей безответной учительнице, что все свои пороки она унаследовала от своего сына, звонил мне в офис (где никого не было), а потом мне домой («Мы кончили. Она мной довольна»), другой бабушке (один из трех уроков происходил в воскресенье, и в такие дни они ходили туда в гости), выяснял по телефону погоду и в половине восьмого возвращался домой. Мы еще могли немного почитать. Пока они ехали с урока, я звонил маме, узнавал, до какой степени «она им довольна», и получал жалобы и инструкции.

А ведь Женя и в самом деле любил музыку! От «Турецкого рондо (марша)» Моцарта он пришел в такой восторг, что основной наградой за любой труд было послушать его еще раз, особенно конец, арпеджио. Я и играл его аккуратней, чем пластинка. Отчего же не радоваться песням и очень славным этюдикам, которые ему задавали? И вдруг бунт иссяк. Однажды вечером Женя очень хорошо позанимался со мной минут сорок. Счастливый и удивленный, я взахлеб расхвалил его, а назавтра умолял его быть таким же хорошим, как накануне. И опять все прошло благополучно, и то же на следующий день, а потом сложился новый стереотип, и революция закончилась.

9. На воде и на суше

Хуже не бывает. Презренный сноб. Как узнать, сколько будет 11 + 11? Члены предложения и части речи. Женя – прозаик и, что еще хуже, поэт. Место в аду

Беда в том, что дети разучиваются так же легко, как чему-то научаются (пожалуй, даже легче). Я встречал многих людей, у которых в детстве была гувернантка, и к четырем-пяти годам они одинаково хорошо говорили по-русски и по-французски или по-немецки. Потом война все перевернула вверх дном и от второго языка не оставалось и следа. В этом смысле (я говорю не о языке) Женя не составлял исключения. Он хорошо катался на коньках, но перестали возить его на каток, и он всю технику мгновенно растерял. Нечто сходное произошло с плаванием. Весной 1978 года организовались две группы: начинающая и продолжающая. Женю пришлось определить в первую. Будто я и не сидел никогда на краю бассейна и не посылал ему воздушные поцелуи, и будто еще раньше не возила его в бассейн Ника!

Группа оказалась разношерстной: от хмурых четырехлетних девочек до разбитных семилеток. Суп из этой детворы выглядел довольно грустно. Занятия проходили на кампусе, куда Ника отвозила нас каждую субботу и уезжала, потому что поставить там машину было негде. Главной учительницей оказалась немолодая миссис Л. Она стояла в воде в комбине и никогда ничего не показывала, а только объясняла. Я заподозрил, что она не умеет плавать. Поскольку дети были маленькими, после каждого существенного заявления вроде: «Опустите лицо в воду и пускайте пузыри», – она непременно спрашивала: «Кто понял, что я сказала?» Все радостно тянули руки. (Много лет спустя со мной точно так же говорил университетский профессор, специалист по челюстной хирургии: что ни скажет, тут же спросит, понял ли я его.)

У миссис Л. было два ассистента: девушка и парень, похожий на ленивого кота, которого по ошибке стащили на влажный берег с солнцепека. Он даже не приближался к воде и использовался в двух качествах. Во-первых, он иногда, изогнув стан, по просьбе миссис Л. демонстрировал в воздухе движения брасса и кроля. Во-вторых (и это было главным), его приставили к проигрывателю, и он менял пластинки, ибо все заплывы шли под оглушительную музыку (ча-ча-ча и тому подобное), от которой закипала вода в бассейне и развивалась ранняя глухота. Однако ассистентка, по другим поводам глубоких соображений не высказывавшая, в ответ на мой робкий протест идею аккомпанемента горячо поддержала, ибо он, по ее словам, развивает чувство ритма (что, как я знал по долгому опыту, совершенный вздор). Еще у того парня-кота было нечто, напоминавшее тамбурин, по которому он иногда колотил.

Кто не умел плавать, по-моему, в этой группе ничему не научился. Женя кое-что вспомнил, но его кроль производил ужасающее впечатление, и на спине он не держался ни секунды. Все же он был лучше начинающих, и миссис Л. иногда использовала его для демонстраций. А однажды, когда он показал, как надо скользить, она сказала: «Очень хорошо. Давайте ему поаплодируем», – и под Женин номер подвели шумовую базу. И в прошлом он иногда срывал аплодисменты старушек-русалок. Женя был на верху блаженства. Я это понял по знакомой мне, но не очень заметной другим победительной улыбке. Потом мы (как всегда) шли домой пешком, и он спросил: «Ты видел, как мне аплодировали?» К семи годам Женя катался на коньках и плавал хуже, чем на год и даже два раньше.

Школой же на том этапе мы были довольны. В новой своей учительнице Женя души не чаял, а в группе оказался самым маленьким. С детьми он ладил, но и только. На большее рассчитывать не приходилось, так как был в нем, шестилетнем, огорчавший нас снобизм. Он жаждал поклонения, но откуда-то взялось высокомерие, которому он не мог научиться ни дома, ни из книг. Недалеко от нас жил на редкость славный мальчик по имени Рон; он был на несколько месяцев моложе Жени, и нас радовало общение с добрым, покладистым, разговорчивым ребенком. Они случайно встретились и прекрасно сошлись.

И вдруг Женя сообразил, что Рон всерьез ценит эту дружбу, и все мгновенно переменилось. Он перестал туда ходить, а когда Рон приходил к нам, встречал его безобразно.

– Почему ты так плохо относишься ко мне? – спросил обиженный Рон.

Как-то Рон заглянул в наши края после обеда. Женя был занят: гладил соседского кота (о чем речь пойдет ниже).

– Поиграем? – спросил Рон.

– В данный момент нет, – помпезно ответил Женя, – я занимаюсь лягушками, ящерицами и муравьями. (Видимо, цитата.)

Рон ушел и сказал с отвращением:

– Он там возится с лягушками. Не верите, пойдите и посмотрите.

И при обсуждении гостей на день рождения Рон, к нашему большому сожалению, был забракован.

В школе, конечно, на лягушонке далеко не ускачешь, и, как мы узнали, Женя по старой памяти чаще играл сам с собой, но не был он и в касте неприкасаемых. Добрые приятели появились у него примерно на год позже. В программе нас удивили две вещи: упор на арифметику и грамматику. Это было тем более удивительно, что оба предмета в Америке в загоне. В университете существуют курсы для студентов, испытывающих панический страх перед математикой: их целый семестр учат не уравнениям, а что сделать, чтобы уравнений не бояться. Речь идет о восемнадцатилетних недорослях. Прошедшие такой курс иногда рассказывают, как он им помог: не будь этого шедевра педагогической профилактики, им бы пришлось остаться без высшего образования, а теперь они элита – люди с дипломом. С грамматикой проще. Давно выяснено, что в ней отсутствует элемент развлекательности, а так как в английском языке грамматики почти нет (она была, но с веками упростилась и почти пропала: ни склонений, ни спряжений), то ее и не проходят.

И вдруг мы оказались в учебном заведении, где именно этими париями образовательной системы занимаются с полной серьезностью. Женя взялся за арифметику со свойственной ему страстностью. Предпосылки к этому были, хотя будущее показало полное отсутствие у него математических способностей. На даче с утра до вечера в воздухе висел вопрос: «Сколько ему (ей) лет?» С дедушкой он часто решал устные примеры. Но более или менее справлялся лишь с первым десятком, хотя был почему-то уверен, что 5 + 4 = 8. Странная деталь: тогда, летом, он не считал, а запоминал результаты и понемногу выучил некий вариант таблицы сложения. Любимый вопрос: «Папа, ты думаешь, я знаю, сколько будет одиннадцать и одиннадцать» (числа варьировались). Ответить полагалось: «Конечно, не знаешь: это еще слишком для тебя трудно». Тогда следовало торжествующее: «22!» Таким образом, выспросив у нас, сколько будет 10 + 8, 20 + 30 и прочее, он обзавелся неким запасом бесполезных арифметических знаний.

Он не мог понять, как это можно что-то вычислить, и постоянно спрашивал, сколько, например, будет 80 + 60 или нечто в этом роде. Его поражали мои быстрые ответы. «Откуда ты это знаешь? Ты все на свете знаешь?» Корчак заметил в книжечке под названием «Как любить детей», что дети ценят в воспитателе пустяки и не ценят существенного. Скажешь ребенку, что умеешь читать по-немецки, а он тут же поинтересуется: «А по-китайски вы тоже умеете?» А по-китайски-то я как раз и не умею. Ну так нечего и гоношиться, как говорили у меня в интернате. А предсказать детские пристрастия невозможно. Например, любимым числом Жени стало 603: решительно все должно было произойти через 603 дня и весило 603 килограмма. Почему 603? Наверно, он и сам не знал. Раньше, как говорилось, царили 103 и 19.

В школе складывали и считали и даже делали «обращения»: если 3 + 7 = 10, то отсюда следует, что 10 – 3 = 7. Эта премудрость долго не давалась Жене. Время не изменило его пристрастий: из всей математики он в основном интересовался, сколько кому лет, и делал из полученной информации далеко идущие выводы (например, я его могу снести наверх, а дедушка не может). Еще он быстро научился определять время на циферблате и запомнил как английскую систему (7.15, 6.40), так и русскую (четверть восьмого, без двадцати семь и прочее). Он превратил наш старый, еще ленинградский, будильник в наглядное пособие и докрутил стрелки до такого состояния, что бедняга шел только на боку, и то крайне неохотно, и, если его заводили на семь утра, звонил в два часа ночи.

Бывали и неприятности. Что-то не получалось (что именно, так выяснить и не удавалось), а пока не выполнено задание, нельзя завтракать. Есть же хотелось необычайно. Однако главными увлечениями того года стали грамматика и сочинения. Впоследствии я много лет учил Женю русской и английской грамматике, но начало было положено в школе. В «Монтессори», как, если не ошибаюсь, во всех младших классах в Америке, нет ничего подобного гимназической системе, через которую проходили в России дети любого возраста, в том числе и малыши. Никаких парт, никаких звонков. Есть ряд заданий, и каждый выполняет их самостоятельно.

В Жениной школе были ящики с частями речи, и он постоянно сообщал нам: прошел существительное, прошел глагол и так далее до междометий. Каждая часть речи имела свой символ – определенного цвета геометрическую фигуру. Женя с невероятным рвением запоминал подстановочные таблицы и в конце ставил себе пятерку (в англоязычном мире ей соответствует буква А) с тремя плюсами и подписывался за учительницу. Учительница, кстати сказать, в результаты вникала без особого рвения и, когда Женя, распределяя слова по половой принадлежности их носителей (лев – львица, мальчик – девочка, бык – корова), всех «мужчин» отправил в женскую колонку, осталась вполне довольна; правда, сгруппированы персонажи были верно. Женя раньше всех в классе закончил ящики с частями речи (к изумлению даже самых бойких) и перешел к членам предложения.

Распространился слух, что учительница на неделю уедет в Амстердам. Женя заволновался. Что же с ними будет? (Я писал, что такая реакция типична для всех учебных заведений.) Кто их возьмет? И глаза его наполнились слезами: «И больше не будет грамматики?» Грамматика осталась, и расцвели импровизации. Рассказы, которые я слышал, были преимущественно о самолетах, о том, как он прибегает на аэродром, опаздывает, бежит к «директору», который приказывает самолету вернуться (прямо в середине «летьбы»), и Жене предоставляется право выбрать авиакомпанию (а любимая компания у него была).

Учительница чуть ли не с восхищением отозвалась о его творчестве. «Вы, наверно, читаете ему много хороших книг», – сказала она. Я сохранил полное собрание Жениных сочинений (каламбур непреднамеренный), но мои восторги были значительно более умеренными. В его произведениях я узнавал пересказ того, что я ему читал, истории о пиратах в Китае и Японии и о полетах по воздуху, отголоски походов за ягодами, фантазии о жизни в лесу с дружественной змеей и неизменные эпизоды о пикниках. Конечно, фигурировали там персонажи из Беатрикс Поттер, Винни-Пуха, Нильса с дикими гусями, биографии Эдисона и Робин Гуда. Иногда попадался вздор: кого-то засунули в мусор, кто-то съел сто бананов. Наверно, для шести с половиной лет вполне хорошо. Но мои сомнения относительно Жениных творческих возможностей оправдались: со временем жар угас, и писателем он не стал.

Зато я всерьез испугался, узнав, что в школе учат писать стихи на манер современной поэзии. Вот образец этого бреда, озаглавленного «Солнце и ветер», в переводе: «О, расцветет ли солнце в дневном свете? Да, расцветет: будь терпелив. Реки засверкают золотым блеском – будь терпелив, подожди, пока солнце теперь не поднимется». Поскольку ни один ребенок такого выспренного безобразия не сочинит, я решил, что им подсунули «рыбу», в которой надо было кое-где заменить то или иное слово. К счастью, эти поэтические потуги ни к каким последствиям не привели, если не считать того, что я много лет дразнил Женю фразой: «Будь терпелив».

Науки науками, но в тот год случилось действительно одно событие совершенно исключительной важности. В Жениной группе учился мальчик по имени Джон. Ему к тому времени уже исполнилось девять лет, и он был кумиром: высокий, стройный, спортивный; прекрасный математик и вообще рыцарь без страха и упрека. У него была сестра-близнец Дженни, тоже «кумирша». Ее для разряжения атмосферы перевели в другую группу. Джона окружало поклонение, густое, как туман в Лондоне, как гороховый суп, как что угодно. И вот однажды он взял Женю в соавторы! Джон обратил внимание на Женю! Истинное чудо, как признала и учительница, и они сочинили сказку «Джон и Женя», после чего все стали писать повести о себе и напарнике. Как ни мала была Женина популярность в группе, в сочинительстве он вырвался вперед, а дети, по справедливому замечанию его учительницы, уважают силу.

С конца апреля мы начали обсуждать гостей, которых пригласим на день рождения. Любопытно, что до этого имя Джона никогда не срывалось с Жениных губ и мы ничего не знали о его существовании, а тут Женя вдруг заявил: «И из школы я хочу позвать только Джона и Дженни». Каковы претензии! А они придут? Придут! И действительно, оба согласились, но Джон потребовал, чтобы пригласили его приятеля из соседней группы. Естественно, пригласили и его, и он выразил согласие. И в старших классах бывали идолы, но всегда спортсмены или сыновья местных богачей (капиталистов и помещиков), и все понимали, за что их следовало любить. Вокруг них увивались в основном девочки, уже в пятнадцать-шестнадцать лет готовые ради них на все. То ли дело Джон, настоящий божок, предмет некупленного поклонения.

10. Конец главы: седьмой день рождения

Предмет обожания. Незабываемый день. Почти непомерная ноша

Было восемь гостей: все приглашенные явились. Джон оказался на удивление приятным мальчиком. Он, конечно, знал, как к нему относятся, но вел себя превосходно: ни тени заносчивости и зазнайства. Дженни тоже была доступна и приятна, но проигрывала рядом с братом. Все дети, кроме одной очень старой знакомой, учились в Жениной школе. Пикник в парке пришелся не по вкусу погодным богам: без перерыва лил дождь. Шквал воды, тропический ливень обрушился на наши головы, так что мы даже и помыслить не могли высунуть нос из крытого павильона. Несмотря на бурю, дети играли хорошо, и это был первый наш удачный день рождения, и все потому, что мы обошлись без соседей, которым нравилось обижать Женю и доводить его до слез, даже когда они звали его на свои посиделки.

Подарки превзошли все ожидания: от аквариума с золотой рыбкой (почему-то она у нас не зажилась) и мячей до фотоаппарата «Полароид»: нажал на кнопку – чик-чирик, и человек готов. Среди этих сокровищ померкли роскошные книги с картинками, электрическая железная дорога (сразу испортившаяся) и маленький магнитофон. Я выразил опасение, что скоро придется дарить автомобиль с шофером. Женя был безумно возбужден и по ходу дела бегал и бросал мне: «Я весь мокрый!»

После парка Ника кое-кого развезла по домам, а некоторые вернулись к нам и за ними приехали родители. Среди вернувшихся были Джон, под благотворным влиянием которого праздник начался и кончился так хорошо, и Дженни. Их родители в тот вечер уходили в театр, и до них очередь дошла последними, а жили они через мост от нас. И снова они играли на ковре в какую-то считалочку так же спокойно и мирно, как и раньше. Их мы отвезли в последнюю очередь: дома их ждала девушка (бебиситтер), которой надлежало уложить их спать. В машине Женя не замолкал ни на секунду, рассказал даже о том, как ему проделали дырку в зубе (он действительно шесть недель ходил к дантисту) и заполнили порошком (пудрой, пояснил мне за несколько часов до того Женя, так переведя слово powder). Джон и Дженни дружески слушали, смеялись, удивлялись. А когда они вышли, он положил мне голову на плечо и сказал совершенно взрослым, измученным голосом: «Папа, если бы ты знал, как я устал», – и до самого дома не произнес ни слова.

По радио играют «Карнавал».

Ломает руки ласковый Эвзебий,

И Флорестан проносится, как шквал:

Порыв и грезы – неизбежный жребий.

Я был, как Вы; я знаю эту дрожь —

Проклятье поэтического дара —

И дух любви, любви, которой ждешь:

Бесплотная, единственная Клара.

Я вас играл, как кто-то молодой

Сейчас играет в обомлевшем зале,

И мчится жизнь моя передо мной

В трагическом, но сладком карнавале.

Конец. Бравурный марш. Парад-алле.

Сплетясь в клубок, уходят в вечность темы,

И мы идем за ними по земле

Растроганы, окрылены, но немы.

Глава одиннадцатая. Вид на море и обратно

1. С высоты птичьего полета

Ненадежность памяти. Склеенные кинокадры

В жизни очень маленького ребенка едва ли не каждый день происходит что-нибудь важное. Но к семи-восьми годам скрываются крошечные, как бы отделенные друг от друга ступени восхождения. Их сменяют рывки. Идет подспудная деятельность духовных сил, уже не так заметная со стороны, хотя сама собой разумеется и повторяемость событий. Перечитывая дневник, я с удивлением обнаруживаю, что забыл целые пласты, причем забыл намертво (даже не верится, что такое было, а казалось, что, захоти я, любую мелочь мог бы восстановить по памяти); недоверчиво проглядывая бесконечный список книг на трех языках, которые прочел Жене я и которые прочел он сам, я вижу, как колеблется маятник: опять ошибки в русском (а мне-то задним числом казалось, что, как наладилось дело в четыре года, так и пошло); все новые и новые бездарные занятия плаванием (и то же с гимнастикой), так как у нас ушло непомерно много времени, чтобы перестать платить халтурщикам с сомнительными званиями и научиться с первого раза обращаться к профессионалам; рецидивы злобного нежелания заниматься музыкой и возврат к тишине и спокойствию; рыбная ловля (всегда успешная); обиды в школе и дружба с такими же несмышленышами, как он сам (но никогда уже не встретится ему никто вроде недосягаемого и прекрасного Джона). Читать обо всем этом в мельчайших подробностях интересно только мне. Если бы оказалось, что мой герой стал всемирной знаменитостью или хотя бы предметом поклонения «в узком масштабе», стоило бы, наверно, восстановить его жизнь по минутам. Но он вырос просто дельным и порядочным человеком, преуспевшим в выбранной профессии и относительно довольным своей судьбой. На него не бросаются обезумевшие от страсти женщины, и за ним не ходят толпами репортеры. Хвала Всевышнему! Я же пишу повесть, а не занимаюсь раскопками. Поэтому в дальнейшем я буду воспроизводить лишь отдельные кадры и в меру умения склеивать их, как делается при производстве кинофильма. Отходы тоже любопытны, но не для всех.

2. В Дании

Цвет сидений. Американский акцент в Англии. Старый уличный фонарь. Сопровождающие лица. Толстые люди едят больше, а высокие – меньше. Предотвращение диверсии. Симпатяга на рандеву. Бессмертная душа Русалочки. Сердобольные и добровольные старушки. Непорядочный пес Снапун. Сто тысяч почему. Царевна-лебедь

Это была наша первая поездка за границу. Поводом для нее послужил международный фонетический конгресс 1979 года (ни анкет, ни бесед в парткоме-райкоме, ни делегации: свободные люди в свободном мире, «представляющие» только самих себя, да и университет «выбросил кусок», четыреста долларов, но я собирался еще основательно позаниматься в библиотеке, что и сделал). Месяц в Копенгагене пролетел, как сказка. Я боялся, выдержит ли Женя первый день: долгий перелет и разницу во времени. Но для него именно пребывание в самолете представило самый главный интерес: гигантская машина и посадка в Бостоне и Прествике. В самом же самолете, как и в автобусах, его почему-то всегда интересовала нелепейшая вещь: цвет сидений. Возвращаясь из командировок, я, естественно, не помнил этой детали и лишь позже, предвидя его вопрос, стал обращать внимание на обивку. Женя надеялся, что мы погуляем по аэродрому Прествика и поговорим с англичанами. Он успокаивал меня, что сменит свое миннесотское произношение на мое, а я уверял его, что в этом нет ни малейшей необходимости. Однако в Прествике нас из самолета не выпустили, и мы продолжали спокойно говорить по-русски.

Первую неделю я был занят на конгрессе, но за обоих членов семьи был заплачен взнос как за сопровождающих лиц, так что однажды Женя в перерыве между заседаниями ел второй завтрак в компании с симпатичнейшим профессором из Западной Германии, знакомым мне и Нике по переписке (во время нашей римской пересменки он готов был поселить нас на год в своей квартире и прислал небольшую – а для нас большую – сумму денег), а на другую подобную встречу, куда мы пригласили такого же коллегу, но из Исландии, Женя пошел с нами в ресторан «Прага». Там было дорого и невкусно, и Женя долго ругал меня: «Зачем надо было ходить в „Прагу“? Раз там такое плохое правительство, конечно, не могут и хорошо кормить».

– А у вас правительство хорошее? – спросил он у нашего приятеля немца.

– Могло быть лучше, – ответил тот, не вдаваясь в подробности.

Принял Женя участие и в двух вполне достойных приемах: в Ратуше (мы сразу сообразили, что именно там отцы города должны были решить, что делать со старым уличным фонарем из сказки; сейчас там перед входом стоит хороший памятник Андерсену) и в заключительном банкете, где он терпеливо выслушал крайне неудачную речь одного известного лингвиста (такая речь – особая честь, как ленточка на лапке главной утки в «Гадком утенке»), а потом с моего согласия подошел к человеку, ответственному за порядок в зале, и спросил, нельзя ли ему тоже задувать свечи. Тот разрешил. «Как хорошо быть сопровождающим лицом!» – сказал с чувством Женя, когда все кончилось. С тех пор я побывал на многих конгрессах и с каждым разом убеждался, что нет радости больше, чем та, которую обнаружил восьмилетний Женя.

В Копенгагене мы жили в трех местах: сначала в самом дешевом из предложенных участникам отелей, последние четыре дня на частной квартире, а большую часть времени в доме для приезжающих ученых («Нордиск коллегиум»), и, не будь этого доступного по цене места, не вспоминали бы мы свой датский вояж как, может быть, самый счастливый в нашей жизни. В «Нордиск коллегиум» мы получили семейный номер: гостиную и спальню. Пребывание там включало трехразовый пансион: шведский стол (хотя и в Дании; сколько хочешь, столько и бери). Высоченные датчане брали себе ничтожные порции, а мы набрасывались на еду, как саранча. Я тенью ходил за Женей, чтобы он не съел целую миску варенья или целую кастрюлю картошки.

За пять минут хода от «Нордиск коллегиум» было одно из пяти небольших озер общей длиной километра два. На ближайшем к нам водоеме плавало великое множество лебедей и уток. Их без перерыва кормили. Поначалу мы брали с собой ломтик хлеба, но что ломтик! В воду бросались целые мешки накрошенной булки, гигантские батоны плавали по невозмущенной поверхности, тихонько размокая у самого берега, и закормленные птицы не обращали на них никакого внимания. Даже воробьи клевали, только если подбросить им еду под нос, и тогда они начинали немедленно драться за каждую крошку. Одни лишь голуби беспрерывно клевали про запас.

Пока я размышлял о греховном расточительстве, пире во время всемирной чумы, у Жени появилась новая задача, а именно как бы раздобыть корм. Стратегически это простая операция: надо найти кого-нибудь, кто бросает хлеб в воду, и стать рядом. Тактически тоже не ахти какая сложность: смотреть на жертву умильными глазами и ждать, пока сердобольная старушка не поделится своим богатством. Остальное, как говорят шахматисты, – вопрос техники: поблагодарить (нужное датское слово давно выучено) и бежать ко мне с криком: «Папа, смотри, что мне дали!» Я этих побирушечьих замашек терпеть не мог, но жизнь коротка, и не было сил сражаться за каждый дюйм. Фраза найти сердобольную старушку и смотреть на нее умильными глазами временно вошла у нас в пословицу, но Женя иногда путался и вместо сердобольную говорил добровольную. (Он и водосточную трубу называл владивосточной.)

Стояла идеальная для прогулок погода. Почти на той же улице, что и «Нордиск коллегиум», располагалось советское посольство, и мы часто проходили мимо него. Здание охранял довольно высокий забор, и вход был заперт, но, как раз когда мы в первый день оказались в тех краях, детки в клетке прилипли к прутьям решетки, и я спросил, как их зовут. Оказалось, что Наташей, Денисом и Сережей (в отличие от всех прочих имен в моей повести, эти три истинные). Сережа картавил, что крайне обрадовало Женю, у которого тоже вдруг возникли трудности с русским р (на исправление ушло довольно много времени). Дети сказали, что школьников и дошколят в посольстве много, что с местными детьми они не общаются и по-датски не говорят, а учатся на своей территории. Пока я беседовал с детьми, Женя стоял поодаль и смеялся, но не решился вставить ни словечка.

Как я понимаю, все десять минут нас фотографировали из самых совершенных шпионских аппаратов, потому что назавтра тротуар около посольства был огорожен и проход остался только по мостовой. Проявили бдительность и вражескую акцию пресекли. Хорошо бы раздобыть те фотографии из архивов посольства! Впоследствии ограждение сняли, но у забора уже никогда не стояли дети. С датскими сверстниками Женя, естественно, не познакомился, но иногда нам попадались поляки; они сами подходили, привлеченные русской речью. «Вся Европа стала говорить по-русски», – заметил с неодобрением Женя.

Многое повидал Женя в Дании, чего по молодости лет не оценил. Но неожиданно памятной оказалась поездка в музей современного искусства в Луизианне. Женя терпеть не мог музеев (и никогда не полюбил их), чем явно доказал, что сын не отвечает за отца (и наоборот). Даже собор в Роскильде и корабли викингов не произвели на него никакого впечатления, хотя в день нашей экскурсии было пасмурно, и, если существует то, что любители газетных штампов называют суровой северной красотой, лучшего ее воплощения и представить себе было невозможно. Но день, намеченный для Луизианны, был замечательным. Мы шли от станции до музея пешком. Казалось, что вокруг рай, и мы согласились с Андерсеном: хорошо за городом! Место для музея выбрали сказочное, и сам он с архитектурной точки зрения превосходен. Вокруг парк. Длинная лестница ведет к самому морю. Залы великолепны, и, когда мы их обходили, в них не было ни души. Железный человек медленно наклонялся к постаменту, ударялся о него лбом и распрямлялся, чтобы повторить это движение и так доказать тщету всех усилий.

По случайному совпадению, когда мы ходили по парку, туда же привезли большую группу участников международного конгресса библиотекарей. И вдруг мы услышали русскую речь. Женя потянул меня в ту сторону. На недавний фонетический конгресс из СССР выпустили всего четырех человек: «главу делегации» и трех администраторов, а библиотекарей оказалось около десяти. К моему удивлению, Женя пересилил страх и спросил одну из женщин:

– Вы говорите по-русски?

– Ну конечно, – ответила она, – я ведь русская.

Нас мгновенно обступили. Один человек уставился на меня и задал самый главный для него вопрос:

– А вы-то сами кто по национальности?

– Здесь я американец, а у вас считался евреем, – успокоил я его.

– А где вы русский-то выучили?

Я честно ответил, что учился в России.

– А малыш тоже говорит по-русски?

Женя, которого позабавило столь дорогое ему слово «малыш», ухмыльнулся.

– Акцента не слышно?

Все хором заверили, что не слышно.

– А у меня?

Оказывается, тоже не слышно.

В то же время подошел руководитель (он же глава) делегации.

– Ах, какой симпатяга! – воскликнул он.

– Симпатяга! – засмеялся Женя.

Дело в том, что год тому назад на даче мы читали чьи-то рассказики о животных. Чуть ли не первый из них, о бурундучке, назывался «Симпатяга».

– Имейте в виду, что этот симпатяга прекрасно понимает по-русски, – предупредил я.

Все это время Ника, пунцовая от смущения, стояла чуть поодаль. Потом она кому-то тихо объяснила, каков наш международный статус.

Поговорив еще немного о том, кто в каком классе учится, и пояснив, что мы приехали на конгресс всей семьей, а потом нам так понравилось, что было решено задержаться в Копенгагене еще на месяц, мы расстались, причем библиотекари подарили Жене кучу олимпийских значков. А на обратном пути мы по невежеству сели в вагон первого класса, но любезный контролер, увидев мою суетливую готовность уйти, разрешил нам остаться, и Женя долго еще ликовал по этому поводу. Встречались нам и французы, но Женя поддался соблазну заговорить с ними только один раз и был, как водится, принят за парижанина. А вот побеседовать с турком он отважился и сообщил ему, что Турция находится в Азии, с чем его собеседник охотно согласился.

Еще в начале нашего пребывания в Копенгагене мы на пароходике съездили к Русалочке, а от «Нордиск коллегиум» она оказалась совсем близко: надо было только перейти мост и миновать чудесный парк с настоящей, но не работающей ветряной мельницей. До отъезда я читал Жене знаменитую сказку, и она ему очень понравилась. В сборнике моего детства «Русалочки» не было, и в русскоязычном мире она не идет (во всяком случае, тогда не шла) ни в какое сравнение по популярности с «Дюймовочкой» и «Гадким утенком» (а в Дании на выставке детского рисунка я отметил невероятную популярность «Огнива»). Я впервые услышал «Русалочку» по радио в незабываемом чтении Марии Григорьевны Петровой, когда мне было лет тринадцать, но русская радиопередача кончалась словами: «…и почувствовала, как тело ее расходится морской пеной».

В Америке в связи с курсами по фольклору я обзавелся сказками Андерсена по-английски и по-датски и узнал о существовании паточно-христианского финала. Хотя был у нас и купленный еще до отъезда из Ленинграда довольно полный сборник по-русски, открыл я его лишь ради Жени и, конечно, прочел без купюр. И вот награда: лучше всего он запомнил именно конец. Стоя около воды, удивляясь, как мала по размерам знаменитая скульптура, мы минуту поговорили о событиях, предшествовавших гибели Русалочки, и Женя уточнил: «Она ведь не умерла: она получила бессмертную душу». Я не возражал.

Как я уже писал, из «Нордиск коллегиум» мы переехали на частную квартиру. Наша хозяйка, вдова художника, сносно говорившая по-английски, жила в довольно ветхом домике с непородистым псом по имени Снапун (это имя тоже подлинное). Он, как скоро выяснилось, и остался в Жениной памяти самым ярким воспоминанием о Копенгагене, хотя чего мы там только не видели и где только не побывали: мосты, которые разводятся среди бела дня; Тиволи, парки, железнодорожные вокзалы! Впрочем, через много лет выяснилось, что не ради одного Снапуна провели мы в Дании тот благословенный месяц и прочли по вечерам груду книг, в том числе несколько хороших. Были у нас, среди прочего, рассказы Паустовского; их я тоже знал, как «Русалочку», по радиопередачам. В конце «Венского повара» мы с Женей и слушавшая нас Ника обливались слезами, хотя все во мне восставало против этой горы переслащенных взбитых сливок. То ли дело «Девочка и крокодил»!

Слушая и даже читая, Женя постоянно задавал вопрос: «Почему?» – хотя было ясно, что ответ появится в следующем предложении. Привычка эта возникла неожиданно. Алеша, герой незабвенной книги «Что я видел?», был почемучкой, и Житков очень верно не умилился этой черте характера своего героя, а осудил ее. Бесконечные «почему» свидетельствуют о невоспитанности интеллекта, об умственном недержании, а не о любознательности. Киевская бабушка Алеши решительно отучала его от почемучества, и на каждое Женино «почему» я говорил: «Вот сейчас придет бабушка из Киева (или из Харькова) и все объяснит». Эта бабуся стала почти членом нашей семьи.

Любопытно, что Женя, готовый часами слушать сказки, в повседневной жизни бурно протестовал против моих наскоков на реализм. В Копенгагене мы однажды сидели на скамеечке в тех краях, где кормили лебедей, и, показав на одну из птиц, издававшую какое-то странное шипение, я сказал:

– Между прочим, это не простая птица, а царевна-лебедь; она недавно говорила со мной.

– Неправда, ну, неправда, вечно ты рассказываешь чепуху! – заорал Женя, но впоследствии принял игру и уже сам говорил: «Вот плывет твоя принцесса». Вспомним жажду сидоровой козы.

Видимо, он еще не настолько освоился с устройством мироздания, чтобы не сражаться с вымыслом. Ведь спрашивал же он меня в раннем детстве, когда я изображал льва: «Но на самом деле ты не лев?» Зато его ассоциативные связи казались мне иногда много более фантастическими, чем мои россказни. «В нашей школе были белые мыши, но умерли от рака челюсти». В свое время я говорил ему, что у Брежнева, кажется, был рак челюсти. Или: «Я думаю, что Иосиф Гайдн был греком». Почему? В сказке Гауфа юный граф Куно учился греческому у патера Йозефа, а патер был греком. Отсюда следовало, что любой человек по имени Йозеф – грек.

3. Все течет

Хорошая страна Таиланд. Орехи для белочек и «Дон Жуан». Две родины слонов. Социально близкие. Чужие дети

Осенью не произошло никаких памятных событий, если не считать страстного увлечения географией. Еще в Ленинграде достался мне сборник французских сказок (по-русски). Сказки средние, но Жене они нравились. Главное же их достоинство состояло в том, что на последней странице сообщалось, в каких провинциях какие сказки записаны. Женя впился в этот указатель, сопоставляя с ним номера из оглавления, и выучил названия дюжины провинций с такой точностью, что Мари бледнела от ужаса, когда Женя задавал ей вопрос или проверял ее осведомленность. Так же бледнела его учительница, когда слышала Женины вопросы по географии Соединенных Штатов. Обеим пришлось бледнеть недолго. Мари как раз тогда собиралась выйти замуж и уехать из Миннесоты, а в школе на следующий год произошла смена караула и Женин класс взял новый человек (мужчина!).

В нью-йоркском русском магазине я купил книгу «Галльский петух рассказывает», тоже сборник французского фольклора. Там оказалось еще больше провинций, и мы прочли легенды и сказки запоем. «Мама, знаешь, кто жил недалеко от Бостона? Том Эдисон: в Нью-Джерси. Семь часов на машине через два штата: Коннектикут и Нью-Джерси». Я не стал проверять, не сомневаясь, что все правильно. Выяснилось, что в Ирландии пятого века и в современной Алабаме одинаковый флаг: красный на белом фоне. Но выяснилось и иное. Таиланд, как сообщил Женя, – «самая приличная страна, ни с кем не воюет: сидят там себе и едят». Взрослым он несколько раз побывал в Таиланде, но я не знаю, подтвердилось ли его детское наблюдение. И при такой осведомленности он долгое время продолжал настаивать, что на юге, включая Южный полюс, всегда жара, а на севере, в том числе и в Северной Африке, – холод.

– Миннесота – самый северный штат страны, – сказал я, – и что же, у нас летом мороз?

– Нет, – ответил он, – но зимой очень холодно.

– Посмотри, что у тебя на столе, – сказал я однажды Жене, когда он вернулся из школы. А там стоял купленный мной по дороге огромный и очень недешевый глобус.

Музыка шла с переменным успехом. Старикам везде плохо, а в безъязыковой эмиграции, да еще в одиночестве, совсем скверно. Дел у моей мамы не было, здоровье долго держалось, будто неподвластное времени, читать целый день невозможно, а зимой не очень нагуляешься. Вот она и придумала развлечение, именовавшееся «кормить белочек». На столе всегда лежала груда орешков. Приходя на урок, Женя полчаса развлекался: включал и выключал вентилятор, грыз те самые орешки, проигрывал собственные сочинения и лишь тогда садился за инструмент. Многие выученные вещи он очень любил; в награду за старание он требовал уже не «Турецкий марш», а отрывок из «Дон Жуана», прельщавший его своим непостижимым allegro assai.

И всё новые книги громоздились на полках, а я продолжал делать открытия или бродил по знакомым детгизовским тропам. Слоненок из Индии ехал в Москву и очень этому радовался, а другой зверь переезжал как раз в Индию и тоже радовался (у СССР были тогда добрососедские, чуть ли не «братские» отношения с Индией, и животные не могли остаться в стороне от разрядки международной напряженности). Где-то в дороге дипломат сталкивается с земляком (москвичом) и счастлив: нет большего утешения, чем встретить на чужбине советского человека. Лились слезы о загубленной ящерице, а в другом рассказе – о безвременно погибшей золотой рыбке. Мертвые белки лежали штабелями. Плохие девочки становились хорошими, а хорошие – замечательными.

Но и на вершинах воздух не подкупал своей чистотой. Об Алексее Толстом что говорить? Талантливая, хотя и не вполне оригинальная книга «Буратино», но герой не шалун и не безобидный выдумщик и авантюрист вроде Тома Сойера и даже не гениальный фантазер вроде Малыша, а хулиган, социально близкий и потому симпатичный урка, в отличие от беспомощного и непрактичного поэта Пьеро. Носов не героизирует Незнайку, но его антипод Знайка начисто лишен обаяния, и в Незнайку влюбляется самая очаровательная девочка; кроме того, на последней странице он исправляется. Конечно, за исправившегося Незнайку не жалко отдать двух Знаек. Можно ли себе представить «исправившегося» Тома Сойера! Ну а Незнайка на Луне (как я уже писал) – это просто позор. Отвратительней только приключения Вольки и старика Хоттабыча в Италии. С английским чтением дело обстояло чуть лучше.

Может быть, в этом возрасте все такие, но восьмилетний Женя был не просто красноречив: он своим умом дошел до некоторых приемов, известных ораторам-профессионалам. В нужных местах он мог помедлить, задуматься, сделать вид, что не вполне уверен, и выдать вздор, звучавший вполне правдоподобно.

– В Сан-Франциско пять миллионов жителей. Я сам это слышал по телевизору, – после чего нельзя было усомниться в достоверности сказанного.

Еще лучше было бы добавить, что как раз в тот момент, когда шла телевизионная передача, он ел бутерброд с швейцарским сыром: чем богаче гарнир, тем незаметнее отсутствие главного блюда.

Во время болезни Женя заявил, что ему непременно надо поесть семги: семга ведь рыба, а в рыбе фосфор, и «всем известно», что фосфор необходим для мозга. Таким образом он узнает и запомнит, сколько будет 9 + 547. Вот ведь как! Другие ночей не досыпают, а Женя рыбки поест и мигом поумнеет. Так как мне очень хотелось, чтобы Женя мог сложить 9 и 547, он получил семгу (из холодильника). В том же ключе звучало заявление, что шахматный матч между Карповым и Фишером представил бы выдающийся интерес: у обоих рыбьи фамилии, а это свидетельствует о большом содержании в их головах фосфора. Еще раз напомню, что Женя рыбы не ел, делая исключение лишь для копченой.

Конечно, Женя был не конфеткой, но где они, эти конфетки? Я не говорю о трагедиях вроде отсталости, жутких болезнях, о которых читаешь в газетах, и трагедиях (разбился на машине, в баре попал под нож бандита). Процветающая в бизнесе женщина и жена процветающего деятеля в те поры была шестилетней девочкой по имени Катя и единственной, которая говорила с Женей по-русски, хотя и путала ударения (эмигрантские дети, даже еще не забывшие язык, друг с другом общались только по-английски). Была она, по достоверному свидетельству своих родителей, истинным чудовищем, и даже у нас, где она с блеском изображала светскую даму, я наблюдал в ней приступы дикого бешенства, когда она не могла разобрать какого-то слова на пластинке. Катя прекрасно рисовала, а дома обсыпала ковры тальком. Иногда она строила корабли из стульев, и тогда три дня все сидели на полу, потому что до стульев не разрешалось дотрагиваться.

Она всегда знала, что любое предприятие закончится катастрофой.

– Мы пойдем в кино, – говорила, например, мать.

– И мне там будет жарко, – разражалась рыданиями Катя.

Как только ее научили русской грамоте (до английской), она стала запоем читать сама. Взяла «Преступление и наказание» – не понравилось. Тогда она перешла к «Винни-Пуху», одобрила и даже читала вслух своему только что родившемуся брату. Тот быстро засыпал, а Катя обижалась. Катин отец переносил ее с трудом, а мать, удивлявшаяся артистизму дочери, называла ее Верой Федоровной Комиссаржевской.

У нас они были несколько раз, и мы (иногда без меня) тоже там бывали. Играли дети так себе. Одна девочка в школе сказала Нике: «Я понемногу привыкаю к Жене. Он такой вредный». Катя же не очень старалась привыкнуть (ей это было ни к чему). Женя, как я говорил, почему-то терпеть не мог моих импровизаций, а Кате они понравились, и она сказала матери, что лучше будет ходить не в школу, а к тому смешному дяде, который выдумывает истории. (В свою очередь, Женя, враждовавший с учительницей рисования, мечтал, чтобы этот предмет вел я. «Пусть уж лучше мама. Я ведь не умею рисовать». – «Нет, ты тоже хорошо рисуешь».) Но главным рубежом между Женей и Катей была еда. Катя ничего не ела. Женя это видел, но у него в голове не умещалась мысль, что у кого-нибудь когда-нибудь может не быть аппетита.

У нас за обедом Катя капризничала и не хотела доедать котлету. Женя немедленно сформулировал гипотезу: «Она надеется получить двойной десерт». Ему объяснили, что Кате и один десерт не нужен. Он криво усмехнулся, как если бы ему сказали, что у Кати глаза на затылке или по шесть пальцев на каждой руке. Равнодушие к продуктам питания было для него чем-то вроде физического уродства и вызывало брезгливость. Наконец тарелки переселились в раковину, и мы всей компанией собрались поехать на выставку цветочного дизайна. Катя опять впала в отчаяние, заявила, что не пойдет, и стала плакать. «Там будет угощение», – соблазнял ее Женя. На выставке Катя действительно минут сорок грызла какое-то печеньице, а Женя обходил столы и все «пробовал», пока я не попросил его остановиться. Тогда он схватил в каждую руку по яблоку и побежал к выходу.

4. Тетка Чарлея

Образец хорошего почерка. Зачем ездить к женщинам? Кошкин дом. Не мытьем, так катаньем

Выше уже говорилось о том, что в соседнем доме жила миссис Косой, вдова с сиамским котом Чарли, и что Женя часто забегал к ней. Но позже, когда Жене было уже семь лет, он неожиданно прирос к ней. Откуда бы он ни пришел, особенно когда возвращался из школы, первой фразой по выходе из машины было: «Можно мне пойти погулять?» Прогулка означала набег к миссис Косой, жизнь которой была наполнена уходом за садом и котом. Когда-то на советских экранах шел фильм с Диной Дурбин «Тетка Чарлея». Никакого Чарлея там не было: был обыкновенный Чарли (Charley), чье имя прочитали по буквам. Теткой Чарлея я и назвал миссис Косой. Я уже упоминал, что по возвращении с «прогулки» от Жени попахивало то бефстрогановом, то чем-то сладким. В свое время я пытался сражаться, но безуспешно. Наконец я отправился туда сам и в Женином присутствии попросил почтенную соседку никогда, ни при каких обстоятельствах Женю не кормить.

Женина ярость не имела пределов, но, что покоробило меня больше всего, он совершенно перестал туда ходить. Встретив миссис Косой на улице, он однажды сказал: «Я думал, что вас давно нет на свете». По непостижимой причине она не обиделась. Все же он иногда забегал к ней, а однажды дал мне клочок бумаги и карандаш и попросил написать слово «yes» (да). «Зачем тебе?» – «Я хочу показать миссис Косой, как ты замечательно пишешь». Я написал, хотя повод показался мне подозрительным. «Напиши лучше [в переводе]: «Да, Анатолий». Тут я обо всем догадался: миссис Косой сказала, что покормит его лишь в том случае, если получит от меня письменное разрешение. Вот Женя и выуживал из меня такое разрешение обманным путем, хотя, даже прижатый к стенке моими разоблачениями, изворачивался, как угорь, все отрицал и испытал не раскаяние, а только досаду: обиду, что афера сорвалась.

Вместо запрещенной еды магнитом через забор стал кот. Он достался миссис Косой от какой-то знакомой, и она фактически вышла за него замуж: водила на поводке гулять, укладывала спать, пекла (по Жениным словам) пироги с мышатиной и всячески прислуживала ему. Через год после недолгого разрыва отношений роман за забором вспыхнул с новой силой и пошла жизнь втроем. Тайком от нас Женя засовывал в карман штанов почти нетронутый бифштекс, ибо Чарли, как выяснилось, любит бифштексы. Каждый раз за обедом Женя сообщал, что сыт (Женя, и сыт!), и только бдительность спасала наше второе от регулярного уничтожения голубоглазым красавцем.

По Жениным словам, хозяйка и кот едят не только из одной тарелки, но и из одной ложки, ибо «у него не больше бактерий, чем у нас». Дежурным блюдом Чарли был тунец (в отличие от Жени он очень любил рыбу), и я называл его тунеядцем. Спали они тоже вместе, и кот иногда царапал свою партнершу, а днем кусал, но это, как она пояснила, от любви. Женя часами гладил невозмутимого и бесстрастного Чарли, трогал его хвост и восхищался им (и самим котом, и хвостом). Шел обмен одними и теми же репликами.

Женя:

– Ну, разве он не кот?

Она:

– О да, кот, кот.

Женя:

– А как торчит у него хвост!

Она:

– Не правда ли, Чарли похож на горного льва.

Кульминацией летнего дня была поздняя прогулка. Втроем они за час обходили площадь в сто квадратных метров: два участка (Чарлин и наш) и кусочек прилегающей улицы – обходили церемониально с котом на поводке, и каждое движение главы семьи умиляло и восхищало Женю.

На дачу позже нас приехали Никины родители. До ближайшего городка они добрались на автобусе, а там мы их встретили. Первый Женин вопрос был: «Как Чарли? У него все такие же голубые глаза?» «Прямо как о любимой девушке!» – изумилась Ника. С той же дачи он написал миссис Косой письмо с увещеваниями типа: «Давайте Чарли побольше печенки и каждый день расчесывайте ему шерсть». Женя часто говорил: «Жаль, что я не родился у…» Идеальным случаем считалась миссис Косой: у нее телевизор, шашки (в которые Женя неплохо играл) и кот. Еще называлась семья одноклассника, в которой процветала сиамская кошечка Клио, то есть Клеопатра (уже совсем взрослым Женя так и назвал одну из своих кошек).

– Случайно не дочка Чарли?

– Нет, у Чарли не может быть детей: ему сделали операцию.

Зато идея хирургически убрать у Чарли когти была отвергнута миссис Косой с возмущением: она не собиралась лишать кота «естественного орудия защиты» (когти только подстригались).

Не вполне ясно, от кого Чарли пришлось бы защищаться, так как при виде собаки он тут же оказывался на плече у хозяйки. А вот к нападению он был готов и не раз ловил (и съедал) зазевавшихся воробьев. Кошкин дом относился к летним радостям и несколько отходил на задний план, когда начиналась школа. А осенью мы уже всерьез занялись русским письмом. Диктовки Женя невзлюбил, но неожиданно согласился писать их, если они будут о Чарли. Он сообщал материал, а я диктовал предложения, которые он редактировал. В конце концов получилась целая книга, отрывки из которой я воспроизведу ниже.

«Чудная жизнь у Чарли! Он ест сосиски с жареным луком. [На самом деле только миссис Косой ела сосиски по утрам, а Женя постоянно мечтал о них.] А еще он любит печенку. Чарли – очень пушистый сиамский кот. Его шерсть часто стоит дыбом… Конечно, Чарли родился не в Таиланде [о котором из сказанного выше известно, что это «самая приличная страна: ни с кем не воюет – там только сидят и едят»], а в Америке: сиамский – это порода. Как все домашние животные, за которыми хорошо ухаживают, Чарли – чистый кот. Он любит томатный сок с дрожжами и обожает креветки. Чарли мышей не ловит и не ест [значит, пироги с мышатиной – выдумка], но ел бы, если бы они были. Любая мышь возбуждает охотничий инстинкт у котов… Чарли редко болеет. Но однажды я увидел, что он лежит грустный. Хозяйка решила, что он захворал. Его свезли к врачу. Оказалось, что у него в животе воспаление. Ему сделали операцию без наркоза. Операция длилась шесть часов без десяти минут. [Фантазия от первого слова до последнего.]

Чарли носит красивый голубой ошейник. По ночам он спит в ящике на оранжевом полотенце [раньше говорилось, что он спит рядом с хозяйкой]. Он покрывается хозяйкиным свитером. Как ни странно, Чарли любит играть в пинг-понг. Когда я прихожу играть, Чарли прыгает на стол. Он, конечно, не умеет пользоваться мячом, но он любит откидывать его лапой. Мяч не мышь, а кот принимает мяч за мышь: ошибиться легко! Чарли молодой, а его хозяйка старая, но они отлично ладят друг с другом. Папе начало казаться, что они даже похожи. Вчера мы ходили к миссис Косой смотреть телевизор. Показывали папу [в городе была выставка, посвященная викингам, и я был частью небольшой группы, участвовавшей в обсуждении], но я занимался только котом. У него ведь такой мягкий пух! Чарли любит хозяйку, но он часто кусается и царапается [о чем разговор уже был]».

А вот чужих Чарли не любил. Я зачем-то заскочил туда, и он пришел в крайнее возбуждение. Миссис Косой все три минуты утешала кота: «Успокойся: он скоро уйдет». День за днем, страница за страницей (в том числе и о других котах) – так и освоили русскую грамоту и даже прошли часть правил пунктуации, но занятия продолжались много лет. Однажды, очень нескоро, мы узнали, что миссис Косой теряет память и не может жить сама. Ее переселили в дом для престарелых, откуда только один путь.

5. Добродушный мистер Смит

Катастрофа. Кому как повезет. Бесплодное просвещение

В новом учебном году Женину группу передали только что нанятому учителю мистеру Смиту, о котором стало известно, что у него хороший характер и что он довольно упитан. Добиться более подробных сведений оказалось невозможным. До нас дошло лишь его высказывание: «Все, даже мизинец, в воле Божьей». Именно такие бессмысленные афоризмы прочно застревали в Жениной голове. Предыдущая учительница внедрила идею о необратимости времени, и летом Женя замучил нас фразами типа: «Только что прошла секунда; она никогда не повторится». Все же я предпочитал тощие философские абстракции постной теологии.

Что-то радикально изменилось в методе преподавания. Женя больше не приносил домой работ; то ли они оставались у учителя, то ли их не выполняли. Исчезли памятные нам по кульминационные моменты: карты, грамматика, обращение равенств, сочинения. Прекратились разговоры о занятиях, и мы заподозрили, что в школе целыми днями бьют баклуши. Очень скоро это подозрение подтвердилось. В «Монтессори» группы состоят из детей разного возраста. Когда возник в поле нашего зрения Джон, он был на два года старше Жени; теперь Женя оказался старшим в своей «роте». При такой системе детей делят на группки по три-четыре человека, то есть ведут занятия, как в сельской школе, в которой в одном классе по необходимости сидят дети с неодинаковой подготовкой. Мистер Смит занимался со всеми сразу. Женя заскучал и скис.

Однажды ему поручили сделать доклад о Луне. Я все добивался, как же он его будет делать. Так, в классе третьем мне поручили доклад о положении женщин до революции, и мой дядя поинтересовался, какими источниками я воспользовался. Я удивился: зачем источники, когда всем известно, что положение женщин было ужасным, а стало замечательным? Теперь функции моего дяди выполнял я и каждый день интересовался: готов? Все-таки Луна – это не женщины при капитализме. Наконец в день доклада я выразил свое беспокойство: когда же начнется подготовка? Оказывается, утром накануне доклада! За обедом я пытался узнать, как прошло выступление. Женя буркнул, что доклад был коротким.

Хозяевами и директорами той школы были муж и жена. Жена и оказалась той учительницей, у которой грамматика, география и все прочее шло так хорошо. Зная, что ничего не добьюсь, я тем не менее позвонил ей. Она спокойно выслушала меня, заверила, что мистер Смит находится под ее постоянным контролем, призналась, что жаловался еще кто-то, и посоветовала поговорить с учителем. Хотя я понимал, что зря трачу время, я все-таки позвонил и ему. Мне ответил высокий неинтеллигентный голос, и мы договорились о встрече. Мистер Смит оказался молодым человеком с неопределенным выражением вялого лица, то есть вполне соответствующим своему голосу. Я не надеялся превратить плохого учителя в хорошего, но хотел добиться, чтобы Женя регулярно занимался орфографией и арифметикой и делал побольше контролируемых докладов.

Результатов эта аудиенция не имела никаких. Женя учился в двух частных школах. Вторая (в отличие от первой разорительно дорогая) считалась лучшей в округе (в нашей окрестности, как говорил маленький Женя), но и там было то же самое. Попадались прекрасные учителя, но в целом программа и интеллектуальный уровень преподавания производили жалкое впечатление. Хуже всего дело обстояло с математикой и точными науками. К восемнадцати годам Женя знал почти только то, что выучил дома. Мое советское образование (1944–1954) не шло ни в какое сравнение с гимназическим. Это я знаю по общению с теми стариками, с которыми мне посчастливилось встречаться, хотя и оно, как мы знаем по литературе (вспомним Тёму Карташёва), восторга не вызывает. Но уж американская школа выпускает просто неучей. Везет только тем, кто попал к хорошим и требовательным учителям. В международных конкурсах по математике США из года в год занимает одно из последних мест. Но это не беда: науку двигают гении. Обидно за «массу», если ты оказался ее частью.

Так как нам полагались две или три встречи с учителем в год, в ноябре мы получили вызов в школу (в Америке нет общих родительских собраний). Мы решили вопросов не задавать и хотели только посмотреть на Женины работы, которые вроде бы остались в шкафу у мистера Смита. Жалкие двадцать листов за два с половиной месяца были красноречивей любого отчета. Мы обнаружили равновеликие четырехугольники, списочек однокоренных слов с разными приставками, контурные карты с раскрашенными штатами и простенькие примеры.

Мистер Смит развернул перед нами сияющие перспективы своих планов, но там, где он якобы тыкал пальцем в мореный дуб науки, я видел одну фанеру. Зачем были Жене равновеликие фигуры, если он с величайшим трудом отнимал от четырнадцати семь? Зачем ему было различие в часовых поясах, когда он понятия не имел о широте и долготе? Впрочем, последнее оказалось мыльным пузырем: он просто передвигал на карте стрелки часиков, не понимая, что к чему. Когда я спросил его, почему разница во времени всегда выражается в целых часах, он, разумеется, не знал.

Уже много позже, в конце года, Женя принес домой несколько работ, из которых выяснилось, что он умеет складывать дроби с одинаковыми знаменателями и даже с разными, если числа кратные, например три четверти с одной восьмой (то-то даже в следующем классе он уверял меня, что дроби складывать очень просто: надо сложить числители и знаменатели). Еще они прошли нечто, именуемое геометрией, то есть площадь треугольника и параллелограмма, причем немыслимо хитрым способом. Это называлось (в руководстве для восьмилетних детей!) геометрической алгеброй. Всех таких примерчиков делалось ничтожное количество. Будучи подростком, Женя кое-какую алгебру освоил, но о геометрии имел представление столь смутное, что лучше об этом предмете умолчать. Не зря в университетах математику начинают с того, что деликатно называется повторительным курсом (это примерно материал трех последних классов в старой советской школе).

Год прошел, как сон пустой, и его уже было не вернуть, но нас беспокоило, как бы, попав в старшую группу (куда Жене полагалось перейти по возрасту), он бы опять не оказался у страшного Смита. В мае я позвонил директору. Когда Женя поступил в школу, ее только что открыли. Классов собрали мало, все всех знали, так что столь немыслимая вещь, как позвонить директору, не выглядела наглостью. Почему-то я решил, что он знает о моем осеннем разговоре с его женой (а он, конечно, о том разговоре понятия не имел), и сказал ему, что мистер Смит, конечно, безнадежен, что упущенного времени не вернуть и что мы терпеливо ждем конца года и беспокоимся только о том, вернется ли Женя к своей старой учительнице (его жене). Я совершил ошибку. Директор бросился защищать честь мундира (но так же бы поступил на его месте кто угодно) и сделал встречное заявление. Он не склонен поддерживать разговор на такой ноте; мистер Смит – прекрасный учитель; мнение мое ни на чем не основано; хотя он очень уважает меня и любит Женю, с такими взглядами мне лучше подыскать другую школу.

Легко сказать! Школы-то были, но в три раза дороже, и туда еще надо было попасть, а от мысли об общественной (бесплатной) школе мы отказались с самого начала, хотя десятки эмигрантских детей и там выжили и меньшему, чем у мистера Смита, не научились. Я написал Жениной бывшей учительнице примирительное письмо, признал, что мне не следовало влиять на ход событий и что мы ничего не желаем так сильно, как видеть Женю еще три года под их крылом. Потом Ника побывала в школе без меня. Директриса беседовала с ней вполне дружески, и создалось впечатление, что история будет иметь счастливый конец. Так и случилось. На заключительном пикнике директор, зауважавший меня еще больше после того, как статья о моих занятиях появилась на первой странице городской газеты, слегка запинаясь, сказал, что Женя определен к его бывшей учительнице.

6. Занят едой и любовью

Горяченького захотел! Матримониальные планы. Ржавеет и первая любовь

В школе ввели необязательные горячие завтраки, как выяснилось, недорогие и скверные. Практически все воспользовались этой возможностью. Некоторое время мы крепились, но потом вняли Жениным мольбам, и в ноябре (речь идет о 1980 годе) он записался на казенный кошт (записываться надо было не меньше чем на месяц). Если раньше в центре его внимания были география, грамматика и сочинения, то с появлением завтраков школа полностью растворилась в еде. Женя декламировал меню, как героический эпос, только что не гекзаметром. Каждого блюда можно было взять добавку, и Женя непременно брал ее. С декабря мы вернулись к домашним бутербродам, и разговоры о горячих завтраках почти прекратились.

Зато Женя твердо уверовал в существование любимой девушки, «подружки» в лице некой Эйми Джонсон. Каштановой масти девчушка, обожавшая кошек и собак, но больше кошек, была первой ученицей в классе, особенно по арифметике. У Жени было несомненное достоинство: несмотря на честолюбие и склонность к похвальбе он объективно оценивал других. Я как-то спросил его:

– Она решает лучше тебя?

– Конечно, – ответил он.

Он даже решил, что Эйми – вундеркинд: почерк у нее образцовый; не француженка, а почти не делает ошибок; примеры для нее – раз плюнуть; и красиво одета (последнее приравнивалось к природным данным). Он написал скетч «Мистер Джоунз и мистер Боундз», по его словам, необычайно смешной. Главную женскую роль играла Эйми. По мотивам мифов планировалась пьеса «Афродита и Адонис».

– Знаешь, кому я дам роль Афродиты?

– Эйми? – предположил я.

– Как ты догадался? – ответил совершенно потрясенный моим провидческим даром Женя.

Меня всегда удивляла его способность к виртуозному вранью в соединении с непостижимой наивностью. Он однажды спросил меня: «Я знаю, что никакого телевизора в тебе нет, но откуда ты все обо мне знаешь?» Между прочим, у Эйми была старшая сестра, тоже вундердевочка, и я уверен, что роль нашлась бы и для нее. Да и как раз тогда родилась третья наследница, а в театре очень важна смена: кто-то играет старух, кто-то мамаш, а кто-то инженю. Эйми ждала на сцене блистательная карьера, но она свой шанс упустила. На первый взгляд Женя взаимностью не пользовался. К восьми годам он так и не изжил патологической страсти к волосам. У него самого была роскошная шевелюра, а любимым занятием оставалась игра с Никиной прической. Он набрасывался на нас обоих с воинственным кличем «Распушистить!» На этих же основаниях чрезвычайно ценился соседский кот, герой наших диктовок. Но Эйми была не бессловесной тварью вроде Чарли и «пушиститься» (во всяком случае, Жениными руками) не желала. Во время нашей беседы мистер Смит с многозначительными вздохами и закатыванием глаз, будто говорил о падшем ангеле, поведал нам, что он не раз объяснял Жене, что вызывает успех, а что отпор. Женя, которому мы передали эту часть беседы от себя, посоветовав оставить Эйми в покое, реагировал несколько раздраженно и отступать не собирался.

Уже за год до того он хотел пригласить Эйми на день рождения, но та пожелала появиться с подругой. Я решительно заявил, что мы в виде исключения сделали подобную уступку Джону, а Эйми может играть с подругой у себя дома: у нас не клуб. Само собой разумеется, что Эйми не подозревала о планах нашего сына жениться либо на ней, либо на Дженни, сестре Джона, и на свой день рождения его не пригласила. Когда-то он собирался жениться на Мари, но Мари, как мы и предсказывали, не дождалась его. В сентябре она навсегда уехала из родительского дома, и оба (оба!) плакали при расставании. Ее роль в Жениной жизни невозможно переоценить. В дальнейшем его учила французскому младшая сестра Мари.

Вскоре после того, как мы передали Жене просьбу мистера Смита отстать от Эйми, Женя явился домой и сообщил:

– Мистера Смита увольняют.

– Кто сказал?

Он назвал имя директрисы (своей бывшей учительницы).

– За что же?

– За то, что плохо учит.

Я, конечно, этому вздору не поверил. Оказалось, что директриса ни при чем. Это Эйми сказала Жене: «Мистер Смит – балда». Видимо, ее родители жаловались еще до нас. Мы о нем Жене ничего плохого не говорили. После этого роман достиг своего апогея. Эйми написала Жене (мне очень неловко, но так все и было): «Женя – балда и говнюк». (Как видно, ее сленг был несколько ограничен.) Женя ничуть не обиделся, почувствовал себя даже польщенным (значит, его заметили) и ответил: «Эйми – засранка». Здесь проявилось Женино качество – не отступать.

Что бы ни думал по этому поводу мистер Смит, внутренне я одобрил Женю: без натиска жены не добудешь. Но вот ведь как бывает! И Эйми, и Женя ушли потом в другие школы, и из случайного разговора Ника узнала, что Эйми надеялась снова встретить Женю в своем классе. Значит, не забыла. А рядом была другая девочка, которая написала Жене: «Ты можешь трогать мои волосы. Я не возражаю. Только не целуй меня». Но ее пушистить Женя не стал и правильно сделал: та, другая, была из очень плохой семьи. Между прочим, в восьмилетнем возрасте Женя еще не утратил своей детской красоты, и самые разные люди (не только взрослые), увидев его, говорили: «Какой красавец!» Лишь мальчики-одноклассники заявляли, что у него оттопыренные уши, и мы всячески утешали его, хотя уши у него и в самом деле немного торчат.

7. Удивительные приключения Жениной бабушки

Хронологические рамки. Пекари и суповары

Еще до эпохи добродушного мистера Смита детям поручили составить канву биографий своих родных и знакомых по следующей схеме: 1) время и место рождения; 2) дошкольные годы; 3) начальные и средние классы; 4) старшие классы; 5) первое место работы; 6) женитьба (замужество); 7) дети; 8) смерть [ну, конечно!]. Всего генеалогий набежало семь, и Женя сочинял их с большим энтузиазмом. Три сочинения были посвящены Никиной маме. О ней стало известно, что она родилась в 1845, 1891 и 1912 году соответственно в Бонне, Казани и Ленинграде. Ее родителями были Шарлотта и Георгий Кардман из области Северная Рейнская Вестфалия. Но может быть, она родилась у Клары Скворцовой и Алексея Воробьева (отражение наших бесед о птичьих и рыбьих фамилиях) или у Саши Д. Медникова и Марии Сперантовой (Сперантова – артистка, игравшая Малыша на пластинке). Дошкольные годы, выпавшие, по разным версиям, на 1950–1958, 1899–1904 и 1918–1925 годы, протекли в пятнадцатиэтажном многоквартирном доме, в сорокавосьмиэтажном небоскребе и снова там же, где в первый раз, но теперь уже с кирпичной крышей. В школу она ходила с 1859 до 1879 года (где, не указано), в Казани с 1904 до 1932 года (здесь он явно не посчитал, что к девятому классу бабушке исполнилось сорок лет, но отметил, что в 1946 году умер ее отец) и с 1925 до 1943 года (смерть отца произошла на два года позже).

Странно, что он, много знавший о системе образования, держал бабушку в младших классах по двадцать лет. В первой версии в графе «старшие классы» она почему-то получила специальность пекаря (отзвук пирогов и оладий?) и после смерти матери в Берлине (1885) пять лет работала по специальности в том же городе. Пекарем она осталась и в третьем варианте, но во втором оказалась швеей. Самое любопытное в этих вымышленных биографиях – неумение описать жизнь в элементарно разумных рамках: он посылал человека в школу почти взрослым, держал его там двадцать лет и выдавал женщину замуж в 47, 63 и 43 года, то есть он явно ничего не считал, не сравнивал и ставил даты наобум. Еще живую бабушку он похоронил в Копенгагене (с точным указанием адреса) и в Москве. Детей у старой дамы было множество, но только одну дочь в одной версии звали Никой.

О дедушке скажу лишь, что, родившись в доме с соломенной крышей, он вместо того, чтобы посещать старшие классы, научился варить супы, чем и промышлял в Москве с 1915 по 1925 год. Женился же он, едва окончив семилетку, но уже перестав варить супы, и имел одного ребенка – Нику. Заметим, что о замужестве бабушки нигде не сказано ни слова. Но почему пекарь и супы, допытывался я. Этого я так и не узнал.

8. Спасибо мистеру Смиту за наше счастливое детство

Перетаскиваем поленья. О вреде математики

Примеры, счет – вещь полезная, но, когда я спросил мистера Смита о задачах, он удивился: такое бывает только в старших классах. Поэтому я заказал в нью-йоркском русском магазине все советские учебники по арифметике и алгебре, а книги для первого и второго класса мы привезли еще из Ленинграда. Действительно, задачи, и то в очень скромных количествах и чуть ли не всегда решающиеся по формуле, появились через много лет. Купец в Америке не приобретает столько-то аршин сукна, поезда не встречаются и не догоняют друг друга, краны не наполняют бассейн вместе и по отдельности. Когда-то они все это делали, но потом выяснилось, что от них морока и раздражение (причем раздражение не по справедливости распределяется по всем учащимся), и их упразднили. Однажды газета напечатала контрольные работы столетней давности для средних классов по математике и языку. Все ахнули, а я узнал программу своего детства.

К нашим занятиям прибавилась арифметика, и времени стало катастрофически не хватать. Спать постановили ложиться на полчаса позже, так как диктовки, музыка, чтение и все прочее никуда не ушли. В «Монтессори» нет домашних заданий (как в старших классах, не знаю). К маю мы прошли задачники за первые два класса. Преподавал арифметику я вполне профессионально, ибо в раннем детстве мучился с задачами сам и знал, как этому горю помочь. Если не ошибаюсь, ни в каком классе Жене не пришлось решить ни одной серьезной задачи на доказательство ни по алгебре, ни тем более по геометрии, хотя задачи, связанные с расчетом, бывали довольно хитроумными. Домашняя математика продолжалась почти десять лет. Еще логарифмы я втолковывал ему сам, потому что не одобрил объяснение в учебнике. Мой школьный учитель математики (выдающийся и слегка безумный человек) остался бы мной доволен.

Но логарифмы были впереди, а пока я сочинял бесконечные задачи по такому, взятому из учебника типу: «Группа мальчиков перетащила 87 поленьев. Трое перенесли по 17 каждый, остальные – по 18. Сколько всего детей участвовало в работе?» Есть дети, для которых перетаскивать математические поленья – все равно что щелкать «орешки для белочек». Но таких меньшинство. Женя в него не попал. А тем временем, поскольку не одними дровами жив человек, мы прошли все падежи, кроме винительного, занялись членами предложения (с этим делом в англоязычных учебниках плохо: понятие об определении и даже о сказуемом почти отсутствует: говорят только о прилагательных и глаголах) и выучили очень хорошую программу: Бетховен, Шуберт, Штейбельт, Чайковский, причем выяснилось, что популярнейшие в России «Шотландская застольная» и «Сурок» до Америки не дошли, а вот «К Элизе» с французским названием «Pour Elise» играют все. Играли и мы.

Проезд для машины, участок и дом.

Жила в нем старушка с сиамским котом.

Почтенная дама – обычное дело:

Вздохнула свободно, когда овдовела.

Замужняя дочка заскочит нет-нет,

И сын забегает откушать обед.

Старушка судьбе своей искренно рада:

Весь день посвящен улучшению сада.

(Спросили в Оксфорде: «Садовник, скажи,

В угодьях твоих от межи до межи

Травинки причесаны, будто под гребень.

Для этого труд ведь немалый потребен?» —

«Мой способ, – сказал он, – и прост, и хорош:

Сначала прополешь, а после польешь,

И так регулярно: полив и прополка —

Четыреста лет не проходят без толка».)

Завидовать Англии нам не резон:

Не хуже оксфордских старушкин газон.

Но главное – дома властительный узник:

Сиамский котишка, котинский, котунзик.

Бывало, что тяжесть на сердце, как пуд,

А котик мяукнет, и боли пройдут.

Капризный гурман в позолоченной клетке,

Он ел лишь печенку, икру и креветки.

Гостей ненавидел, боялся мужчин,

Но был он хозяйке дороже, чем сын.

Ходил мальчуган к ней, ребенок соседей,

Часами они развлекались в беседе,

И часто звучали такие слова:

«Наш Чарли красивее горного льва».

«Мы счастливы вместе, – она утверждала, —

Нас двое, а это не так уж и мало».

Без спутника старость – что может быть злей?

И если есть тетка, то нужен Чарлей.

Его не заменят ни внуки, ни гости.

Кончаю. Старушка давно на погосте.

Кота, поворчавши, подруга взяла.

Не помню, кто жив там и как там дела.

Глава двенадцатая. Исландская идиллия

Рейкьявик – это не Копенгаген. Горячие сосиски. Бассейн. «Светлые ночи». Мальчик Федя, коренной москвич. Математические понятия и дроби с разными знаменателями. Говорим по-русски

Случилось так, что мои научные дела несколько раз приводили нас в Европу. В июне 1981 года, вскоре после того, как Жене исполнилось девять лет, мы улетели в Исландию, в Рейкьявик, где нас поселили в прекрасной отдельной квартире в общежитии для семейных. Почти все время стоял нестерпимый холод, дул пронзительный ветер и шел дождь. В субботу и воскресенье нужные мне библиотеки были закрыты, и мы гуляли втроем, а в будние дни я возвращался не позже шести часов, ибо в положенное время безнадежно молчаливый библиотекарь подходил к моему столу и сообщал: «Мы закрываемся».

Я, конечно, понимал, что Рейкьявик не Копенгаген, но все же надеялся, что в городе будет больше соблазнов. К сожалению, отвратительная погода ухудшила дело и первые же дни безделья пробудили в Жене его худшие инстинкты. Он планомерно терзал Нику требованием еды. В то время он был всегда голоден или думал, что голоден, то есть в любую минуту был готов к приему пищи.

На многих углах Рейкьявика продавались горячие сосиски, и мы в первый же день их отведали. Охота за этим лакомством превратилась в кошмар.

– Знаешь, папа, чего мне сейчас хочется?

– Ну?

– Горячих сосисок! (Название произносится по-исландски.) Я забыл, какое окончание в слове горячие.

«Сегодня очень холодный (дождливый, ветреный, пасмурный) день… как раз для того, чтобы съесть порцию горячих сосисок». «Когда в первый день ты покупал горячие сосиски, тебя спросили, какие добавки ты хочешь, и ты сказал, что все. А что, кроме кетчупа и горчицы, туда входит?»

Но могло быть и злобное приставание: «Я хочу есть. Понимаешь, я умираю есть, а тебе жалко потратить десять крон на сосиски!» (тогда курс был семь исландских крон за доллар). И тут же переход на умильно-просящий: «Купишь, купишь? Нет? Всегда нет! Всегда всё нет. Ну, купи мне кефирчик. Ты вчера ел кефир, а я нет. Ну и что, что я сам отказался? Все равно мне полагается».

Кроме лотков горячих сосисок, сразу же обнаружился еще один центр притяжения – Скандинавский Дом (то есть центр или клуб). Там, рядом с библиотекой, располагалось кафе, в котором, кроме скандинавских газет недельной давности, был и буфет. На столах лежал сахар, воду давали бесплатно, и Женя стоял рядом с очередью – весь трепетное ожидание, опытный соблазнитель под личиной прелестной невинности – в надежде на милостыню. Но опять же Рейкьявик не Копенгаген, и никто не обращал на него внимания.

Заполнить день было нечем. Маршрутов в Рейкьявике мало, расстояния до магазинов пустяковые, а репертуар в мое отсутствие не отличался от известного мне. Если я слышал: «Давай купим маме пирожное. Она ведь простужена. Какой ты жадный! Не хочешь принести больному человеку пирожное, которое стоит каких-то паршивых десять крон», – то, пока я был в библиотеке, те же добросердечные предложения делались Нике, но в мою пользу.

Не прошло и двух дней, как Ника и Женя наткнулись на озерко в центре города (я-то хорошо знал его по книгам). Копенгагенские пруды навсегда остались счастливейшим Жениным воспоминанием, и вот опять вода и утки. Однако и вода не та, и утки не те. Мы попали в Копенгаген в совершенно исключительный август: теплый и сухой. В Исландии же стояло лето, недружелюбное даже по исландским понятиям. Дети ходили в зимних куртках на гагачьем пуху, а взрослые – в шарфах и варежках. Где уж тут было присесть на скамейку!

Датские утки, нырки и лебеди, пресытившись хлебом, никогда не смотрели на людей, а здесь злые крачки только что не садились нам на голову. Огромные чайки, которых Женя за размах крыльев назвал орлиными, выхватывали из прудов крошечных утят, уносили на крыши домов и раздалбливали клювами; утки сломя голову неслись на хлеб и клевали друг друга, и дети, кормившие уток, редко делились с Женей (хотя бывало). Все же мы иногда покупали самый дешевый хлеб, и Ника мерзла на берегу, пока Женя скармливал свою добычу птицам.

Наше общежитие было расположено у самого аэродрома (там, где центр внутренних линий). Кто-нибудь, пожалуй, остался бы недоволен, но уж конечно не Женя, для которого аэродром, что для Дон Жуана гарем. Самолеты приземлялись и взлетали каждые несколько минут, и за день-два Женя освоил все хвосты, крылья и моторы и, если не ошибаюсь, по звуку распознавал, какой самолет летит. Когда мы были дома, он ежесекундно выбегал на балкон и следил за движением самолетов. На улице он неустанно восхищался раскраской многочисленных компаний и готов был часами стоять у летного поля.

В один из дождливых дней, когда шквальный ветер с океана буквально валил с ног, мы с Женей пошли в здание аэропорта – маловдохновляющая экскурсия. А примерно через неделю после нашего приезда Ника, поддавшись нажиму, купила самолетик швейцарских авиалиний. Женя играл с ним, как Козетта с куклой. (Машина взлетала тысячу раз в сутки, и он совершенно профессионально объявлял рейсы, потом говорил за стюардессу (эта речь обычно кончалась словами: «Обед будет подан примерно через сорок минут») и покрывал бесчисленные листы бумаги столбцами цифр (номера рейсов)). Он поклялся Нике, что если получит этот самолет, то ни разу не попросит пирожного. Но политика замирения была не для него, и назавтра он уже высказал мысль, что недурно было бы купить одно пирожное на троих и разделить его на всех поровну.

Еще в Америке было решено, что летом надо будет продолжить занятия французским и плаванием. Я позвонил во французское посольство. Заговорил по-исландски, но оказалось, что человек – почему-то англичанин, и он мне объяснил, что штат у них крошечный, детей нет, молодежи тоже нет, но одна женщина, у которой есть дочь, может быть, и согласилась бы давать уроки. Зовут ее Б., и последнее время никто ее не видел. Долго-долго добивался я этой молодухи и наконец выяснил, что у нее отпуск и она отбыла в милую Францию. Когда уехала, никто не помнит; когда вернется, никто не знает. Тем дело и кончилось. Лишь иногда попадались на улицах французские туристы, и Женя перекидывался с ними одной-двумя незначительными фразами.

Зато с плаванием все пошло наилучшим образом. В Рейкьявике можно купаться в горячих ключах, в открытых бассейнах и в большом закрытом бассейне. В большой бассейн мы и ходили по утрам. Поскольку плаванием дома все последнее время занималась Ника, я был в восторге, увидев, как прекрасно Женя плавает и кролем, и брассом; только на спине получалось неуклюже. (Лишь впоследствии тренер сказал, что его техника оставляет желать лучшего; я этого, конечно, не заметил.) Он прыгал солдатиком с пятиметровой вышки, плавал под водой и вообще чувствовал себя там как дома.

В воде он любил играть со мной: проплывал у меня между ногами (а я говорил одну и ту же фразу из книги: «Мимо него, шевеля плавниками, проплыла рыба»), карабкался на меня и обгонял мои доморощенные саженки. Всегда был волнующий момент, достанется ли нам кабинка для переодевания на двоих, а если достанется (98 %), то уже бывали мы в ней или нет. И тем не менее каждое утро начиналось с категорического заявления «Сегодня я в бассейн не пойду». По дороге домой надо было перейти улицу, где, чтобы остановить транспорт, Женя нажимал на кнопку, и этот момент составлял кульминацию первой половины дня.

Приключений почти не было. Однажды, выходя из бассейна, мы встретили старика с собачкой. Женя, конечно, собачку не пропустил, а ее хозяин оказался евреем, попавшим в Исландию после прихода к власти Гитлера, одним из пяти евреев, как он сказал, в нынешней Исландии (разговор, напомню, происходил в 1981 году). В другой раз я зашел по делу к двум пожилым дамам, они угостили Женю шоколадными конфетами. Кое-кого я в Рейкьявике знал, и один из моих знакомых повозил нас по городу, а потом устроил целую экскурсию к Гекле и в места, описанные в «Саге о Ньяле», самом знаменитом произведении древнеисландской литературы. Бывали мы и в других домах, но изредка, и Женя не переставал удивляться, почему нас редко приглашают на обед, а я удивлялся его удивлению: «Почему чужие люди должны звать нас в гости?»

Шесть недель мы кормили уток, плавали в бассейне, а после моего возвращения домой читали, писали и занимались арифметикой. Однажды сходили на летнее представление для иностранцев «Светлые ночи». (А ночи там были действительно светлыми: солнце почти не заходило, не помогали никакие шторы, и Женя с трудом засыпал.) Когда-то существовала целая труппа, но к нашему времени от нее осталась одна хозяйка, выступавшая под нелепым мужским псевдонимом Магнус.

Представление шло по-английски, и малюсенький зальчик (человек на пятьдесят) заполнялся каждый вечер, в основном американскими туристами. В афишах были обещаны отрывки из саг, стихов, сказок и прочее. Женя знал скандинавские мифы, а у меня на столе он со дня рождения видел исландские книги. Мы купили три на удивление дорогих билета (хватило бы почти на двадцать пять пирожных), пришли за час и сели в первом ряду.

Такой халтуры постеснялась бы дворовая самодеятельность. Средних лет устроительница вела что-то вроде программы (полулекция, полуконцерт) с диапозитивами. По-английски она говорила свободно, но с чудовищным акцентом. Она все время поправляла не то платье, не то бюстгальтер, отпускала шутки самого ничтожного пошиба в надежде (иногда сбывавшейся) рассмешить публику. При этом она издевалась над исландским чувством юмора, делала страшные глаза, зачем-то облизывая палец и читала отрывки из литературы, переписанные в толстый конторский гроссбух. Столь же жалкое впечатление произвел на нас концерт художественной самодеятельности в скандинавском центре.

Так бы непамятно и закончилось наше пребывание в Рейкьявике, если бы не совершенно поразительное приключение. В городе оказалась русская семья: муж (мой старый и очень дальний знакомый), жена и их восьмилетний сын Федя (имя по обыкновению изменено). Как они узнали о нас, я рассказывать не буду: в Рейкьявике трудно уйти в подполье. Федины родители застряли в Исландии надолго, но целью их была Америка, в которую они в конце концов попали. Об их дальнейшей жизни я ничего не знаю. Они, как вошли случайно в мою сагу, так из нее и вышли, но в то время встреча с ними стала важным событием.

Получив приглашение, мы пошли к ним в гости. Дверь нам открыл Федя и сказал: «Здрасьте». – «Привет!» – как-то неловко ответил Женя и подал Феде руку. По обыкновению Женя весь напрягся. Он напрягался в любых гостях. Например, у исландцев он очень понравился годовалой девчушке, и та все время к нему лезла; Женя отмахивался от нее, как от противного насекомого. Конечно, отказался попробовать пианино и не захотел сфотографироваться перед уходом. Сосредоточенно и много ел, а когда подали десерт, сказал недовольно: «Всё разъедят, и не останется на добавки». Сидел только около меня и время от времени задавал изобретенный, видимо, в Америке или во всем англоязычном мире и ненавистный мне вопрос: «Ты гордишься мной?» (это значит: «Я все делаю, как надо?») – и я скорбно и с энтузиазмом отвечал: «Да».

По первому впечатлению Федя очень понравился мне. В Исландии он был одинок, ни на каких иностранных языках не говорил и, хотя пошел в школу (они приехали в Исландию зимой), по непостижимому для меня совету родителей активно отталкивался от местного окружения: «Исландия – перевальный пункт. Нечего тебе всякой чепухой забивать голову». В школе на уроке он демонстративно читал русскую книгу. Так что Женя был для него не меньшей находкой, чем он для Жени. Когда взрослые уселись в гостиной, Женя, конечно, сел рядом. Я погнал его к Феде, да и Федя подбежал к Жене и потащил к себе, заявив: «Нечего тут сидеть, как курица на яйцах» (это оказалось его любимым выражением, и впоследствии я слышал его много раз).

Женя неохотно ушел смотреть книги и пластинки. Как они играли, я не знаю. Хотя у Феди был типичный московский говор («Смътрите, как сам'лет съдится, уже опустил шисси»), вроде бы Женя ни минуты не испытывал трудности в понимании. Лишь в самом начале я слышал разговор: «Сколько тебе лет?» Женя: «Какой билет?» Но это от страха, от загнанности. Когда Федя произнес тираду о курице и яйцах, Женя попытался уклониться (его вполне устраивала роль курицы), а Федя стал гоняться за ним по комнате. Женя убегал от преследования, как будто танцевал на ножах.

– Смотри, – сказал я, – он тебя догонит.

– Я знаю, – обреченно ответил Женя, – я очень плохо бегаю.

А ведь он был на год старше Феди и оказался в несложной ситуации (рядом родители), но войну проиграл до первого выстрела. Все же они занимались какое-то время конструктором – каждый со своими кубиками. Потом был ужин, много шоколада и прочих вредных вещей. Мы расстались чуть ли не за полночь, и ясно было, что контакт между детьми возник.

Я ликовал. Женя, проживший шесть лет из девяти в Америке, мог на равных общаться со своим говорливым московским сверстником. Кто не пробовал добиться подобного успеха сам, кто не видел, как через полгода после приезда даже подростки, дети эмигрантов, с трудом составляют русскую фразу, не поймет моей радости. «Ишь как ваш парень чешет!» – однажды завистливо сказала мать двух детей (москвичка замужем за исландцем).

Вторая встреча произошла через неделю у нас, и Женя повел Федю в кино. Рейкьявик, по крайней мере в то время, был, наверно, единственной столицей в мире, в которой можно было отпустить детей через дорогу одних. В кинотеатрах Рейкьявика по воскресеньям показывали детский сеанс. Мы жили около университетского кино и сразу же пошли узнать, что слышно. Оказалось, «Тарзан», но не старый, довоенный: события те же, персонажи те же, но актеры другие. В этом фильме восьмилетний ребенок остается в джунглях после гибели отца, вырастает до подросткового состояния в обществе прирученных им обезьяны и леопарда, то есть плагиат из «Маугли», а потом его находит специальная экспедиция и возвращает к людям. Действие развивается на фоне вражды двух местных племен и подвигов Тарзана. Дрянь жуткая.

Женя не все понимал с ходу, и кое-что приходилось ему объяснять, но ему очень понравилось. Через неделю мы снова пошли в кино. К нашему изумлению, показывали того же «Тарзана», но, что еще более удивительно, зал был опять на две трети полон. Женя в восторге посмотрел фильм еще раз (сам) и заявил, что готов ходить на этого «Тарзана» все шесть воскресений, которые мы пробудем в Исландии. Но потом каждый раз что-нибудь мешало осуществлению этого героического замысла, а когда через месяц возник Федя, картину все-таки сменили на «Красный томагавк». Федя, как сказано, ни английским, ни исландским не владел, но оба вернулись довольные. Выяснить у Жени, в чем там дело, не удалось: кто-то с кем-то сражался.

За короткое время, оставшееся нам в Рейкьявике, дети очень подружились. Я писал когда-то, что, несмотря на ежедневное общение со всеми нами, Женин русский очень книжный. То же было видно при сравнении его с Федей. «Хорошее мероприятие», – сказал по какому-то поводу Федя. «Что такое мероприятие?» – спросил Женя. Подобное мерзкое слово никогда не слетает с наших уст. Кстати, при Феде я процитировал свою любимую фразу из газеты 1975 года: «Пусть уезжают. Мы никого не держим. (!) Но зачем калечат жизнь детям? Зачем они лишили близнецов счастья носить красный галстук?» Федя вдруг заплакал: «Я уже никогда не увижу красного знамени», – и точно, не увидел.

Однажды на очень далеком рейде остановились корабли «Максим Горький» и «Александр Пушкин»: туристы с Запада, а команда советская. На матросов с «Максима Горького» Ника и Женя наткнулись во время какой-то прогулки (я все это знаю из их рассказа). «Смотри, какой херувимчик!» – сказал кто-то из них, и его совершенно серьезно пригласили в гости осмотреть корабль. Женя спросил меня, что я думаю по этому поводу. Я ответил: «Через мой труп», – и, так как раньше Ника сказала примерно то же, визит больше не обсуждался. Женя потом долго меня укорял: «Ну кто бы меня умыкнул? Ведь я американский гражданин!» Скорее всего, никто бы и не умыкнул, но я объяснил ему, что сапер ошибается только один раз. Заодно узнали новое слово «сапер». (Обычно я говорил: «Не будем рисковать. Ты у меня один».)

Федин отец рассказал о нас в двух семьях, где исландцы были женаты на русских. Приглашения посыпались градом, и Женина мечта сбылась: обеды, ужины, десерты. О Феде я вспоминаю с нежностью. В нем не было ни капли той расчетливости, которая переполняла наших малолетних соседей. Один: «Сегодня я расчистил снег. И знаешь зачем? Потому что старенькие люди могут поскользнуться и упасть. Папа дал мне за это 25 центов». Другой – юный делец, который обещал преданному ему по гроб жизни Жене (это тот, который вырыл яму и брал деньги за вход) бесплатно поправить переднее колесо на велосипеде. Кем стал в Америке Федя, я не знаю. Дети наших соседей вершин не покорили. У Феди мы взяли на несколько дней массу русских книг, и что-то я выгреб из университетской библиотеки (там этот хлам стоял некаталогизированным) и сэкономил стремительно тающие домашние запасы. Перед отъездом Женя рыдал в три ручья – ритуальный плач при расставании, как на озере. На озеро мы вскоре после возвращения в Америку и отправились.

После того как я приходил домой из библиотеки, мы с Женей садились за занятия. Это была моя вторая смена, но в ней-то и состояло мое спасение. Дети на каникулах, – хотя и своя, но тяжкая ноша, и недаром их распихивают по лагерям. С самых ранних времен я взял на себя обязанности учителя, и мы с Женей никогда не страдали от безделья, а ведь в неуютном чужом городе чем заняться? Холод, туман, дождь, горячие сосиски, прожорливые утки – с ума можно сойти. В выходные я был дома, но и втроем какие «мероприятия» мог я изобрести? Вечерами же все шло чин по чину, причем в Рейкьявике впервые на первый план вместо русского вышла арифметика.

Прошедший школьный год с бездарным учителем имел катастрофические последствия. Нам вручили истинную развалину, и я вспомнил первые занятия плаванием. Если бы не перевели мы его из тех жутких групп, не было бы ни кроля, ни брасса, а нечто, именуемое работой с группой. Девять месяцев проходили площади, а он не мог ответить, как измерить площадь прямоугольника, и полагал, что 5 в степени 2 – это пять, помноженное на два. В табеле было сказано, что именно в математике Женя преуспел. Чему же научились непреуспевшие? Он, как мы узнали из комментария, усвоил понятие площади прямоугольника и параллелограмма. Усвоил понятие! Это понятийное проклятье во всем мире захлестнуло передовую педагогику с давних пор. (Я, например, досконально освоил понятие лошади, но не умею ни запрячь ее, ни ездить на ней.)

Еще мы узнали, что Женя – «прекрасный математик, но ему следует позаниматься делением многозначных чисел и нахождением общего знаменателя». Перевод: Женя полностью усвоил мою неспособность к математике, которую я перебил лишь к шестому классу годами каторжного труда. Выяснилось, что об общем знаменателе он знает только то, что таковой существует, но и в этом был не вполне уверен. Совсем удивительным был совет обратить внимание на задачи. За год до этого мне разъяснили, что задачи бывают только в старших классах! Чтобы Женя мог с грехом пополам справиться с задачей, соответствующей его возрасту (речь идет о среднем ребенке, не о Гауссе), он должен был решить таких однотипных задач штук сорок.

А письмо? Ах, здесь надо «поставить акцент» на большие (прописные) буквы. Значит, как писал год до того собственные имена и первые слова в предложении со строчной буквы, так и пишет! А ведь это не греческий аорист и не третье латинское склонение. Очень рекомендовалось не обременять его занятиями: больше свободного времени, больше игр со сверстниками. Еще указывалось, что Женю просветили по темам Возрождение, грибы, одежда первобытного человека и прочее. Он усвоил понятия, связанные с основными потребностями человека, измерением времени и тому подобным, – туфта, сплошная туфта.

Размагниченный годом активного безделья, Женя отбрыкивался и от меня, хотя давно убедился в бессмысленности такой политики. Когда-то я сочинил термин «синдром сонатины». Женя разучивал прелестную сонатину Бетховена, и подобного кошмара не было ни до того, ни после. В какой-то момент он вскочил, захлопнул крышку пианино и безапелляционно заявил: «Всё! Остался без сонатины!» Так можно было сказать: «Остался без обеда!» – или «Остался без сладкого!» Сонатину доучили, он ее полюбил, очень хорошо играл и выступал с ней в школе. То-то в табеле написано: «Музыка – отлично», но это не их заслуга. Ничего подобного сонатинному синдрому никогда больше не бывало, но и нельзя сказать, что в Исландии Женя занимался со мной не из-под палки.

Как-то Ника прочла следующее изреченье: «Не надо заставлять детей учиться. Опыт показывает, что подобное учение не приносит пользы». Очень трогательно. Через мои курсы прошли сотни, даже тысячи студентов. Их-то, болезных, никто учиться не заставлял: гектары неподнятой целины. Женя рос честолюбивым ребенком, но не слишком. «Любимая девушка» в школе по всем статьям превосходит его – и прекрасно: как есть, так есть. Какой псих придумал лозунг: «Если быть, то быть первым»? Так и свихнуться недолго.

За лето, в Рейкьявике и после, мы более или менее пришли в норму. Советский учебник арифметики для третьего класса был неплох, хотя и хуже, чем в моем детстве: неубедительные элементы геометрии, масса примеров и мало задач. «Зато воспитание через предмет». В Америке яблоки делят чернокожий мальчик и две девочки: «латино» и белая (война белым мужчинам была уже объявлена и шла полным ходом, хотя еще не стала тотальной), а там, в стране развитого, зрелого социализма, в каждой задаче пионеры сажали деревья и собирали металлолом, сталевары брали повышенные обязательства и перевыполняли даже их; куры неслись и коровы доились как угорелые, а колхозы – жизнь в цвету! Но нас интересовали менее драматические сюжеты, например: «В двух сообщающихся курятниках 60 кур. Когда из одного в другой перешло десять кур, в курятниках их стало поровну. Сколько их было в каждом курятнике первоначально?» Это тебе не «пионеры сажают леса».

Русский следовал за математикой. В девять лет Женина грамматика была в основном надежной. Но, конечно, не только слова мероприятие он не знал. Однажды назвал ветровое стекло витриной и спутал жалобу с жалованием, мог забыть, как что-то называется (а по-английски, конечно, знал); нередко вставлял англицизмы («Это для меня?» – имея в виду: «Это мне?»).

Хотя список, который я приведу ниже, ужасен, он не должен пугать не только потому, что я знаю Женю взрослого, говорящего, будто он никогда не уезжал из Ленинграда – Петербурга, но и потому, что ошибки мелькали эпизодически и постороннему были бы почти незаметны.

Решив, что после вдохновляющего сезона позапрошлого года Женя к грамматике никогда не прикоснется, я с большим рвением принялся за то, что в моем детстве называлось русский устный, и объяснил Жене, хотя и не без усилий, что такое части речи и члены предложения. Давние школьные объяснения он, разумеется, забыл. Он наконец понял, что части речи – это слова в словаре, а членами предложения они становятся, лишь попав в речь.

– Ты вот мальчик Женя, где бы ни оказался, – сказал я ему, – а что потребовалось, чтобы стать гражданином Америки?

– Приехать в Америку и прожить в ней шесть лет, – ответил он, подумав.

– Ну, вот так же и с членами предложения, – прокомментировал я. Или так: – Женя ты всегда и везде (это часть речи), но для меня ты сын, для дедушки – внук, в школе – ученик, для миссис Косой – сосед. Член предложения – величина переменная (функция), как сын, внук и прочее.

В остальном, повторяю, язык он слышал прекрасно. Ника сказала: «Бабушка собиралась в твоем аквариуме хранить варенье». И только я открыл рот, чтобы прокомментировать: «Ничего страшного: он ведь все же ак-ВАРИУМ», – как мгновенно Женя выпалил: «Это же ак-вариум, а не варенье-вариум». Он легко разгадывал шарады и по-прежнему обожал каламбуры. Свои бывали редко, но мои он понимал всегда, иногда даже опережая Нику. Уже вернувшись домой, мы написали полсотни одностраничных диктовок. В обсуждении, кому что от кого досталось, Женя заявил: «Я от тебя ничего не унаследовал, кроме большого ума, письма и арифметики». Мог бы добавить и сонатину Бетховена.

Примечание: Женины ошибки в русском

«Когда мне давали (= делали) укол»; «остатки супу (= супа)»; «что будет, если мы идем (= пойдем) по этой улице»; «два доллара (= двух долларов) ему не хватило»; «я беспокоюсь за тебя, а не за меня (= себя)»; «я хочу узнать, есть ли они дома (= дома ли они)» (никак было не выбить это есть: «у тебя есть карандаш?» вместо «карандаш у тебя?»); «показывается (= видна) простыня»; «ты идешь и видишь» (то есть просто «идешь и видишь» – это ты тоже не желало уходить, и я во всех таких случаях реагировал, как машина: «я никуда не иду и никого не вижу»), а то и «я буду быть» (= я буду) и даже однажды «даду» (= дам); «я переоденусь на (= в) автобусе»; «играть на команде»; «Я не буду тебе читать» – «Делай» (то есть ну и не читай); адоптировать (усыновить), хотя сам многократно употреблял правильное слово; забывал слово невестка, а ведь о невестке соседской старушки, хозяйки сиамского кота Чарли, говорено-переговорено; «коричневые волосы» (десятки раз я исправлял этот англицизм, внедряя слова «блондин», «шатен» и «брюнет», и «каштановые»); «я смянул» (= смял; редкая оговорка; но когда я изумился, что это еще за монстр, то получил в награду: «Я не знаю моих глаголов»); «он сочувствует со мной» (перевод с английского); «они узнались» (= познакомились); «это неожиданная вещь» (= неожиданность); «я потрясен твоей догадливости»; «я купил это от него» (из, от и у оказались твердым орешком); «Бабушка там? Дай мне бабушку» (миллионы раз искореняемые англицизмы по телефону).]

Иногда хорошие слова попадали в чужой контекст (неудержимая реакция). Некоторые англицизмы были предсказуемы (натуральное желание, то есть «естественное»), другие – непростительны вроде «он ее будет аккомпанировать в Москву» (= сопровождать). Изумляли меня ошибки, которые я называл монстрами («они притворяются быть друзьями» = что они друзья). На фоне изощренного синтаксиса, к месту вставленных идиом и к месту же употребленных цитат вдруг могло появиться «сыщик полез в карман для револьвера» (за револьвером: перевод с английского). Помогло мое бычье упрямство и то, что, как выяснилось впоследствии (французский, испанский, латынь, греческий), Женя оказался чрезвычайно способным к языкам. Но акцент ушел полностью; даже оказавшееся почему-то таким трудным слово пять тогда же почти выправилось.

Мне часто снится сон – два персонажа:

Один из них – ребенок лет шести;

Знакомых черт в ребенке не найти,

Но я настороже. А может быть, на страже.

Расплывчат образ: всё как будто в дымке,

Но почему-то я готов к борьбе,

Беззвучно что-то говорю себе

И у судьбы взимаю недоимки.

Чего-то я как будто не сказал,

Запутавшись в потусторонней смеси, —

Расплывшийся в тумане кинозал,

Где сам себя играешь в мертвой пьесе.

Все тот же сон; он об одном и том же.

Мы не меняемся: ни я, ни он,

И лишь мучнистей делается фон,

И контуры становятся все тоньше.

Жизнь не лимон: ее с бедой не выжать,

Но надо жить и постараться выжить.

Глава тринадцатая. Трудный ребенок

1. Презренный металл

Десять долларов. Сон в руку. Тифозный барак. Виды на будущее

После Исландии мы уехали на озеро, и там все было как всегда, но отпуск закончился неожиданно и на очень тревожной ноте. За неделю до конца сезона приехали Никины родители, и Женя не вылезал из их дома (там его тайком от нас подкармливали, но я, как всегда, легко раскрывал заговор по крошкам на губах). Наши общие с ними разговоры о Жене носили полуанекдотический характер. Так, однажды Никина мама сообщила, что, оказывается, Женя не моется по утрам до пояса. Я успокоил ее, что он и до рта никогда не доходит. Но как-то Женя рассказал ей, что у него есть десять долларов; бумажка сложена вчетверо и спрятана в брюках. Чтобы добыть эту неведомо откуда взявшуюся десятку, я сказал Жене, что хочу постирать его штаны (действительно очень грязные). Женя наотрез отказался выдать штаны и долго копошился у себя в комнате. Когда я наконец получил их, заветной десятки в кармане уже не было. Назавтра я без большого труда отыскал ее в коробке с хозяйским клинексом и конфисковал.

Меня интересовало, что Женя будет делать, обнаружив пропажу. Интересовал меня и источник денег. Женя сказал бабушке, что в день их встречи (он ездил с Никой в городок, куда прибывал автобус из Миннеаполиса, а я остался на даче) нашел деньги в магазине: какая-то старушка выронила их и исчезла. Ясное дело, что все это было враньем. Во-первых, ни в какой магазин они не заходили, а во-вторых, случись такое происшествие, ликованья бы хватило до конца лета. Женя заметил исчезновение денег вечером (скупой рыцарь осматривал свои сокровища), долго шебуршил, надеясь, что они попали на дно коробки, смял и испортил массу салфеток, но, к моему изумлению, виду не подал, а спокойно послушал то, что я ему прочел, и вскоре заснул.

Моя гипотеза состояла в том, что деньги украдены из Никиной сумки. Назавтра Женя пожаловался бабушке, что он очень обижен: зачем это родители роются у него в вещах? Каков! Допеченный дедушкиной нотацией, он уполномочил бабушку официально сообщить нам, что у него было десять долларов и что они пропали. Когда он пришел домой, я открыл переговоры. Откуда же деньги? «Одна старушка» неожиданно приняла знакомые очертания. Слово за слово выяснилось, что проклятая ассигнация Никина. Было о чем сокрушаться. Во-первых, сам факт хищения; во-вторых, вполне взрослые размеры преступления (не какие-нибудь двадцать пять – пятьдесят центов и даже не доллар); и наконец, профессиональная выдержка: деньги взял, спрятал, а когда они исчезли, то примирился со случившимся да еще пожаловался, что вмешиваются в его личную жизнь. (Я ему сказал, что хотел высморкаться, взял клинекс и случайно наткнулся на бумажку.) Говорили, плакали, давали клятвы.

Подростки, попавшие в колонию Макаренко, знали, что их там накормят, оденут и дадут приют. Знали они и о царившей там железной дисциплине (в сущности, это была полувоенная организация, управляемая, как и вся страна, непререкаемым авторитетом хозяина) и что воровать там не просто опасно, плохо, недостойно, но и глупо. И все-таки воровали, так как делали это автоматически по сложившейся привычке. Поначалу их ловили (а ловили всегда) и били, а потом пришли к выводу, что человек не может сразу избавиться от дурных навыков, и даже сформулировали правило: «Ты еще два раза украдешь».

Злоумышленник клялся, что никогда больше не опозорится, и с удивительной регулярностью попадался снова и снова, иногда дивясь своему проступку. К этому времени что-то сдвигалось в психике подростка и он переставал зариться на чужое добро. Однако кое-кто не мог остановиться; его признавали неисправимым и, если не ошибаюсь, выгоняли из колонии. Такой, конечно, попадал в тюрьму, и ждать ему от жизни было нечего.

Но Женя-то вырос не среди беспризорников. Он объяснил бабушке, что обожает покупать вещи. Действительно: недавно приобрел в школьном магазине на нетрудовые доходы чудовищный бумажник. Бабушка пообещала Жене, что нам ничего не передаст, так что мы вроде бы ничего не знали. Я только сказал ему, что мне стали сниться дурные сны, будто он опять украл. Женя поделился этим поразительным совпадением с бабушкой и каждое утро спрашивал: «Тебе опять снился этот сон?» Я ответил, что снился. Но ведь это только сны! «Да, да, конечно, но я верю своим снам, и от них у меня теперь даже на лекциях болит сердце. Помнишь, я объяснил тебе в Исландии, что такое вещий сон? Тебе приснилось, что ты нашел десять крон, и ты дважды находил их на улице, немедленно превращая монету в сосиску?» По вечерам он, как заклинание, повторял: «Все будет хорошо». Действие происходило в октябре.

А через два месяца я съездил на очередную конференцию и, приехав, спросил, что слышно.

– Все в порядке, – ответила Ника, – мы прекрасно погуляли, не ссорились, а в воскресенье, пока тебя не было, сходили к родителям.

– Он там квартиру не обчистил?

– Вроде бы нет. Он даже сказал бабушке, что «завязал», полностью утратил интерес к деньгам и никогда без спросу ничего не возьмет.

Я возликовал и на Женин вопрос о снах признался, что в последние ночи кошмары мучают меня не так регулярно. Женя очень обрадовался, но почти тогда же сообщил бабушке, что, когда был в гостях у французов, помог им убрать листья и получил за это двадцать долларов. Я мгновенно понял, что все началось сначала. Никина мама, то есть бабушка, добавила, что в ее сумке вроде бы не досчитывается двадцати долларов, но абсолютной уверенности у нее нет.

Зато уверенность обреченного была у меня, и, пока Женя развлекался с котом в доме напротив, я стал лихорадочно шарить по ящикам: в белье, в книгах, в игрушках. Двадцатидолларовая бумажка обнаружилась в коробке с шахматами. Место это было выбрано с тонким расчетом. Так как все мои попытки пристрастить Женю к шахматам потерпели фиаско, до той коробки я бы не добрался ни при каких обстоятельствах. Когда через несколько минут он вернулся домой, я, еще не дав ему переступить порога, сказал: «Ты просил меня найти твои дорожные шашки, и я стал перебирать ящики. У меня случайно рассыпались шахматы, и оттуда выпала эта бумажка. Откуда она? Если ты не скажешь, я немедленно вызову полицию, и пусть она разбирается». Женя сделался пунцовым и ответил: «Я взял ее у бабушки».

На сей раз (в противоположность дачной истории) скандала не было. Я даже почти ничего не почувствовал, кроме какой-то глухой боли или, пожалуй, тоски. Так, видимо, реагируют на несчастье люди, привыкшие к бедам и ничего другого от судьбы не ждущие. Я только сказал Жене, что он, в сущности, мне не сын, что он мне неприятен и что отныне я целовать его на ночь не буду: иди к себе и спи. Ночные целования были существенной частью жизни. Сначала после чтения я желал ему спокойной ночи и говорил ему что-нибудь вроде: «Спи, мой маленький, спи, мой родной». Потом он не очень ловко обнимал меня и тоже что-нибудь говорил, частично практическое («Где ты будешь, когда уйдешь?»). Вслед за этим приходила Ника, и следовал новый тур. Отказаться от такого ритуала было равносильно тому, чтобы сделать первый шаг не только из детства, но и из родного дома, ибо дом тем и отличается от учреждения, что в нем разыгрываются сценки подобного рода. «Я не мог удержаться», – объяснил он впоследствии бабушке, ссылаясь на то, что деньги лежали на поверхности. Но это была ложь: деньги он тащил из сумок.

Один наш знакомый произносил английское слово thief, «вор», как тиф. Вот я и говорил, что мы живем, как в тифозном бараке. «Тебе не стыдно красть у стариков, живущих на пенсию?» – спросил я Женю, и он, такой остроумный и находчивый, не нашелся, что ответить. Честный человек бессилен перед лицом преступления. Что мы могли сделать? Мудрые педагоги наверняка посоветовали бы давать ребенку карманные деньги, но Женя был не в силах копить, откладывать, ждать. Его испепеляло желание деньги потратить (когда мы ходили вместе на распродажу, слышался один и тот же вопль: «Купи мне хоть что-нибудь!» – сломанный пистолет, исчирканную книгу, ничтожную машинку – все равно), так что, сколько бы ему ни дали, он через час снова оказался бы без денег. Нет, «закон Макаренко» в нашем доме силы не имел.

Месяца через два после описанных здесь событий я читал ему «Тома Сойера». Перед бегством на остров компания захватила из дома кое-что из съестного, и мысль о таком преступлении не давала им покоя. Утащили из дома окорок! Дойдя до этого места, я сказал Жене: «Вот видишь, как мучаются мальчики, стянувшие из дому продукты». Женя даже не понял, о чем идет речь и в чем суть моей ассоциации. «Так ведь это у родителей», – бросил он равнодушно. Насколько мне известно, больше Женя никогда не воровал. Пойман, во всяком случае, не был.

2. Сумбур и музыка

Гениальные дети есть, но не у нас. Дневник и его герой. Школьные тайны и «Орегонская» хота. Морское свинство. Героем может сделаться любой, но не Женя. Правда и вымысел. Кому контрабас, а кому английский язык. Обожание кумиров. Кот Чарли и классическая музыка. Мистификация и вранье

У нас был знакомый. В его семье росло двое сыновей. Разговоры старшего родители в свое время записывали и в 1982 году, когда мальчику исполнилось, кажется, двенадцать лет, издали, естественно, за свой счет, в одном почтенном эмигрантском издательстве. Эти разговоры, судя по отзывам отца, были глубокими, метафизичными и не то трансцендентными, не то трансцедентальными. Я, конечно, позавидовал. В нашем доме метафизикой и не пахло.

Жениным любимым словом, вернее, воинственным кличем оставалось: «Распушистить!» С этим зычным воплем он подбегал к Нике и теребил ее волосы. Все нравившиеся ему в школе девочки становились жертвами той же операции, но, как правило, в обиду себя не давали. Самый старший мальчик в группе, ничем не походивший на славного, обходительного Джона, Женины поползновения пресек с самого начала и заявил на еженедельном классном собрании, что распушистиваться не желает.

Потом стали пропадать Женины туфли, и найти их не удалось, то есть злоумышленник не обнаружился, хотя все были уверены, что виноват именно тот мальчик (сходного мнения придерживалась и учительница). Решили, что туфли окончили свой путь в мусоре, но спустя месяц они таинственно обнаружились на своем месте. Я предположил, что они погуляли по городу и вернулись.

Отца трансцедентального сына я спросил, как мальчик относится к выходу книги: «Смущен и горд». Ему было лучше, чем мне: он верил в исключительность своей персоны и всех, кто с ним связан: старший (герой книги) гениален, но не очень активен, а младший – ловкач, но не гениален. Однако главное, что каждый выражает хотя бы какое-нибудь качество в превосходной степени. Его жена (автор сочинения) тоже была не лыком шита и нашла единственно верный тон: она гениально скомпоновала речи ребенка. Художник, как выяснилось, – лучший иллюстратор в Америке; переводчик на английский (книга вышла на двух языках) – воплощение тонкости, а издатель жестоко отбирает присылаемые материалы и, раз взял, значит, книга выдающаяся. Я книгу прочел, и она показалась мне бездарной: мало разговоров и масса комментариев. А с героем я столкнулся, когда он вырос и у него самого уже был маленький сын. Он произвел на меня самое благоприятное впечатление: умный, воспитанный человек.

Жене тоже попалась на глаза эта книга, и он сказал, что не хотел бы, чтобы и о нем такое написали.

– Ну, что же, – ответил я, – нет так нет. А я думал, что было бы интересно записать кое-что из тех воспоминаний, которые ты так любишь слушать. И другим было бы любопытно прочитать.

Увидев, что дело принимает неожиданный оборот, Женя поспешил сказать:

– Ну, если так, я согласен, – но мы никогда к этому вопросу не возвращались.

Само собой разумеется, что о существовании дневника Женя не подозревал. Ему было почти одиннадцать лет, когда в поисках ножниц он открыл ящик моего стола и наткнулся на толстую тетрадь со словом «Женя» на титульном листе и датой первой записи. Это была одиннадцатая тетрадь. Я не знаю, сколько он прочел (скорее всего, немного), но он очень заинтересовался и крайне возбудился. Меня в тот момент дома не оказалось.

Слегка растерянная Ника сказала ему лишь, что нехорошо лазать по чужим ящикам, а я, узнав вечером о происшествии, которого всегда боялся, притворился, что мне и дела мало, и объяснил, что, действительно, как многие родители, по совету педиатра, вел дневник, когда он был маленьким, а теперь лишь изредка записываю наиболее выдающиеся события. Женя стал горячо уговаривать меня продолжать записи, говоря, что ему, взрослому, будет очень интересно вспомнить прошлое. Я холодно отнекивался и дневник стал прятать, так как слишком многое в нем предназначалось вовсе не для его глаз.

Эпизод, видимо, не оставил следа в его сознании, и он никогда к нему не возвращался. Но когда я взялся за писание книги по материалам дневников, я стал присылать ему главу за главой. Как и почти все адвокаты, он нечеловечески занят. Однако читать мою повесть он отказался не из-за нехватки времени. По его словам, возвращение в детство наполняет его такой грустью, что хочется плакать. Почему же? Он не смог объяснить. В записях многое не только не для его детских, но и вообще не для чьих бы то ни было чужих глаз, и места эти я, конечно, не включал: те люди и тем более их дети еще живы, а я говорил о них то, что думал. Комплименты я цензуре не подверг, а ругань, как сказано в одной знаменитой книге, предоставил грызущей критике мышей.

К Новому, 1983 году я привел в порядок груду старых фотографий. Женя их тоже просмотрел.

– Жаль, что я больше не буду маленьким, – сказал он.

– Ну, – возразил я, – что же хорошего быть двухмесячным младенцем?

– Да, но в девять лет осталось меньше жить, чем в два месяца, – на самую крошку, но меньше.

Метафизично, но отдает литературщиной: видимо, нечто подобное он слышал в школе.

В школе царило убожество. Хотя учительница осталась прежняя, что была на год раньше, все как-то посерело, потускнело. Когда Женя говорил ей, что обратится за помощью дома, она орала: «Для этого есть я», – и, как выяснилось, сильно при этом раздувала ноздри. За два дня до очередной (еженедельной) контрольной он полагал, что две трети и одна пятая дают в сумме три восьмых. «Ты все еще складываешь числители и знаменатели?» – спросил я, потрясенный. (Этому способу научил его один из его самых несимпатичных одноклассников.) Но мы позанимались, дроби пошли хорошо, и Женю даже перевели в более продвинутую программу, сведений о которой в истории не сохранилось.

Зато он, чей словарный запас еще не так давно на два года опережал свой возраст, никого уже не удивлял необщим выражением своей речи, хотя под моим неусыпным оком много читал сам, и я ему каждый вечер читал и по-русски, и по-английски. В упражнении на синонимы он перепутал довольно трудные слова, но, видимо, от обученного девятилетнего американца ожидалось, что он должен был их знать.

Класс давно готовился к тому, что в американских школах называется праздником (буквально – ярмаркой) математики и естествознания. Женя изготовил таблицу каких-то мудреных слов с этимологией (он, правда, говорил этомология; главное место в таблице почему-то занимали гермафродиты). Он очень старался и получил приз за аккуратность. Видимо, больше ничего отметить не удалось (призы получили все). Ника на праздник пошла и, вернувшись, рассказала, что многие экспонаты были искусны и хороши. В коридоре она встретила учителя музыки. Выяснилось, что Женя часто играет на уроке, а «Вальс» Чайковского в его исполнении даже записали на магнитофон.

Мы ничего этого не знали, так как по непонятной нам причине о школьных делах с нами он по-прежнему не говорил. Отсюда вовсе не следует, что и говорить было не о чем. Однажды вечером он между делом спросил меня, знаю ли я поэта Теннисона, и, когда выяснилось, что знаю, поинтересовался, слышал ли я стихотворение «Орел». В Ленинграде у меня был чудный Теннисон, но его украли при переезде, и в Америке я купил гораздо худшее издание. Мы полистали том, перечитали стишок, подивились аллитерации (Женя тут же забыл, что это такое), и выяснилось, что к каждой пятнице дети должны были выучивать какое-нибудь стихотворение. Женя обычно находил юмористическую макулатуру, которая уже к субботе вылетала из его памяти.

Кроме Теннисона, Женю просветили об Эмили Дикинсон. Ее сочинения мы тоже полистали, а Женя попытался что-то вспомнить о ее жизни, но неудачно, так как стал меня уверять, что она была замужем. Я не согласился и наконец добился прока: мужем Дикинсон оказался Чарльз Диккенс. Сходным образом новый Женин приятель, которого тоже учили музыке, сыграл нам отрывок из «Арагонской хоты» Глинки, но был убежден, что хота Орегонская.

Еще перед Новым годом в школе происходил традиционный утренник. Делегированная на него Никина мама сказала, что все было бездарно. Женя только пел две песни в хоре. Я написал учительнице записку с просьбой, чтобы Женя что-нибудь сыграл, но сделать это оказалось решительно невозможным: программа укомплектована давным-давно. Я расстроился и рассердился: тоже мне «Карнеги-холл»!

Ника уверяла меня, что Женя интересуется девочками, но, скорее всего, потому, что так было принято. Какая-то девочка сообщила ему, что он лопоухий. В то время Женя был настоящим красавцем; однако, видимо, не по миннесотским меркам. Беда еще в том, что к этой замечательной внешности не добавлялась изящная манера поведения, и он не пользовался успехом.

– Больше она ничего не заметила? – возмутился я. – Кто это?

– Если дашь изюма, скажу.

Поразмыслив, мы с Никой решили, что информация того не стоит. Женя остался при своем секрете, а мы – при изюме.

Но было в школе нечто более интересное, чем дроби с разными знаменателями и глупые девочки, а именно морская свинка по кличке Кадлс, то есть нечто вроде Уютка или Притулилка. Женя виртуозно пищал по-свински; родная мать Уютки и та обозналась бы. Еще он умел придавать своему лицу такое выражение, что мог бы играть эту свинку без маски и грима. Восхищаясь пишущей машинкой в моем офисе, он сказал: «Правда, она по форме немножко похожа на Кадлса?» А что до прочей живности, то шли мы как-то по улице и на газоне увидели кошку. Женя замяукал. Я был уверен, что самый искусный имитатор не может обмануть четвероногое, но я заблуждался. Кошка обернулась и, не обнаружив кота, пошла дальше. Женя снова замяукал, кошка снова обернулась и снова не нашла источника звука. На третий раз она как будто догадалась, кто ее зовет, и в бешенстве стукнула хвостом по земле. Вот что значит учиться у тех, для кого язык родной! Я имею в виду соседского Чарли. Кроме свинки, Женя потрясающе изображал задыхающуюся рыбу, вынутую из воды. Я считаю, что у него были несомненные способности мима, но он их растратил на шутовство.

О свинке Женя целыми днями пел песни собственного сочинения: мотивы были из популярного репертуара, а слова свои, не оставлявшие надежды на поэтическую карьеру. По каждому поводу звучал афоризм: «Кадлс – морская свинка с мордой, похожей на футбольный мяч». Наконец я взвыл, что больше про этого морского свина слышать не хочу. Обычно скрытный, когда речь заходила о серьезных вещах, Женя передал мне комментарий своей учительницы: «Даже твои родители сыты по горло разговорами о Кадлсе». Ума не приложу, откуда ей стало об этом известно (то есть, конечно, от Жени, но при каких обстоятельствах?); очевидно, эпос о Кадлсе и в школе занял должное место. После моего бунта Женя слегка утихомирился, но нет-нет и вставлял что-нибудь контрабандой. А потом Кадлс умер, и я ожидал многодневных похорон. Где там! Тут же купили новую свинку Снифферса (Шмыгалку), и все пошло по накатанному маршруту.

Столь же устойчивым оказался описанный раньше шкурнический («антигероический») идеал. Нам попалось английское слово, означающее «телохранитель», и я объяснил Жене, что оно значит.

– Ну, нет, – сказал он, – я защищать своим телом никого не хочу. Второй раз не оживешь.

Это дословный текст, записанный по горячим следам.

Я сказал, что автор книги «За три моря» пошел на войну добровольцем и погиб.

– Зачем же он пошел на фронт? Радовался бы, что его не берут.

– Но ведь если на твою страну напали враги, стыдно отсиживаться по домам. И ты бы пошел, и я бы пошел.

– Я пойду, а ты нет.

– Почему?

– Ты слишком стар.

– Мне 45 лет. Это еще призывной возраст. В случае чего я постараюсь уговорить комиссию, чтобы и меня взяли.

– Еще не хватало!

А между тем по каждому поводу звучали хвастливые фразы: «Американские врачи лучшие в мире», «Только в Америке могли додуматься до такого!» – и тому подобное. Из школы он принес гнусные антипольские анекдоты. Я сказал, что подобных шуток не потерплю и чтобы он не смел эту мерзость повторять.

– Жена Р. О. Якобсона (Кристина) – полька, и я заметил, что она вроде бы не ведет себя так, как выглядят герои твоих анекдотов.

– Ну, – сказал Женя, не потратив и секунды на размышление, – Кристина – американская гражданка.

Его мечтой было иметь фамилию Джонсон, и иногда он так себя и представлял. «Смени фамилию, – посоветовал я, – тогда никто не догадается, что ты мой сын, и ты будешь совершенно счастлив, а заодно выкрась волосы и сделайся блондином».

Я:

– Женя, где твой фотоаппарат?

Женя:

– Не знаю. Летом я складывал в него убитых мух.

Хорошо, что у него не было государственной печати, а то он колол бы ею орехи. В начале его обучения в школе старшие мальчики поставили сцены из «Принца и нищего». На том спектакле я был и сцену с печатью помнил. Был там и Женя, но смысла комедии по молодости лет не понял. А теперь бы понял: я прочел ему всю книгу. В связи с ней я записал один наш разговор. Женю тревожила грань между исторической правдой и вымыслом; он отказывался признать вымышленность правдоподобных персонажей. Во второй главе, где описано детство Тома, есть фраза: «Однажды летом он увидел Энн Эскью и троих мужчин, сожженных у столба».

– Была такая женщина?

– Была.

– Значит, Марк Твен ее не придумал?

– Нет, не придумал.

– А Тома придумал?

Что-то тут, по его мнению, было неладно. Любопытно, что сходная проблема мучила и некоторых средневековых авторов: если главные персонажи не вымышлены, то, очевидно, и все остальное, что бы сочинитель ни написал, – тоже правда.

В Миннеаполисе одно время играл в главном оркестре выдающийся музыкант (контрабасист) из Ленинградской филармонии. Потом он переехал в Нью-Йорк на первые роли. Поначалу он совсем не знал языка, и я переводил его переговоры с администрацией. Через какое-то время состоялся такой диалог:

– Как ты думаешь, он научился говорить по-английски?

– Думаю, что научился.

– Хорошо?

– Вряд ли.

– Почему он раньше не умел? Ты ведь умел.

– Это было моей специальностью. Пока я учился английскому, он учился играть на контрабасе.

– Ну, язык важнее, чем контрабас!

Я читаю: «…пожухлая, желтая трава…» (поясняя): «Пожухлый – это желтый, увядший». – Конечно, так и слышно, что желтый и пожухлый одного корня. Вот что значит аллитерация!

Очень заметной чертой девятилетнего Жени было обожание кумиров. Тот Джон, который скрасил наш предыдущий день рождения, перешел в старшую группу, но пока учился в той же начальной школе, что и Женя, и был вознесен на немыслимую высоту. Его, конечно, надо было пригласить и на следующий день рождения – план, как я писал, нами не одобрявшийся, потому что ответного приглашения не последовало («Подумаешь! По отношению к Джону у меня гордости нет»). Зато мы хотели устроить детский концерт, чтобы Женя поиграл на людях (мы ведь и понятия не имели о триумфальном исполнении «Вальса» Чайковского в школе). Среди наших знакомых было двое играющих детей, причем одна девочка играла вполне пристойно. Но всего важнее оказалось выступить перед Джоном: он два месяца тому назад начал учиться и, несомненно, играет разнообразную и сложную программу.

Скрепя сердце мы согласились, и Женя отправился к телефону. Но какая робость! Что сказать? Отрепетировали текст. Джона не оказалось дома. Женя позвонил через час, повторив заученный текст. И так на протяжении всего вечера и даже назавтра: Джон, видимо, уехал на каникулы. Наконец Джон вернулся в город, и Женя до него дозвонился. «Боюсь, что я не смогу прийти», – ответил он; Женю отказ не обидел: идола обожают и ничего от него не требуют. «Вот машина, похожая на ту, которая у Джона», – говорил иногда Женя на улице. Однажды в школе Женя сказал Джону:

– Мои родители считают, что я слишком много о тебе думаю.

Джон, образец любезности, ответил:

– Я тоже о тебе думаю.

– Но ты не пригласил меня на день рождения.

– Мы будем друзьями в школе, – возразил тот дипломатично.

Он окончил курс школьных наук через полгода и собирался в ту частную школу, которая маячила и для Жени. Мысль опять оказаться вместе с Джоном была причиной неиссякаемого вдохновения. Впрочем, до той школы Джон не добрался, так как не сдал приемного экзамена, – обстоятельство, ничуть меня не удивившее. Но пока суд да дело, мы должны были давать Жене в школу тот же кефир, что брал с собой Джон, и лишь его «валентинку» (открытку, которую в середине февраля, на день святого Валентина, посылают друг другу и дети, и взрослые в Америке) сохранял долгие месяцы.

На всякий случай сообщаю, что никаких гомосексуальных наклонностей Женя ни тогда, ни впоследствии не проявлял, а Джона обожал бескорыстно, как обожают недостижимый идеал. Я о таких чувствах судить не могу, поскольку ничего подобного не испытывал, да и взрослым ни с кем клятв на Воробьевых горах не давал, а хороший приятель у меня в старших классах был: просто добрый товарищ средних способностей, не божок.

Имелся еще один кумир (Ли; он же Листи-Висти), но меньшего масштаба, наш сосед, тот который взимал деньги за вход в вырытую им яму, иногда брал Женю на рыбалку и согласился бесплатно починить переднее колесо велосипеда. Ничего хорошего в Ли не было: учился через пень-колоду, занимался пустяками. Но он, как и Джон, был на два года старше Жени, а «дружба» с большими мальчиками невероятно ему импонировала. В свободное время Ли играл с Женей в электронный футбол – занятие, достойное дрессированных обезьян средней сообразительности. В далеком 1982 году взрыва электронного безумия не мог предсказать ни один фантаст.

Одно время Ли учился в Жениной школе, перейдя туда из какого-то другого учебного заведения. Его приемная мать пела школе дифирамбы, а сам Ли на знаменитом Стэнфордском тесте продемонстрировал выдающиеся математические способности на уровне «понятий». Потом (в который раз!) он перевелся в новую школу и сказал Жене, что ту, предыдущую, терпеть не мог. Все там якобы было сладкой водичкой, по каждому поводу надо было извиняться, а «мир» совсем не такой.

После этих бесед и Женя заявил, что его школу «все» ненавидят. Кто же эти «все»? Оказывается, даже Джон, во что я не поверил. На мой взгляд, школа в чем-то была сносной. Но в «Монтессори» свои законы, и там нельзя засиживаться: посредственные учителя, упор на древности (бесконечно мусолили мезозойскую эру и первобытного человека) и, как я расскажу впоследствии, теорему Пифагора. Однажды успешно атаковали грамматику, а потом полуприлично пошла арифметика. А Ли любую школу ненавидел, потому что, несмотря на некоторые способности и чувство юмора, рос, в общем, без присмотра и в школах плохо себя вел.

Наши планы концерта провалились. В гости удалось пригласить только соседку с сиамским котом Чарли. Предварительно мы записали все вещи на пленку. Ника нарисовала программу и приготовила угощенье, а мы отобрали этюд Лемуана, «Вальс» Чайковского, «Итальянскую польку» Рахманинова в четыре руки (во всех четырехручных вещах басовую партию играл я) и на бис горячо любимого «Веселого крестьянина», которого играют все дети, обучающиеся музыке у русских учителей.

Соседка принесла кота. Чарли нервничал и с беспокойством обнюхивал дом. Женя ударил по клавишам – Чарли как безумный метнулся в сторону. Тогда Женя поиграл ему гаммы – вроде ничего. Но в этюде кот вдруг издал душераздирающее мя-ууу… Женя от хохота чуть не свалился со стула, но этюд доиграл. То же скорбное мя-ууу раздалось в середине польки. Женя все сыграл хорошо, но разве это концерт? Мне было грустно: столько работы, и некому показать. Больше я котов развлекать не намеревался и решил предоставить их самим себе.

Вот этот, второй мой план осуществился вполне. Наши соседи на углу продали дом, и туда вскоре въехали новые хозяева с маленькой девочкой и большой пушистой кошкой Гретчен. Распушистивать такого зверя – одно удовольствие. Когда все члены семьи утром уходили по своим делам, кошку почему-то выгоняли на улицу. В свирепые морозы зрелище было грустным: прижавшись к «Чарлиному» гаражу, кошка мяукала при виде каждого прохожего. Миссис Косой, конечно, приютила ее, и они с Чарли, как мы узнали, «подружились». Женя вошел в это трио, и Гретчен флиртует с ним: они любовно похлопывали друг друга. Кошмар! Никины родители приезжали к нам на озеро. Старушка заставила каждого из них пожать Чарли лапку (и даже, кажется, все четыре) и взяла с них слово, что той же рукой они пожмут руку Жене, что и было выполнено.

Музыка шла как всегда: то со скандалами, то мирно. В мирные периоды он двигался вперед семимильными шагами: выучили, например, в четыре руки длинный вальс из «Ивана Сусанина». По словам моей мамы, никто у нее не играл эту вещь в девять лет, а мы вот сыграли. Но периоды дикости, по непостижимыми причинам сменявшие спокойные недели, вконец изматывали меня. Каждый понедельник и пятницу он скулил: «Сегодня музыка», – а всласть там набезобразничавшись и вернувшись домой, заявлял что-нибудь драматическое типа: «Ноги моей там не будет!» Со мной он садился играть без уговоров, но буянил по малейшему поводу: нота на добавочной линейке, забытое место в старой вещи, трудное место в новой. Однажды он спросил меня: «Зачем ты со мной столько возишься? Все это мне абсолютно не нужно: ни музыка, ни французский. И, пожалуйста, пошли меня в обычную, а не частную школу».

Французов своих он обожал. По моему настоянию он стал не только болтать на уроке, но и читать по-французски. Мы с Никой избегались по библиотекам и магазинам в поисках книг (за границей происходила настоящая охота), но книги у букинистов, которых накопилось множество, были все испачканы: их предыдущие владельцы почти над каждым словом писали английский перевод, и я его часами стирал. После отъезда Мари согласилась заниматься с Женей ее младшая сестра. Это, конечно, было не то, что Мари. Но он все же остался «в семье».

Читал он по-французски в свои девять лет совершенно свободно (книги я подбирал ему по силам), но старался заданные страницы проглядеть за пять минут, а я по обыкновению противился. В результате через несколько лет он мог читать «Отверженные» в подлиннике, где была и та, незабываемая, Козетта. А музыка?

Он не только повзрослел, но и научился слушать. Однажды мы попали на концерт Ростроповича. Наши места были в оркестровой яме, и вокруг оказалась целая поросль эмигрантов. Женю тут же усадили в первый ряд (я остался сзади), и я видел, как он просидел оба отделения, не шелохнувшись, не зевнув, ни разу на нас с Никой не обернувшись – не так уж и плохо для его возраста.

И примерно тогда же мы встретили нашего знакомого контрабасиста, с которым не виделись несколько лет. От него мы узнали, что в начале января (речь идет о 1983 годе) он будет в нашем концертном зале играть концерт Кусевицкого, и мы втроем отправились туда в основном ради Жени, тем более что в программе было еще «Болеро» Равеля. Потом Женя ходил за кулисы и получил автографы и солиста, и дирижера. Тот контрабасист, как я говорил, занимал место среди музыкантов самого высокого класса. Его жена была пианисткой (она же всегда аккомпанировала мужу), а их сын за то время, пока мы не встречались, стал отличным скрипачом (в детстве он тоже не хотел упражняться!). И выяснилось, что вскоре все трое будут выступать в местном колледже.

Мы, конечно, пошли и, так как места были ненумерованные, по обыкновению сели в первый ряд. В конце отец и сын играли двойной концерт Ботезини, для скрипки и контрабаса и написанный. На мой непрофессиональный взгляд (я струнный репертуар знаю мало), играли превосходно. Женя ушел домой, явно тронутый и музыкой, и праздничной обстановкой концерта.

– Папа, – спросил он меня, – а может быть, я буду великим пианистом?

– Конечно, Женечка, – ответил я, – почему же нет?

Нечасто достаются родителям такие награды.

Пианистом Женя не стал. Он рвался в большой бизнес. Вооружившись лопатой, как Ли, неизменный образец для подражания, он стал ходить по заснеженным дворам и предлагать свои услуги. Лишь однажды дружественная старушка (не хозяйка Чарли), которую я полюбил на всю жизнь, так как она сказала, что никогда не видела ребенка красивее Жени, разрешила ему расчистить дорожку и заплатила пятьдесят центов. Эти деньги Женя пропил: отдал их в обмен на стаканчик дрянного сидра на другом концерте в том колледже, где мы слушали контрабас, скрипку и рояль.

Мы прочли столько книг, что их список на трех языках составил бы внушительный каталог. Я не знаю, что из них сохранилось в Жениной взрослой памяти; кое-что, конечно, осталось. Марк Твен, Жюль Верн и тут же проходное барахло; но выдающихся детских книг не так уж много. К тому же те из них, которые составили эпоху в моей жизни, далеко не всегда нравились Жене. Так, например, случилось с «Фаунтлероем». «Пятнадцатилетнего капитана» мы прочли с глобусом и поняли, почему Дик принял остров Тристан-да-Кунья за остров Пасхи и как они обогнули мыс Горн. Я-то с детства помнил, как однажды Негоро поднялся на палубу и долго-долго всматривался в темную даль и, как потом рассказал своему сообщнику негодяю Дэвису, что и гораздо более опытный моряк, чем Дик, вполне бы мог сделать такую ошибку, но что он-то видел мыс Горн во мгле. С глобусом мы прочли прекрасную книгу Кунина (того, который добровольцем пошел на фронт) «За три моря» о похождениях Афанасия Никитина и тихонько двигались из Астрахани в Индию через Дербент и Баку.

Наш знакомый американец, который водил Женю на хоккей и которого Ника в свое время учила русскому языку, поехал в Москву, и Женя якобы от его имени напечатал Нике письмо, вложил его в университетский конверт и подсунул Нике. План оказался не так уж плох. Ника долго вертела конверт, а потом воскликнула:

– Это Боб! Он, видимо, заранее заготовил конверты еще здесь. Только почему он так странно его заклеил?

И лишь на середине письма поняла, в чем дело. Пока она дивилась письму, Женя стоял около меня на кухне, изнемогая от беззвучного хохота, и я вместе с ним. Ника – простая душа: ее провести несложно. С нашей домашней учительницей французского языка подобный фокус не прошел. Она тогда училась в Миннесотском университете, и Женя на бумаге моей кафедры напечатал ей письмо от имени президента университета, приглашая ее в числе лучших студентов на прием. Все тут было шито белыми нитками: и бумага, и адрес – так что номер не прошел.

Мистификация с первым письмом – милая шутка, достойная Тома Сойера. В мировой литературе шаловливые и бездомные мальчики (кроме, как сказано, Буратино) всегда являют собой образец неиспорченности. Ни к Оливеру Твисту, ни к маленькому оборвышу, ни к Гаврошу, ни к Тому грязь не прилипает. У Оливера и грамматика, как у оксфордского профессора. А Женя врал и хитрил по любому поводу. Вот он пошел к бабушке с дедушкой (мы должны были отлучиться) с заданием по арифметике и по чтению: два рассказа из книги, которая ему очень нравилась. Назавтра, уже дома, он продолжал читать ту же книгу, а я проглядел предыдущие рассказы. Один из них назывался «Соратники» (о человеке и медведе, вдвоем отбивавшихся от стаи волков). «Бабушка тебе объяснила, что значит слово соратники?» – спросил я. Оказывается, он ничего не прочел, но хладнокровно начал с того места, которое за теми рассказами и следовало. Ни смущения, ни раскаяния.

3. Не разойтись ли полюбовно?

Печальный демон. Несостоявшийся приемыш. Не ударить в грязь лицом. Куда ни кинь… Сентиментальное путешествие

Оглядываясь на годы первого десятилетия и на много следующих, я часто вспоминаю расхожую мысль о том, как тяжело иметь дело с подростками. Но у нас порою мучительным оказывалось и детство, когда Жене было девять-одиннадцать лет. Все, даже приносившие радость вещи вроде французского, шли со скрипом («Папа, отмени французский!»); математика и грамматика вызывали ежедневный, вконец измотавший меня протест. О музыке и говорить нечего, хотя хорошо бы стать великим пианистом.

Маниакальные привязанности вроде морской свинки (я называл Женю свиной душонкой) или вознесенного на пьедестал Джона, нескончаемые разговоры о сиамском коте Чарли и герое комиксов жирном коте Гарфильде свидетельствовали о каких-то странных заскоках. Таким же наваждением (именно наваждением, а не страстью) стал бейсбол. Он сам однажды сказал:

– Меня будто демон преследует: я все время думаю о бейсбольных карточках и смотрю на них.

– Какой демон?

– Как у Лермонтова.

В те поры его всегда тянуло к низкому обществу. Он рассыпал бисер перед ничтожнейшими мальчиками и девочками, которые смеялись то ли его историям, то ли над ним. Отказы не смущали его. Я с грустью смотрел, как растет у нас ребенок с лицом принца и с душой плебея.

Я так устал от Жениного образования, что однажды, когда он совсем уж разбезобразничался, сказал, что договорился с бездетной парой мистера и миссис Чезьюбл (есть такой священник, персонаж у Оскара Уайльда), чтобы Женя пошел жить к ним: «Тебе там будет хорошо, – заверил его я, – все твои книги и игрушки будут посланы вместе с тобой. И никто не будет тебя мучить диктовками и арифметикой. Они не евреи и ставят елку». Мы, хотя ни в какие синагоги не ходили, елку не ставили, а о евреях Женя знал многое из фильмов и разговоров: и что произошло в войну, и почему мы уехали из СССР, и откуда взялось рассеяние в эпоху Древнего Рима.

Женя предпочел остаться дома, хотя я посоветовал ему уйти не навсегда, а на год и, если не понравится, вернуться назад. К моему ужасу, через несколько дней он поинтересовался, нельзя ли пойти к Чезьюблам на месяц. Мило, не правда ли? Я пояснил, что там не гостиница, и еще раз посоветовал расстаться хотя бы на полгода. Женя отказался наотрез.

В сгущенном виде наша жизнь могла показаться пыткой, но, конечно, напряженности были рассредоточены во времени (в какой-то день украл, в какой-то нагрубил, в какой-то соврал или вытер сопли о стену), а так день шел за днем. Бывали и светлые минуты: спокойно позанимались всем (поиграли, почитали, порешали) и расстались умиротворенными. Но вдруг выяснилось, что, когда он бывает у бабушки с дедушкой, он звонит телефонисткам маленьких висконсинских городков, разыскивая… мистера Чезьюбла. Однажды, допытываясь у меня, где живут люди, жаждущие его усыновить, он выжал из меня сообщение, что их потому нет в нашей телефонной книге, что они недавно переехали в Висконсин.

– А как его зовут?

– Ричард. В другой раз, забыв о своей выдумке, я сказал:

– Тед.

– Ты говорил Ричард!

Я еле выкрутился:

– Он Теодор Ричард, но все зовут его Тедом.

Мой ответ пояснил Жене, почему нигде не удается разыскать Ричарда Чезьюбла: он, конечно, записан как Теодор. «Нигде он не записан, – успокоил я Женю, – по его просьбе его номер не публикуется» (таких людей в Америке много). После этого эпизода Женя стал говорить: «Отдай меня», – и однажды, доведенный до крайности, я сказал: «Твоей жизни у нас приходит конец!» – и тогда он запротестовал: он никуда не уйдет, не надо сердиться, он больше не будет грубить. Но через какое-то время я однажды швырнул в него учебником и сказал: «Пропади ты пропадом!» – и подал в отставку. Жене было уже почти двенадцать лет. Начались обычные мольбы, перемежавшиеся воплями: «Заставляй меня! Я хочу, чтобы ты меня заставлял». Впоследствии, как только я слышал неудовольствие, я тут же говорил: «Пожалуйста, не хочешь, не будем», – и он ворчливо усаживался на место. Но само не шло ничто.

Я постоянно возвращаюсь к тому, что бы сказали о нас мудрые педагоги. Замучили ребенка! Хуже, чем у китайцев! Дали бы ему развиваться свободно и найти себя! Все в свое время! И прочее на уже упомянутую тему о том, что каждый ребенок вытягивается в свой рост. Но, предоставленный самому себе, то есть вытягивавшийся в свой рост, Женя с охотой делал следующее: часами пушистил кота Чарли, смотрел телевизор (у тетки Чарлея: дома телевизора не было); играл в электронный хоккей, блистательно подражая комментаторам; часами выписывал самому себе самолетные билеты и ходил в гости к соседу Ли. Кто же, кроме будущих «великих пианистов», с охотой играет расходящиеся мелодические минорные гаммы? А кто по доброй воле пишет диктовки и разбирает типы придаточных?

Женя в те годы замучил меня, а я замучил его, и это при том, что он очень любил меня. Я видел его отчаяние, когда однажды я упал и чуть не погиб. Он не хотел (даже в теории), чтобы я шел на войну, и ненавидел мои отъезды: он расцветал от счастья, когда слышал похвалы мне. Я прочел ему «Повести Белкина». Когда я закрыл книгу на заключительной фразе «Станционного смотрителя», он неуверенно спросил:

– Так все кончилось хорошо?

– Да, – ответил я, – но отца она убила.

– Я бы никогда тебя не бросил, – сказал он с большим чувством.

А вот на две недели к Чезьюблам согласился поехать: хорошо, ни занятий, ни частных уроков, елка…

Мы с Никой часто сравнивали Женю с собой маленькими (мы тоже были единственными детьми, но росли в послевоенном зверинце; при этом Ника обожала отца, а у меня отца не было – была крошечная пенсия за младшего лейтенанта, пропавшего без вести) и приходили к выводу: «Трудный у нас ребенок».

В детстве я мечтал иметь друга, в ранней юности тосковал, что не обзавелся «любимой девушкой», а когда вырос, досадовал, что у меня нет «компании». Задним числом видно, что мне повезло. Я обошелся без Горацио; девушек, которым я нравился, я сам не замечал, а в компаниях пили и спали крест-накрест. У Жени нашелся идол, но лучше бы его не было. Оказывается, есть и влюбленная в него безответной любовью девочка («И что же вы делаете?» – «Она меня целует»). Окружение было хуже некуда, но, скорее всего, оно везде такое. Может быть, у дворянских отпрысков, танцевавших на детских балах, сладкая жизнь катилась как по рельсам? Сомневаюсь.

Но однажды нам повезло. Ника случайно наткнулась на свою старую сотрудницу. Оказалось, что у нее в Миннеаполисе муж и двенадцатилетний сын Игорь. Мы, конечно, встретились. Они к тому времени прожили в Америке три года, но Игорь абсолютно не забыл русский (первый ребенок в своем роде); однако между собой мальчики все-таки говорили по-английски. Игорь оказался умным и развитым подростком, полностью увлеченным географией и историей. Один наш поход всей компанией был в кино на «Принца и нищего», и я с интересом наблюдал Женю в обществе достойного сверстника, правда, старше его.

Игорь расспрашивал меня о Генрихе VIII и Эдуарде VI с полным знанием дела. Он слышал даже о несчастной королеве Джейн! Женя с напряженным вниманием следил за ходом нашей беседы. Внимание означало хорошо мне известную ревность: вдруг самозванец окажется нам милее, чем он! Он не прощал Нике, даже когда она сажала себе на колени чью-нибудь маленькую девочку.

Принц говорит Тому, узнав, что того зовут Томом Кенти: «Хорошее саксонское имя». Я спросил Игоря, почему саксонское: какое могло быть еще? Разговор зашел о битве при Гастингсе, и Женя где только мог вставлял словечко вроде: «А, Вильям? Гильом!» Он знал, что Гильом – французский эквивалент Вильяма, но сказать ему по этому поводу было нечего: просто не хотелось упускать возможность «отметиться». К счастью, в недавно прочитанной глупой книге «Продаю веснушки» фигурировал мальчик по прозвищу Ричард Львиное Сердце, и тут Женя оказался на высоте. Зато, когда впоследствии я спросил Женю, в каком году происходит действие кинофильма, он с раздражением ответил: «Не знаю. Откуда мне знать?»

Как откуда! После «Тома Сойера» я стал ему читать «Принца и нищего», отчего так обрадовался фильму. Я ему все рассказал и о королевах, и о хронологии, и о язве на ноге короля (забинтованная нога упомянута в книге). Ничего в его памяти не осталось, кроме язвы, и он, наверно, единственный в зале заметил, что в фильме Генрих держит ногу на подушке. Эта устойчивая способность выцеживать из мировой литературы одни лишь десятистепенные мелочи и в дальнейшем поражала меня. С другой стороны, умница Игорь кончил знаменитый университет по вздорной гуманитарной специальности и всю жизнь занимался чепухой. Видимо, по составу крупы трудно предсказать вкус каши.

Я упомянул «Айвенго». Игорь книги не читал, но видел фильм. Женя с энтузиазмом поддакивал. «Откуда ты знаешь про Седрика Сакса?» – удивился я. «Где-то читал, кажется, в школе, в нашем исследовательском центре». Блеф, конечно. В этот «центр» он ходил, чтобы посмотреть этимологию своих гермафродитов, но при Игоре не хотелось ударить в грязь лицом. Были бы рядом интеллигентные дети, присутствие которых вызывало бы ревность или просто потребность в конкуренции, вся жизнь нашего сына могла бы пойти по-другому. Но был Листи-Висти.

Главным событием той весны была поездка с классом на целую неделю в лагерь. Я очень не хотел, чтобы Женя уезжал, и даже уговаривал его остаться, но он, конечно, не согласился. Накануне он вдруг испугался: «Ты думаешь, мне там будет хорошо?» Я выразил уверенность, что будет замечательно, и в понедельник пятого марта рано утром Ника увезла его в школу. До отъезда Женя немного покатался на лыжах, но пообещал мне с крутых гор не спускаться. «Если с тобой что-нибудь случится, то все, кроме нас с мамой, перенесут это несчастье мужественно», – сказал ему я. Женя усмехнулся и впоследствии, когда мы читали «80,000 миль под водой» и я попросил его найти на глобусе место, где находится «Наутилус», ибо иначе не понять, как протекает путешествие, он заметил: «Ничего, я мужественно перенесу это несчастье».

Мы расстались с Женей впервые. В пятницу, в четыре часа, он вошел в дом, держа в руках свои пакеты (спальный мешок и прочее), высокий, смущенный и какой-то незнакомый. Лагерь произвел на него неизгладимое впечатление. «Там было так хорошо! Так хорошо! А перед отъездом воспитатель пел под гитару тихим голосом, замечательно пел». Вот как мы надоели друг другу! Дня через два он снова стал домашним, но первая реакция незабываема. Он был счастлив, что вырвался на свободу.

В который раз я признался самому себе, что моя система воспитания внутренне порочна: она не защищает от катастроф вроде воровства, избыточна по существу и лишает ребенка ожидаемых радостей. Но поскольку моя убежденность, что Женя должен получить разностороннее образование (которое окружающая среда предоставить не может), а не смотреть телевизор и не проводить все время с дураками, сильнее меня, то все оставалось по-старому.

Хочешь я уйду в монастырь?

Но какой из меня монах?

Тот, кто обнял земную ширь,

Разве скажет о мире: «Прах»?

У любимой рука нежна,

Сладко пахнет сосной в лесу.

Если жертва моя нужна,

Я без слез ее принесу.

И отдам и земную ширь,

И смолистый сосновый лес.

Пусть возникнет вокруг пустырь

И погаснут звезды небес.

Улыбнулась бы жизнь тому,

За которого так боюсь.

И суму приму, и тюрьму

И с горы сбегу, разобьюсь.

Ибо хуже вериг и гирь

Придавил меня этот страх.

Я иду, иду в монастырь,

Хоть какой из меня монах…

Глава четырнадцатая. Тянут-потянут

1. Стихи

Тютчев и Фет. Чародейка-зима. Чужие дети быстро растут (и редко болеют)

Будучи проездом в Нью-Йорке, я купил фотоальбом со стихами Тютчева, которого в то время (начало восьмидесятых годов) переводил на английский. Фотографии замечательные, стихи еще лучше. Как-то вечером мы с Женей остались одни и я показал ему этот альбом. Иллюстрации так поразили его, что он поинтересовался, о чем стихи. Он внимательно слушал, многое просил перечитать, чем очень удивил меня: трудно себе представить более медленные и более бессюжетные стихи, чем тютчевские описания природы. Несколько дней мы перечитывали Тютчева, а потом я пошел в подвал и принес огромную кипу давным-давно купленных книжечек – всякую всячину, которую кто-то определил как классику для детей: «Ласточку» Державина, отрывок из «Осени» Пушкина («Унылая пора…») и прочее. Женя не прервал меня ни разу («Ты ведь знаешь: я очень люблю стихи», – вот уж поистине новость). Мы выбрали особенно полюбившиеся, из которых на первое место попали «Еще вчера на солнце млея…» Фета и «Утес» Лермонтова, и многократно перечитывали их.

Однажды в машине он вдруг сосредоточился, а войдя в дом, побежал записывать только что сочиненное стихотворение. Тютчев в каждой строчке, но факт замечательный. Написал он вполне грамотно, только строчки начинал с маленьких букв. Вот это стихотворение с его пунктуацией (вернее, без нее!) и орфографией (весну – саду он, видимо, воспринял как достаточную рифму):

Весна

Не даром чародейка

Злится на весну.

все зазеленело

как в большом саду

и птицы все шчебечет

и гонят из пространства

чародейка чуть не

лопается из-за окаянства

чародейка убегая прокли

нала всю красу, а весна

попилась блестящую

росу.

Мы горячо одобрили этот опус, только посоветовали убрать -сь в предпоследней строчке, что он и сделал. Не будь Женя двуязычным с неизбежным преобладанием английского, он бы, наверно, начал сочинять раньше и к десяти годам, разумеется, писал бы не так. Увы, этот эксперимент продолжения не имел. В школе же насаждали какую-то псевдосентиментальную муть, но дома он сочинил по-английски очень удачный лимерик про Нику. Нет, он не сделался поэтом, как не сделался великим пианистом. Не сделался серьезным ученым и Игорь. Зато они пошли на мое чтение Лермонтова, которого я к тому времени очень основательно перевел. Накануне концерта Игорь отыскал дома большой том Лермонтова, прочел и на вечере следил за английским текстом по русской книге. Я дивился: откуда это в нем, выросшем у двух инженеров, которые почти не видели его по будням. Любопытно, что после концерта они болтали по-английски, а по телефону общение шло почему-то по-русски. Между прочим, в свое время родители просили Игоря говорить дома по-английски (ради них). Игорь отказался. Женя бы наверняка с восторгом согласился.

2. Бег на месте

Главная роль в «Оливере Твисте». Блеск и нищета Нидерландов. Задачи не для того, чтобы их решать. Мысль, тебе удел цветка. Неандертальцы и питекантропы. Над бездной. Мечем бисер

На школьном вечере ставили сцены из «Оливера Твиста», и, набравшись храбрости, я стал по вечерам читать Жене весь роман, пропуская некоторые предложения и комментируя непонятное. Добрались до появления Ловкого Плута, и Женя возликовал: скоро возникнет мистер Браунлоу (у него-то и украли носовой платок), а играл этого малосущественного персонажа Джон – следовательно, Браунлоу и был главной ролью в спектакле. Но с Джоном сопряжены более важные события, и я должен в очередной раз обратиться к юношам и питающим их наукам.

В то время Женина школа доходила только до конца «средних классов». Перейти в другое учебное заведение можно было, разумеется, когда угодно, что мы и решили сделать ближайшей весной. В наших краях были и есть три «престижных» школы, все частные и очень дорогие, а в начале восьмидесятых годов мы еще считали каждую копейку. Кроме того, туда требовалось сдать приемный экзамен; подавало четыре-пять детей на одно место. Кто начал с первого класса, тот и шел вперед год за годом. Отсев был маленький, и прорваться в середину удавалось с трудом. Главной школой считалась некая «Аркадия». Именно в ту «Аркадию» собрался поступать Джон, и, естественно, туда же рвался Женя.

Быть может, стоит пояснить, в чем притягательность «престижных» школ. Чтобы поступить в американский колледж, не надо сдавать никаких экзаменов: учитываются школьные отметки, результаты проводимых в выпускном классе тестов, характеристики учителей и разные скользкие факторы, извлекаемые из анкет (установка на происхождение играла важную роль уже и тогда). Репутация школы – не последнее дело. Миннесотская «Аркадия» была вроде бы на хорошем счету в большом мире. Поэтому честолюбивые и состоятельные родители не жалели денег на своих отпрысков.

Нашего честолюбия хватило бы на целый детский дом. Состоятельность же за ним не поспевала, но мы твердо решили ужаться до максимума. Женя к десяти годам владел тремя языками и прилично играл на рояле в соответствии со своим возрастом, а в остальном созревал медленно и интересовался в основном привычками соседского кота, морскими свинками и бейсбольными карточками, хотя спортивными качествами природа его не наградила. Еще, как я много раз писал, был он в те поры очень хорош собой. При таких данных для успеха в жизни требовался солидный фон в виде «престижной» школы.

Доказательства этой моей убежденности обнаруживались на каждом шагу. Если я спрашивал Женю, в каком году начинается «Принц и нищий», он мог брякнуть любую дату, например, XII век до н. э. (в школе нескончаемо проходили древнюю историю), и в ответ на мои изумленные восклицания злобно огрызался:

– Откуда я могу это знать?

– А где стоит Ленинград? (До переименования в Петербург оставались еще долгие годы.)

– На Черном море.

– Ты шутишь?

– Конечно, шучу: на Каспийском.

– Побойся Бога!

– Ну, на Красном, и отстань.

Между тем его группа занималась страноведением, и, поскольку летом мы собирались в Голландию, Женя ее и выбрал. Как всегда, увлекла его только околонаучная суета. Он написал в местный центр (нечто вроде голландского землячества), с нетерпением ждал ответа, радовался материалам и, долго ли, коротко ли, сделал доклад. Что был за доклад, я так и не выяснил, но вскоре после него за обедом разговор зашел именно о Голландии. Я задал Жене массу вопросов. Что особенного в уровне земли в Голландии? Что Голландия покупает, а что продает? Есть ли у нее нефть? Сколько людей живет в стране и каких национальностей? Он не знал ничего: даже о тюльпанах и плотинах не вспомнил.

«О чем же ты им рассказывал?» Но и здесь я не добился ответа. А ведь он читал книгу «Голландские близнецы» (была такая писательница Л. Перкинс, которая наводнила мир бесчисленными книжечками о близнецах разных народов; голландская поделка – одна из лучших). В связи с поездкой прочли мы и знаменитый роман М. М. Додж «Серебряные коньки». Но стоило мне начать рассказывать о Фландрии и Брабанте и о том, почему Нидерланды называются Голландией, как он на второй минуте прервал меня: «Я не хочу этого слушать: мне это неинтересно».

Для Жениной школы характерен один эпизод, случайно им же и рассказанный. Решая с ним задачи на движение, я спросил:

– Что-нибудь подобное есть у вас на математике?

– Нет, конечно, – ответил он и неожиданно добавил: – В прошлом году наш учитель иногда писал разные трудные задачки, но я никогда не мог их решить.

– А потом узнавал решение?

– Нет.

– А кто-нибудь решил их?

– Не знаю.

В школе бесконечно и в самых разных вариантах мусолилась теорема Пифагора (только о египетском треугольнике никто не подозревал). Дома мы дошли до конца учебника третьего советского класса, но и после решения многих задач на движение никак не удавалось выяснить, как скоро встретятся лыжники, между которыми расстояние – двадцать семь километров, если один идет со скоростью 4,5 км, а второй – со скоростью 5,5 км в час.

На уроках вдруг начали извлекать квадратный корень, причем аналитическим способом: раскладывали и вычисляли. Женя ничего не понял. Я показал ему формулу извлечения корня, а впоследствии обсуждал эту тему с учительницей. Она была искренне удивлена. Похоже, она формулы не знала и ей вроде бы не приходило в голову, что корень можно не только извлекать, но и извлечь. Она даже попросила Женю показать это чудо в классе, что он и сделал. Все верно: научился сам – научи товарища.

Тем временем мы стали деятельно готовиться к весеннему экзамену. Джона, звезду школы, в «Аркадию» не приняли. Приняли его одноклассника; однако и тот жаловался, что экзамен очень трудный, а было в нем все то, что положено знать двенадцатилетним детям: простые и десятичные дроби, начатки алгебры (как всегда, примеров много, а задач мало). Любопытный разговор состоялся у нас, то есть у меня и Ники, с матерью поступившего мальчика. Мы ее хорошо знали. Младший брат того мальчика был приятелем Жени. Этот ребенок так и остался в ужасном классе, из которого нам удалось выцарапать наше дитя. Любопытен этот разговор был тем, что обнаружил, как глубока пропасть в вопросах образования между нами и американцами.

Наша собеседница очень дельно рассказала о структуре экзамена и о том, какие тесты надо взять в библиотеке, но и она настойчиво проводила ставшую общим местом мысль, что «Аркадия» хочет проверить не знания абитуриента, а его способность мыслить. Таким образом, способность мыслить оценивалась как врожденное качество, как дар вроде грации или абсолютного слуха. Возможно, такой подход годится для сверхталантливых детей, которые все схватывают на лету. Но Женя не имел способностей к математике, и мыслить ему в этой области было не о чем. Жернова его мысли раскручивались с невероятным трудом и охотно крутились в обратную сторону. Лыжникам в той задачке не суждено было встретиться. Что же тут проверять, если даже Петербург стоит на Красном море? Нет, эта теория нам не годилась.

Джон ушел в «элитарную» школу второго ранга, и я вздохнул с облегчением: присутствие этого полубога пробуждало в Жене самые низменные инстинкты: обожание кумира, самоуничижение и борьбу за то, что я называл местом первой жены в гареме, хотя Джон был замечательным ребенком, в почестях не нуждавшимся, на главные роли в спектаклях не претендовавшим и «гарема» не державшим.

В школе к концу года, как всегда, полагалась разработка «большой темы». Женины темы и подготовка к ним всегда поражали меня своей бессмысленностью и весьма невыгодно отличались от того, что делали другие дети, а ведь он знал в десять раз больше, чем его сверстники. В том году он выбрал нечто под кодовым названием «Хирургия». Целыми днями он звонил по городским больницам, и ему присылали брошюры о гриппе, диабете и наложении швов. В недавнем прошлом он перенес небольшую операцию, а теперь взял интервью у врача, фамилию которого он, конечно, не забыл. Удалось выяснить, в каком году тот кончил университет и какого цвета халат у лечащих врачей. По Никиному совету, я снова дал ему английскую книгу «Великие врачи», которая не имела успеха в прошлом. Теперь он прочел книгу залпом, но из беседы выяснилось, что запомнил он мало. Его главная учительница объявила, что уходит в администрацию школы, и Женю ждал новый наставник. В связи с этим я долго говорил с ней по телефону и воскликнул не с ложным, как называла его Ника, а с самым что ни на есть натуральным пафосом:

– Что это за занятие звонить по больницам?

Она засмеялась и возразила:

– Ну, все-таки не совсем бесполезное дело.

Как раз и бесполезное, и почти вся школьная возня казалась мне надругательством над здравым смыслом. Вдруг опять вцепились в первобытного человека и древнюю историю. Откуда эта страсть к далекому прошлому? Между прочим, «Борьбу за огонь» (La guerre du feu; автор J.-H. Rosny-Aine) мы читали дома, а моя любимая детская книга «Приключения доисторического мальчика» (тоже перевод с французского; эту историю Крэка тогда знали все) мне не попалась: видимо, плохо искал. «Борьба за огонь» Жене не понравилась, и не понравилась давным-давно купленная книжечка «Ледяной век» (по-английски): «Я не люблю читать о доисторических временах». Вот тебе и раз! А им было велено выучить названия всех ледников той поры, ибо в «Монтессори» всё классифицируют и упорядочивают. На неандертальцев и питекантропов набросились так, будто жизнь свою спасали. Ну не вздор ли?

А вот еще одно «мероприятие», как говорил исландский Федя. В школах всегда проводят нечто вроде показа или выставки достижений учеников в математике и естественных науках. Насчет математики вопросов не возникало: теорема Пифагора без какого бы то ни было практического применения к задачам и извлечение квадратного корня без получения результата. Естественные науки – это, видимо, ледники. Никакой ботаники или зоологии, если не считать распродажи цветов и ухода за морской свинкой, пока не обнаружилось. Выставка заняла массу ни на что угробленного времени. Женя выбрал (по его неправдивым словам, ему поручили) тему «Происхождение чисел». Он написал сколько-то карточек с разными видами цифр и все интересовался, получит ли он первую премию. Естественно, что его работа не вызвала никакого интереса и не обратила на себя ничьего внимания.

Я не мог понять, как уживались в Жене склонность к непредсказуемым ассоциациям, остроумие, умение тонко реагировать на сюжеты бесчисленных книг, владение тремя языками, очень уже приличная музыкальная подготовка (выучил трехголосную прелюдию Баха и сказал – сам сказал без всякой моей наводящей фразы: «Будто на волнах качаешься») и способность ничего не помнить, кроме несъеденного пирожка да еще имен бейсболистов и хоккеистов. Это неумение показать товар лицом (а товар был!) сохранилось у него лет до пятнадцати-шестнадцати, а порой прорывалось и позже. Он был полной противоположностью понравившемуся мне Игорю: что в того вложишь, то и останется, и сам он все хватал буквально из воздуха и ничего не забывал.

О цветочной распродаже я упомянул выше не всуе. Каждый ребенок получил нечто вроде обязательства и кипу бумажек, которые надлежало распространить среди знакомых и незнакомых, а впоследствии развезти цветы по адресам. Женя включился в кампанию со свойственным ему жаром. Одна только хозяйка сиамского кота (тетка Чарлея) купила целую оранжерею, и вот тут-то он вышел на первое место. А за первое место полагался приз. Но вдруг выяснилось, что приз разыграли по жребию и он достался какой-то девочке. Как ни странно, Женя воспринял эту подлость совершенно спокойно, а я решил, что правило изменили специально, чтобы не наградить малопопулярного ребенка, и стал презирать школу еще больше.

Хотя Жениным историям нельзя было верить, тут он, скорее всего, картину не исказил: был бы приз, он бы принес его домой. А вообще-то, его фантазии могли принести всем нам большие неприятности. Одна чуть не кончилась катастрофой. В школьном штате появилась новая учительница младших классов, некая С. Р. Она окончила местный колледж по специальности психология и лингвистика, а кроме того, она занималась игрой на волынке, стенными росписями и плохо понятной мне наукой, именуемой организацией общежития. Еще она увлекалась альпинизмом и велосипедным спортом, а читала только исторические романы. Что же касалось «Монтессори», то у нее был солидный опыт. За теорему Пифагора можно было не беспокоиться. При встрече выяснилось, что речь идет о молодой женщине с лицом постным, как у вымоченной селедки, и ярко выраженным провинциальным акцентом. В связи с этой учительницей Женя стал приносить тревожные вести: она его всячески преследовала. Особенно злило меня то, что за невинные проказы (вроде смеха и перешептывания с соседом) она выгоняла его из класса. Другая мера наказания – вызов к директору. Здесь меня тоже возмущало несоответствие проступков каре: бросил снежок, где-то насорил.

– Что говорит тебе директор, когда тебя за снежок посылают к нему в кабинет?

– Говорит, чтобы я больше не бросал.

– И всё?

– И всё!

Наконец я не выдержал и написал одно из своих сокрушительно-изящных писем его главной учительнице. Я не собирался посвящать Женю в свои эпистолярные планы, но меня беспокоило, что письмо вызовет нежелательную реакцию или даже отпор, беседу с Женей и беседу с нами, и поэтому однажды я спросил его: «Ты хочешь, чтобы я написал миссис ***?» Он был ни за, ни против, но тут оказалось, что у него бывают столкновения еще с одной учительницей, и я не выдержал.

Пока Женя с Никой были на музыке, я написал письмо, показал ему заклеенный конверт с маркой, обнародовал содержание написанного и положил конверт на батарею. Мы всегда так делали с письмами, предназначенными к отправлению назавтра. «Ты и в самом деле поверил моим рассказам?» – спросил вдруг Женя. И слово за слово выяснилось, что все, решительно все о гонениях, вызовах к директору, снежках и мусоре – выдумка. Не раз и не два пытался Женя обмануть меня. Изредка по каким-то несущественным вопросам я попадался на его удочку, но столь блистательный розыгрыш удался ему впервые.

Долго бушевал я и неистовствовал в тот вечер, размахивая кулаками после несостоявшейся драки. Взбесила меня не только ложь (к ней было не привыкать), но ее сугубо меркантильная подкладка. Женя знал, что мы недовольны школой и колеблемся – попробовать «Аркадию» в том году или дождаться следующего, причем склонялись к первому варианту, и, чтобы подтолкнуть нас, сочинил свою байку. Мы ведь всегда были готовы поверить, что нашего ребенка обижают (основания для этого имелись). Что было бы, если бы я отправил письмо в тот же вечер до их возвращения домой? Позор позором, но не исключено, что нас бы заставили забрать Женю из школы, и можно себе представить, какую характеристику ему бы дали!

Мой гнев ничему не научил Женю. Через некоторое время он поведал нам такой эпизод: крайне нелюбимая (якобы всеми, но поди знай!) учительница пения сказала еврейской девочке о ханукальных песнях: «Это глупые песни». К счастью, рядом оказались Женя (свидетель) и главная учительница (карающая десница), которая объявила, что исключает ее из школы на один день (!); благодаря этой мере у них назавтра не было пения. Эта повесть была доложена нам за обедом.

Я не поверил ни единому слову. Только совершенная идиотка охаяла бы что угодно, касающееся религиозного праздника, да и исключают на один день в случае тяжкого преступления ребенка, а не учителя. Все эти доводы я немедленно изложил Жене. Он стал горячо оспаривать их, но больше из принципа или из окаянства.

Другие его новеллы были столь же изобретательны, но не выходили за пределы «устного народного творчества». В школьном автобусе (по словам их главной учительницы) он завораживал детей немыслимыми историями; но те, хоть и простодушны, как правило, были лишены воображения и, поддавшись поначалу обаянию сюжета, скоро выводили Женю на чистую воду.

То же происходило минувшим летом на даче. Рядом с нами жила семья: отец, мать и две девочки (Мэгги и Эмми). Там же играла дочка наших соседей по имению Мэри. Женя ворвался в этот цветник бешеным аллюром. Он проводил в их времянке все вечера, и оттуда слышался громкий хохот в ответ на неиссякаемый поток его рассказов. Какие-то обрывки я слышал. На продажу шло все: от недавних эпизодов до событий далекого прошлого. Не такой возбужденный, как в незабываемый майский вечер за два года до того, когда после дня рождения мы отвозили Джона и его сестру домой, но примерно в том же градусе он рассыпал бисер перед своей аудиторией. В девять часов вечера я с трудом приводил его на ужин.

Дело дошло до того, что Мэгги пригласила его к ним на ночевку (это очень распространенный обычай в Америке: популярных детей постоянно зовут в гости на ночь). Я был недоволен, так как никогда не одобрял мотание по чужим постелям, но тут ситуация показалась мне совсем нелепой:

– Как же ты будешь переодеваться при них?

– А я буду спать одетый, как в лагере (!).

– А они при тебе?

– Не знаю.

К счастью, мать девочек идею совместного спанья отвергла.

Одна из его побасенок досталась и мне (не считая выдумок о неприятностях в школе).

– Отец каждый вечер читает Эмми.

– Что же он ей читает?

– Диккенса.

– Неужели тоже «Оливера Твиста»?

– Нет, «Дэвида Копперфильда».

– Тогда она, конечно, знает, кто такая Дора.

– И так ясно, что сестра (!! Дора – первая жена героя).

– Ты все-таки спроси. Спросил?

– Они еще читают первую главу.

– Ты же говорил, что отец читает ей каждый вечер.

На фоне Жениных блистательных импровизаций меня поражало убожество его письменных сочинений, упорно вращавшихся в кругу ассоциаций пятилетней давности: хорошая жизнь у Чарли, меню званого обеда (главная тема), какая-то чушь вроде «Сэм и обезьянка». Опыт собственной жизни, поездки в разные страны, встречи со многими людьми, тысячи прочитанных страниц – ничто не отразилось на бумаге, будто и не было. Единственное исключение – обмен новостями с исландским Федей: письма Женя писал длинные и интересные.

3. У роковой черты

Откуда растет хвост? Поваренная книга. Что и требовалось доказать

Теперь я пропущу всю середину (к которой вернусь ниже) и перейду к великому событию: атаке на «Аркадию». Весной во все школы приходит диагностический тест, почему-то именуемый стэнфордским (возможно, его когда-то сочинили в Стэнфордском университете). Чтобы улучшить статистику, с каждым сезоном он становится все жиже, но и тогда, в начале восьмидесятых годов, был он весьма средним. Предыдущие тесты показывали, что по языку Женя впереди своего возраста (я этим данным не верил), а в математике на ожидаемом уровне – убийственный результат для ребенка из частной школы, с которым день и ночь занимаются дома.

Последний тест ни по какому предмету не продвинул Женю выше его роста. И что же его учительница? Была смущена, расстроена? Нет: «разочарована». Задачи, как выяснилось, он решил неплохо; счет же почему-то остался на неприличном уровне. Дома он умножал почти без ошибок, но, конечно, сколько раз он отнимал от шестнадцати девять и получал то пять, то восемь! Мое ощущение, что Женя топчется на месте, подтвердилось, и мы в очередной раз решили, что из этой школы надо уходить.

В шестом классе «Аркадии» объявили четыре места на четырнадцать желающих. Приемная процедура состояла из трех частей: психологического теста («коэффициент сообразительности», так называемый ай-кью), посещения школы и письменного экзамена. Первый тест принес двусмысленные результаты. Женя вроде бы (по его словам) хорошо справился со словесной частью. Математику он испортил, неправильно разделив 72 на четыре (в ответе получилось 13) и чего-то не поняв в задаче для первого класса: дюжина карандашей стоит 45 центов, мальчик купил две дюжины – сколько он получил сдачи с доллара? А на пространственных вопросах он провалился полностью. Всего-то и требовалось срисовать разные палочки и тому подобное. Он же видел q, а рисовал p и т. д. Даже экзаменаторша удивилась. Из пяти больших кусков надо было сложить девочку. Он приделал ей левую руку и левую ногу направо. Складывая лошадь, он пихал ей хвост в зубы, в пах – куда угодно, но только не на нужное место.

Женя никогда не любил кубиков, но ведь он прожил почти одиннадцать лет, и есть же на свете здравый смысл. Я сказал экзаменаторше, что у нас в доме даже в самые ранние годы не было игр на складывание фигур, но, как и следовало ожидать, она ответила, что подготовка не помогла бы, что целина типичней и интересней пашни и что Женя будет слаб в геометрии. Результатам теста надо верить: если такого ребенка принять и тянуть за уши, то он будет заниматься целый день, чтобы удержаться в самом низу. Я заверил ее, что Женя вполне хорошо учится. Впрочем, она была ничуть не агрессивна и обещала представить обе кривых. Но вторая кривая была чуть ли не на дегенеративном уровне.

Любопытно, что в дальнейшем Женя никогда не преодолел своей неприязни к математике (правильнее сказать, к алгебре, так как геометрия проходилась на сверхжалком уровне), но со всеми программами справился, в университете пошел по гуманитарной части и кончил с самым высоким баллом на своем курсе. Уровень одиннадцатилеток, в Англии долгие годы определявший судьбу миллионов детей, дает крайне ненадежный прогноз. Конечно, так, но и хвост не растет из горла. Этого факта я не мог не признать. Через три недели после злополучного теста было посещение школы, а еще на десять дней позже ожидался письменный экзамен.

По Жениным словам, посещение прошло хорошо. Он ходил с урока на урок, активно отвечал на вопросы, множил дроби и написал десятиминутное сочинение. Когда я услышал, что в центре сюжета оказалось меню из многих блюд, я похолодел, но утешил себя тем, что они ведь не знакомы с его литературным наследием и не догадаются, что за этим взрывом творческой активности стоит многолетний опыт. Потом он играл с детьми в хоккей, что тоже произвело (как мы решили) хорошее впечатление: не дичится, ладит со сверстниками. Была и математика, сущая чепуха. Мы прошли столько дробей, что хватило бы на два года вперед, и все же после многоэтажных примеров, которые мы решали ежедневно, вопрос, что больше: 1/2 или 0,75 – показался ему посильным, но трудным! Проверили, как он отвечает на вопросы по тексту, и попросили сосчитать количество слогов в слове (дело для нас чуждое, но, может быть, этим занимались в школе? Сомневаюсь. Я бы знал…). По Жениному мнению, он сделал не более двух ошибок, а арифметику решил всю правильно.

Через два месяца пришел ответ. Женю, как и следовало ожидать, не приняли и поставили в очередь на совершенно безнадежное место. Обходительный директор объяснил мне, что званых (и незваных) много, а избранных мало. Ирония судьбы заключалась в том, что за пять лет до того Женю в «Аркадию» приняли (в самый младший класс), но плата за обучение была для нас тогда непосильной. Женя воспринял отказ очень тяжело. Все его утешали, но неудача не закалила его. Он не изменил своего отношения к занятиям, не сказал, что постарается поступить в следующем году. По-прежнему за домашние занятия усаживались с боем. «У людей дети», – говорила на идиш одна еврейская бабушка. Но то у людей.

4. Живой уголок

Образец для подражания. Снифферс в школе и дома

Однажды Женя сообщил и нам, и своей учительнице, что хотел бы стать ветеринаром. Его идея, видимо, заключалась в том, что ветеринар постоянно гладит кошек и собак. Обожание кошек сохранилось на всю жизнь. Вот уже поистине не в мать, не в отца. Сиамский кот Чарли навсегда остался главным членом семьи. С дачи по-прежнему шли письма, полные трогательной заботы о Чарлиной диете. («Кормите его печенкой», – раньше фигурировали креветки.)

Морские свинки превратились в наваждение. Нику Женя чаще называл Кадлс, а меня – только Снифферсом. Впрочем, Ника тоже удостоилась переименования. «Снифферс, поцелуй меня» или «Снифферс, пойдем погуляем». Он ерошил наши волосы, сравнивая их со снифферсовской шерстью. Увидев нас обоих, он объявлял, что в его комнате собрались два Снифферса. Он виртуозно повизгивал, как Снифферс, и бегал, как Снифферс, на четвереньках. А уж физиологические отправления Снифферса, состояние клетки, степень загрязненности его зада, его потребность в морковке – это могло конкурировать только с «Илиадой». И так изо дня в день, пока я не устроил скандал и не потребовал, чтобы это имя никогда больше не произносилось в нашем доме. Нет, я не загнал нарыв под кожу: я просто хотел выжить.

Рядом с Чарли и Снифферсом существовал герой комиксов Гарфильд. Жене подарили все выпуски. Гарфильд был для Жени образцом остроумия и изобретательности. Том Сойер, Малыш и десятки других героев от Мюнхгаузена до Пеппи (то есть Пиппи) промелькнули и забылись, а Гарфильд остался и вошел в мозг и сердце. Повзрослев, он ничуть не изменил своего мнения об этом персонаже.

С реальным Снифферсом произошло вот что. Он нуждался в летнем хозяине, который бы продержал его до начала учебного года. Когда Женя завел разговор на эту тему, я сделал каменное лицо, но его уговоры неожиданно подействовали на Нику. Оказалось, что Снифферс дается вместе с клеткой, и, сломив мое сопротивление, Ника с Женей договорились, что возьмут зверя на половину срока, если кто-нибудь приютит его до сентября, пока нас не будет в городе.

Женя пытался всучить Снифферса всем соседям. Те, естественно, отказались, но в последнюю секунду какая-то девочка согласилась сменить нас. Надо было слышать, как Женя предлагал свой товар разным кандидатам (по телефону). Много лет спустя один мой коллега сказал мне, что я очень хорошо говорю и мне надо было продавать недвижимость; у него же ум теоретика (что, видимо, объясняло отсутствие красноречия: я бы даже сказал, некоторое косноязычие). Женя унаследовал мой дар, так никогда и не пошедший в реальное дело.

– Алё, это ***. Да, из школы. Добрый день. Я пытаюсь выяснить, не могли бы вы взять Снифферса. Да, белую морскую свинку. Неужели вы не знаете? Дело в том, что на время его забираю я, но в августе меня не будет в городе. Хорошо. Извините за беспокойство. (Перевод с английского.)

Главной фразой была та, которую я выделил курсивом. Какое торжество в голосе! Какая возвышенность чувств! Между прочим, удивление: «Неужели вы не знаете?» – не было наигранным. Женя был уверен, что Снифферс занимал центральное место в жизни всей школы. И я так думал, тем более что, по его словам, еще в эпоху предшественника Снифферса он каждые десять минут говорил своему лучшему приятелю: «Пойдем, посмотрим, что слышно у Кадлса». В те поры пришли мы с Никой на беседу с учительницей, и свинку я увидел. Мимо проходил директор. Мы поздоровались, и я сказал: «Так это вот знаменитый Кадлс!» Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего; наиболее вероятно, что он и не подозревал о существовании столь важного члена коллектива во вверенной ему школе.

И вот Ника привезла эту поганую свинку, и мы водрузили ее в подвал. Вскоре подвал провонял так, что даже дверь туда нельзя было открыть. По неопытности мы не сразу осознали, что пахнет подстилка, а потом уже стали менять ее регулярно. Как ни странно, Женя почти не занимался Снифферсом. Он лишь изредка заходил к нему и часто даже забывал проверить, есть ли у него корм и вода (и то, и другое уходило очень быстро). Как я и предположил, свинка, объект поклонения и тискания, и реальный зверек в Женином сознании были не вполне слиты. Да и что в нем, реальном, могло заинтересовать кого бы то ни было? Грязное, пугливое существо, никак не реагировавшее на смену обстановки и не привыкавшее к хозяину. Перед отъездом мы увезли клетку к той девочке, и тогда идеальный Снифферс снова расцвел пышным цветом.

5. Спорт

Удар, еще удар! Много пламенных страстей

Любое увлечение Жени превращалось в навязчивую идею: хоть морская свинка, хоть бейсбол с хоккеем. Не успев открыть глаза, босой (фраза: «Надень тапки» – звучала целый день), он бежал вниз за газетой. В ней его интересовал только бейсбол. Местная команда проигрывала – печально, но интересно; выигрывала – тоже интересно. Еще со времен коллекционирования карточек он знал всех игроков по именам и держал в голове все расписание игр. Он стал лучше кидать мяч, хотя редко попадал по мячу битой.

Однажды наш старый знакомый, опять тот же самый, которого Ника раньше учила русскому и который когда-то взял Женю на хоккейный матч, по какому поводу пришлось покупать пиджак и сооружать коротенький галстук, позвонил снова. Он собирался в СССР с молодежной хоккейной командой и пригласил Женю на матч. Как сказано, его клуб был столь чопорным, что даже детей не пускали без соответствующей экипировки. Галстуков у нас имелось множество, но пиджака на Женю не было, а времени оставался один день. Ника отправилась по дешевым магазинам и купила прекрасный пиджак с медными пуговицами. Одетый, как маленький лорд, Женя выглядел ослепительно.

Жениной мечтой было иметь хоккейные ворота-сетку (он и получил ее от нас на день рождения), а за неимением таковой приставлял к книжному шкафу каминную решетку и каждую свободную минуту ложился на ковер и загонял в нее теннисный мяч, комментируя событие с визгливой интонацией диктора: резкое портаменто и вопль «Гол!» – на самой высокой ноте. Дорвавшись у бабушки с дедушкой до телевизора, он впивался глазами в экран и превращался в искусственно взнузданного истеричного болельщика.

Спорт занял в его жизни место, которое первые семь-восемь лет занимала еда. Он и десятилетним был не дурак поесть, но, избаловавшись, стал слишком привередливым, чтобы хватать все подряд. Игры же поглощали его целиком. В школе он был вратарем и уничтожал по паре брюк в игру за матч. Необычайно скрытный в том, что касалось учения, он рассказывал с утомительными подробностями ход матчей с другими школами: кто забил, куда и при каких обстоятельствах.

Ему подарили «Энциклопедию бейсбола», книгу типа железнодорожного справочника (одни таблицы). Женя читал ее, как не читал ни один роман, но вот чудо! Когда я убрал ее с глаз, то он не заметил и ни разу не вспомнил о ней. Едва ли только инстинкт самосохранения и жажда стать как все гнали его в спорт. Скорее, это была иррациональная страсть, как и все предыдущие: машины, пластинки, цвет самолетных сидений, бейсбольные карточки. В его увлечениях не было ничего, что бы хоть как-то относилось к познанию мира; география и грамматика длились недолго. Я думал (и до сих пор так думаю), что его тяга к спорту не была противодействием домашней культуре. Книги он любил, а бейсбольные восторги проявились бы и без насильственно внедряемой музыки. Хотя полностью отрицать влияние среды и массовой культуры не приходится.

6. Культура и жизнь

Убить сына. Догадливый ребенок. Тяга к низкому обществу. Научил на свою голову. Добрый отец. Дело в шляпе. Громовой извозчик. Все хорошо, что хорошо кончается

Повторю сказанное в предыдущей главе: непредставимо, сколько мы прочли за это время! Я спешил. Женя приближался к своему одиннадцатилетию и в положенный срок перешагнул этот рубеж. Было ясно, что в какой-то момент чтение на двух языках перед сном прекратится: ну, еще от силы три года. Так, в общем, и получилось. Автобиографии прошлого века полны рассказов о том, как подросток, дорвавшись до «взрослого» книжного шкафа, вынимал одну книгу за другой, иногда к ужасу своих родителей, которые считали, что «ребенку знать такое слишком рано», а он уж давно все это знал (например, Мопассана).

Незапланированный набег на домашние книжные полки нам не грозил. При ярко выраженной индивидуальности Женя был существом стадным: в школе не играли в шахматы, и он отказался учиться этой игре; царил культ бейсбола и хоккея, и он туда же. Я думаю, это совершенно нормально; просто меня не устраивала норма. Вот я и спешил, читая Жене книги, с которыми при других обстоятельствах можно было бы и даже следовало повременить. Многое, видимо, тут же навсегда забывалось, но, думал я, лучше забыть, чем никогда не знать.

«Тарас Бульба», которого я читал с предсказуемыми пропусками (они были и во всех школьных изданиях моего детства: даже тогда ощущалась неловкость от такого веселого антисемитизма у классика), как и следовало ожидать, понравился Жене (лубок!), но связь отца с сыном была для него не абстракцией, и между нами состоялся такой диалог:

– Так Тарас убил Андрия?

– Убил.

– За что же?

– За измену, за предательство.

– Какое предательство?

– Как какое? Продал своих товарищей, перешел к врагу.

– Разве такое уж важное дело, если один человек перейдет к врагу?

– Есть на свете такие вещи, как честь, верность?

– Есть…

За сценой «Я тебя породил, я тебя и убью» он видел себя и меня. А у Гоголя детей не было. «Шинель» особого следа не оставила (слишком рано, и безнадежно чуждый быт). Женя спросил меня, счастливый ли в повести конец. Я уклонился от ответа, поскольку финалов там два, и Женя был не в претензии. Потом он выразил уверенность, что книги Гоголя – бестселлеры. Я согласился.

По-французски Женя читал десять страниц в день. Со временем его французский стал почти безупречным. Никто нигде не принимал его за иностранца, и уже тогда французы говорили мне, что он совершенно не делает ошибок (удивительно, а по-русски делал!). Впрочем, они заблуждались. Он прочел легкий пересказ первой части д'Артаньяна и захотел (сам захотел) взять «Трех мушкетеров». О подлиннике не могло быть и речи, и пришлось читать по-русски. В Торонто, где мы побывали предыдущим летом, на одном из гостевых обедов Ника сказала о плотном человеке, сидевшем за столом, что он похож на Портоса.

– Нет, больше на Атоса, – возразил Женя.

– Почему именно на Атоса? – спросил я его дома.

– Просто я хотел показать, что читал «Трех мушкетеров».

Несколько позже нам попалась рубашка на его возраст с надписью: «Кооперация» (по-французски) и изображением героев Дюма. Женя очень любил ее и носил, пока не вырос.

Иногда нам везло и мы выгребали тонны чтива. Так случилось в Торонто: Канада – двуязычная страна. То же произошло в одной из наших городских библиотек, где Ника наскочила на целую россыпь изданных во Франции детских книг. Однако мелькали страницы, и запас истощался. В миннеапольских антиквариатах лежало без движения великое множество французских книг для студентов: необлегченных, но со словариком в конце (Женя в словарик не заглядывал никогда, а на не совсем понятные места не обращал внимания). Это были те книги, в которых я стирал английские надписи. Три-четыре недели, и книга прочитана. Так эта библиотека с возвращенной ей девственностью и лежит до сих пор у нас в подвале.

К счастью, несколько безобидных рассказов Мериме и Мопассана обнаружилось в библиотеке в своем первозданном виде. Женина юная учительница (сестра Мари) пришла от них в восторг: естественно, она о своей классике понятия не имела. Читая «Капитанскую дочку», которая имела неожиданный успех, Женя догадался, что Гринев был оклеветан Швабриным и что дама в саду – Екатерина, и был очарован невероятным финалом повести, а заодно восхитился своей догадливостью: «Я же говорил, что это Екатерина, а ты сказал: „Поживем – увидим“; я уже по твоей интонации знал, что так оно и будет».

И в «Илье Муромце» он предсказал, что от третьей чарки силы у Ильи убавятся. В «Рождественской песне» Диккенса, о которой речь пойдет ниже, перед отрицательным персонажем проходят три видения: призрак недавнего Рождества, призрак Рождества, которое вот-вот наступит, и призрак более дальнего Рождества. Когда появился последний призрак, Женя сразу сообразил, кто это, и в очередной раз торжествовал, как он, по его словам, перехитрил меня, хотя я истины не скрывал, а только не спешил с ответом.

В тот вечер, когда мы встречали Новый год у Якобсонов и Кристинин отец, облачившись в оксфордскую мантию Романа Осиповича, изображал Деда Мороза, Кристина (о чем и рассказано в соответствующем месте) подарила Жене замечательное издание басен Эзопа. Теперь и до них дошла очередь.

У нас перед Новым годом всегда приезжает труппа со «Щелкунчиком» (и об этом тоже говорится в одной из ранних глав!), а в драматическом театре дают инсценировку «Рождественской песни» Диккенса. В России самая известная история из диккенсовского цикла святочных рассказов – «Сверчок на печи», а в Америке – «Рождественская песнь». Ее знают почти все именно потому, что она регулярно идет на сцене. К концу преображается скряга и зануда Скрудж и излечивается маленький мальчик. Есть мнение, что в англоязычном мире именно эта сказка сделала Рождество тем, чем оно стало благодаря Диккенсу. Сказка длинная и совсем не простая по языку. Перед походом в театр я, конечно, прочел ее Жене.

На даче Женя обнаружил огромную кипу старых газет (видимо, для растопки) и с упоением проглотил в них всю спортивную рубрику за несколько лет. Но газеты были на английском. Между прочим, вопреки мнению Чуковского о детских предпочтениях, абсурда Женя не любил и «Мюнхгаузена» не одобрил.

Я повторяю много раз сказанное: если бы Женю не учить, вырос бы он дурак дураком. Он был не из тех, кто, преодолевая бедность и жестокость окружающих, рвался бы сквозь тернии к звездам. Его привлекала простая жизнь и отличала, как сказано о покойных дядях лорда Фаунтлероя, неистребимая тяга к низкому обществу. «Маленького лорда Фаунтлероя» я, конечно, ему примерно тогда и прочел. Это была любимая книга моего детства с пятилетнего возраста – дивное дореволюционное издание Девриена с ятями и твердыми знаками, которые ничуть меня не смущали, и английскими иллюстрациями. Как я упоминал, в Жениной душе она не оставила никакого следа.

– Какая замечательная жизнь у наших соседей на озере! Четыре месяца они живут там, удят, собирают ягоды, отдыхают, а зимой уезжают в Аризону: смотрят там достопримечательности, развлекаются. Раз в два года ездят за границу, например в Австралию и в Новую Зеландию. Как бы я хотел жить на озере или хотя бы в Вирджинии (городок недалеко от озера) и в пятницу вечером приезжать сюда!

– Что бы ты делал в Вирджинии? Там и работы нет.

– Я бы устроился кассиром и нажимал на кнопочки. Такими были мечты десятилетнего мальчика из интеллигентной семьи.

Почти слово в слово разговор, уже описанный раньше, повторялся перед каждым отъездом в город. Предлагались давно опостылевшие мне варианты перехода в один из маленьких местных колледжей. Я упорно отказывался, но однажды пообещал, что когда он вырастет, то переедет в Вирджинию и осуществится его мечта: он будет работать кассиром. Женя почему-то возмутился: «Правильно заметила Сова в „Винни-Пухе“: у одних в голове мозги, а у других пух» (цитата была воспроизведена по-английски, как она звучит в оригинале). Стоявшая рядом Ника прокомментировала: «Видишь, у ребенка литературные ассоциации. Научил на свою голову».

А в городе об озере он и не вспоминал. Там он изредка сочинял стихи («Мы не слышим, как мы дышим» – в конце третьей строки я уловил только: «… на съедение мышам»), навещал кота Чарли, а потом начиналась школа, потоком шли полюбившиеся французские детективы, и открывалось пианино. Заодно он прочел биографию Моцарта. «Папа! Удивительно: в книге написано, что Моцарта учил музыке добрый отец – как ты меня». Вот я и в добрые отцы попал.

Но так везло мне не всегда. Во время одного урока арифметики Женя заявил: «Во мне клокочет ненависть к тебе» (я не мог вспомнить, откуда взялась эта немыслимая фраза). «Да, да, – ответил я, – особенно в носу» (у него несколько дней подряд были кровотечения из расковырянного носа). Женя, который всегда был готов оценить остроумное возражение, тут же сменил гнев на милость и восхитился: «Умный Снифферс», – и взъерошил мне волосы, именуемые пухом. Пух, кстати, стал кошмаром вроде Снифферса. В прочитанном и полюбившемся «Путешествии Нильса с дикими гусями» есть гусочка Дунфин, то есть «пух тонкий» (или, что то же самое, «мягкий пух»). Язык и «литературные ассоциации», разумеется, только из книг и могли прийти. Кто же дома говорит о тонком пухе и клокочущем гневе?

Позже попалось нам в диктовке описание цапли, стоявшей на одной ноге в позиции задумчивой созерцательности, и эта задумчивая созерцательность стала любимым выражением нас обоих. Но ведь и такими оборотами люди не пользуются в устной речи. Некоторые же его ассоциации были поразительно дальними. Услышав: «Терпи, казак, атаманом будешь», – Женя прервал меня: «Какое совпадение! Разве ты не слышишь? Терпи, братец Иванушка, не пей: козленочком будешь!» Правда, Аленушкино предостережение он слышал от меня довольно часто. Был у него знакомый мальчик по имени Эд. Рос он, как сорная трава, и с годами не умнел, а я часто говорил: «Не ленись, Женя, Эдичкой вырастешь».

– Папа, представь себе, что во время бейсбольного матча летит мяч и один из игроков поймал его шлемом. Как все это выразить одной фразой?

– Понятия не имею.

– Дело в шляпе!

К сожалению, нет смысла приводить здесь его двуязычные каламбуры: русско-английские и русско-французские. Их надо переводить и растолковывать, а ничего нет на свете скучнее объясненной шутки.

Были случаи, из которых следовало, что не совсем Эдичка у нас растет. Как-то летом Женя (в его одиннадцать лет) повредил себе палец на правой руке (стукнул мячом) и почти не мог заниматься музыкой. Я сказал, что придется подобрать какую-нибудь вещь, где вся тема в левой. «Этюд или прелюдию Скрябина для левой руки?» – поинтересовался он – значит, запомнил мой рассказ о том, как, разучивая «Исламей» Балакирева, Скрябин переиграл правую руку (отчего и появились его сочинения для левой руки). Я заверил Женю, что нет, Скрябин для него еще труден, а заодно вспомнил, что Равель написал фортепианный концерт для левой руки, чтобы дать выступить пианисту, потерявшему руку на войне. У нас все шло в дело. Оставалось мало, но не все проваливалось в черную дыру. Через много лет, вспоминая в разговорах его детство, я часто удивлялся тому, что он не забыл некоторых даже несущественных мелочей: какую-то реплику, какой-то эпизод.

Иногда Женя замечал механизм развития сюжета. В конце «Оливера Твиста» он спросил: «Почему, когда Оливер ранен, действие вдруг переходит на мистера Бамбла?» (К этому времени давний тиран Оливера из работного дома уже не играет почти никакой роли в романе и его, как положено диккенсовскому злодею, ждет скорое наказание.) Я объяснил, что Диккенс сознательно обрывает повествование на самом интересном месте, чтобы хотелось читать дальше, но оценил серьезность вопроса.

Время от времени возобновлялся разговор с лейтмотивом: «Зачем мне русский?» Но эта дискуссия ничуть не занимала меня, и отвечал я всегда одно и то же. Говорил Женя по-русски в те поры очень хорошо, хотя и не всегда надежно, и бывало, что придумывал удачные глаголы.

– Ты же уже обедал!

– Я могу переобедать.

Распался союз мужа и жены, которых мы знали давно и любили. Женя был более или менее в курсе дела и горевал, так как очень привязался к женщине, которая теперь уходила к другому. (Правда, запомнился первый его вопрос: «А что будет с кошками?» Таковых имелось две, и их дальнейшая судьба мне неизвестна.) Все же не только ради кошек он надеялся, что брак сохранится. Как и у многих детей (наверно, у всех), развод с его необратимостью не умещался у него в голове. Узнав, что наши друзья идут к пастору, который венчал их, Женя спросил: «И он их развенчает?» Переобедать осталось в нашем семейном лексиконе; развенчать (в смысле «развести») – естественно, нет, хотя именно таково исходное значение этого глагола. Мне еще очень понравилось: «Он ругается, как громовой извозчик». Жаль, что пришлось исправлять. Англицизмы уходили неохотно. Женя рос, но я должен был оставаться вечно молодым. Средство от старения у него было: мне надо краситься. Десятки раз он говорил мне:

– У тебя серые волосы.

– Не серые, а седые.

– Нет, именно серые.

– Ну, значит, седеющие.

Одно утешение: отец его лучшего школьного приятеля, второго поклонника морской свинки, был на десять лет старше меня. Я все повторял, что лучше быть седым, чем лысым. На Женю мой аргумент не действовал.

Прошло много лет. Из «серого» я стал белым, но не облысел, так что все кончилось лучше, чем могло. Таков же лейтмотив и всей этой книги.

Господин капитан Ганс Бетке,

Вы сгинули в сорок первом году под Смоленском,

Не вернувшись из той разведки.

Но так случилось в круговороте вселенском,

Что рядом – цвета почти что воска —

Стонал человек, не заглушая обстрела,

Младший лейтенант противоположного войска,

Превращавшийся из живого человека в тело.

Я не военный: не обучен, потому что не годен,

И, должно быть, не все рассказал, как надо;

Например, забыл, что в сраженьях за славу родин

Гром орудий называется канонадой.

Но суть событий изложена верно

(Не учтены лишь звезда и крестик из жести):

Два совсем еще молодых офицера

Погибли одновременно, но как бы не вместе.

А отец Ваш дождался победы

В сгоревшем тысячелетнем рейхе,

И с ними Нибелунги, Вёльсунги и обе «Эдды»

Дошли до мая без единой прорехи.

Помните: германские древности были

Отцу-профессору любовью и болью —

Такие же кровожадные, как и ныне, были,

Но тронутые респектабельной молью.

Он посвятил Вам свою книгу, где Тор и Бальдр

Тоже погибли. Писал ее, плача.

Хороший был отец Бетке Вальтер!

Мне бы такого. Да вот неудача:

Помните младшего лейтенанта рядом?

Мой отец. Говорят, отличался живостью слога.

Где вы сейчас? Каким парадом

Проходите мимо престола Господа Бога?

Познакомились? Сдружились? Там ведь

Не то, что на горке, на пункте энском.

Мы-то здесь дружим, и только память

В годовщины гвоздит иногда Смоленском.

Глава пятнадцатая. Путь наверх и через океан

1. На мировой арене

Пленарный поцелуй. Близнецы за границей. Что хотим, то и слышим

Подобно тому, как в недавнем прошлом мои занятия привели меня (нас) в Данию и Исландию, так летом 1983 года они направили наше трио в Голландию, в Лейден. Оттуда я уехал с убеждением, что план мой, казавшийся столь привлекательным дома, не сулил ничего хорошего. Казалось: Европа, маленькие прелестные города, кривые улочки, музеи, церкви, тенистые парки. Но Женя не любил (и никогда не полюбил) картинных галерей, бесцельное (как ему казалось) хождение по улицам (не таким уж и кривым, а довольно прямым, пыльным и жарким) утомляло и раздражало его, а уж архитектура и убранство соборов и вовсе наводили тоску.

Мне же необходимо было, пока не закрывалась библиотека, то есть до пяти часов, читать книги и журналы, которых я не мог достать в Америке. После Лейдена я уже не пытался организовывать научных каникул, а туда я попал по счастливому стечению обстоятельств. Датский коллега пригласил меня на международный конгресс с пленарным докладом. Это означало, что организаторы оплатили мой перелет в обе стороны и даже суточные; на два остальных билета мы наскребли деньги сами.

Ехать именно в Лейден не было никакой необходимости: меня устраивал любой университетский город с хорошим собранием книг по моей теме. По-голландски я не говорил, но читал свободно. Самый доступный по цене и прекрасный по условиям Дом для приезжающих ученых оказался в Лейдене, а не в Амстердаме. Туда мы и поехали. Я полетел в Данию, а Ника с Женей – сразу в Голландию; я присоединился к ним на неделю позже.

Летом 1982 года Голландия манила меня еще и тем, что в Утрехте проходил очередной фонетический конгресс: не только я, но и Женя, прекрасно помнивший Копенгаген, рвался туда. В высшей степени неравнодушный к моему (а следовательно, и к нашему) статусу, Женя возмущался, что в Утрехте пленарные доклады обошлись без меня. От тех честолюбивых помыслов осталась на некоторое время просьба о пленарном поцелуе перед сном. Конгресс проходил в первую неделю августа, и, зная, что мы будем в Голландии, я, конечно, не записал Нику с Женей в качестве сопровождающих лиц. Ни экскурсии, ни еда, ни отели им не должны были понадобиться, да и сам я не собирался кататься на заседания каждый день.

Накануне открытия конгресса мы поехали регистрироваться и почти сразу столкнулись с исландским коллегой, которого знали по прошлым встречам.

– Как он постарел! – воскликнул Женя.

– Все мы постарели на целый конгресс, – ответил я. – Копенгаген был четыре года тому назад.

– Ты не изменился нисколько!

Разумеется… Давно ли он предлагал мне красить волосы!

Толчея в огромном вестибюле – вот Женина стихия в те поры. Каждого участника конгресса фотографировали, и фотографии на предмет возможного опознания приклеивались на доску. Фамилии располагались по странам. Женя впился в «СССР». В предварительных тезисах советских фонетистов было чуть ли не сорок человек, и мы гадали: кого же выпустят? Но не приехала даже знаменитая исследовательница, приглашенная с пленарным докладом. Зато появились две никому не ведомые «фонетистки в штатском» (одна москвичка – следовательно, «руководитель группы» на государственном обеспечении; другая, кажется, с Украины), двое из Грузии и двое из Прибалтики (значит, дали грошовую разнарядку на республику). Я-то эту кухню знал наизусть: в мои годы чуть ли не с самолета сняли крупного ученого, который занимался подготовкой советской делегации к конгрессу в Риме и которого заверили, что в награду за труды его в эту делегацию включат.

Были в вестибюле и французы. Женя охотился за ними, как за призовой дичью, со многими поговорил и познакомился с семьей: фонетистка-мама, а при ней папа и очень славные близнецы, мальчики Жениного возраста. Узнав, что я из Америки, та мама спросила, где в Париже живет мой сын. Узнав, что его Париж называется Миннеаполисом, она тут же заметила, что один из Жениных звуков недостаточно открыт. (Как показала последующая жизнь, это наблюдение не соответствовало истине: Женю везде и всегда принимали за парижанина. Но, конечно, раз иностранец, значит, с изъяном. Знакомые эмигранты даже в Женином русском обнаруживали акцент.) Всего мы съездили в Утрехт три раза, и эти поездки были вершиной его голландского лета. Следующий конгресс должен был состояться (и состоялся) в Таллине. Женя очень огорчился и выспрашивал меня, нельзя ли организовать конгресс самолетных наук среди школьников.

2. Самолеты

Географический кретинизм. Буриданов осел. Первый класс. Джакарта и отели

Самолеты, конечно, никогда не уходили на задний план, но к одиннадцати годам заполнили Женину голову целиком. Он где-то подобрал расписание компании «КЛМ» и долгие часы сидел за чтением этой книжицы. Там, как обычно, был только свод прибытий и отбытий – сто с лишним страниц. Он не пропустил ни строчки. Изредка спрашивал: «Папа, где находится город Карачи?» – или «Найроби – столица какой страны?» Я терпеливо отвечал, надеясь, что он наконец запомнит что-нибудь из географии.

В предыдущей главе я писал, что нам так и не удалось сдвинуть Петербург с Красного моря. И я продолжал удивляться, с каким трудом он различал Восток и Запад и как беспомощен был в наших беседах о Турции, Урале, Волге, Индонезии и даже Европе. Немцы вроде бы напали на СССР с Востока, Нева впадает в Каспийское море, Пиренейский полуостров отделен от соседней земли Магеллановым проливом, который принадлежит Испании. Я и раньше потому жаловался на этот географический кретинизм, что в детстве Женя обожал глобус, и потому, что, как тоже говорилось, ни одной книги путешествий, кто бы ни был автором: от ничтожного Баруздина до гениального Жюля Верна – мы не прочли, не проследив маршруты по тому глобусу или по карте.

А еще существовали модели. Женя заходил в каждый игрушечный магазин и ни одной модели не оставлял без внимания. Он не очень-то их клеил («Мы с бабушкой – то есть с Никиной мамой – склеим»), но знал их наизусть. Расположение моторов, скорость и прочие выходные данные были слаще для него, чем бельгийский шоколад. Еще до моего приезда из Дании Ника купила ему по дешевке (в те годы Женя не понимал, как скромны были наши финансовые возможности) два металлических самолетика, один из которых он уронил в канал во время прогулки. Потом на главной улице мы увидели надувной самолет «КЛМ», тоже оказавшийся недорогим, и тоже купили, а в агентстве одной компании (о существовании которой мы до того не подозревали) ему подарили не такой большой, но вполне почтенный надувной самолет, естественно, той самой компании.

В Гааге он высмотрел самолет с особым устройством доллара за три (по ценам 2020 года ближе к двадцати – сумма весьма солидная). Покупка этой модели – новелла, одноактная пьеса, и если я не пытаюсь здесь описать ее в деталях, то лишь потому, что нужен протокол, нечто растянутое и скучное. «Конечно, модель купить можно, но ведь мы не миллионеры, а ты не забитая сирота, мечтающая о кукле. Пора понять, что, если ты получил такой дорогой подарок, ради него надо будет отказаться от чего-нибудь другого, например от мороженого по четвергам (был у нас такой ритуал) и от будущих игрушек на долгое время».

Конечно, он это понимает и готов на жертвы. (Берет коробку, рассматривает самолет.) «Может быть, не стоит? Папа, решай». – «Нет, решать надо тебе». Чтобы успокоить себя, он ходит по всему отделу и перещупывает все игрушки на всех полках, включая довольно топорные цветные машинки из СССР. Но самого себя не обманешь. Мы опять должны решать (а коробка все время в руках).

Но вот решение принято: не покупать. Я, конечно, знаю, что это решение столь же надежно, как обещание не держать руку в штанах на людях. Однако я притворяюсь, что удовлетворен, и направляюсь к выходу. На последней ступеньке его ноги подкашиваются, и он идет обратно. Эта мука длится час. Наконец мы выходим на улицу с самолетом, и первое, что я слышу: «Не надо было покупать». Вскоре он исподволь стал выпрашивать у Ники новые блага. Когда он пробовал подобные штуки со мной, я только отвечал: «Ты же купил самолет в Гааге», – и он замолкал. Он умолял нас съездить в самолетный музей в аэропорту в Схипоол, и Ника свозила его туда, но там оказались военные самолеты, и он вернулся разочарованный и злой.

Кроме зацикленности на расписании и моделях, было еще нечто, в чем, как в фокусе, сосредоточились Женины мечты. Имя этому фокусу – первый класс. В первом классе сиденья в полтора раза шире (а обычные сиденья, спрашивал я его, недостаточны для твоего тощего зада?), а подлокотники – что твоя базарная площадь: хоть локти туда клади, хоть сам садись. В нашей семье, вспоминал он, все по одному разу летали первым классом, правда, случайно. Когда он вырастет, то разбогатеет и будет путешествовать только первым классом. Он поедет в Бостон и пригласит нас с Никой к себе в гости, причем пришлет билеты первого класса.

А пока он ходил на вокзал, находил поезд, который должен был простоять на путях, забирался в вагон первого класса (не самолет, но тоже здорово), садился на широкое место с широкими подлокотниками, потом переходил на соседнее и понемногу обсиживал вагон, как муха сладкий пирог. Душа его, выросшего благодаря Никиной изворотливости прекрасно одетым и в полном достатке (не говоря уже о путешествиях, даче, развлечениях и частных учителях), алкала буржуазной роскоши: дорогих отелей и дорогих билетов. Судьба была частично благосклонна к нему. Богатым он так и не стал, но ему по работе пришлось очень много летать, и за накопленные мили обычно полагался первый класс. Благодаря его хитроумным комбинациям не раз сидели на широких сиденьях с широкими подлокотниками и мы с Никой. Но я на всех рейсах читаю, и мне все равно, где я сижу.

В связи с первым классом Женя сочинил в Лейдене два анекдота. «Человек женился на богатой женщине и полетел с ней за ее счет в свадебное путешествие; вернулся и развелся. Оказывается, он только для того и женился, чтобы слетать первым классом». А вот вторая байка: «Что делает женщина средних лет в молодежной гостинице? Пакует вещи, чтобы полететь первым классом». Юмор этого анекдота остался мне совсем непонятным. Он, оказывается, в том, что гостиница для молодежи, а женщина-то средних лет. А при чем тут первый класс? Я надеялся, что Женины шедевры не были заимствованы из какой-нибудь книжки: больно они (а особенно второй) показались мне дурацкими.

В Амстердаме есть улица, на которой выставлены модели самолетов чуть ли не всех аэрокомпаний мира (там же и агентства), и все они одинаково восхищали Женю. Он, как заклинания, бормотал их названия – «КЛМ», «КАЛ», «Эль Аль». Даже «Аэрофлот», в то время намертво закрытый в Амстердаме, как и в Нью-Йорке, не разочаровал его. Во многие он заходил. Я тушевался и наблюдал за действом со стороны. Оно тоже заслуживает увековечения.

Вот Женя приближается к конторке. Агент ласково улыбается ему: этакий красавчик! Впрочем, агент, наверно, улыбался всем. «Я бы хотел узнать стоимость билета первого класса из Амстердама в Джакарту». «Спасибо, но мне надо попасть в Джакарту не позже полудня». «Да, да, я знаю, что есть такой рейс, но мне кажется, что его можно скомбинировать с исландской авиалинией, провести день в Кевлавике и вернуться через сутки на вашу авиалинию, если полететь в пункт А. За это как будто не полагается приплаты».

Обалделый агент начинает понимать, что перед ним не прелестный одиннадцатилетний ребенок, а прожженный бизнесмен, может быть, оборотень. Он проверяет расписание (компьютеров еще не было) и убеждается, что все абсолютно верно: и часы совпадают, и дешевле. «Нет, сейчас он ничего заказывать не будет: рейс надо еще обсудить с родителями. Но большое спасибо». Женя выходит, нагруженный ворохом брошюр, и мы идем в следующее агентство: там надо обсудить рейс в Оттаву. Потрясающее знание маршрутов и расписаний сохранилось у него на всю жизнь. Сохранилось и искусство комбинировать маршруты и стыковки, но, конечно, компьютер в руках опытного агента не перещеголяешь.

Тогда, в одиннадцатилетнем возрасте, его мечтой было стать администратором гостиницы. Эта мечта долго смущала его, но однажды мы встретили человека, в этом качестве проработавшего всю жизнь. «Ты не представляешь себе, какая это мерзость», – сказал новый знакомый и развернул картину столь непривлекательную, что разговоры о специальной школе в Швейцарии прекратились раз и навсегда.

3. Вокруг да около

Камень и обух. Позолоченная середина. Рай на земле. Барские замашки

Мы побывали в разных городах: в Амстердаме (много раз), Гааге (тоже неоднократно), Дельфте, Утрехте, Брюсселе, Антверпене (там были дважды), Гарлеме и в сказочном Брюгге. Но опять же «кривые улочки», каналы, соборы и музеи не интересовали Женю. Он оказался полной противоположностью мне: с раннего детства картины приводили меня в восторг. Лишь изредка удавалось пробиться сквозь Женино неприятие всего, что было связано с музейной экспозицией. Когда-то в Нью-Йорке ему понравилась картина Ван Гога и он даже решил, что любит этого художника. Потому он два раза пошел в дивный амстердамский музей Ван Гога: смотрел, слушал, а позже узнавал картины на репродукциях. В главном музее я пытался пристрастить его к Рембрандту и даже не совсем без успеха. Ему понравился последний автопортрет, мой любимый «Титус», а позже в Гааге – и портреты, и «Давид перед Саулом» (всю историю Давида я как раз той зимой читал ему из пересказов Библии).

Не будь Женя столь устойчив в неприязни к любым выставочным залам, он бы и в Лейдене узнал много полезного. В этнографическом музее мы прогулялись по прекрасным отделам, посвященным Америке и Индонезии, где и выдолбленные пироги (ах, если бы пироги´!), и сети, и многое, что могло заинтересовать ребенка, обо всем этом знавшего из книг. Музей измерительных приборов тоже был полон занимательнейшими экспонатами. Через несколько домов от нас расположился знаменитейший музей древностей, где и Лейденский папирус, и несравненный отдел Египта со статуями и саркофагами, а еще галереи греческого и римского искусства. Все-таки по моей просьбе Женя внимательно посмотрел на одну краснофигурную вазу и по атрибутам опознал Геракла, берущего в плен Кербера. Но то были редкие просветы в тучах, а так – жалобы на головные боли, раздиравшая рот зевота и томление.

И я опять слышу возмущенные голоса мудрых педагогов: не насилуйте ребенка, изучайте его склонности, не навязывайте то, что интересно вам, а не ему. Пусть не читает, не учит грамматику, не решает уравнений, не играет на рояле, не таскается по ненавистным музеям, а гладит кота, загоняет шайбу в сетку и вытягивается в свой рост. Интересна, повторяем, целина, а не пашня! «Ну, зачем же такие крайности? Есть же золотая середина!» Правда? Что-то я ее не обнаружил.

Каждый вечер, после недолгих занятий, мы шли гулять (гулять со мною и беседовать о разных разностях Женя мог часами) и скоро наткнулись на небольшой парк на берегу канала. Там, среди прочего, стояли клетки с попугаями и разными еще более экзотическими птицами. А от людей мы узнали о другом парке за полчаса от дома бодрым шагом. Парк оказался сущим раем: каналы, футбольные поля, пруды с утками, огромный загон с «дикими» зверями, где паслись кролики, куры (Женя никогда до этого не слышал, как кукарекает петух), бесхвостый павлин и целый табун пятнистых оленят (совершенные Бемби) во главе с рогатым подростком. Мы кормили их хлебом, сельдереем и морковкой.

Вот в парке, хотя он боялся неведомых дорожек и уединенных мест, Женя расцветал, а в городах тосковал, возмущался, что мы всюду ходим пешком, а не ездим на трамвае, жаловался, что хочет пить, и искал магазины игрушек, самолетные агентства и рестораны. Мысль о том, что можно взять бутерброды и воду из дому и устроиться на скамейке, возмущала его до глубины души, оскорбляла его аристократическое достоинство, и не одну бурю выдержали мы с Никой по этому поводу. А ведь не было у нас барских замашек, и школа его была не Итон.

Как раз тогда гастролировал в Голландии Московский цирк. Мы с Женей пошли. Женя не только петуха в своей жизни не слышал, пока не попал в Голландию; он и в цирке ни разу не бывал. Вначале он всем восторгался, но потом устал. Может быть, нигде загнивание советского искусства не проявилось так ярко, как в цирке. Цирк – традиционное искусство, и все же я диву давался: программа ничем, абсолютно ничем не отличалась от программ моего самого раннего детства. Время остановилось. Если не ошибаюсь, Женя с тех пор никогда больше в цирке не бывал. Я люблю цирк, но многие его презирают – по-моему, из снобизма.

4. Пора домой

Плакаты. Вагнер

Я пропущу каталог книг, прочитанных Женей и ему, пока мы жили в том, что я называл Лейденской банкой. Почти ни с кем мы не познакомились, и не подвернулись никакие дети. Соседи по дому попались неинтересные. Женя подружился с «комендантом» дома, студентом по имени Ганс, и они часто играли в пинг-понг. Ганс даже позвонил куда-то, чтобы прислали плакаты самолетов. Бандероль прислали, но один плакат Ганс оставил себе. Из «КЛМ» ответа не последовало, и Женя решил, что, хотя почта была, Ганс не отдал ее. Этот ни на чем не основанный поклеп на славного парня я назвал хулиганством. Иногда Женя слушал музыку внизу по телевизору. Как-то раз Ника послала его посмотреть знаменитый старый мюзикл. Через минут сорок он вернулся: «Мюзикл – барахло, а у Ганса я слушал оперу Вагнера. Замечательно!» У него даже глаза сверкали. Никогда я не видел его под таким впечатлением от музыки. Каков!.. В более поздние годы, как я уже писал, опера прочно вошла в Женину жизнь, и он знает это искусство, почти как профессионал. Он, кстати, всегда хотел петь; мы определили его в хор, но развития это дело не по нашей вине не получило.

5. Извилистый путь к вершине

Пифагоровы штаны. Растет, и видно. Не выигрыш, а игра. Груша в лазури. Умные японцы. Нетщеславная ярмарка. Фокус-покус. Семеро одного не ждут. Мир, мир всегда; ссора-ссора никогда

Старая учительница, к которой мы с трудом пробились после кошмара недавнего прошлого, та, которая когда-то занималась с детьми грамматикой, впоследствии невзлюбила Женю и отдала его новому человеку, мистеру Р. Нет худа без добра: именно с этим человеком у Жени сложились прекрасные отношения, и мы всегда вспоминаем о нем с добрым чувством. Но от учителя ожидается больше, чем от кастрированного сиамского кота Чарли. Видимо, в «Монтессори» невозможно заниматься науками; после восьмилетнего возраста оттуда надо уходить.

Первые шаги мистера Р. наполнили меня радостью: появились домашние задания, обсуждались какие-то задачи на смекалку. Но время шло, и сквозь новый портрет проступили черты знакомого до боли профиля. За четыре месяца по математике была одна контрольная работа (да и та в сентябре), ибо, как выяснилось, мистер Р. – принципиальный противник контрольных. Насколько он сам знал математику, неизвестно (в «Монтессори» ведь нет предметников); думаю, что знал на самом элементарном уровне.

В Америке все школьные учителя получают диплом «Образование с определенным уклоном» (исключение – те, которые преподают музыку, иностранные языки и тому подобные специальные вещи), и никакие они не математики, не физики, не биологи. По истории и литературе можно набраться ума-разума самостоятельно, но в точных науках обязательные курсы усовершенствования не помогают. Отмена контрольных означала, что теперь мы уже совсем ничего не понимали в том, что происходило на уроках.

Почти сразу пропали интересные задачи. Впрочем, и когда они были, обсуждение сразу выродилось в халтуру: кто сделал, тот сделал; результаты не закреплялись. Я все же поинтересовался, что стряслось со столь ценным начинанием. Выяснилось, что мистер Р. сдал книгу в библиотеку, из чего я заключил, что книги больше не продлеваются, копировальные аппараты уничтожены или тот экземпляр существовал в единственном числе, как чудом сохранившаяся средневековая рукопись.

Из Жениных скупых, клещами выжатых рассказов я узнал, что в ход пошла геометрия, но что она ему «не дается». Опять же геометрия не домашний кот. Знакомый по прошлому принцип не вызывал сомнения: не дается – не бери. Что они проходили, понять мы не смогли. Если не считать испугавшего меня слова «конгруэнтный». «Я ненавижу геометрию», – сказал Женя, верный главному правилу американской школьной жизни спрягать глагол ненавидеть с максимальным количеством прямых дополнений. В октябре состоялась наша пятнадцатиминутная встреча с учителем.

Меня интересовала только геометрия. Подобно своему предшественнику, мистер Р. развернул передо мной все ту же блестящую панораму будущих Жениных занятий: квадратный корень извлекут до десятого знака, пройдут кубический корень, все узнав о десятичной системе исчисления; изучат системы с другой основой и, наконец, глубже проникнут в теорему Пифагора. Вот тут, несмотря на малость времени, я и спросил, почему такой акцент на теорему Пифагора, при том, что дети не знают самых элементарных вещей. Ответ ошеломил меня: именно в той беседе я впервые услышал фразу, которую цитировал в прошлых главах: Мария Монтессори придавала этой теореме огромное значение.

Спасибо, подумал я, что она не возлюбила бином Ньютона. Теорема Пифагора, продолжал мистер Р., имеет множество доказательств (я устыдился, что знаю только два доказательства: простенькое алгебраическое и то, которое нашел сам Пифагор); математики постоянно доказывают ее заново. Был в США даже президент из математиков, и его доказательство особенно заслуживает внимания. Знаю ли я об этом? Имеется в виду президент Гарфильд. Как же, как же… «Гарфильд худеет», «Гарфильд ест себя поедом», «Гарфильд съел собаку», «Гарфильд баллотируется в президенты», «Гарфильд чешет за ухом Пифагора»[1]. Женя, который с величайшим трудом понял теорему о вертикальных углах и который, несмотря на все мои усилия, не мог уяснить себе идеи доказательства, как раз нуждался в тонкостях гарфильдовского подхода к теореме Пифагора! Будь они все неладны! Из школы мы унесли план на год, и я понял, что геометрия – часть всеобщей программы и потому наверняка будет на тесте в «Аркадию».

В том году опять была «конференция по науке». Женя выбрал в качестве темы самолеты (что же еще?), готовился с бешеным рвением и получил призовое место, а доклад даже сделал в качестве гастролера в младшей группе. Лишь самолетами, котами и свинками занимался он без понуканий. А между тем он стал хорошо играть. Трехстрочную прелюдию Шопена и этюд Геллера «Лавина» он готов был повторять хоть сто раз, но не было случая, чтобы он добровольно открыл крышку пианино, и с книгой тоже никогда не садился сам. Остановившись на полуслове, он не возвращался к самому интересному месту, если не считать французских детективов (которых мы в Брюсселе и в Антверпене купили тонну), и, конечно, того, что по вечерам читал ему я; тут он не мог дождаться следующей главы. Когда я его усаживал, он не возражал и не скрывал радости, наткнувшись на что-нибудь забавное. Такой отрывок он читал мне вслух, и мы радовались оба. Он, несомненно, гордился своей начитанностью и музыкальным развитием; он даже любил видеть себя играющим. Дети – все же странные существа.

Иногда в школе возникало нечто, увлекавшее всех, а значит, и Женю. На первом месте долго держался хоккей. Дома он каждую свободную секунду загонял шайбу в раздвижные домашние ворота, а иногда даже таскал сетку в школу. Два раза в неделю их школьная команда тренировалась в зале. Тренировал их все тот же мистер Р., и ему помогала какая-то дама (а может быть, он помогал ей). Увы, хоккей не квадратный корень и не теорема Пифагора-Гарфильда: в нем нужны результаты. В турнире, из которого команда выбывала после двух поражений, они вылетели сразу, лишь случайно выиграв первый матч (4: 3). Никто не огорчился: дети вытянулись в свой рост и получили удовольствие. Что же еще надо? Уезжая в полюбившийся ему весенний лагерь, Женя все время помнил, что вернется в день игры и прямо с автобуса ринется защищать свои ворота (так и случилось). А на музыку мог уйти без нот и в школу – без выполненного задания.

Неожиданно школа стала играть в шашки. Без конца шел турнир, и, когда подвели итоги, выяснилось, что Женя занял первое место. Ему вручили кубок, по идее переходящий, но второй розыгрыш проведен не был (естественно) и кубок навсегда остался у нас. В отчаянии от его глупых увлечений (к шашкам я как раз относился хорошо), я однажды сказал, выслушав очередной панегирик Снифферсу, что Женя – какое-то странное существо: полузверь, получеловек – сфинкс. И мы одновременно расхохотались, потому что получилось почти свинкс. Дальнейшие Женины попытки сочинить столь же мифическое животное, например свинотавра, не шли ни в какое сравнение со свинксом. Лишь каламбур, определивший его отношение к наукам, скучилище, был по-настоящему остроумен. И так уже надоело ему это скучилище, что однажды в машине, после очередной пустяковой стычки с Никой, между мной и Женей состоялся такой разговор:

– Какой я несчастный! Не заслужил любви даже родной матери!

– Хочешь обратно?

– Да!

– Ко мне или к маме?

– К тебе: тебе нужен лишний вес. (С лета я похудел чуть ли не на десять килограммов, но тревога оказалась ложной.)

Пути обратно не было, и мы неуклонно двигались вперед, навстречу приемным испытаниям в три «престижных» школы. Главным результатом нашего похода к мистеру Р. было то, что к сверх меры занятым выходным я добавил геометрию. Никин отец откопал в соседнем магазине хороший старый учебник (только в давние времена в Америке выпускали достойные школьные учебники), и мы начали без триумфов, но и без катастроф осваивать углы, биссектрисы, отрезки и прочие «не дающиеся» премудрости.

Запуганный предыдущим тестом на сообразительность (он же психологический тест), я взял соответствующие английские и американские книги, и мы начали решать головоломки. Приведу пример для самого младшего возраста. Нарисованы вразбивку три яблока и груша: надо вычеркнуть картинку, не соответствующую основному ряду. Или (это уже другая ступень) даны буквы: ш, р, г, а, у – сложите слово (из-за крайней хаотичности английской орфографии по-русски подобное задание выполнить проще, да и слова в головоломках иногда попадались далеко не из самых распространенных, что-нибудь вроде р, л, з, ь, у, а). Время на десять-двадцать вопросов ограничено. Если раньше я относился к этим тестам плохо, то, делая их с Женей, просто возненавидел. Кто установил, что такие головоломки отражают врожденные способности? (Ну как: сложили груша и лазурь?)

Ирония судьбы состояла в том, что в конце концов самой сильной Жениной стороной оказалась математика, а языковые показатели болтались на дне. Это у Жени-то, прочитавшего и прослушавшего тысячи страниц, говорившего почти одинаково хорошо по-английски, по-русски и по-французски, мгновенно слышавшего любую близкую по звучанию пару слов и неожиданный поворот фразы! Но факт оставался фактом: на тесте, где надо было узнавать синонимы и антонимы и выбирать правильное определение, он давал массу неверных ответов. Первый экзамен был в школе «Тигр». Женя со всем справился, и только немыслимый заскок помешал ему решить очень легкое уравнение. Зато в «Аркадии» он оказался единственным, кто смог ответить, скольким процентам соответствует дробь 3/4. Вот тебе и «престижная» школа первого разряда! Разумеется, Женя справился с вопросами только благодаря подготовке дома.

В его школе все еще сражались с таблицей умножения – по Жениным словам, с переменным успехом. А мы очень усердно занимались отрицательными числами (что, как выяснилось, произвело особенно сильное впечатление на приемную комиссию) и даже научились раскрывать скобки, перед которыми стоит знак минус. Какие высоты! По международным оценкам, американские школьники стояли, кажется, только впереди Свазиленда. Как бы то ни было, из всех сдававших экзамен в «Аркадию» по математике Женя набрал самый высокий показатель, то есть явно обогнал Свазиленд. Все же тест на сообразительность он опять провалил с катастрофическим результатом. Но его приняли, может быть потому, что остальные показатели были вполне благополучными, или еще из-за того, что именно в седьмой (американский)[2] класс поступило меньше заявлений, чем обычно.

Придумали в школе и общекультурный тест. Женя запомнил вопросы о Демосфене и об английской религии в Шотландии. Оба привели меня в ярость. Случилось так, что Женя читал все греческие мифы, а Геродота мы использовали даже в диктовках, но Демосфен (не перс и не миф!) ему не попался. В стране, где и о Зевсе мало кто из детей слышал, спрашивают о Демосфене! Почему именно о нем? Женя предположил, что Демосфен был царем, но вспомнил незадолго до того читанное о Елизавете и о Шотландии и на второй вопрос ответил правильно. А если бы не прочли мы той книги?

Самое толковое собеседование было в школе № 3 (куда мы подали на всякий случай). Требовалось присутствие родителей. Молодой человек, ведавший приемом, спросил, какой у Жени учитель, что он о нем думает, что, по его мнению, тот сказал бы о Жене; какой у Жени любимый предмет (ответ: математика; дожили), сколько он читает и что прочел в последнее время. Женя отвечал разумно и четко. Молодой человек восхитился тем, что он назвал колоссальным словарным запасом (его бы устами мед пить!), и мы ушли обнадеженными. Кончилось тем, что Женю приняли во все три школы, но мы, конечно, пошли в «Аркадию», предел наших провинциальных мечтаний.

Поскольку мы должны были поехать на один семестр в Англию, мы купили учебники Жениной будущей школы, чтобы вернуться подготовленными. Из иностранных языков пришлось выбрать латынь. Выбор это был вынужденный: испанский в его классе не преподавался, а французский оказался бы потерей времени. Самым грустным, что я обнаружил в программе, была, как всюду, математика. Я вспомнил, как однажды мне позвонил какой-то деятель и попросил выступить перед учителями: рассказать о советской системе образования. Обычно я с тоской плелся на подобные собрания, понимая, что доклад нужен только для того, чтобы какой-то администратор поставил галочку, но в тот раз отказался, сославшись на совершенную бесполезность жанра. Мы долго проговорили по телефону. По его словам, основные враги образования – родители. Слово «алгебра» приводит их в ужас. Или говорят о японцах. О, японцы – умный народ… Родители, выросшие в академическое безвременье, не хотели, чтобы дети были умнее их. Мой собеседник был прав, хотя он не мог себе представить, что в 2017 году президент какого-то колледжа назовет алгебру расистской наукой, потому что национальные меньшинства не могут ее сдать и из-за этого им закрыт путь наверх, а путь по вверх идущей лестнице – это, оказывается, привилегия, а не награда, которую надо завоевать трудом.

Что говорить! Однажды Женя выполнил положенные задания и по нашему совету попросил дополнительной работы. Поразмыслив, мистер Р. посоветовал Жене взять серию интервью у агентов по продаже билетов. Я взревел, как раненый бык: мы уже опросили весь мир в Голландии. Тогда Женя попросил дополнительное задание по математике. Мистер Р. пообещал что-нибудь подыскать, долго тянул и наконец сказал, что у него ничего нет. Слышал ли кто-нибудь нечто подобное!

Тот мальчик, которого приняли в «Аркадию» за год до Жени, изводил своего учителя аналогичными просьбами. Может быть, он и добился успеха, но характерно, что учителю такая мысль в голову не приходила. А у нас на зимние каникулы было задано несколько листов с примерами. Но мы уехали в Нью-Йорк, и примеры остались несделанными. Никто ничего и не спросил.

В школу поступили близнецы из очень богатой семьи. Случайно я разговорился с их матерью. Она манерно призналась мне, что умножать дроби она умеет, но деления не одолела. Мой коллега (гуманитарий, профессор) и добрый приятель, англичанин чуть моложе меня, уже тогда не мог помогать своей дочери, Жениной сверстнице (она была немного старше его). Где-то существовали расхваленные школы, в которых блестящих детей учили блестящие учителя. Уверен, что это не миф. Там и задачи с двумя звездочками (то есть сверхтрудные) решали и болтали с Демосфеном на его родном языке. Но те райские кущи цвели на дальних берегах.

Учебники алгебры-геометрии в «Аркадии» произвели на меня жалкое впечатление. После многочисленных разговоров с математиками было решено записать Женю в восьмой (американский) класс, а потом, возможно, перевести в так называемый продвинутый восьмой. Однако выяснилось, что в восьмом классе нет геометрии, а в седьмом, половину которого мы пропускали из-за Англии, есть элементы геометрии. Зато в девятом опять есть. Я удивился: разве дети не забудут все, что знали? «Мы не обращаем особенного внимания на доказательство», – объяснил мне завуч по математике. «А что же еще, если не считать построений, есть в элементарной планиметрии?» – удивился я. Мой собеседник что-то хмыкнул, но ничего не ответил. Было ясно, что по крайней мере весь ближайший год геометрию опять придется прогрызать дома, но ясно было и другое: день не резиновый и пройти арифметику (то, что от нее осталось), всю алгебру и всю геометрию по вечерам невозможно. И так, когда начались бессмысленные хоккейные тренировки, пришлось тасовать французский и музыку.

«Аркадия» была за углом, но и старая школа никуда, конечно, не делась: сплетни, хоккей, лагерь. Класс продолжал жить напряженной жизнью адюльтерного романа, разворачивавшегося в живом уголке. Аманда охладела к Дереку, и тот был в отчаянии: «Может быть, дело в том, что я ношу очки?» Женя выполнял функции деятельного посредника между ними, но Аманда стала крутить любовь с кумиром школы Джеком.

Об этом Джеке я собирался написать, что помню его по предыдущим дням рождения и что он чудовище, но воздержался из-за одного эпизода. На очередном Стэнфордском тесте была задача: три лимона стоят 75 центов; сколько стоят 27 лимонов? Мы издавна решали такие задачи, и как раз тогда в русском учебнике пошли пропорции. Женя хорошо их понял и все же стал выяснять, сколько стоит один лимон. А Джек (с которым, возможно, тоже занимались дома) ткнул пальцем в Женин тест и сказал: «Ты разве не видишь, что лимонов стало в девять раз больше?» Ай да Джек! Я сразу одобрил выбор Аманды: рви лучший кусок.

Тем временем Женя наслаждался событиями в человеческом треугольнике; сам же был свободен от любовных пут. Он издавна дружил с очень славной девочкой Кейт, хорошей художницей; сохранились ее комиксы о Жене и коте Гарфильде. «Она под очень сильным Жениным влиянием», – сказал нам мистер Р., и невозможно было понять, одобряет он этот союз или нет. Сам Женя как-то сказал: «Я бы хотел девочку покрасивее, но не до жиру, быть бы живу». Случилось так, что он, Кейт и еще какая-то девчушка шепотом беседовали на уроке о котах. Каждый мяукал, изображая свою кошку. Женя приврал, будто Чарли – его кот, и тоже мяукнул (не сомневаюсь, что очень похоже). Почему-то мистер Р. услышал только Женю, сказал, что тот сознательно нарушает дисциплину, и пригрозил пожаловаться родителям.

Между прочим, в связи с прогулянным рисованием я по телефону говорил с учительницей и пытался восстановить мир, но она как автомат бубнила одну и ту же фразу: «Наша школа основана на доверии. В этом смысл системы Монтессори». Так я ничего и не добился, но инцидент имел счастливый конец, так как Женя перевел ей статью из французского журнала. Она никак не могла понять, как это у Жени получилось. Очень похоже было уже описанное изумление другой учительницы, когда Женя в ее присутствии извлек квадратный корень.

Мистер Р. не позвонил. Всю эту эпопею поведал нам сам Женя, который знал о сверхдобром отношении к нему их учителя, но все-таки бурно жаловался на несправедливость и честил его почем зря. В этой сфере его словарный запас был ослепителен. Кстати, тот лимонный Стэнфордский тест показал очень хорошие результаты, но опять математика опередила языковые науки. Отсюда я заключил, что на Женю надеяться невозможно, а тесту не следует верить. Почему, допытывался я, он не узнает английских слов, которые почти побуквенно совпадают с французскими? Оставалось утешаться каламбурами (часто двуязычными) и остротами.

Наша великая, незаменимая французская семья разъехалась, но родители остались на неопределенное время в городе, и мать семейства согласилась заниматься с Женей. В том году Женя, почти доживший до двенадцати лет, впервые принял участие во французском конкурсе для школьников. Программа сообщалась заранее, так что подготовился он хорошо. К моему удивлению, он не верил в успех и боялся грамматики.

В положенный день их учительница вручила Жене конкурсные вопросы, и, по Жениным словам, он сделал одну ошибку в грамматике (сделал-таки!). Лента с записью ответов пошла дальше. Впереди маячили общерайонные и штатные туры, а победителя ждала поездка в Монреаль. Несмотря на наш бешеный протест, Женю записали в категорию детей, говорящих по-французски дома. Наконец пришел ответ: Женя занял седьмое место по стране. В любом другом соревновании (например, по математике) итоговое седьмое место было бы невероятным успехом, но во французском ничего было не понять: почему именно седьмое, кто в этой великолепной семерке предыдущие шесть, как считали и за что начисляли очки. Все кончилось завтраком в местном французском отеле и свидетельством.

Обильный досуг в школе пробудил в Жене инстинкт организатора. По его инициативе весь класс пошел в пиццерию, а потом до поздней ночи смотрел по телевизору хоккейный матч между командами старшеклассников. Целыми днями он звонил и спрашивал: «Сколько стоит ваша самая дешевая большая пицца?» Наконец хозяйка не выдержала и поинтересовалась: «Не вы ли звонили вчера почти десять раз?» Эту вылазку удалось повторить: снова пиццерия и матч. Женя разослал всем приглашения за подписью: «Координатор».

Конец года был ознаменован пьесой о том, как двое детей улаживают разногласия между американским и советским президентами во имя мира во всем мире. Роль советского президента поручили Жене, и он участвовал в трех сценах. Его облачили в костюм и нацепили дедушкины медали. Перед публикой возник генсек-херувимчик, социализм с человеческим лицом. Он играл очень мило и убедительно, но, конечно, это был просто Женя, а не подобие Хрущева-Брежнева-Андропова; как раз тогда Черненко переживал свой медовый месяц.

Постановщики даже не попытались объяснить актерам, что такое образ, перевоплощение и прочее. Ника начала было что-то рассказывать Жене об этих вещах, но сразу стало ясно, что дело безнадежное. Женино обаяние зиждилось исключительно на естественности и искренности интонации. Огромную роль американского президента играл лучший Женин приятель, немыслимо подвижный, остроумный, маленького роста паренек, впоследствии ставший известным музыкантом-ударником. Он тоже играл самого себя, но забывал текст и пропускал целые страницы. Во время подготовки Женя все допытывался, почему бы двум президентам и в самом деле не встретиться и не решить мировые проблемы с удочками в руках.

Мне казалось, что для двенадцати лет Женя поразительно инфантилен: глупые интересы; язык (английский), нашпигованный формулами из самых идиотских телевизионных передач (их все еще приходилось смотреть в гостях); инстинктивное тяготение к стаду и отталкивание от мировой культуры. «Я совсем не такой, какой тебе нужен», – говорил он мне не раз. Я заверял его, что он нужен мне в своем нынешнем виде, но только не глупеющим, а тянущимся к свету. Впрочем, и Женя считал меня инфантильным. Как-то мы были в гостях в одной эмигрантской семье. Их девочка не говорила по-русски. Она привела подругу, и все трое (с Женей) пили чай с тортом. Я подошел на минуту и улыбнулся девочкам. Воцарилось неловкое молчание. «Он такой странный», – сказал Женя извиняющимся голосом.

Все так (и многое, очень многое) осталось в дневнике, что невероятно интересно перечитывать мне, но не прибавляет к нему ничего существенного. Главное же было то, что Женю приняли во все «престижные» школы. Это событие не только определило его жизнь, но сильнейшим образом повлияло на его психику. Он был признан и награжден и мог держать голову высоко. Таким он и ушел из своей старой школы.

Вот мельница. Она не развалилась

И машет деловито, как и прежде…

Развалина, скорее, – Дон Кихот,

Забредший в край, в котором был он счастлив.

Кудрявый мальчик с карими глазами

(Нездешний мальчик и с нездешним взглядом)

Сидит один на берегу канала

И ждет отца, чему-то улыбаясь.

Такая тишь! Текут вода и время,

Не размывая вековых устоев;

Гортанный говор, древний, как природа,

В музеях расписные саркофаги…

Зачем вернулся постаревший странник

В игрушечный, невозмутимый город?

Успел забыть привычки мирных мельниц?

Искал ребенка, ставшего мужчиной?

Он здесь чужак; никто его не знает,

Но так глубок покой, что и прохожий

Не нарушает прелести пейзажа.

Пора домой печальному идальго;

Путь крылья мельниц ждут порыва ветра —

Все перемелется…

Глава шестнадцатая. Альбион без туманов, но с кошками

1. Интермедия: Париж

Лев с коронкой. Голова Саула. Бравый мальчик

Мне полагался так называемый творческий отпуск (один семестр), но провести его надо было в Англии: там хранились материалы, связанные с книгой, которую я тогда писал. Выбор пал на Кембридж. Разумеется, заказом билетов занялся Женя. Он звонил, вел нескончаемые разговоры с британской компанией, выяснял, подтверждал и беспрерывно бегал к почтовому ящику (1984 год, еще не изобретена электронная связь) посмотреть, нет ли конверта с гербом – лев с коронкой. Я предположил, что лев с коронкой будет идеальным символом для королевской зубной клиники, но очень скоро у Катаева (мы тогда читали «Белеет парус одинокий» и оба по заслугам оценили его – у меня в дневнике есть даже разбор книги) встретилось слово «коронка» именно в значении «маленькая корона», что вроде так же странно, как в наше время называть маленькую спицу спичкой. Первый и последний раз в жизни Женя заказал билеты неудачно: имелся, как потом выяснилось, более дешевый вариант, да и вставать пришлось в пять утра.

Но до Кембриджа был Париж. Этим незабываемым каникулам мы были обязаны Жене. Старые знакомые «наших» французов согласились принять нас в своем доме в пригороде, а на вторую неделю нам уступила свою квартиру их дочь, в Париже тогда не жившая. Все они, кроме сына, мальчика на три года старше Жени, в разной степени говорили по-английски. Женя окунулся в новую обстановку, будто другой никогда и не знал. Его не давил груз благодарности, который совсем пригнул нас с Никой, ибо наши хозяева приняли нас, совершенно чужих и не нужных им людей, по-царски. Женя, напротив, все рассматривал с практической стороны: ему нравится – значит, так и надо.

После завтрака пригородный поезд и метро довозили нас до центра Парижа. Мы целыми днями ходили по улицам, паркам и бульварам, и Женя сравнительно мало скулил, не рвался в магазины игрушек и не все время выпрашивал еду. С языковой точки зрения жаловаться тоже было не на что: он болтал с нашими новыми друзьями без умолку, всех абсолютно понимал и, как нам было доложено, почти не делал ошибок. Мы-то с Никой онемели в Париже, так что Женя спрашивал, как куда пройти, охотно помогал Нике в магазинах, заказывал еду в ресторанах и беседовал со всеми продавцами.

Отношения к музеям он, разумеется, не изменил. Мы все же галопом, как и собирались, пробежали по Лувру и по Jeu de Paume, где, кроме Ван Гога, Женя полупринял Моне (которого «ненавидел» в Бостоне) и Ренуара. В книжном магазине Лувра стоял ряд монографий о художниках с непременной репродукцией на переплете. Мы играли в такую игру (раз игра, он был готов – как маленький!): выделяли секцию из восьми книг, и каждый про себя решал, какую бы картину он выбрал, если бы имел право взять только одну. Наши решения (мы записывали номер на клочке бумаги) совпали во всех случаях, и Жене пришлось признаться, что в какой бы секции ни оказался Рембрандт, все рядом меркло. В Кембридже, в магазине старой книги, я нашел копеечный каталог Гаагского музея и показал ему «Давида перед Саулом»; он узнал картину с полувзгляда. Потом Ника купила книгу о Рембрандте. Там в сильном увеличении обнаружилась голова Саула. Он и ее узнал мгновенно. Я ликовал. Мне, в сущности, не так уж и много надо было.

В один из дней мы с ним поехали в крошечный музей Задкина (Цадкина). Мы были единственными посетителями. Женя скучал – и вдруг целая комната, посвященная братьям Ван Гогам, а главное – памятник уничтоженному Роттердаму. Мы оба долго не могли прийти в себя: так неожиданно связались Франция и Голландия. По Жениной просьбе мы поднялись на верхний этаж Монпарнасской башни, и вид оттуда затмил для нас музеи, парки и бульвары.

Однако важнее всех чудес Франции оказалась груда книг, посвященная похождениям бравого мальчика Тинтина. Книга осталась от сына наших хозяев, и Женя вгрызся в нее с пугающей, но хорошо знакомой мне страстностью. На один опус уходило около полутора часов, и он распределил двадцать или тридцать книг по дням и прочел все. Какие приключения! Какой ненавязчивый юмор! Мы купили целый мешок приключенческой литературы и в первых числах сентября вернулись в Кембридж – именно вернулись, потому что мы начали свой вояж с него, чуть обосновались и, только привыкнув к новому времени, отправились в Париж. Я думаю, это были самые счастливые каникулы за много лет, а с нашими радушными хозяевами мы с тех пор не прерывали связи. Женя ездил к ним и взрослым.

2. Школа в Кембридже

Со свиным рылом. Кельтские беженцы. Капли и камни. Масло проливают и у себя дома

Как только мы приехали в Кембридж (до Парижа), я стал звонить по имевшемуся у меня телефону и выяснил, что в городе есть «сверхпрестижная» школа (одна для мальчиков, одна для девочек), куда попасть, как на небо влезть. Но мы не собирались задерживаться среди чад британской элиты, и я спросил, не будет ли там места для подростка из столь же «эксклюзивной» школы (приврал я), приехавшего на полгода. Если можно рассмеяться в лицо по телефону, то секретарша в ответ на мой вопрос именно так и сделала: свои годами добиваются такой чести. И даже до января нельзя, конечно. Весь калашный ряд оказался не для нас.

Традиционно в Англии существовало два вида школ, и судьбу ребенка определяли тесты, наверно, вроде Стэнфордского (я в свое время видел образцы). В результате накануне двенадцатилетия одни шли в так называемые грамматические школы (а оттуда в почтенные университеты), а другие – в технические. (Названия грамматические и технические в какой-то мере условны, но суть дела сомнений не вызывала: первые для способных детей, вторые для дураков.)

В 1974 году восторжествовало равенство и разделение на категории отменили, но родители и десять лет спустя старались посылать своих сыновей и дочерей в бывшие грамматические школы, надеясь, что там и учителя лучше, и публика почище. Остались и платные школы вроде той, в которую я позвонил. Для нас место нашлось только в школе за десять минут ходьбы от дома. Репутация у нее была неважная (простонародье), но действительность оказалась нестрашной, и, наверно, хорошо, что Женю не приняли ни в одно из более знаменитых заведений: что бы он делал среди золотой молодежи? Его в те времена интересовали только хоккей, кошки и морские свинки.

Детям полагалась форма; пришлось ее купить. В совершенно пустом огромном корпусе школы мы случайно наткнулись на завхоза и учительницу английского языка, от которой узнали много полезного, а я настоятельно советовал ей не забывать о различии между британским и американским правописанием. Но и накануне занятий в школе не было никого, кроме директора, который произвел на меня очень хорошее впечатление. Меня больше всего беспокоил вопрос о так называемых потоках. В Англии внутри возрастной группы издавна было принято делить учеников на верхнюю (успевающие) и нижнюю группу, но выяснилось, что детей приезжающих профессоров автоматически определяют в верхний поток.

В школу Женя ходил сам: район оказался безопасным и там никто никого не провожал. Учили вполне хорошо. Правда, по математике, самому слабому предмету, все время мерили площади. На уроках много писали и задавали сочинения, например придумать историю о привидениях; однако никакой литературы не проходили. По истории занимались средневековой Англией и тоже требовали сочинений. Так, предложили написать, что произошло в кельтской деревне в день нашествия германцев. Женя изложил события неплохим языком и по обыкновению воспроизвел свою антигероическую модель.

При виде германцев его персонаж раздумывает, сражаться или бежать, и, естественно, бежит. Пробежав несколько часов, он останавливается и скромно завтракает. Учительница очень его похвалила. Другие, как я понимаю, были косноязычны и вообще лыка не вязали, а тут целая новелла с раздумьями и закуской. По географии, кроме элементарных сведений об Англии (города, реки, заливы – самое трудное дело для Жени, который давно забыл свое увлечение глобусом и французские провинции и, хотя остроумно назвал Мраморное море не просто мышкой, а мышкой-норушкой, не мог, глядя на карту, ответить, как из него попасть в гораздо большее море, Средиземное), обсуждали широты, долготы и часовые пояса.

Программа еще включала французский (об обеих француженках Женя отозвался с большой похвалой), латынь, компьютеры, токарное дело (мы даже увезли домой выточенную им пластинку), природоведение, домоводство, музыку, физкультуру – вполне достойная программа. С латынью нам повезло: ее проходили по тем же учебникам, что и в «Аркадии», и учительница попалась превосходная. Еще был предмет «Религиозное образование». Мы имели право освободить Женю от него, но по незнанию вовремя не написали записки; Жене понравилось (там рассказывали что-то о «знаках и символах»), и он остался.

Им задали нарисовать герб, разделенный на четыре части так, чтобы в каждой секции был изображен любимый предмет. Женя выбрал кота, телевизор, мяч и тарелку, наполненную фруктами. Словно извиняясь, он сказал мне, что вместо тарелки или мяча, пожалуй, возьмет книгу. Но я подачки не принял и отсоветовал ему лицемерить. На домоводстве готовили еду и рисовали план кухни. Женин план, несмотря на наши объяснения, вышел ни на что не похожим: в углу, слева сверху, висел, наподобие ковра-самолета, стол с ножкой, неведомо в какой проекции. Этот нелепый чертеж имел неожиданные последствия. Он вдруг спросил: «Значит, перспектива – это уменьшение величины дальних предметов?» В тысячный раз я подумал: «Что это: капля камень точит?» В Лувре мы сели отдохнуть перед средневековой картиной, висевшей рядом с более поздней, и я объяснил ему, почему иконы и детские рисунки кажутся нам такими плоскими и странными. Через три недели, в связи с его планом кухни, тот разговор всплыл в непредвиденном контексте.

Игр и бега Женя терпеть не мог, но в Кембридже он часто простужался, однажды просидел дома целую неделю, и поэтому мне приходилось чуть ли не каждую среду писать ему увольнительную от физкультуры, так что этой части английского образования он избежал. В остальном же следы кембриджского семестра обнаруживались в самые неожиданные моменты. Наша хозяйка сломала ногу, а сломала она ее потому, что пролила у себя на кухне масло.

– Как она могла? – изумился Женя. – Она ведь когда-то работала в школе и преподавала домоводство!

А то вдруг он начинал говорить о химических реакциях или о причинах изменения погоды.

На заключительном вечере латинистка сказала нам, что он запоминал слова и грамматику шутя (но грамматику в него вбили и до латыни). Во многом другом он упрямо делал глупости. Например, в классе функционировал дискуссионный клуб. Женя участвовал в дебатах о пользе (вреде) телесных наказаний и печальных последствиях излишнего смотрения телевизора. Вторую речь я читал: жалкая страничка, где вместо доказательств несколько раз повторяется тезис, который требуется доказать. Я пытался объяснить, что так спора не выиграть (и оказался прав). Но он не захотел слушать.

В его новой школе ему задали вести дневник. К сожалению, записей получилось мало. Ника уговорила его придумать рассказик о котах, а я – о спектаклях, которые он видел. Почему-то они не сохранились, а было бы интересно сравнить его впечатления с моими краткими зарисовками. Женя уезжал с радостью, но я должен с грустью признать, что сверхобычная школа в Кембридже оказалась лучше обеих домашних, в которых прошел курс наук Женя. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, он целый год проучился в Мадриде, и тоже ни в какой не привилегированной школе, а впечатление осталось таким же. Досадно. Одно утешение: к нам часто поступают аспиранты из Европы. Их начитанность и культура ничем не превосходят того, что я наблюдал у американцев, – не могу объяснить почему, да и все равно мне.

3. На ловца и зверь бежит

Кошкин дом с британским акцентом. Любовь к бессловесным. Снегурочка

Мы сняли домик очень далеко от университета (сорок пять минут ходьбы), в занюханном районе, но на более дорогое жилье у нас денег не было. В районе выходила газета «За мостом»: только объявления (у кого-то свадьба, у кого-то сбежала лошадь). Хозяйка оказалась умеренно диккенсовского типа. Она крайне беспокоилась, не поломаем ли мы чего-нибудь, и с большой неохотой разрешила нам взять напрокат небольшое пианино (не оставаться же было на целый семестр без игры!), которое рабочие внесли на второй этаж. Следуя, видимо, установленному ритуалу, она пообещала пригласить нас на обед, но визит не состоялся: мы вежливо отклонили предложение, сославшись на занятость и нездоровье.

Напротив нас жила женщина по имени Айрин, ухаживавшая за бродячими кошками. Поначалу до нас дошла новелла о какой-то кошке, которую собирались усыпить из-за почечной недостаточности, но передумали. Женя каждую минуту выбегал на улицу погладить очередную жертву и беседовал с хозяйкой той живности. Кошки всегда были общедоступны, так как лежали на капотах машин, а иногда на подоконниках, в том числе на нашем. Во время редких, к сожалению, занятий приходилось задергивать штору, так как Женя смотрел не в учебник, а на этот зверинец.

Постепенно прояснились детали. Айрин не была вариантом нашей миннеапольской соседки, заведшей себе Чарли на старости лет от скуки и уже овдовев. У кембриджской визави был симпатичный муж и двое взрослых детей: сын, надзиратель в тюрьме (по мнению Айрин, «очень хорошая работа – дай бог Жене такую»), и дочь. Сама она где-то работала по ночам охранницей и в недалеком будущем собиралась переезжать в Уэльс. От нее часто попахивало вином, она без перерыва курила и иногда появлялась перед домом в халате, но в общем была совершенно нормальным человеком. Странность состояла в том, что кошки вытеснили все остальные ее помыслы и устремления.

Я застал ее у нас дома, придя однажды из библиотеки. На столе стоял наш неизменный салат, кажется, суп и что-то еще – видимо, не мясо, потому что, будучи вегетарианкой, она бы не сказала:

– У вас замечательный чай.

Я не знал, что в Англии даже и полный обед можно назвать чаем, и вежливо улыбнулся.

– У вас замечательный чай, – повторила она очень настойчиво.

Я поклонился.

– Ваш муж не говорит по-английски? – обратилась она к Нике.

Женя от огорчения или от унижения прямо подпрыгнул, и они оба с Никой начали разуверять Айрин, а я поспешно согласился, что да, действительно, чай замечательный.

По мере того как шло время, и я стал различать это зверье. Добродушный полосатый персидский кот Чатни (цвета соответствующей специи: в индийских ресторанах она в то время стоила десять пенсов), в Женином русском произношении Шутней, к концу переселился на наш подоконник. Когда перед отъездом мы стали паковаться и вынесли на улицу пустые картонные коробки (чтобы в ближайший четверг их увезли мусорщики), он прыгнул в одну из них: все-таки уютней, чем на ветру. Женя волновался, что приедут мусорщики, возьмут коробку, а Шутней не успеет выскочить и пропадет. Незадолго до нашего расставания с Кембриджем Шутнею даже разрешили посидеть у нас под креслом, а Ника стала поговаривать о том, что неплохо бы взять его с собой: «Кошки придают дому уют». Официальный статус Шутнея был неясен. Он принадлежал каким-то соседям, но те почти никогда не пускали его в дом и не закармливали.

Задолго до рассвета Айрин наполняла миски, всегда стоявшие у дверей, чтобы «накормить кисок». Хотя переезд в Уэльс только намечался, она уже тогда планировала «выкрасть» Шутнея и забрать его с собой. «Выкрасть? – удивился я. – Будто кто-нибудь заметит его исчезновение!» Однажды утром Айрин постучала к нам в дом и просила меня передать Жене, чтобы он не волновался: зуб выпал сам. За завтраком выяснилось, что у Шутнея верхний клык врезался в нижнюю губу или что-то в этом роде («а это, как ты сам понимаешь, смертельно») и его должны были везти к ветеринару, но ночью вредный зуб выпал без хирургического вмешательства.

Облезлая кошка Бузи (грязно-белая с желтыми полосами), никогда не отлучавшаяся из-под фургона и часами вылизывавшая себя, имела совершенно легендарную биографию. С самого начала было известно, что Бузи – самец и что ему двадцать один год. Я усомнился, доживают ли кошки до столь преклонного возраста, но Ника, руководствуясь исключительно интуицией, сказала, что Бузи действительно очень стар. Дальнейшие события вырисовываются смутно. Известно лишь, что его свезли на кастрацию, что он оказался самкой и что ей семь лет. В дом ее не пускали, «потому что она делает свои дела повсюду», а вообще-то все кошки, находившиеся под опекой Айрин, имели заслуженную репутацию чистюль: «Мои кошки – образец чистоты: ни пятнышка; каждый вечер я протираю их специальным спиртом. Бузи же не образец чистоплотности, но вообще-то она в порядке и гладить ее приятно».

Неопознанными тенями промелькнули мимо меня (но отнюдь не мимо Жени) разные другие кошки: некто Бремблс («улица не была бы тем, что она есть, без Бремблса») и пришлый кот, похожий на Бремблса и за это названный Бремблс II («он просто скверный мальчишка» – все закавыченные фразы принадлежат Айрин в Жениной дословной передаче) и киска Сатина (с ударением на первый слог).

Эта киска заслуживает особого внимания, так как Айрин готовила ее в чемпионки мира, но, чтобы заслужить это звание, ей надо было немного похудеть. Я так и не смог выяснить, какие соревнования существуют для котов, и знаю только о награде: победителя фотографируют на коробке с кормом для кошек (и вручают чек хозяйке?). Так, сиамская кошка, которая в те времена смотрела на англичан с соответствующей рекламы, была одной из питомиц Айрин и тоже чемпионкой мира. Однако любимицей Айрин оказалась Митч, тезка киновыдры, о которой мы смотрели фильм в какой-то Женин день рождения. Вот эту-то Митч постигла печальная участь.

Незадолго до нашего отъезда мы услышали визг; Женя выскочил на улицу и увидел несчастную кошку всю в крови. Он тут же постучал Айрин, и та помчалась к ветеринару. Оказалось, что Митч попала в капкан и ее, совершенно изуродованную, кто-то – скорее всего, владелец этого противозаконного приспособления – принес на нашу улочку, так как знал, откуда она. Спасти кошку было невозможно, и ее усыпили. Обо всем этом мы узнали назавтра от Айрин. Бедная Митч! Когда-то Айрин спасла ее, забрав от людей, которые подвешивали ее за хвост, а теперь вот такая злая судьба.

Айрин рассыпалась в комплиментах Жене: «Дай бог ему здоровья! Он такой хороший мальчик!» Не избалованный похвалами в его адрес, я зарделся и сказал: «Мы делаем все возможное». Айрин поняла меня по-своему: конечно, пояснила она, не всякая семья может воспитать в ребенке такую любовь к животным. Она и раньше говорила ему: «Любовь к животным – редкий дар». Так оно и есть; опасны лишь неестественные размеры этого дара. «Я не буду отмечать в этом году Рождество, – сказала Айрин, – вся радость загублена смертью Митч. Так же было два года назад, когда умерла моя мать».

«По паспорту» Митч звалась Абигейл Табита. Как и Сатина, она была застрахована на 20 000 фунтов, но я выразил сомнение, что компания платит за кошек, которых пускают гулять одних. При всех обстоятельствах Айрин дозналась, кто держит капкан, и собиралась подать на этого человека в суд; она даже решила прийти к нему в дом и отрубить ему руки, как были обрублены лапы у Митч. В конце декабря мы уехали, и продолжение этой истории мне неизвестно, но наша квартирная хозяйка заметила: «Я ничуть не удивляюсь, что дело дошло до капканов: на улице от кошек прохода нет – настоящее проклятье». Похоже, что она была лишена того редкого дара, которым природа щедро наградила Айрин и Женю.

В Англии, как и в Америке, было необычайно активное общество защиты животных. Его члены приковывали себя цепями к садовым решеткам и фонарным столбам, громили лаборатории и выпускали мышей, крыс и кошек (часто зараженных опасными вирусами) на свободу, где они почти сразу гибли; они также собирались на многолюдные митинги и заседания. Женя горячо поддерживал их, и по этому поводу у нас состоялся короткий, но серьезный разговор. «Дело в первоначальных допущениях, – сказал я ему. – Если считать, что всякая жизнь одинаково священна, то лабораторные опыты недопустимы. Вопрос в том, стоит ли загубить тысячи морских свинок, кошек и собак, чтобы научиться делать операцию, которая недавно спасла дедушку, и делать тебе прививки, защитившие тебя от массы не просто опасных, но смертельных болезней». Женя неохотно признал, что, пожалуй, стоило, но тут же добавил, что свинок не так жалко. Я не мог понять логики этого рассуждения. Айрин не ест мяса, но ест рыбу. Чем рыбья жизнь менее драгоценна, чем любая другая? Или рыбе не больно, когда ее вытаскивают из воды? Животные, говорят нам, – бессловесные твари, но уже немей рыб никого нет. Не знаю, какую пользу принес Жене этот разговор. Во всяком случае, ни экотеррористом, ни вегетарианцем он не стал, а гибель Митч ничуть не омрачила его жизни.

Айрин решила доставить Жене удовольствие и заказала ему Деда Мороза (это удовольствие стоило один фунт), и в положенный вечер разодетый в красное Дед Мороз в сопровождении Айрин и ее мужа явился к нам в гости, вручил конфеты и затеял разговор о том о сем. Узнав, в какую школу ходил Женя, он спросил о девочке А. Б. Женя подтвердил, что такая девочка в его классе была. Дед Мороз потребовал наш миннеапольский адрес и выразил надежду, что дети будут переписываться. Женя отнесся к этой идее равнодушно и с полным основанием в эпистолярные намерения А. Б. не поверил. Оказалось, что эта девочка – Дед-Морозова дочка, то есть Снегурочка. Роман в письмах не состоялся, чему я был очень рад.

Несмотря на траур, Айрин подарила всем кошкам рождественские подарки. В шесть часов утра, прощаясь с нами у такси, она все совала Нике Шутнея, чтобы она пожала ему лапку. Где-то в Америке улыбался своей сиамской улыбкой Чарли, наблюдавший за этой сценой через океан. «Гретчен – такая хорошая кошка, – сказал однажды Женя, – что ее даже мама любит». Насчет Гретчен не знаю, но между Никой и Шутнеем, несмотря на планы забрать его для уюта в Новый Свет, прощания не получилось: обоим было не до того.

4. Помимо наук и кошек

Отщепенец и урка. Союз изгоев. Иберийские дали

В школе, кроме уроков, были еще и дети. В то время Женя легко сходился со сверстниками и обожал «внеклассную» суету. И поначалу трений не было, но к октябрю до класса дошло, что Женя американец родом из России. Акцент он сразу сменил на британский (что благодаря моему чтению смог сделать без всякого труда), хотя, конечно, не на местный кембриджский. Однако дело было не в произношении. Так, как я (то есть примерно так, как и я), говорят в Англии лишь некоторые профессора, а «народ» изъясняется на диалектах и понять собеседника за стенами университета бывает весьма затруднительно. На северном диалекте говорил по крайней мере один Женин учитель. Акцент выступавших на вечере детей был гуще горохового супа.

Как всплыла Россия, я не знаю. Может быть, на каком-то уроке каждый рассказывал, где он родился. Однако Россия была мифом, а вот Америку все вокруг дружно ненавидели и презирали. При этом английская молодежь носила только джинсы, а в театрах шли только бродвейские спектакли, специально выученные с американским произношением. Когда в свое время приехал Хомский с докладом о Расселе, в Кембридже отменили занятия, так как все побежали слушать. Хомский – лингвист, перевернувший (а на мой взгляд, погубивший) современное языкознание. Практически все британские лингвисты были тогда хомскианцами (да и теперь то же; просто хомскианство произвело множество иногда воюющих друг с другом школок). За пределами языкознания он с ранней молодости был ультралевым. Мои кембриджские коллеги не раз исповедовались мне в своем презрении к Америке и были так увлечены, что не реагировали на каменное выражение моего лица.

Женю начали активно задирать, то есть дразнить, щипать и изводить. Рисовали картинки, где изображали его русским, на которого англичане сбрасывают атомную бомбу. В очередной раз выяснилось, что у него оттопыренные уши. То он что-то не так сказал, то не должен был пожимать руку учителю и тому подобный изобретаемый на ходу заведомый вздор. Накануне диско какие-то девочки заявили, что никто из них танцевать с Женей не будет.

Я отсоветовал Жене жаловаться, но решил пойти к директору. Он все же опередил меня и рассказал о том, что происходит, преподавателю по труду (токарное дело), который был воспитателем их класса. Роль заводилы взял на себя некий Д., кстати, ни в каком смысле не звезда. Учителям он надоел смертельно (его вечно наказывали), а математик, узнав, что Д. однажды не пришел в школу из-за ларингита, порадовался, что его нет: один раз не слышали его голоса. Но заводила – обычно хулиган и ущербное ничтожество.

Женин воспитатель передал разговор старшей воспитательнице года, и здесь английская система оказалась на высоте. Что сделала та женщина, я не знаю, но она приняла меры немедленно и решительно. Д. написал покаянное письмо. Вот оно: «Извини меня за то, что ты чувствуешь, потому что, когда я поступил в эту школу, я никого в ней не знал, как и ты. Я был чужаком, и мне часто хотелось плакать. Наверно, и тебе так же. Все дразнили меня из-за моих ушей и зубов. В младших классах было время, когда никто не дружил со мной, так как я все время вылезал, дразнился и хвастался. Я больше не буду дразнить и обзывать тебя. Пожалуйста, передай твоим родителям мои извинения. Мне очень жаль, но я надеюсь, что они не очень сердятся на меня. Извини меня!» Юный Д. со времени раннего детства ничему не научился, но испугался: видимо, ему пригрозили серьезными карами.

Хотя преследования прекратились, Жене не давала покоя какая-то девочка и совсем извела его. В последний день они подрались! Девчонка была, разумеется, выше Жени. Она пнула его ногой (остался огромный синяк), и Женя сделал то же самое, по его словам, очень успешно, получив мое горячее одобрение, так как я никогда не был сторонником непротивления злу насилием. Что говорить! В том же классе училась девочка из Канады, у которой было точно такое же произношение, как у Жени.

– Ты из Штатов? – спросил ее Женя.

– Как ты смеешь меня оскорблять? – возмутилась та.

Впоследствии я не раз сталкивался с жестким противостоянием канадцев зазнайкам-янки.

Пройдя хулиганский и антисемитский ад советской школы в послевоенные годы, я очень болезненно отнесся к этой части Жениной жизни в Кембридже и ничуть не удивлялся, что, уезжая, он открыто ликовал, посылал проклятия Англии и выражал надежду, что она взорвется и утонет. Меньше всего я ожидал такого финала. Сблизился Женя только с пакистанцем (он часто заходил к нам домой), мексиканцем и метисом из Ипсвича. Но у мальчика из Ипсвича был пояс карате, и к нему никто не лез. Я уверен, что в какой-нибудь привилегированной школе, в которую Женю не приняли, было бы еще хуже: детский коллектив – иерархия волчат, а травля по крайней мере не была изощренной.

Из-за Жениной школы Англии мы не повидали, но по субботам ездили в Лондон, и однажды мы с ним вдвоем поехали посмотреть собор в Или. В театры мы ходили регулярно; однако редко-редко попадалось что-нибудь стоящее. В музеи мы с Никой старались сбегать поодиночке. Поэтому основные впечатления остались у нас только от Лондона, который мы избороздили не только по туристским тропам. Много лет спустя Женя довольно долго жил в Лондоне и теперь знает его вдоль и поперек. Гостей было немного, и вспоминать их не стоит, если не считать миннеапольского приятеля-пианиста, того, которого «развенчали» с женой.

Наша хозяйка обещала свозить нас в домик дочери Киплинга, но не свезла. Чтобы утешиться, мы пошли в Театр Адельфи на утренний спектакль по «Джунглям». Питона Каа играла, если верить рекламе, какая-то звезда. Со времен школьных утренников не приходилось мне видеть такого убожества. По сцене бегали на четвереньках знакомые персонажи в халатах разного цвета и шипели «к-ч!», в точности как Женя, изображавший Чарли. Знаменитая артистка (Каа), одетая в платье с блестками, слегка извивалась змеей, но, если бы не похвалы ей в программе, я бы никогда не догадался, какая она выдающаяся.

В Кембридже я имел статус гостя и был прикомандирован к одному из новых колледжей, что означало право на пользование библиотекой и на двадцать пять бесплатных кормлений в месяц. Женя мечтал попасть на обед или на ужин. Мечта его осуществилась (и не раз), и он был счастлив: ему тогда было безразлично, чем кормят в ресторане (лишь бы «общепит»). Меня потрясло лишь, что он не пожелал сидеть с аспирантами: народ неинтересный и не по чину – каков сноб!

Приехав в Англию, мы начали искать француженку, да так и не нашли, потому что взялись за дело не с того конца (надо было сразу отправиться на кафедру). Однажды, стоя в очереди, чтобы записать Нику на курс по живописи, на который она потом не ходила, я увидел мать и дочь, говоривших на парижском французском. Я представился и поинтересовался, не нужен ли им урок. Дочь, девушка со злым лицом, смерила меня взглядом столь презрительным, что я чуть не превратился в снежный ком, и ничего не ответила. Мать же сказала, что у дочери и без того много дел (я сразу ей поверил), а сама она возвращается в Париж к другой дочери.

Но вскоре после этого Ника взяла Женю на кофе, устраиваемый каждый вторник Обществом для гостей университета, и там встретила молодую испанку. Ее муж что-то временно делал в Кембридже, а она учила английский (как потом выяснилось, безуспешно). Эта молодая женщина оказалась учительницей испанского языка. Ей было тогда двадцать пять лет, и ее можно было описать лишь одним словом: прелестна. Женя давно хотел заниматься испанским. Кончилось тем, что два с половиной месяца она ходила к нам по вторникам и четвергам. Женя перенял ее кастильское произношение (по ее словам, на редкость успешно) и даже вел с ней какой-то разговор – к величайшему ее удивлению. Никто из нас не мог тогда подозревать, как хорошо Женя овладеет еще одним языком и какую роль он сыграет в его жизни.

5. Подросток

Нищета геометрии. Членистоногие. Советы постороннего. Вперед и направо

Конечно, в Англии мы читали, занимались музыкой и по возможности вели привычный нам образ жизни. Но грамматика и диктовки почти увяли (не было времени), а до математики (геометрии) добирались только по воскресеньям. Геометрия – новый мир для ребенка, так как надо понять нетривиальную идею доказательства, то есть вывода из заданного постулата или принципа. Неслучайно Женя не пожелал меня слушать, когда я пытался объяснить ему, какой должна быть речь о вреде бесконечного сидения перед телевизором: не повторять исходный тезис, а развивать его. И неслучайно на уроках геометрии все халтурщики по обе стороны океана измеряют площади, то есть учат формулы, а не решают задачи.

Столь же нетривиально дополнительное построение: разве можно что-нибудь добавлять к исходным данным? Какое жульничество! Хотя я сокрушался по поводу оскудевшего Жениного словаря, время, как выяснилось, не стояло на месте. В Кембридже я начал ему читать «Дэвида Копперфильда» и порадовался, как много он запомнил за год-полтора. «Оливер Твист» шел черепашьим шагом, а в новом романе мне почти ничего не надо было комментировать.

Незадолго до отъезда Женя стал членом «Лайон-клуба» (то есть чего-то львиного) аэрокомпании «Бритиш Каледония» и весь раздулся от гордости. Он получил статус «привилегированного пассажира» и ждал немыслимых благ, например бесплатного фильма (а фильм и так шел бесплатно) и разрешения посидеть в первом классе (не разрешили).

Я и сейчас вижу его фигурку тех времен: серые брюки, черные ботинки, серая рубашка, поверх нее темно-зеленый свитер; пальто на красной подкладке, иногда зонтик, красный ранец за спиной и дань экстравагантной моде – расстегнутая верхняя пуговица. К форме полагался галстук, но его почему-то отменили. В школе у Жени была тумбочка, и он носил ключ на ленточке. Впоследствии к ленточке привязали и ключ от дома, так как Ника не успевала вернуться со своих курсов к четырем.

Женя был уже не ребенком, и, чем старше он становился, тем меньше мы знали о его внутреннем мире: ведь в этом мире обитали не одни только самолеты и кошки. Сексуальные переживания ограничивались тем, что из обеих школ он приносил домой похабные анекдоты (иногда умеренно остроумные), смысла которых он явно не понимал. Уезжая в Англию, мы на полгода сдали дом двум женщинам. Одна из них была беременна, но отец ребенка не хотел жениться, и ребенка собирались отдать (впоследствии ребенка не отдали, а тот человек женился на ней, так что история имела счастливый конец). Женя, узнавший все эти подробности случайно, пришел в полное недоумение: зачем же было заводить ребенка?

Будучи в Голландии, мы однажды съездили на два выходных в Амстердам и остановились в небольшой гостинице. Там оказалась кровать для Жени и двуспальная для нас с Никой. Дома у нас всегда были раздельные кровати. Женя обеспокоился: если мы будем спать вместе, не родится ли у нас ребенок? Он явно не хотел конкурента. Я заверил его, что если люди не хотят иметь детей, то они и не появляются.

И последнее на ту же тему. В Англии по совету знакомых мы купили популярную тогда книгу «Дневник Адриана Моула одиннадцати лет с небольшим», выросшую из радиопередачи «Би-би-си». На протяжении всего дневника Адриан мерит свой член: 15 см в нормальном состоянии и семнадцать при удлинении. Есть там и роман в духе Жениной старой школы. По книге поставили мюзикл – представление на уровне «Джунглей». Адриан время от времени поворачивался спиной к залу и мерил свой отросток. В фойе девочки Жениного возраста носили значок: «Я знаю длину члена Адриана» – и вызывающе ухмылялись. А в классе юные гетеры приставали к Жене с вопросом, какой длины у него член (явно под влиянием книги), причем слово использовалось на уровне его русского трехбуквенного эквивалента. Таков в наше время уровень воспетого классиками девичьего стыда. Женю эти разговоры не шокировали: теорию он знал.

Впрочем, несколько фраз из той книги вошли в наш обиход. Неудачливый отец героя организовывает компанию, а себя в этой компании, состоящей из одного человека, назначает президентом. По этому поводу Адриан с гордостью заявляет: «А я теперь сын президента». Впоследствии, когда меня куда-то продвигали или давали какое-нибудь звание, я говорил Жене: «А ты теперь сын такого-то». Кроме того, Адриан трижды посылал свои предложения в редакцию «Би-би-си» и трижды получал отказ. Каждый ответ наполнял его гордостью, а на третий раз он заявил: «Три отказа из „Би-би-си“ – уже карьера!»

Обожал писать письма и Женя. Была такая книга «Европа на десять долларов в день». По мере роста цен числительное все увеличивалось; мы попали в Голландию, когда десять превратились в двадцать. Женя уличил автора в неточности и уведомил его об ошибке (причем, в отличие от Адриана, получил ответ с благодарностью). Рейгану он настоятельно советовал не продавать какое-то оборудование Китаю, ибо он, недавний иммигрант, лучше разбирается в ситуации, чем другие. Но Белый дом не отреагировал. Все же и это была карьера: шуточное ли дело давать советы президенту! И наконец, Адриан, попав однажды в общество старшеклассников, упивался тем, что в воздухе просто искры летали от умственного напряжения. Вот эти вещи – сын президента, блистательная карьера и интеллектуальные искры, вылетавшие изо рта больших мальчиков, – еще долго цитировались у нас дома и не забылись. Жаль, что книга об Адриане не пересекла океан: в Америке ее не знают.

Женю можно было назвать скрытным болтуном: вроде бы он все нам рассказывал, но потом выяснялось, что главного-то мы как раз и не знали. Зато он решил, что я нуждаюсь в его опеке. Он и Ника вдруг догадались, что я совершенно беспомощен (и как только я жил до того?). В октябре мне пришлось на три дня лететь из Кембриджа в Бостон, и Женя написал подробнейшую шпаргалку: «Когда выйдешь из автобуса, войди в маленькое туннелеобразное помещение с эскалаторами и следи за вывесками, которые указывают: Терминал 3. Когда окажешься в этом терминале, иди [туда-то]». Все грамотно и со знаками препинания. Только туннель был написан как тунэль.

Много лет спустя он оставлял мне инструкции столь подробные и точные, что я и в самом деле разучился пользоваться собственной головой. Но где мне с ним тягаться? Он самолетный гений, а я пассажир, которому без него и до сих пор доставалось бы в лучшем случае место 38. В кембриджской тетради нет списка ошибок в русском. Неужели он тогда почти перестал их делать? Зато я записал один его каламбур. Увидев в Париже женщину, ведущую двух упирающихся собачек, я засмеялся:

– Эта женщина похожа на маму, а собаки вроде нас с тобой.

– И мы идем у нее на поводу, – мгновенно отреагировал Женя.

Однажды он сказал мне:

– Я уже забыл имя мистера Р.

– Эрик, – напомнил я.

– Ну, что ты! Я это имел в виду в переносном смысле, – ответил он.

Я оценил изящество ответа, но буквальный смысл неожиданно проявился с другой стороны. В октябре Женя написал из Англии мистеру Р. и своему старому классу. Ответа не последовало. Я решил, что мистер Р., любивший Женю, отделается новогодней открыткой, но и она не пришла. Унижения долгое время ничему не учили Женю, и он не только оправдывал своего бывшего наставника («Ты знаешь, как он занят! Не то, что ты: он за два года жизни в Италии не сумел выбраться в Рим»), а уже из Америки рвался написать в Англию людям, у которых эти письма не вызвали бы ничего, кроме насмешливого удивления.

Гордость и героизм не прилипали к нему. Их заменяли мелочность («Нас плохо приняли») и шкурничество. «Какой идиот едет в Ливан? Конечно, его там убьют». Он-то будет служить при миссии на Елисейских Полях. «Если отказаться от сотрудничества с КГБ, то гибель? Значит, надо сотрудничать!» Женин характер, так ярко проявившийся в раннем детстве (не полез бы в колодец за Жучкой, как Тёма), коренным образом изменился лишь в юности, особенно в студенческие годы, когда не животные инстинкты, а принципы стали определять его поведение.

6. Перед зеркалом

Другие отцы, другие дети

Я был хронически недоволен Женей: пустяковые, не по возрасту увлечения, эгоистичен, груб, занимается из-под палки; сколько его ни учи, в одно ухо влетает, из другого вылетает. На вечере в Кембридже мальчик, сидевший передо мной, ерзал, ложился на скамью и поднимал ноги. Отец (по виду рабочий) и глазом не моргнул, я думаю, не из принципа, а просто так: хочет валяться, путь валяется. Счастливый ребенок, счастливый отец! А я и глотка не давал Жене сделать без того, чтобы не напомнить: «Положи руку на стол, а локоть убери». Однажды, используя фразу, вынесенную в заглавие предыдущей главы, я сказал ему: «Трудный ты ребенок». «А ты трудный отец», – ответил он, не моргнув глазом. Какие бы разногласия между нами ни возникали, по главным вопросам мы не расходились во мнениях никогда.

Баллада о Редьярде Киплинге, который любил Британскую империю больше родного сына

Почти лысый, облезлый, облезший

(Видно, что впереди трясина),

Скажите, на кой Вам леший

Было отдавать любимого сына?

В семье две дочери, но вот несчастье:

Не военные кадры: хоть двойня, хоть тройня.

(Это теперь все равноправны,

Всем положены рваные раны.)

А тут, как журналисты говорят, в одночасье

Разразилась Первая мировая бойня.

Есть и сынок, но беда с ним:

Близорук, полуслепой и какой-то тихий.

Родился отпрыск не соколом ясным,

А будто в норе у крота и кротихи.

От всех комиссий ответ: «Не годен».

Бюрократы, оседлавшие перья, —

Какое им дело до священных родин,

До великих морских империй!

Но что папе штабные крысы!

Он проник в высокие сферы,

Пробрался не без труда за кулисы,

И сына произвели в офицеры.

Изредка и фортуна бывает хорошей:

Удача высочайшего класса!

Иди, перебей захватчиков-бошей:

Пушки ждут не дождутся мяса.

Мир затих, оглушен, раздавлен,

А на поле брани, никому не нужен,

Лежит чей-то сын, убит, обезглавлен,

Неопознанный мальчик, не ставший мужем.

Обуреваемый имперским восторгом,

Но прижатый великой скорбью,

Ездит отец по европейским моргам,

Чтобы знать, над кем поставить надгробье.

Глава семнадцатая. Переходный возраст

1. Возвращение домой. Новая школа по первым записям

Дружный коллектив и коллегиальность. Головой в унитаз. Первая любовь и первый бюстгальтер

Не прошло и недели, как класс набросился на Женю, подобно своре псов. Они-то все были старой гвардией и знали друг друга чуть ли не с детского сада, а тут появился чужак. Как всегда, нашлись заводилы, а «причины» были все те же: «комми» (то есть коммунист, ибо выходец из СССР), оттопыренные уши, «ты слишком много говоришь» (что ни скажет – «заткнись»): любая реплика встречалась издевательским хохотом – отработанный веками сценарий. В начале четверти класс отправился в лагерь, именно тот, который так любил Женя. «На природе», когда группа проводит вместе круглые сутки, травить жертву особенно легко.

О нравах «Аркадии» мы были наслышаны от других эмигрантов, но их дети, недавно приехавшие из Союза, были естественными чужаками: говорили еще не совсем свободно, часто с акцентом, который потом выветривался, и с некоторым трудом ориентировались в новой обстановке. Их всех родители из школы забрали. Но Женя был совершенно (даже слишком!) своим. Не играл в преследованиях роли (во всяком случае, определяющей роли) и антисемитизм, хотя вожаками были негр и латиноамериканец, так как к улюлюканью с энтузиазмом присоединились и евреи. Особенно долго усердствовал один очень способный паренек, сын моего дальнего коллеги по университету, человека отвратительного и завистливого (он годами говорил обо мне пакости дома, а сынок с наслаждением пересказывал их в школе).

Пока Женя что-то перекладывал в своей запирающейся тумбочке, украли замок и никогда его не вернули. Новый замок оплевывали и опутывали клейкой лентой. В охоту включились чуть ли не все. Напомню, что «Аркадия» не являла некоего подобия бурсы. Принимали туда, как рассказано выше, с большим разбором, дети были не вчерашними беспризорниками, а сыновьями и дочерьми состоятельных, часто очень богатых родителей и университетских преподавателей.

Каждый ребенок прикреплялся к какому-то учителю. Я слишком хорошо помнил свое детство и не рассчитывал на естественное замирение, и вновь, как в Англии, решил вмешаться, преодолев Женино сопротивление (впрочем, слабое), и позвонил его официальной руководительнице.

Я не питал иллюзий относительно американской системы. Допустим, ребенок кончает жизнь самоубийством. Школа в шоке. Администрация обеспокоена, что на доброе имя их заведения ляжет пятно (мертвого всяко не воскресить). Приглашаются психологи, которые учат «коллектив», то есть убийц, как справиться с нахлынувшими отрицательными эмоциями. Начинается процесс «выздоровления». Через год иногда могут вспомнить о случившейся трагедии и с удовлетворением отметить, что раны зажили.

Нечто подобное произошло позже и в «Аркадии», когда не то повесилась, не то отравилась старшеклассница (ни причин ее гибели, ни подробностей я не знаю: вполне возможно, что любовная драма). Мой звонок имел некоторый (не более того) результат: главные обидчики слегка угомонились, но Женя на долгое время возненавидел школу.

Родителям двух зверенышей я позвонил сам. В одном доме меня восприняли серьезно. Мать второго выразила недовольство и начала ломать комедию, но я знал, что оба родителя в безвыходном положении: их дети без всякого повода травят соученика. Мой телефонный разговор не предвещал им ничего хорошего, и они поняли, что если не приструнить детей, то скандал примет нежелательные для них формы: в Америке нет парткома, но общественность родная не дремлет и ссориться с ней без нужды никто не хочет. А может быть, они и в самом деле возмутились. Хотя назавтра Женя услышал несколько нелестных слов обо мне, оба шакала немедленно вышли из игры.

Но тогда совсем распоясался тот сын моего коллеги, с которым у меня было лишь шапочное знакомство. Мальчик и сам когда-то испытал гонения. Женя услышал о нем удивительные истории. Будто бы отец приезжал в школу и грозился подать на нее в суд; будто бы он привез сына в дом какого-то обидчика и сын укусил мерзкого одноклассника в ухо и уехал обратно. Учился парень блестяще. Тем не менее в классе его почему-то не любили, даже презирали, но, видимо, больше не трогали. И вдруг появилась новая мишень, и бывший отщепенец из последнего человека превратился в предпоследнего. Хуже слабака-предпоследнего ничего нет.

За завтраком в еду Жене сыпали соль и перец. Нам Женя изобразил дело так, что это типичные шалости в столовой. Я эти шалости не одобрил, но понемногу стало ясно, что тот шаловливый мальчуган с двумя другими подонками не дают Жене есть. Младший брат паренька тоже подал документы в «Аркадию» (и позже поступил в нее). Придя в школу в качестве гостя (обычный ритуал), он сказал Жене, ученику заведения, в которое еще не был принят, гнуснейшую скабрезность. На вопрос Жени, говорил ли его брат о нем гадости дома, милый юноша с большим удовлетворением ответил: «Все время».

Кстати, братья терпеть не могли друг друга и пошли в разные университеты. Младший сделал это совершенно сознательно. Но еще через два года после Жениного поступления в «Аркадию» он настоятельно советовал ему вернуться в СССР. Как стало известно, он что-то натворил в своем классе и его окунули головой в унитаз. По слухам, омовение пошло ему на пользу. Сходная процедура, как мы увидим, способствовала и некоторому исправлению старшего брата.

Старшеклассники, напротив, отнеслись к Жене хорошо, и он ел с ними, но, если среди их столов не было места и он по необходимости подсаживался к той троице, они отгоняли его. В бешенстве я написал своему коллеге – сдержанно, но в высшей степени недвусмысленно. Мучили Женю и на обратном пути в школьном автобусе: две девчонки-пигалицы и мальчик, который был на год его старше (это уже совсем вопреки правилам детского зверинца). Мальчик оказался сыном еще одного моего университетского коллеги, которого я не знал.

С ним у меня состоялся удивительный разговор. Первой подошла мать, которая несказанно удивилась, что ее сын ведет себя столь недостойно, но через десять минут позвонил отец и перешел в наступление. Он обсудил ситуацию с сыном и пришел к выводу, что тот чист как стеклышко: они входят и выходят на разных остановках и сидят в разных частях автобуса. Я попытался объяснить ему, что Женя ничего не выиграл бы, придумав столь нелепую сказку, но тот продолжал все отрицать и требовал доказательств. «Где же я возьму доказательства? У меня ведь нет видеозаписи», – удивился я. «Ах так…» Я поинтересовался, что ему надо: суда или свидетельских показаний? Да, именно их.

К счастью, одна из девчушек (такое милое существо) весело рассказывала все, что происходит в автобусе, отцу. Почтенный джентльмен не нашел нужным сделать дочурке выговор, но согласился подтвердить мою версию. Он позвонил по номеру, который я ему дал, и вскоре смущенный и хмыкающий поборник абсолютной истины опять возник в трубке и сообщил, что он примет меры. Тут уж я его успокоил, сказав, что дети знамениты своей низостью. «Да, да, конечно, но наш сын! Для меня это не пустяк». С тех пор паршивец стал избегать Женю, как огня, а его отец через год скоропостижно скончался от рака. Такие вот выкрутасы судьбы.

Но старший сын того коллеги, отца двух братьев, которому я написал письмо (и на которое не получил ответа), оказался весьма основательной гнидой (я полагаю, что это у него наследственное). Вскоре после моего эпистолярного протеста он начал шантажировать Женю, что расскажет о моем письме классу («Ну и расскажи, – ответил Женя, – тебе же будет хуже»), хотя я специально попросил отца предотвратить разговоры о письме в школе. Негодяй продолжал довольно изощренно издеваться над Женей.

«Неужели ты не можешь хоть раз возмутиться? – удивлялся я. – Ведь он подонок, а значит, наверняка трус. Запусти в него тарелкой или сделай что-нибудь героическое в таком духе». И о чудо! Однажды, когда тот насыпал Жене очередную соль в еду (для чего надо было специально подойти к стоявшему поодаль столу), Женя выплеснул на него стакан клюквенного сока, которым тот и истек. Вся столовая была в восторге, даже повариха (начитанный Женя упорно называл ее кухаркой). Любитель соли в чужих тарелках, правда, сказал Жене: «Ты не украшение жизни» (видимо, он не раз слышал это про себя), но сок охладил его. Жалобы на нас не последовало. Свитер, видимо, отдали в чистку или пожертвовали в благотворительных целях.

Меня поражало, почему я и Женя заняли такое неподобающее место в жизни той семьи. Через несколько месяцев после истории с соком успокоившийся и обсохший пакостник по какому-то поводу сказал Жене: «Я успеваю по всем предметам лучше тебя. Твои родители бьют тебя, если твои отметки хуже моих». Хотя он и в самом деле учился лучше Жени, его успехи были нам глубоко безразличны. Били ли его самого, если он вдруг не получал высшего балла?

Детей в той школе отличала проявлявшаяся в любой мелочи внутренняя гнусность. Ее принято ассоциировать с «буржуями», торгашами, но я уверен, что в привилегированных школах вроде тех, куда я по глупости рвался в Англии, дела обстоят не лучше, если не хуже. А о нравах закрытых учебных заведений написаны тома. Наш знакомый, который брал Женю на хоккей, был хозяином газеты и какого-то канала и, кажется, совладельцем (или что-то в таком роде) хоккейной команды. Он часто звал Женю на матчи, но не было времени, и я ему постоянно отказывал. Наконец я отпустил Женю на какой-то четвертьфинал, и Женя рассказал об этом в школе, пояснив, кому он обязан столь грандиозным благодеянием. Один из его соучеников удивился: «Вот не думал, что у тебя такие связи». Естественно, в рубашках с надписями и теннисках на занятия никто не приходил. Все следили за одеждой друг друга и постоянно переодевались. Можно было явиться на урок с экстравагантной цепью на шее. Я глубоко пожалел, что в «Аркадии» не было формы.

Постоянно обсуждались доходы родителей и карманные деньги – порой весьма значительные суммы. Все ездили на каникулы во Флориду и прочие скучные места, но никто никогда не говорил о школе как о месте, где чему-нибудь учатся. Все знали: школа существует только для внушительного аттестата и для того, чтобы подготовить выпускников к тестам для поступления в знаменитые колледжи и университеты; со своей задачей она худо-бедно справлялась. Женя в один из таких университетов и поступил.

К весне с основными неприятностями удалось кое-как справиться. Из особо активных гонителей осталась некая Х., которая при виде Жени просто из себя выходила: дралась и дразнилась. В школе Женя встретил несколько старых знакомых, в том числе девчушку из детского сада, любившую тогда малыша, с которым полдня лежала в обнимку. Оба ребенка были прелестны. Теперь она превратилась в злобную кобылу, нападавшую на Женю в школьном автобусе. Ее речь на конкурсе восьмых (американских) классов под названием «Мой первый бюстгальтер» имела большой успех. Приятель обожаемого Джона, принятый когда-то в седьмой класс, бросил школу после двух лет. По рассказам, он сидел за уроками день и ночь и называл обстановку напряженной, что бы это ни значило.

2. Чему там учили: математика

Хаос вместо музыки. Не по графику. Сок из камня

Предварительные разговоры с учителями привели к тому, что Женя пошел по математике не в седьмой, а в восьмой класс: алгебра без геометрии, то есть попал примерно туда, куда и следовало, если не считать неравенств, которых мы с ним совсем не проходили. Учебник показался мне слабым и довольно серым. Преобладали алгебраические действия (то есть преобразования, а задач было мало). Все проходилось быстро и не закреплялось. К тем же неравенствам, занявшим две недели, никто никогда не возвращался. Жене такая система не подходила: он обладал замечательной способностью мгновенно забывать то, что его не интересовало.

Второй год в «Аркадии» прошел, как и следовало ожидать, спокойнее, но не примирил меня с методикой преподавания математики. Темы сменяли друг друга в умопомрачительном темпе: вдруг пошли и иссякли задачи на совместную работу и пропали задачи на уравнения. Ученикам показали схему для решения таких задач. Женя когда-то знал гораздо более осмысленную формулу, но, конечно, забыл ее. На экзамене была элементарная задача на догонку. В формуле, не выведенной, а только заученной, он что-то напутал, и получилось, что ракета не догонит спутник. Этот ответ он и записал.

Как же не догонит, удивился я, если у нее скорость выше? Мое изумление ничуть не смутило его; он был поражен, что его ответ и в самом деле оказался неправильным. Конечно, виноват был он сам (при чем тут методика?). Но если бы преподавание не было столь хаотичным и на каждый тип сделали не пять или десять, а пятьдесят задач, то и результат мог бы оказаться не столь плачевным.

В какой-то момент возникли графики. Линейная, угловая, квадратичная и обратная функция вывалились на класс сразу, как из мешка Деда Мороза. Для каждой функции Женя пытался запомнить вид графика (это требовалось знать), но преуспел в этой долбежке мало. Однажды им задали что-то вроде уравнения с двумя неизвестными (которые тоже прошли необычайно быстро); решить их требовалось по графикам. Я пришел из университета поздно и убедился, что, хотя задание выполнено, все – сплошная чушь. Мы долго рисовали графики и получили ответы. Назавтра учительница сказала, что ответы выглядят слишком сложными, чтобы быть правильными, и предложила изумивший меня способ угадывания по коэффициентам. Я пытался понять, чем мой способ хуже, но так ничего и не добился.

В январе возник новый учитель мистер Д. Мне его расхвалила за несколько месяцев до того одна женщина (мы встретились на каком-то обеде): он-де аналитик и учит красоте математики. Я очень испугался: только не это. От других я слышал противоположные мнения. Впрочем, имея дело с таким математиком, как Женя, нельзя было предсказать ничего. Поначалу он мистера Д. одобрил и даже сказал, что ему интересно. Проходили только функции. Все было крайне просто, но ни я, ни Ника этого языка не знали и помогать Жене не могли. Само собой разумеется, что новые темы не предполагали никакой связи со старыми. Никто не вспоминал корни, деление многочленов, задачи на движение и работу. Зная, что дома помощи не будет, Женя честно старался понять все объяснения, а иногда звонил учителю домой (это разрешалось).

Почему-то очень долго класс обходился без контрольных, а когда таковая возникла, Женя провалился, хотя делал задания исправнейшим образом и вроде бы все понимал. Какие-то вопросы он запорол, какие-то не дописал – словом, получил двойку. Потом учитель разрешил ему подать на отметку сочинение о каких-нибудь математиках (Женя взял Архимеда и еще кого-то). Последняя контрольная была сносной, и Женя получил за четверть три с плюсом – предел мечтаний.

Мистер Д. был старым человеком. Он любил разговоры на общие и околоматематические темы (аналитик!), задавал геометрические задачи, забыв, что у них в том году алгебра, а на вопрос по телефону, что же делать с вписанными фигурами, говорил: «Поиграй с ними». К Жене он относился без всякой предвзятости, даже с симпатией: написал о нем хороший отзыв и поставил самую высокую оценку за прилежание. Иногда он вещал перед контрольной: «Кое-кто, я полагаю, этот тест провалит», – и при этом смотрел на некоторых детей в упор. Среди них никогда не было Жени. Но что проку в хорошем отношении? Нужны-то были функции. Впрочем, и здесь царила полная неясность, так как никто не мог предсказать, возникнут ли они в будущем или уйдут в небытие вместе с неравенствами и многочленами.

Последняя четверть прошла под знаком графиков и формул, как всегда, поглавно, так что ни малейшей связи между разделами не образовалось. Учитель-аналитик оказался все-таки занудой, и, по Жениным словам, уроки его были невероятно скучны. Вернувшись домой с экзамена, Женя сообщил, что провалился, но оказалось, что справился со всеми вопросами благополучно. Табель за первый год прислали вполне достойный. И последнее, гораздо более позднее воспоминание. Те времена, когда Женя кричал: «Папа, помоги!» – а я отвечал: «Попробуй сам», – к пятнадцати годам навсегда ушли в прошлое; в то время он не подпускал меня к своим занятиям. Я вдруг заметил, что то ли домашних заданий стало меньше, то ли он начал откровенно халтурить: за исключением особо тяжелых дней, за час-полтора все всегда было готово.

Отметки, кроме как в первый год, особенно в первое полугодие после возвращения из Кембриджа, постепенно выровнялись: в основном четверки, а порой, и не так уж редко, пятерки. Но вокруг многие пожизненно купались в пятерках. Я об этих героях ничего не знал и никогда их тайны не разгадал. Некоторые, наверно, с младенчества проявили целеустремленность, которая возникла у Жени лишь к шестнадцати-семнадцати годам. С кем-то, я думаю, не больше, но лучше и планомернее занимались дома, не отвлекаясь на Диккенса, иностранные языки и сонатины. А кто-то и при суматошной системе образования умел выжимать сок из камня и ухитрялся овладеть алгеброй и геометрией за недели наскока на них. Блажен, кто вовремя созрел. Женя созревал медленно и многого недополучил из того, что при желании мог бы взять.

Как бы то ни было, вдруг перестала получаться тригонометрия, и Женя полностью растерялся. Школьная тригонометрия – легчайшая из математических наук, но, чтобы ею заниматься, надо знать элементарную алгебру; алгебры же не было целый год, и Женя ничего не помнил и ничего не понимал, а вдобавок им предложили нелепый способ преобразования тождеств. Один пример (почему-то не заданный) поставил меня в тупик, и я попросил Женю узнать у преподавательницы, в чем там дело. Она неохотно ответила, что в задачнике, видимо, опечатка. Я пришел к выводу, что она и сама не может тот пример решить. А если и могла, то не стала терять времени. Кому все это было нужно?

3. Страхи

Меньшой братец. Нечистая сила. Бездна и желудочный грипп. Такая любовь

Времени ни на что не хватало: неустранимым оставался только час, проводившийся у соседки, где были сиамский кот Чарли и телевизор (хоккей и идиотская, шедшая год за годом программа). Женя (по телефону): «Миссис Косой, можно я забегу к Вам с Чарли?» Миссис Косой: «Почему бы и нет?» На первой странице дневника за 1985–1986 годы вклеена роскошная цветная фотография Чарли, сделанная Женей, с цитатой из миссис Косой: «Они ведь выросли вместе» (это она сообщила мне). Такой вот меньшой братец.

Однажды я сказал Жене, что никакой Аристотель, никакой Платон не цитировался в мире так часто, как миссис Косой, обсуждавшая повадки своего кота. Женя очень любил эту фразу и часто повторял ее. В промежутке между обедом и Чарли шел густой поток: уроки, музыка, русский, французский – ничто не волновало нежный ум, но все надо было сделать, а в заключение поужинать, послушать мое чтение (эту часть Женя искренне любил) и потушить свет самое позднее в десять часов.

Как сейчас говорят и по-русски, а по-английски так говорили всегда, у нас с Женей были разные «приоритеты»: ему – не пропустить гостевой визит, мне – успеть «выполнить программу». Для него дела были необходимым, но досадным отвлечением от встречи через забор. Помешать этим встречам я не мог и не старался, хотя с тоской наблюдал за ежевечерним поглуплением своего сына.

На тот злосчастный вечер, о котором речь пойдет ниже, был назначен матч. «Ну, я пошел», – сказал Женя в половине восьмого. А дело было накануне экзамена, и у нас еще оставалось довольно много задач и уравнений, не просмотренных (и, конечно, не повторенных в школе) с тех пор, как они встретились впервые. Я сказал, что не пущу его ни на какой матч. «Я пойду без твоего разрешения». – «Иди».

Но, как в сказках нечистая сила не может схватить детей, добежавших до дома, так и нечистый дух тринадцатилетнего Жени был еще ограничен в своих поползновениях. Пройти через запрет он не посмел не из страха перед наказанием (какое уже такое наказание могло его ждать?), а потому, что не порвана была нить, связывавшая его с нами (она, кстати, не только не порвалась, но и окрепла с годами). Со слезами на глазах Женя и прорешал свои уравнения и задачи весь вечер, в конце концов согласившись, что уходить не надо было.

Я так подробно описал этот инцидент, чтобы пояснить свою мысль и свои страхи. Женя имел все, чего не имели мы в детстве: царские условия, культурный дом, обоих родителей, достаток, частную школу, заграничные путешествия, возможность удовлетворять любые физические и духовные запросы, но я не был уверен, что, оглянувшись на прошлое, он назовет свое детство счастливым, а главное, меня мучил страх.

Зная о глубинном несоответствии наших помыслов и целей, я постоянно думал, что отравляю Жене жизнь. Ну, хочет он смотреть хоккей, а не разучивать инвенции Баха, пусть себе и смотрит. Разве я буду меньше его любить, если он станет кассиром или будет принимать приезжих в отеле? Дело было не в любви. Меня пугало, что он вырастет непробившимся середняком и нас же и проклянет. Поэтому, когда, однажды лежа в постели, не помню (то есть не записал), в связи с чем, он вдруг сказал:

– Вот и я покончу жизнь самоубийством, – я чуть не заплакал:

– Женечка, – взмолился я. – Ну давай все отменим. Зачем мне все эти науки и искусства, если тебе от них одно горе? Ты уже большой и многое можешь решать сам. К черту все, если в один прекрасный день ты пустишь себе пулю в лоб!

– Что ты, не принимай это всерьез, – ответил Женя. – Я слишком люблю свою жизнь, чтобы отказаться от нее добровольно. Не волнуйся: это я сказал просто так.

Я не раз предлагал ему уехать на год в какой-нибудь хороший пансион со школой: отдохнем друг от друга, а потом, может быть, станем лучшими друзьями. Он всегда наотрез отказывался.

– Как ты поседел и облысел! – сказал он мне без всякой связи, он, еще недавно уверявший меня, что за четыре года я ничуть не изменился.

– Думаешь, легко было тебя рожать? – ответил я. – Конечно, я очень постарел после твоего рождения. Ты же видел, какой у меня ужасный шрам на животе. (След слишком поздно сделанной в детстве операции: тогда я чудом избежал смерти.)

На секунду Женя опешил, но «ребенок» был уже не тот, что много лет тому назад, когда я рассказал ему про телевизор, работающий во мне специально для него.

– Это у тебя от аппендицита!

– Глупости. При чем тут аппендицит? Просто случайно с той же стороны, – невозмутимо пояснил я.

Несколько позже у Жени вдруг начались сильные боли в желудке. Однажды вечером мы настолько перепугались, что повезли его в больницу.

– В таком возрасте может быть язва? – спросил я врача.

– Может, – ответил он.

У меня в очередной раз упало сердце: если язва, то, конечно, от перенапряжения, то есть из-за меня. Сделали анализы и поставили всеобще известный в Америке таинственный диагноз – желудочный грипп. Я так никогда и не понял, что это за болезнь, но диагноз оказался правильным.

К тому времени Женя осознал, как сильно и бескорыстно мы его любим. Я читал ему некоторые сказки Салтыкова-Щедрина. Дошли до места, в котором мужик нарвал десять спелых яблок для генералов, а себе взял одно – кислое. «Вроде тебя», – сказал Женя. Он вдруг стал замечать ситуации, когда остался один кусок ветчины и этот кусок я даю ему. Он почти насильно делил остаток пополам: «Закрой глаза и открой рот!»

Случилось так, что в четырнадцать лет, потянувшись за посудой на верхней полке, он уронил и разбил тарелку.

– Папочка, не ругай меня! – воскликнул он.

– Ну, что ты, – сказал я, – разве если я буду тебя ругать, тарелка срастется?

– Какое счастье, папа, – воскликнул он, – что я родился у тебя!

– Какое счастье, Женечка, – ответил я, – что у меня родился ты.

А чуть позже я сочинил по-английски пьесу, в которой три главных действующих лица: отец, мать и сын. Основное действие происходит в больнице, и не ясно, выживет ли отец, но сказано, что если не выживет, то сын получит написанное перед операцией письмо. В эпилоге он такое письмо получает. Пьесу прочло несколько человек, и все похвалили текст и осудили мою драму за абсолютную несценичность. Женя не поверил, что прототипы не мы, и плакал, читая письмо, дошедшее к сыну после смерти главного персонажа.

4. Чему там учили: гуманитарные предметы. Чтение

Почины. Все языки мертвые. Жена Цезаря выше подозрения. Вольная поэзия. День и ночь – сутки прочь. Нечто о Стриндберге. Богатый коктейль

Женина школа была, как многие другие: попадались прекрасные учителя, а попадались и бездари. Языки шли хорошо не только потому, что они и должны были у Жени так идти, но еще и по той причине, что их вели знающие преподаватели. Женя профессионально разбирался в том, кто и как говорит по-французски, а потом и по-испански (об испанском речь пойдет ниже), и зря бы хвалить не стал. В старших классах литературу преподавала дельная, культурная женщина. Но беда была в том, что, хотя Женя рос и многое узнавал, он не спешил взрослеть. Его инфантильность изумляла меня.

На пороге своего четырнадцатилетия он сочинил и записал в дневнике (дневник требовался по программе) рассказ о том, как некий мальчик (то есть, конечно, он сам) куда-то летит с младшим братом. Тот ругается, все проливает и изъясняется на убогом сленге – неизобретательно и глупо, а в обычном разговоре, по крайней мере с нами, он бывал находчив и даже блестящ.

Учительница (не та, что появилась позже) незадолго до того родила ребенка и недосуг ей было читать эту чушь, да и жила она по принципу советских продавщиц: «Вас много, а я одна». В конце сочинения стояло только: «15 страниц». Между нею и Женей были совет да любовь; когда она рожала, Женя собирался послать ей цветы. В ее следующем задании требовалось написать нечто с фокусом на повсеместно обсасываемой этике.

Женя ничего не мог придумать, но я, современник великих событий, когда великая Валентина Гаганова (боюсь, что на всем свете, кроме меня, никто не помнит этого имени) перешла в отстающую бригаду, естественно, вывела ее из прорыва и возглавила изобретенный якобы ею, а на самом деле где-то в верхах «почин», предложил Жене тему: талантливый хоккеист играет в безнадежно плохой команде, ему предлагают перейти в выдающуюся команду, и он колеблется, окончательно ли загубить товарищей своим уходом или пожертвовать собой и постараться довести их до приличного уровня. Женя написал вполне презентабельное эссе с мажорным финалом (команда спасена). Зная его устойчиво антигероическую установку во всех случаях жизни, я думаю, роль сыграла не «этика», а его любовь к счастливым концам.

Учили они и слова: на латыни и по-английски. Ну, латынь, ясное дело – мертвый язык. Но и в английском меня поражал неживой подход к предмету. Внимание было неизменно сосредоточено на значении, определении через синонимы и никогда на том, как и где слова должны употребляться. Детей натаскивали на соответствующие тесты, которые по этой схеме всегда и строились. Если взять русский пример, то, допустим, дано слово обжорство, а рядом столбик из таких существительных: скопидомство, жадность, изжога, чревоугодие, жратва – найдите синоним. Женя справлялся с подобными списками без особого труда, но речь его не становилась ни ярче, ни выразительнее. В ход шли самые избитые и будничные слова и обороты.

Кстати, американские школьники научаются каким-то особым нюхом угадывать ответ в таких тестах, которые требуют не воображения, а лишь памяти и сноровки. В колледжах преобладают аналогичные контрольные работы, допустим (пример, конечно, вымышленный): «Кальпурния – это страна в Азии, собака президента Гарфильда, жена Юлия Цезаря, созвездие или название кормовой травы?»

А то вдруг появился приглашенный поэт. В Америке надо сторониться многих людей. Не последнее место в этом списке занимают поэты. Классу задали написать чей-нибудь поэтический портрет. Моделью Женя, естественно, выбрал хозяйку кота Чарли. Но он прослушал или потерял указания, так что я неслучайно спросил его в недоумении: «Что такое поэтический портрет? Нечто в стихах или что-нибудь лирическое?» Он не знал, но сочинил пятнадцать вполне удобоваримых строк. Выяснилось, что вдохновенный поэт дал шаблон («образцовый портрет») с дозированной иронией и дозированным чувством.

Когда поэт уехал, их обычная учительница, та, которая «одна на всех», велела сочинить десять стихов. На сей раз шаблоны были арифметического свойства, например хайку или телефонное, допустим, 339-2375, то есть требовалось сочинить стишок из семи слов, чтобы в каждом было соответствующее количество букв: три, три, девять и так далее. Почему-то для этих виршей требовалась оценка родителей. Мы дали заключение, что стихи как стихи, но что работа эта головная, механическая и с поэзией она ни в какой связи не состоит. Так оно, конечно, и было, но лучше бы мы свое мнение оставили при себе. Учительница приняла наш отзыв к сведению, написала, что стихи и не должны идти от сердца (339-2375!), и сняла один балл, чем загубила Женину четвертную отметку. Женя расстроился, но не слишком.

Кстати сказать, дневник требовался с первого дня в Академии. Поначалу эта, возможно, небесполезная писанина была ограничена пятью страницами в неделю, то есть одной страницей на каждый рабочий день. Заполнять бумагу разрешалось, даже рекомендовалось, чем угодно: воспоминаниями о реальных событиях, стихами, текстами будущей речи – что придет в голову, то и ладно. Никаких указаний не давалось. Женя сочинял эту белиберду без всякого напряжения (с одного кота можно было кормиться всю жизнь: то его хозяйка играла с ним в пятнашки, то ставила ему на Рождество елку) и получал за нее хорошие отметки, хотя иногда появлялись загадочные замечания вроде: «Слишком густо для такого небольшого пространства». Я дневника не читал и решил, что у Жени словам тесно, а мыслям просторно, и обрадовался.

Радовался я до тех пор, пока упомянутая выше умная и опытная учительница старших классов не сказала нам, что у Жени незрелый стиль (и правильно сказала). Но что было с этих людей взять? У той же умной учительницы каждый должен был сделать доклад о каком-нибудь полезном деле. Женя вызвался объяснить, как надо правильно (акцент на правильно) причесывать кошку. «Женя, – возопил я, – ведь тебе почти шестнадцать лет. Еще не очень давно некоторые твои сверстники в России и, возможно, в Европе в этом возрасте кончали университет. А ты… нет, у меня просто нет слов».

Женя пояснил, что прическа кота – дело серьезное и далеко не все понимают, в каком направлении и как должна идти щетка, а он, как отсюда следовало, понимал. Самое поразительное, что учительница, одинокая дама, жившая в обществе котов, акулы и прочей живности, восприняла Женину идею совершенно серьезно, но в последнюю минуту отказалась принести в школу свою кошку, пояснив, что та может не выдержать нервного напряжения.

Ника предложила тему «Как вести себя за столом» (годы ушли на то, чтобы перенести Женину левую руку с колена на стол, а локоть правой руки со стола убрать; чтобы он не перекладывал вилку из левой руки в правую, когда в правой нож; чтобы не резал рыбу ножом, хотя в Америке такого запрета нет; даже обыкновенную ложку он не всегда правильно держал и в двенадцать лет).

Я раздобыл кое-какую литературу, а Женя принес в класс скатерть и посуду. Он подготовил забавную речь, которую мы одобрили, но вроде бы никто не смеялся. Судя по всему, я недооценивал роль кошек в жизни окружающих. Как раз тогда нас втроем пригласили на обед к моему давнишнему коллеге по кафедре, немцу, женатому на шведке. В их доме жил кот Стриндберг, которого кормили икрой и мороженым и который у хозяина был на втором месте: сразу за обожаемой дочерью, но вроде бы до сына. Обоих (того коллеги и Стриндберга) давно нет на свете, но, возможно, еще живы правнуки тезки знаменитого писателя.

О своей учительнице, хозяйке кошек и акулы, Женя сохранил добрые воспоминания (через много лет после ее ухода на пенсию она и Женя даже оказались довольно близкими соседями во Флориде). Кажется, в последнем классе я по Жениной просьбе сочинил ей сонет. Женя напечатал его (компьютеры понемногу входили в повседневный обиход) и послал ей письмом по почте без указания обратного адреса. Она мгновенно угадала, кто автор («кроме твоего отца, никто бы ничего подобного не написал»), обрамила листок и повесила на стену в своем офисе.

В Америке (и, видимо, нигде на Западе), в отличие от СССР, никогда не было школьной программы чтения, обязательной для всех школ. Предполагалось, что выпускники должны что-то знать о старой и новой литературе. При этом не делалось различия между англоязычной и переведенной классикой. В Женино время старшеклассников мучали романом «Преступление и наказание» и одним из диалогов Платона. В разные десятилетия проходили «Айвенго» и что-нибудь из Диккенса (либо «Тяжелые времена», либо «Повесть о двух городах»).

Многое определяют политический климат и мода. Родители сегодняшних студентов обычно читали «Над пропастью во ржи» и «Убить пересмешника»; теперь их помнят единицы. В наши дни в большом ходу Африка и Гаити – почти все сплошная макулатура. Полвека тому назад обсуждали хотя бы отрывки из «Юлия Цезаря» (но у Жени из Шекспира был только «Гамлет» – не знаю, весь ли, и «Макбет»). Что-то зависит от каприза учителей. В Жениной старой школе его учительница вдруг завела разговор с более старшими детьми о Т. С. Элиоте. Ничего бессмысленнее нельзя было и придумать (видимо, послушалась каких-то методистов).

По мере того как падал уровень культуры в стране, с литературой произошло то же, что с алгеброй. У молодых людей катастрофически сузился пассивный запас слов. Те, кто читал в переводе не только Диккенса и Теккерея, не говоря уже о В. Скотте, но даже и детскую классику вроде «Приключений Тома Сойера» и «Острова сокровищ», не отдают себе отчета в том, сколько в этих книгах редких и устаревших слов, областных выражений и забытого сленга. Простой, граничивший с примитивным стиль, которым написан роман «Прощай, оружие», стал нормой после Первой мировой войны, а не только Диккенс, но еще и Томас Харди писали нарочито сложно. Чтобы оценить их книги, надо понимать около десяти тысяч слов. У современных же старших подростков и даже студентов словарь едва ли превышает половину этого количества.

Спрос определяет предложение. Нынешние бестселлеры пишутся для «массы»: детектив или душещипательная коллизия с одной-двумя постельными сценами, доступный разговорный язык, простой синтаксис. Такая же речь звучит с экранов. Кроме того, старые романы печатались выпусками в журналах: допустим, четыре-пять глав каждый месяц, а перед нами лежит том в восемьсот страниц. Как его «пройти»? Его и не проходят. Те два романа Диккенса были выбраны не только по политическим причинам (жестокий мир индустриальной Англии с ее выхолащиванием всего человеческого и французская революция), но и потому, что они самые короткие. Маленькому, толстенькому мистеру Пиквику не угнаться ни за Джеймсом Бондом, ни за Тинтином, а Гарфильд и вообще не двигается с места (только ест).

В Америке нет почтения даже к своей классике. Из Джека Лондона известен в основном не слишком увлекательный «Зов предков». «Мартина Идена» знают только профессора американской литературы, но и на них он не произвел никакого впечатления. О Маргарет Тэтчер слышали, а до Бекки Тэтчер не добрались. При этом всюду есть высококультурные семьи. Их дети – будто гости из прошлого века. Поэтому я так лихорадочно читал Жене на двух языках и подсовывал ему всяческие шедевры. Однако влияние шло извне. Вокруг начитанность не ценилась, о книгах (кроме самых последних) никто не говорил; о давних авторах, как правило, не имели понятия и учителя, так что из шквала, который обрушился на Женю, уцелело в его памяти немногое.

Я успел прочесть ему «Оливера Твиста», «Дэвида Копперфильда», «Домби и сын» и «Ярмарку тщеславия» (естественно, в подлиннике), но Бальзак прошел мимо него (если не считать нескольких крох), а о Гёте, Гейне и прочих великих немцах он не знает ничего. Лишь для того, чтобы он получил представление о духовном мире его родителей, когда те были детьми, я прочел ему «Овода». Он сразу догадался, что Риварес – это Артур, но слушал без особого интереса, пока мы не добрались до конца. Тогда он впервые вырвал у меня книгу и запоем прочел последние пятьдесят страниц сам. То же случилось с превосходным пересказом «Илиады» Куна, а еще раньше с главами о Козетте-девочке.

Проведя детство и юность в доме, заставленном шкафами и полками, и видя нас с Никой с неизменной книгой в руках, к чтению он не пристрастился. А позже: «Знаешь, папа, некогда», – и правда, некогда. Горячая любовь к опере немного восполнила пробел. Я думаю, что, останься мы в России с развитым социализмом, перестройкой и последовавшим хаосом, в этом смысле результат был бы примерно таким же, а может быть, и хуже.

Не успел Женя поступить в «Аркадию», как было объявлено, что надо прочесть две книги: «Янки при дворе короля Артура» и какую угодно другую. «Янки» испугал меня. Сам я читал этот роман в том же возрасте, а потом не раз перечитывал в оригинале уже студентом. Но по-русски там все понятно, а подлинник, частично воспроизводящий знаменитую книгу Томаса Мэлори «Смерть Артура» (пятнадцатый век), местами не только сложен, но просто непонятен нашим современникам. Архаика там пародийно сплетена с американским сленгом того времени, которого тоже иногда не понять без словаря. О Круглом столе и рыцарях Женины одноклассники слыхом не слыхали, а ему, может быть, что-то попадалось о короле Артуре, но я не уверен.

Читать надо было быстро. Женя отплевывался, а я горевал, что загубили выдающуюся книгу. Никто к сроку не успел. Им показали фильм (вроде бы мультипликацию!), чем дело и кончилось: ни обсуждения, ни предполагавшихся «рецензий», хотя это необычайно глубокое произведение, а не только фарс, видный всякому с первого взгляда. «Своя» книга вовсе не пошла в дело. К счастью, за каникулы Женя спокойно дочитал «Янки» и получил, как он мне сообщил, большое удовольствие. (Трудные места я ему объяснял.)

Через несколько лет в школе прогнали средневековую поэму «Гавейн и Зеленый рыцарь» (в переводе на современный язык); естественно, Платона, «Один день из жизни Ивана Денисовича» и именно то из Льва Толстого, что в молодости вызывает лишь скуку и раздражение: «Хозяин и работник», «Семейное счастье» и «Смерть Ивана Ильича», но их Женя прочитал по-русски.

В этот коктейль попали еще Камю и Сартр. Сартр, к счастью, наводил на Женю тоску. Долгое время шли мифы и читали «Царя Эдипа», но не связанные друг с другом произведения не предполагали эстетического потрясения, а служили только иллюстрацией неких идей и концепций. Поэтому Женя забыл почти все, что прочел на уроках; эмоциональное воздействие оказывала на него только обстановка дома. Он сказал нам об одной пожилой женщине: «Она, как подстреленная птица» (часть строки Тютчева). Никогда ни одна фраза из «Гамлета» или из «Царя Эдипа» не запала ему в душу, как это случилось впоследствии, когда место книг заняла опера.

Я знал, что усердствую сверх меры, но не переставал удивляться, как разумно Женина память избавлялась от излишеств. Платон в школе шел с трудом, и Женя плохо понимал текст, так что мы немного обсуждали диалог вместе. Я сказал: «Тебе должно быть понятно то, что здесь говорится о Сократе. Мы ведь читали книгу о нем, а потом об Аристотеле и Эпикуре». Он с трудом вспомнил об этих книгах и в ответ на мое удивление сам удивился: «Это же было той осенью!» Но не может ли быть, что многое не забыто, а лежит как бы в вечной мерзлоте, чтобы вдруг, при случае оттаять? Уже взрослым он не раз говорил мне: «Да, об этом ты мне читал, когда я был в восьмом (девятом, десятом) классе». Тогда уже я не мог вспомнить, о чем идет речь. Пока в школе занимались истреблением «Янки», по-французски класс прочел две пьесы Мольера и «Женитьбу Фигаро».

Я, естественно, гнул свою линию: читал ему сам и подсовывал литературу на трех языках (в основном в каникулы). Любопытно, как мало Женя был похож на меня в его возрасте! Я прочел ему «Страшную месть» и «Вия». Он слушал с интересом, но и только, а у меня (я, конечно, все читал сам) волосы шевелились на голове от обеих повестей.

Лишь «Обломов» и «Дэвид Копперфильд» стали событиями в его интеллектуальном развитии. «Обломов», как водится, был поначалу встречен в штыки («скучно!» – вселенский крик американских подростков), но, начиная со «Сна Обломова», он не мог дождаться вечера, и этот роман остался его любимой книгой на всю жизнь. «Дэвид Копперфильд» занял второе место, и Женя часто цитировал незабываемые диккенсовские фразы.

Если бы не мое упорство, Женя не прочел бы в свои молодые годы ничего и не стал бы презирать языковые шаблоны (газетные клише и прочие формулы). Его, безусловно, не томила тоска по мировой культуре, но – забавно! Он гордился тем, что так много знает. «Домби и сын» прошел и тени не оставил, кроме одной, ставшей любимой, цитаты и двух второстепенных персонажей, но он нравился себе таким образованным и осведомленным. Он даже решил, что кроме него о такой книге, как «Домби и сын», никто на свете понятия не имеет, и был недоволен, что Ника, оказывается, не только ее читала, но хорошо помнит.

5. Иностранные языки. Месяц во Франции. Незаконные дети и законные домашние животные

Внебрачный сын за границей. Несостоявшееся родство душ. Пересекающиеся множества. Цены и сцены. Собачья жизнь

Случилось то, чего мы боялись больше всего. Вскоре после нашего возвращения из Кембриджа наши бесценные французы собрались уезжать домой: главе семьи предложили руководящую работу во Франции. Им еще предстояло некоторое время пробыть в Миннеаполисе и курсировать между двумя странами, но в принципе их американская жизнь закончилась. Когда мы пришли в себя (по крайней мере, настолько, чтобы начать думать о практических последствиях этой беды), я пошел на французскую кафедру, как много лет тому назад, и взял список аспирантов, желавших давать уроки. С Мари все было так просто! Если бы не выпал нам тогда единственный в своем роде лотерейный билет, я бы не был так самонадеян, хотя я, конечно, понимал, что второй раз чуда не произойдет.

Сразу выяснилось, что никому Женя не нужен, вопреки моему предположению, что, чем старше и продвинутей ученик, тем легче найти учителя. Еще оказалось, что аспиранты-французы нарасхват и не желают связывать себя больше чем на одну четверть (наш университет перешел на семестры много позже): сейчас они свободны, а как будет с расписанием весной, тогда и определится. Кое-кто приехал из провинции (так что меня беспокоил диалект), среди них молчаливый бретонец, который готов был начать сразу же, но которого я не решился пригласить. Ко всему тому, ни у кого не было машины, никто не хотел ни ходить, ни ездить к нам домой, и все брали непомерно много.

Исчерпав список, я пошел по второму кругу (разные этнические объединения). Одна женщина (назовем ее Женевьев) согласилась приезжать по субботам на полтора часа. Такса у всех оказалась одинаковая, и мы скрепя сердце согласились. Кстати, музыку тоже пришлось ограничить одним разом в неделю, так как времени ни на что не хватало. Телефонные разговоры с французами частично вел Женя, чтобы проверить произношение кандидата. Он сообщил нам, что Женевьев говорит очень хорошо. Кроме того, она обладала важным преимуществом: она была замужем за американцем, то есть человеком постоянным. Женя ее, конечно, тут же невзлюбил. Но занималась она с ним хорошо (читала, писала, поправляла, учила слова), хотя, конечно, не гуляла и не играла в мяч и ей нельзя было «распушистить» волосы. Она осталась у нас на все Женины школьные годы, отношения между ними вскоре наладились (Женя бывал и у них дома), и мы считали, что нам повезло.

А тут всплыл утешительный приз. «Наши» французы пригласили Женю приехать к ним на месяц с лишним во Францию. Отпускать его было страшно (все-таки не в лагерь с учителями), но мы согласились, и он уехал.

– Ты беспокоишься за меня? – спросил Женя накануне отъезда.

– Нет, конечно, – ответил я.

– Беспокоишься, наверно, но не хочешь мне говорить.

Ему было тринадцать лет, и он знал меня как облупленного. Его маленький чемоданчик мы сдали в багаж, чтобы при пересадках не надо было ни о чем беспокоиться. В руках оставили только сумочку с документами (билет, паспорт, немножко денег). Еще дали «Памятку отъезжающему» (по образцу которой он, вырастя, стал писать подробные инструкции нам), посоветовали при виде блюда с персиками брать один, а не все сразу; в уборной пользоваться унитазом, а не прилегающим пространством; не валяться на солнце (даже если пользуешься кремом от загара); не заплывать далеко в океан (дача была на берегу); не пить всякой дряни; не ходить на фильмы, в которых говорят по-английски, и, главное, вернуться живым и здоровым.

Когда Копперфильд приезжает домой на каникулы, его овдовевшая мать уже замужем за жестоким человеком, быстро загнавшим ее в могилу и ставшим кошмаром для пасынка. Он привел с собой сестру, истинное чудовище. Эта дама исправно вычеркивала в календаре дни, которые мальчик должен был провести дома, и чуть повеселела, только когда приблизился срок отбытия. По ее примеру Женя написал: «До Парижа осталось столько-то дней». Когда числительное сравнялось с нулем, мы покормили его и свезли в аэропорт. Сами мы вскоре уехали на озеро, но Женя иногда звонил Никиным родителям, которые сообщали, что все идет хорошо и что он познакомился с некой Моник, которая вполне сойдет за «подружку».

Ровно через год после Франции девочка из Жениной школы (она нравилась Жене и не возражала против его ухаживаний, но, как решительно все ее сверстницы, бегала за спортсменами, иногда совершенно выдающимися тупицами) спросила его:

– У тебя есть подружка за границей?

– Была, – ответил Женя.

– И как далеко вы зашли?

– До конца.

– И она забеременела?

Такая вот непритязательная светская беседа двух разнополых четырнадцатилетних детей. Любопытная Женина одноклассница была, по словам Ники, симпатичной девушкой с незлым лицом типа фарфоровой куколки. По виду, вроде бы какую байку ей ни выдай, она всему поверит. Я ее никогда не видел.

Что сообщил ей Женя о беременности Моник, я не знаю. Скорее всего, оставил вопрос без ответа. «Конечно, – посоветовал я, – скажи ей, что у тебя ребенок во Франции». Эта идея очень понравилась Жене, но он усомнился, можно ли. А вдруг поверят и вызовут к директору? (Ничего более страшного он и представить себе не мог.) Он все же рассказал про ребенка и стал подыскивать какую-нибудь из своих детских фотографий, чтобы доказать существование младенца.

Из переписки

Открытка: «Дорогие родители! Вот уже три дня, как я здесь. Каждый день я купаюсь в океане. Странно, что вода соленая. Из-за этой соли я боюсь окунуть голову, потому что у соли отвратительный вкус. Сегодня Моник приезжает в гости, интересно будет повидать ее. Целую. Женя» (абсолютно грамотно; только одна запятая лишняя, а одной не хватает, и потому что написано через черточку). Была еще одна открытка. Из нее приведу лишь последнюю фразу: «Удивительное событие (!) со мною произошло: я вступил в лотырею (!) и выиграл новые электронные часы!»

Письмо: «Дорогие родители! Я только пять дней провел на юге, а уже накопились впечатления. Во-первых, я расскажу о Моник. Она оказалась то, что я бы назвал милашка. Но она не уродина, не глупая, очень интересная, любит животных и очень чисто говорит, почти без сленга, и видно, что хорошо воспитана, не вульгарно. Под милашкой я имею в виду, что она красивая, фотография, которая была мне послана, просто не очень хорошо вышла. Вообщем [увы! так], она мне очень понравилась. Мы с ней очень хорошо и дружески побеседовали о том, о сем. Моя фотография у нее в бумажнике прямо там, где фотографии ее кузин. В ообщем [!] из нее бы вышла очень хорошая подружка.

Я каждый день купаюсь в океане. Вода довольно хорошая, но соленая. Я очень много катаюсь на велосипеде. А у вас как там на даче дела? Ловите ли рыбу? Напишите подробно. Кстати, сегодня ночью меня искусали комары: они такие же ужасные, как в Голландии. Укусы ужасны. Привет вам от всех. Сердечный привет дедушке и бабушке. Целую, Женя» (в нескольких местах я поправил орфографию и чуть улучшил пунктуацию; милашка и подружка – мой перевод с английского). Мы и потом переписывались, когда оказывались в разных странах.

Со временем письма стали безупречными по стилю, но на две-три страницы что-нибудь в орфографии обычно проскальзывало – иногда явно по невниманию. А в устной речи к четырнадцати годам почти не осталось ни англицизмов, ни ошибок. Редко-редко он мог что-нибудь напутать, например, я сказал это с пылу с жару (= сгоряча) или обещаю вам, что отель будет самый лучший; если останетись недовольны, пеняйте на меня. А потом и это ушло.

Женя прилетел домой 31 августа, и вечером мы увидели его идущим вдоль длинного коридора рядом со стюардессой. В те блаженные времена вход в аэропорт не охранялся и все встречали и провожали друг друга у входа в самолет, но из-за позднего рейса доступа к выходу не было. Только в аэропорту я почувствовал, что мы целый месяц прожили врозь, и волновался больше, чем когда провожал его в ту сторону.

С Моник он провел один день, а потом ее увезли на дачу в Бретань. Одного дня оказалось достаточно, чтобы установить поразительное сходство их биографий: оба – единственные и поздние дети; у обоих отцы имеют ярко выраженное чувство юмора и не пускают детей на видеоигры; оба начали учиться музыке в шесть лет.

Они вроде бы понравились друг другу. Во всяком случае, дома и в школе она была зачислена в подружки, что одобрил даже паренек с соседней улицы, которым восхищалась вся округа, так как он давно носил в кармане презерватив (по моим наблюдениям, один и тот же): в радиусе трехсот метров иностранки, особенно француженки, были у нас в чести.

В сентябре Моник исполнилось тринадцать лет, и мы послали ей рубашку с надписью Миннесота и надушенное поздравление, купленное Женей еще там. Как ни странно, ответ пришел с очень большой задержкой, теплых нот не содержал («Спасибо за подарок…») и состоял в основном из вопросов типа: «У меня хорошие новые учителя. А у тебя?» Привыкший ассоциировать способности с их вербализацией, я потерял к Моник всякий интерес: еще одна бледная самочка. (Фраза бледная самочка вошла в мою, а от меня и в Женину жизнь из перевода «Мартина Идена»; по-английски она звучит гораздо менее оскорбительно: pale female.)

В Париже Женю встретил человек, у которого мы когда-то провели замечательную неделю. Он был в той же рубашке и с той же трубкой во рту, как и тогда, сказал: «Привет!» – и за всю дорогу до своего пригорода не произнес ни слова. Зато его жена, которая, как я рассказывал, приняла нас в свое время по-царски, написала нам письмо, в котором хвалила Женину воспитанность и его хороший французский. В этой семье Женя прожил некоторое время в начале и в конце своего путешествия. В Париже ему удалось провести только один день.

Несмотря на хорошее настроение, заметное в его письмах, нельзя сказать, что он был в восторге от каникул. Конечно, по-французски он разговорился замечательно и болтал даже с теми сверстниками, которые изъяснялись на диалекте, будто там и родился. Но детей вокруг почти не было, если не считать соседей-близнецов (мальчиков) и еще кого-то, с которыми Женя хорошо ладил: играл, пил оранжино и ходил в кино. Бабушка близнецов не могла понять, как можно так научиться французскому, и называла Женю гениальным американчиком. А мать просила писать, и Женя написал им вскоре по возвращении домой. Ответа он не получил, но мы решили, что наш сын достойно представлял Америку во Франции. Этот вывод скоро понадобится мне в несколько неожиданном контексте.

За весь довольно скучный месяц было лишь одно приключение. Какой-то тип вдруг привязался к Жене, заявив, что тот сломал телефонную кабинку. Женя красноречиво защищался, а там подоспел сосед и вызволил Женю из беды. Женя заявил, что напавший на него субъект – сумасшедший, но взрослые усомнились в диагнозе, ссылаясь на парижский номер его мотоцикла. Логика защиты показалась Жене неубедительной, ибо, как пояснил он нам, рассказывая об этом эпизоде, парижане и сумасшедшие – пересекающиеся множества. Какой изыск!

Я прекрасно помнил августовский день в Лейдене. После обеда мы все трое сидели в саду, там, где висели клетки с экзотическими птицами. Мы только что кончили советскую математику, кажется, для четвертого класса, и взялись за новый учебник, а там были множества: мальчики и девочки, мальчики и пионеры, дети до и после двенадцати лет и так далее. Слезы, вопли, бурные протесты. А через год в другой стране бесспорное наблюдение, что парижане и сумасшедшие – пересекающиеся множества!

На год позже Женя донимал нас разговорами, что хотел бы поехать на дачу с товарищем. Планировалась даже Моник. Но об этом, конечно, не могло быть и речи: что бы мы делали с франкоязычной девочкой в глуши, притом что ни я, ни Ника по-французски не говорили (и не говорим)? «Что случится, если у нее там начнутся месячные? Попросим переводить Женю?» – мрачно поинтересовался я. Жене бы только рыбу ловить, его и в лес было не вытянуть. Когда мы вернулись в город, нас ждало письмо с фотографией. Письмо было опять самого жалкого свойства на обычные размашистые полстранички, а фотографии я даже не видел (Ника видела). Женя ее разорвал! По Никиным словам, с карточки смотрело невыразительное, незапоминающееся личико. Надо полагать, что французские родители опасались того же, что и мы, так как никто больше оттуда не писал.

Во Франции же была собака с возмутившим меня именем Толю. Женя месяцами обсуждал непостижимую для него ситуацию: как это хозяйка возилась с маленькой внучкой и кидалась на каждый ее зов, а на собаку не обращала никакого внимания? При этом собака была милейшая, а внучка отвратительная: хотела целый день бегать голой, устраивала скандалы, когда на нее пытались надеть платьице, и лепетала всякую чушь. То ли дело миссис Косой. К ней должна приехать внучка, и она беспокоится не о девочке, а о том, как бы кот не впал в депрессию. Вот кто умеет отличать главное от второстепенного! (Никина любимая фраза.)

Эта тяга к четвероногим продолжала изумлять меня. Однажды он прибежал от соседки и пояснил: «Куртку я оставил там. На ней спал Чарлабо-котабо, и я решил его не беспокоить. Я не хочу портить отношения с котом». Происхождение диковинного суффикса (кот-або) установить не удалось. Выяснилось, что первые несколько дней после Жениного отъезда Чарли ждал его в четыре часа, но потом перестал. Он не бросился Жене на грудь, увидев его осенью, но принял его милостиво.

В Кембридже, как было рассказано, начался испанский. Поэтому, вернувшись домой, я обзавелся и соответствующим испанским списком. Чилийцы, колумбийцы и мексиканцы сгрудились в одном районе города, денег хотели много и пользовались машинами еще реже, чем французы. Опять все отказали, пока по чьему-то совету я не наткнулся на женщину, согласившуюся ходить к нам два раза в неделю за те же пятнадцать долларов в час (напомню, что речь идет о ценах 1985 года). «Вас устраивают мои условия?» – спросила она. Я ответил, что устраивают. Она, видимо, ожидала, что я буду торговаться, и удивилась. Но я не умею торговаться и к тому же был измотан безрезультатными телефонными разговорами с половиной Латинской Америки. Главное же, что донна Анна, как и Женевьев, была замужем за американцем и жила через реку от нас.

Она оказалась дамой, подававшей себя с большим достоинством. Сразу стало ясно, что работает она хорошо. Каково же было мое удивление, когда, закончив урок, она сообщила, что подумала, посчитала расходы времени и бензина и решила брать за урок двадцать долларов! Надо же: прийти, договориться и переиграть условия на ходу! То ли ей объяснили, что у университетских профессоров денег куры не клюют (для нас же сорок долларов в неделю были бы весьма ощутимой суммой), то ли она поддалась рваческому инстинкту на ходу, сказать трудно. (Замечу, что по неизвестной мне причине оклады преподавателей в университете зависят от кафедры. Языковые кафедры находятся почти в самом низу финансовой иерархии.) На мое робкое возражение, что ездить через мост вроде бы не слишком далеко, донна Анна качнула ресницами в знак того, что разговор закончен, и что-то записала в книжечку. Я ответил, что подумаю. Мне было сообщено, что за прошедший урок я ей должен, как договорились.

Предстояло обсудить ситуацию с Никой, но я твердо решил, что шантажом она меня не возьмет: договор есть договор (уговор-то дороже денег), да и рынок имел вполне определенную установку: пятнадцать долларов в час. Кроме того, урок ей достался простой и не требовал подготовки. Я мгновенно позвонил и отказался от ее дальнейших услуг. Она была потрясена и даже пролепетала, что если возить Женю, то и первоначальной цены будет достаточно, но как раз возить и высиживать у нее час было некому. Самое забавное, что впоследствии она ненадолго кого-то заменяла в Жениной «Аркадии». Я послал ей по почте чек, и мы расстались. Жадность, как я годами повторял Жене, когда он выбирал кусок послаще, до добра не доводит.

Я начал очередной обзвон, который привел в наш дом колумбийку Клару. Счастье в очередной раз улыбнулось нам. Она провела у нас многие годы, научила Женю испанскому, который пошел на удивление хорошо и быстро, и к тому же у нее оказалась собака по кличке Кулито («Попочка»), с которой Женя свел знакомство и о которой я, к сожалению, узнал гораздо больше, чем хотел бы. Не будь этого песика, не продвигался бы семимильными шагами Женин испанский. Из двух раз в неделю Клара один раз брала Женю к себе домой, так что источник впечатлений никогда не иссякал. Когда речь не шла о самолетах, то на уроке звучал ни на минуту не замолкавший Женин голос (как мне было сообщено, без акцента): Кулито написал на одеяло, Кулито завтракает-обедает-ужинает, Кулито заболел, Куло (полное имя пса) в туфлях и халате, Куло за своим столом – словом, некий сплав Гарфильда и Чарли. Я взвыл: есть ведь и другие темы! Женя вымолил у меня разрешение посвящать Кулито первые пять минут урока.

С испанскими книгами в Америке трудностей нет. В городской библиотеке, куда по старой памяти отправилась Ника, конечно, оказалась масса книг с картинками, как когда-то французских, и дело сразу пошло на лад. Занимаясь через стенку от них, я с изумлением слышал, что они бойко болтают по-испански (то же, кстати, происходило и в нередких телефонных беседах).

Если бы я не воспрепятствовал дальнейшему накоплению языков, Женя, видимо, сделался бы полиглотом – редкий и довольно бесполезный дар: кому нужны люди, владеющие двадцатью, тридцатью, сорока языками? И с четырьмя-то почти нечего делать. Став адвокатом, Женя недолго работал в международном отделе своей фирмы. Даже там все клиенты превосходно говорили по-английски. Но ни Женя, ни мы с Никой никогда не жалели о когда-то принятых решениях и о многих долларах, нами потраченных. А о русском и говорить нечего.

Есть города – их скажешь имя

И птицей в облаках паришь:

Поэзия сроднилась с ними,

Войдя и в громы их, и в тишь.

Их любят за глаза, не зная,

Как любят легендарный мир:

Килиманджаро, дар Валдая,

Эфир, зефир, Гвадалквивир

И Кордова, за злым кордоном,

Как эхо яростных коррид,

Как отзвук, бывший древним звоном,

Что только сердцу говорит.

Москва, Мадрид… Мечты и звуки,

Но Лондон щепетильней всех:

Контора Домби, Скруджи, Круки,

Оскара незабвенный смех.

Глава восемнадцатая. Тяжелая школа

Родители в 16 лет

1. Вдохновитель и организатор

Надзвездные дали. Островитяне. Пианино и рояль в одной комнате

Давно замеченный в Жене организаторский талант полностью проявился к четырнадцати годам. Он, как говорилось, и раньше заказывал самолетные билеты, а самолеты в его иерархии ценностей шли сразу за котами и собаками. В тринадцать лет он заявил, что хотел бы стать летчиком. Мы не возражали. Подобные планы редко у кого воплощаются в жизнь. А тем временем он извлек из подвала самолет, довольно большую игрушку, подаренную ему ко дню рождения года за три до того, катал его по ковру и заставлял подниматься в воздух – поразительное занятие в таком возрасте. Впрочем, не совсем зря и катал. Он продолжал с глубоким интересом изучать рекламу и расписания.

Клара собралась весной полететь к матери в Колумбию. Женя не просто сделал заказ, но вспомнил, что компания предлагала первый класс за цену обычного билета, дал ссылку на источник, и агент, хотя и без энтузиазма, выписал то, что надо. Десятки раз он звонил и подтверждал предварительный заказ, менял, уточнял (без всякой нужды) и довел дело до конца. Я не знаю, на самолете какой компании отправилась Клара на родину; началось все с «ПанАм». Там была забастовка, и Женя провел много часов в попытках пробиться к ним, но в этом-то и состояло истинное наслаждение!

Из-за неправильно пересказанного письма мы решили, что «нашу» озерную дачу продают, а с ней, как выяснилось, ничего не произошло. Куда поедем летом? Женя начал обзванивать все курорты штата за счет принимающей стороны или по бесплатному номеру. По голосу его принимали за женщину. Он обстоятельно расспрашивал о цене, о природе, о кухне. Однажды я снял вторую трубку. Женя как раз интересовался состоянием озер в той местности. Усталый голос ответил: «В Миннесоте много озер, мадам». Эта фраза обогатила наш домашний лексикон. Миннесота действительно известна в стране как Озерный край. В каждом курорте Женя заказывал проспект, и дом заполнили тонны брошюр. Иногда он говорил, что должен посоветоваться с мужем, и громко звал меня. И это все на фоне жесточайшей нехватки времени. Однажды Жене приснился сон: он летит во Францию, и ему дали два места сразу – за двуязычие! Изящный сон, ничего не скажешь.

Самолеты сплелись в Женином сознании с отелями, к которым, как давно рассказано, он питал нежную любовь. В четырнадцать лет будущее было вставлено у него в отельно-ресторанную раму. Он не возражал против занятий международной торговлей, и если надо, то и в Третьем мире. «Меня поселят в дорогом отеле, а остальное не имеет значения». Чтобы избавиться от нежелательного юноши, мистер Домби отсылает его на край света, на Барбады, оторвав от единственных людей, которые его любят: «Прекрасное место, много туристов, роскошные отели», – равнодушно прокомментировал Женя.

Ливрейные швейцары восхищали его. Его хоккейный покровитель в пожилом возрасте, чтобы убить время и потратить деньги (великий человек: с ним сам тренер команды здоровался первым), слетал в Болгарию, тогда еще строившую коммунизм. Нигде не удалось раздобыть болгарско-английского словаря; обнаружился только второй том из трехтомного собрания. «Но все равно было славно: хороший отель и везде кока-кола». Тут уж и Женя не выдержал: «Он, конечно, хороший человек, но глупый», – сказал он после встречи.

В четырнадцатилетнем возрасте Женю манили не новые города, а апробированные толпой и рекламой курорты. Судьба сжалилась над ним. В шквале почтового хлама, который мы выбрасывали не читая, а он извлекал из мусора, изучал и классифицировал, пришло письмо, обещавшее круиз на Багамы для двоих, четыре дня там с оплаченным отелем и два дня в «Дисней Уорлде», если мы заплатим триста долларов и присоединимся к какому-то клубу. Членство давало скидку 30 % на все самолетные билеты и 50 % в больших отелях для меня и семьи. Я в этот рай на земле не поверил, но впереди маячило много поездок, и я дал себя уговорить. Рейсы следовало заказывать за шестьдесят дней.

Багамы и Гавайи существовали для Жени как некие абстрактные понятия, как звуки мистической музыки. Он терпеть не мог жаркие пляжи, в воде его интересовала только рыба, но острова были символом каникулярного довольства; туда полагалось ездить («отдыхать») в кругу его соучеников. Во Франции дача стояла, как я рассказывал, на берегу океана. Весь мир слился с пляжем, и Женя вспоминал о пяти неделях, там проведенных, с отвращением, хотя его память всегда отличалась избирательностью: он запоминал либо только одно хорошее, либо одно плохое. Во всяком случае, заветный круиз предназначался для двоих, и я сразу заявил, что никуда не поеду. «Отдыхать» собирались Маки и Ника.

Предполагалось, что клуб пришлет билеты к весенним каникулам. Но ничего не пришло. Наконец мы получили официальную бумагу, которая предлагала нам три срока на выбор. Женя выбрал 6 июня, 6 июля и, невзирая на мои протесты, 6 августа (на август планировалась традиционная поездка на озеро). Только это, ни о каких трех сроках в свое время разговора не было. Но не пришло вообще ничего, и лишь после звонков, жалоб и угроз прислали купон на 31 августа, хотя школа в том году начиналась 7 сентября. Жульничество сомнений не вызывало. Они обещали июнь, июль или август, но разве 31 августа – это август?

Между прочим, я усомнился, не фальшивка ли и купон, так как отельно-самолетные посулы оказались ложью. Обзвонив компании, Женя сумел найти билеты во Флориду (чтобы оттуда ехать на Багамы), более дешевые, с их тридцатипроцентной скидкой. Я сказал, что 31 августа никто никуда не поедет и что мы из клуба выходим. Женя, поначалу горячо защищавший этих бандитов, не очень протестовал. Не помню, удалось ли нам выцарапать у них аванс; едва ли. Пришлось признать, что доверчивых идиотов надо учить. Был уже случай, когда Никина мама выиграла рояль. Шли бурные обсуждения, что делать с расстроенным домашним пианино и куда поставить новый инструмент. Прислали детский ксилофон размером с портсигар.

Но не совсем все делалось впустую. Выяснилось, что мы летаем без дополнительных миль, и Женя записал нас в дюжину существовавших программ. Потом эта система стала всеобщей, появились кредитные карточки (до приезда в Америку мы, конечно, и чековой книжки в глаза не видели), которые начисляли милю на каждый истраченный доллар. Эти мили стало возможным накопить и использовать, но самолетные компании постоянно ужесточали условия, так что блага стали таять. Однако это случилось на много лет позже, и первопроходец Женя не мог предвидеть будущее.

2. Речи и конкурсы. Франция и Испания

Республиканец при дворе демократов. В чужом глазу. Остались с носом. Не память, а документы. Нечто о наложницах. Бывает и коту масленица

В самые мрачные недели Жениной новой школы проходил очередной конкурс на лучшую речь (того же типа, на котором старая наша знакомая из детского сада живописала увеличение своей груди и возникший в связи с этим интерес к бюстгальтерам). Женя решил говорить о Рейгане. Рейган прошел в президенты от республиканцев, а Миннесота в те времена голосовала с огромным перевесом за демократов. Большие города такими и остались, а университет до сих пор поддерживает демократов почти поголовно (93 % и выше).

У нас в доме о Рейгане говорилось в положительном контексте. Мы подробно обсудили материал и структуру выступления, чтобы в ход пошли аргументы, а не демагогические лозунги и чтобы не получилось, как с предыдущей речью о вреде многочасового сидения перед телевизором, но текст Женя целиком написал сам.

За речь полагалась отметка, и он получил 4+, так что в финал прошли двое других. Меня позабавила четверка. Неужели, слушая Женину речь, они решили, что он не нуждался в руководстве? Если двенадцатилетний мальчик мог без чьей-либо помощи так логично организовать материал, то он же просто вундеркинд! Бывали (не в школе) глупые конкурсы вроде известного нам по старым временам: посылались подписанные ответы, а потом фамилии всех участников закладывались в барабан и победитель выбирался по жребию (странная система!), но языковые конкурсы, о которых я уже рассказывал, проходили серьезно и оставили заметный след в Жениной жизни. Они совпали с тем временем, когда Женя достиг порога своего четырнадцатилетия.

Среди французских участников он занял первое место и в штате, и в региональном туре, хотя ошибок он сделал не так уж мало (а мог бы, на мой взгляд, к тому времени и совсем не сделать!). Чужие-то ошибки он замечал мгновенно и сказал мне, что неправильна одна форма во французском эпиграфе к «Пиковой даме». Но, может быть, в то время господствовала другая норма. Кроме того, я читал, что неряшливой была иногда французская грамматика и у Тютчева, а Тютчев, хотя стихи писал и молился по-русски, говорил по-русски менее свободно, чем по-французски, и только в случае необходимости.

Как бы то ни было, первое место в письменном туре Женя получил, а это означало возможную поездку во Францию. Записи об этом конкурсе слились у меня с другим, тоже французским, но устным и сугубо миннесотским. Связи между ними не было никакой. Требования оказались легкими (прочесть стишок), а награда давалась непропорционально большая – опять же поездка во Францию. Обе Женины учительницы (родившаяся во Франции и американка) ценили Женины знания языка, но теплых отношений между ними и Женей не возникло, и ни та, ни другая не пришли на чтение стихов, которое привлекло чуть ли не тысячу участников и слушателей.

У меня были дела в университете, так что я все знаю со слов Ники. Учительница посоветовала Жене выучить басню Лафонтена, но я этот план отверг: довольно архаичный язык, и к тому же басню трудно «сыграть» (хорошо это может сделать только профессионал). Я предложил монолог Сирано (из Ростана) о его носе: блестящий, остроумный текст. Женя прочел его нашей домашней Женевьев, чтобы проверить произношение, но главное, что монолог привел его в восторг и он учил его с наслаждением.

Никакого сценического опыта у меня не было, хотя когда-то я работал с детьми в школе и на совершенно непрофессиональном уровне кое-что придумывал и ставил. Вот и здесь мы вдвоем присочинили немножко жестикуляции и остались друг другом и результатом довольны. Первый тур проходил при закрытых дверях. В тот же день из попавших в финал выбрали победителя.

В финал Женю пропустили, а кроме него, еще четырнадцать человек. Первое место дали мальчику, который лежал на полу и декламировал любовные стихи Бодлера. И у него, и у многих были, как мы потом узнали, серьезные режиссеры. Второе место (ночь в местной французской гостинице) досталось, как сказала Ника, совсем неинтересному пареньку, третье – Жене (приз – ненужный ему лингафонный курс), а четвертый – вьетнамцу, который, по Никиному мнению, был единственным почти равным Жене.

Меньше третьего места Жене было, видимо, дать неудобно, хотя если имелась на свете область, в которой он в то время заслужил все призы, так это французский язык. Женя пропустил школу, целый день проболтался в университете (там предоставили зал для чтения) и вернулся домой обиженный и злой. Все или почти все конкурсы – грязное дело. Я-то отборочно-наградную мерзость знаю по опыту, но мне было досадно видеть, как с детских лет Женю обносят пирогом на пиру конкурентов.

После неудачи с Сирано Женя уже ни на что не рассчитывал. Я – тоже, и действительно, последнее собеседование главного конкурса прошло до тошноты так, как я предсказывал, будто по моему сценарию. Во Францию поехал белобрысый мальчик из государственной (то есть не частной) школы. Я отправил организаторам бешеные письма, потому что первый призер соткался из воздуха (его не было в тройке победителей), и получил совершенно бессмысленные, бессвязные отписки. В оценках жюри сообщалось, что Женины ответы были «подготовлены заранее» (как можно подготовить ответы на не заданные предварительно вопросы, и почему такое же возражение не относилось к другим участникам?) и что он чувствовал себя «стесненно» (но это уж совсем чепуха). Мне предложили встречу, я согласился, но никто больше не позвонил.

Выяснилось, что блондинчик всегда существовал: просто его «почему-то» не объявили. Его послали как ребенка, «который лучше всего будет представлять нас во Франции», – ответ, достойный советской отборочной комиссии. Вот почему я писал, что как раз во Франции Женя «представлял» нас самым достойным образом. Удивительно, что они не догадались «потерять его документы».

Я рассказал Жене о розовой мечте советских пионеров попасть в «Артек» и о том, что в райкомах путевки туда распространялись свободно (на стене висели объявления, типа: «Есть два места в „Артек“. Интересующихся просим зайти туда-то»). Но кого же когда-нибудь утешала аналогия? Свой случай всегда особый. Женя погрустнел необычайно и даже помрачнел. Однако его учительница, та, которая предложила басню, заявила, что вполне «удовлетворена».

Тогда же проводился латинский конкурс, но латынь загубил плохой учитель старших классов, да и поездку ни в республиканский, ни в имперский Рим не выиграешь. В связи с латынью запомнился мне лишь один эпизод. Я прочел Жене «Айвенго», книгу для современного школьника растянутую и трудную, но Женя остался доволен. Отец Айвенго (он, кстати, никакой не Айвенго, а Айвенхоу с ударением на первом слоге), Седрик Сакс, враждебно настроен к рыцарским забавам и владеет только родным языком, который теперь называется раннесреднеанглийским. «Я глух на латинское ухо», – говорит он однажды. В книге довольно много латинских вставок, и Женя переводил их вполне сносно. (На конкурсе он, как и его более продвинутые соученики, попал в третью категорию и, к моему большому сожалению, отказался идти дальше.)

Через месяц после того, как мы закончили читать роман, Женя по какому-то поводу очень к месту вставил в разговор фразу Седрика, и я в очередной раз убедился, что немногочисленные крохи в его памяти оседали. Но, конечно, никто не знает, что осталось навсегда. Пока я писал эту книгу, я иногда цитировал ему его детские высказывания. «Я это намертво забыл», – говорил он. Забыл, разумеется, и я. Потому так ценны неприукрашенные дневники и так ненадежны и избирательны воспоминания.

Неожиданно выяснилось, что Женя сделал большие успехи в испанском, на который он еще не был записан в школе, но где его приняли очень дружески. Всего он к тому времени прозанимался испанским два с половиной года и собирался пойти на четвертый уровень. Ему разрешили участвовать в конкурсе, и, самому себе на удивление, он занял третье место на том самом четвертом уровне и получил приз (радиоприемник). Странное дело! В американских школах иностранные языки поставлены хорошо, но население одноязычно. Беда в том, что многие не идут дальше обязательного начального уровня и назавтра забывают то, что прошли.

Пока суд да дело, Женины планы переплелись с нашими, особенно с моими. Ника, достигнув многого в занятиях живописью, убедилась, что в Миннесоте она давно научилась всему, что могла, что ей не светит карьера свободного художника, и решила «пойти на работу». Я расстраивался, а Женя радовался. Ему почему-то всегда хотелось, чтобы Ника зарабатывала деньги, хотя он и не понимал, какое это благо не приходить из школы в пустой дом. Как бы то ни было, попробовав себя в профессии страхового агента, она одолела жутчайший курс (в отличие от Жени, она ни на одном тесте не набирала меньше 93 %) и занялась налогами, что и стало ее делом на все последующие годы. Приехала же она в Америку инженером-сантехником.

Мне в предпоследнем Женином классе полагался исследовательский отпуск, тот, который дают профессорам раз в семь лет (но и его, конечно, дают не всем: надо представить достойный проект). Однако колледж (университет) платит успешному отпускнику только половину того, что ему причитается. Чтобы получить вторую половину, существует система грантов, для гуманитариев весьма немногочисленных, и за них идет борьба не на жизнь, а на смерть. Из тысяч заявлений отбирается едва ли больше чем десять процентов (боюсь, что и эта цифра завышена). Состоятельные люди довольствуются положенной им половиной, но мы к той категории не относились.

Я имел шанс получить отпуск, только если бы согласился весь год заниматься своей темой где-нибудь в Европе: все другие ресурсы я исчерпал в прошлом. Ника кончала свой курс, чтобы сделаться, как я это называл, дипломированной наложницей, и не возражала взять академический отпуск на один семестр, но один семестр я должен был бы прожить за границей холостяком и, хотя без энтузиазма, вариант этот принял. Моя заграница означала Германию. Все упиралось в Женю. Если бы он остался в Миннеаполисе, осталась бы там с ним и Ника. Мысль об одиноком годе за границей наполняла меня тоской, и я бы от отпуска отказался. Женя мог поехать в Европу только по обмену. Это распространенный в Америке способ усовершенствовать язык и среди старшеклассников, и среди студентов.

Получить исследовательский годовой грант в Германию очень непросто, и никаких гарантий на успех я не имел: дело обстояло, как с Жениными конкурсами (отбор дома, и если он успешен, то второй тур в Германии по рекомендации университета, куда меня теоретически согласились взять). Жене в Германии было делать нечего, и я сразу сказал ему, что никто его не неволит, но в случае его нежелания ехать по обмену я останусь дома и отпуск не возьму (профессор не обязан пользоваться этой привилегией).

К нашему удивлению, Женя согласился на отъезд без всяких уговоров, но не во Францию, а в Испанию. Я не мог поверить своим ушам. Однако после расставания с «нашими» французами и жестокой несправедливости на конкурсах он не хотел иметь с Францией никаких дел. Мои соображения, что французский он знает несравненно лучше, не обеспокоили его. К тому же до моего возможного отпуска оставался еще год.

В Америке все делается не меньше, чем за двенадцать-пятнадцать месяцев до намеченного срока, и Ника взялась за дело. Организаций, ведающих обменом, две. Мы, конечно, подали документы и туда, и туда. Обе организации одинаково безнадежны. Они считают, что знать язык намеченной страны не надо (лучше даже не знать, чтобы «погрузиться»), что безразлично, в какую страну ехать, ибо все дело в общении и приобретенном опыте: вот одна девочка просила Францию, а получила Португалию и так выучила португальский, что сама теперь работает в их конторе. Давно отученный от ссылок на литературу (их никто не узнавал), я не ответил, что и Паганель попал в противоположную сторону от той, которую наметил, и тоже остался доволен. На меня пахнуло давно знакомой теорией, предпочитающей целину пашне, и разговорами эмигрантов в давнишнюю итальянскую пересменку.

Довольно скоро выяснилось, что Женю в Испанию берут, но никто не может сказать куда. Отношения с Испанией у нас были тогда прохладными: закрыли базу, и американцев вроде бы недолюбливали. (Впрочем, где же их любили? Они и сами себя не любят и постоянно проклинают.) Еще нам объяснили, что семей, готовых принять американских школьников, мало (в основном это такие, в которых родители сами хотели бы послать своих детей в Штаты), так что выбирать не приходится. Но куда угодно мы Женю посылать не собирались. Я видел европейцев, которых затыкали в сельскую глубинку, иногда на ферму. Их родители, видимо, предполагали, что вся Америка выглядит, как Манхэттен. Наш отказ означал бы потерю огромного взноса, но мы были к этому готовы.

Мы хотели, если уж не удастся попасть в Мадрид, чтобы Женина школа была в большом культурном городе, где говорят на литературном языке, где есть музеи и театры. «Ему не нужен диалект или баскская деревушка», – сказал я даме из Нью-Йорка. «Такова уж природа испанского языка», – любезно просветила она меня, но все же записала названия нескольких городов, в которых, по мнению испанца с нашей кафедры, иностранному студенту и старшекласснику стоит и интересно пожить.

Женя и мечтал поехать в Испанию, и боялся – чувство вполне естественное. Хотя он владел языком (конечно, с ошибками и на скромном словаре), мы понимали, что за оставшийся год надо будет сделать героические усилия, чтобы достичь уровня его однолеток из Мадрида или Барселоны.

Удивительно! Испанский, начатый в Кембридже чуть ли не в шутку, принес и пользы, и радости больше, чем французский. На следующий год Женя участвовал в высшем уровне испанского конкурса. На письменном экзамене (где, как он полагал, он не сделал ни одной ошибки) он набрал 74 очка из 80, но и этот результат обеспечил ему первое место в штате. Устная речь прошла на ура. Кубинец, случайно услышавший его ответы, не поверил, что испанский не родной его язык. Великое дело – природный дар.

Три основных приза были поездка в Испанию (месяц) и две поездки в Мексику. Поскольку Испания в любом случае маячила в недалеком будущем, Женя сказал, что хотел бы съездить в Мексику, и экзаменовавшая его женщина ответила: «Надеюсь, что ты скоро там будешь». Так и случилось. Кроме того, он получил «трофей» – гигантскую фигуру, истинное «произведение искусства».

«Аркадия» набрала наибольшее количество финалистов в штате, и ей вручили такую же фигуру. Назавтра Женя и девочка, его соученица (другая «мексиканка»), при всей школе передали «трофей» директрисе. Я объяснил Жене, как сочинить речь («Ты эту речь подготовил заранее?» – поинтересовалась одна учительница. Что они там себе думали! Господи, а как же!), и триумф был полный. Поначалу Женя сказал, что успех его не радует (слишком долго его унижали), но, когда закрутилась машина поздравлений, приободрился и повеселел. О нас с Никой и говорить не приходится. Из списка победителей Женя узнал, что второе место по штату во французском конкурсе получил наш давнишний приятель Игорь, который, я уверен, всему научился в школе без частных уроков, недреманого ока дома и поездок за океан.

3. Взгляд на своего ребенка через подзорную трубу

Чем богаты, тому не рады. Мыльные пузыри по всему фронту. Смена вех. По теории

От рождения Женя героической натурой не был и ставил радости жизни выше достижения смутно вырисовывавшихся целей. Обстановка, как ему казалось, не требовала от него жертв, и он их не приносил. В младшей школе особой популярностью он не пользовался, но хороших приятелей имел всегда. «Аркадия», сколько могла, в первый год испортила ему жизнь, но не сломала его.

Во мне очень сильны рациональное начало и самоконтроль. Женя гораздо больше пошел в Нику, унаследовав ее импульсивность и умение радоваться мелочам жизни. Хотя многое в нем, конечно, от меня и никто в большей степени не сформировал его, чем я (ни один из школьных преподавателей не оказал на него ни малейшего влияния), в главном он разительно отличается от меня: в моем взрослении не было драматического переломного момента, а Женя-подросток и Женя-юноша – разные люди. Но это взгляд с высоты птичьего полета, а жизнь шла постепенно, как ей и полагается, день за днем.

К концу приближался первый год в «Аркадии». Открытый сезон, объявленный на него в сентябре-октябре, остался позади, и все же однажды, в середине апреля, он вечером вернулся к забытой теме о том, как он ненавидит школу и как ему там плохо. На теннисе он всегда без пары (никто не хочет с ним играть), на физике никто не дает листка бумаги. Первый ученик класса даже не здоровается. Зная Женину любовь к выдумкам, здесь я не сомневался, что все это чистая правда, пусть рассказанная в плохой день и сгущенная. Я пытался понять, в чем дело. Школу, как мы знали, ненавидят и другие (большинство), а фраза: «Там сплошной гадюшник», – стала постоянным припевом всех, кто ходил в «Аркадию», но каждый несчастлив по-своему.

По утрам Ника возила Женю в школу. Он, по ее рассказам, выходил из машины, воровато оглядываясь, и бежал к зданию, вобрав голову в плечи, – значит, ждал подвоха. Он не родился драчливым и готовым отстоять свое место в жизни кулаками (вот это у него было точно от меня, хотя попробуй отбиться от целой стаи!). Даже выплеснуть сок на того паршивца (который, кстати, не угомонился до последнего класса: видимо, был я для его отца как кость в горле) он отважился только после наших долгих уговоров.

Природа смешала в нем разные свойства, и он оказался между двух огней. Необычайно красивый (но красотой не дискобола, а аристократа с внешностью, сразу и всюду обращавшей на себя внимание), он, как я не раз писал, тянулся к «низкому обществу», в котором он, естественно, был чужаком, потому что воспитание окультурило его, и нельзя сказать, что окультуривание (изощренная речь, юмор, языки, музыка, книги, театр, концерты) не сослужило ему доброй службы. Мальчишеское же окружение не только не ценило этих качеств, но активно презирало их, несмотря на то что вокруг (а в «Аркадии» тем более) были только дети из среднего класса и выше.

Меня в школе до двенадцати лет терзала антисемитская шпана, которая со временем понемногу отсеялась или начала заниматься более серьезными делами. В какой-то момент я пробился в столь очевидного первого ученика, что даже моя неспортивность перестала играть какую бы то ни было роль. Но и позже, когда я рассказывал (не в школе, а родственникам!) что-нибудь смешное, они понимающе переглядывались: что с меня взять? Вот их дети, включая моих кузенов, были людьми серьезными и положительными. Их изумляло, что, занимаясь всякой чепухой (то есть не будучи инженером), я рано стал кандидатом, а потом доктором наук. Ничуть не повторивший меня, Женя все-таки был в своем окружении белой вороной или нормальной, черной, но с большим количеством белых перьев. Он бы их тогда охотно вырвал: к счастью, они приросли, а их ценность стала ему очевидной несколько позже.

Женина преданность спорту была сродни непостижимой для нас привязанности к домашним животным. Бодливой корове Бог рог не дает, и Женя не преуспел ни в бейсболе, ни в хоккее, ни в футболе. Вокруг же ценились атлеты. Именно в школе серьезные футболисты (обычно последние ученики) начинали активную половую жизнь раньше всех, и в их постели устремлялись самые привлекательные девочки из «хороших семей» и при этом чувствовали себя польщенными.

В «Аркадии» физическая подготовка была поставлена плохо. Как и везде, тренеры сразу выделяли перспективных детей. Что будет с остальными, их не волновало. Та же система всюду. В университете Жене полагалось выбрать какой-нибудь вид спорта. По нашему совету он записался на академическую греблю (школьником я недолго ею занимался и мог сказать по этому поводу нечто полупрофессиональное): полезное упражнение и на воздухе. Одного заезда оказалось достаточно, чтобы тренер потерял к Жене всякий интерес. Но в восемнадцать лет Женя рассказывал об этом со смехом, а в двенадцать считал себя незаурядным футболистом.

Тренировались юные футболисты каждый день, включая субботу. Для тех, кто остался в городе, занятия начались в середине августа, и ради такого дела Женя просил нас уехать с дачи на две недели раньше (мы, конечно, не согласились). Все это предприятие оказалось густопсовой халтурой, как было и с хоккеем в «Монтессори». Их команда проиграла почти все матчи, некоторые с разгромным счетом. Во время матчей Женя бывал занят минут десять-пятнадцать, и, только если не хватало игроков, ему разрешали оставаться на поле подолгу. Но с ним или без него команда все равно проигрывала.

В старших классах он тоже проводил почти все время среди запасных. Звезды, которые владели мячом и в награду получали юных болельщиц, были обычно сыновьями тренеров, и их учили футболу правильно и с детства, как Женю учили французскому и музыке. Но не преуспел Женя и в других видах спорта.

Я писал, что в результате наших героических усилий он попал к нужным людям и научился хорошо плавать – к сожалению, не совсем технично. Годами Женя играл с хозяйкой кота Чарли в пинг-понг. Она вроде когда-то была чемпионкой. Однажды мы зашли к человеку, игравшему в пинг-понг действительно хорошо, и они отправились в подвал «помериться силами». Женя не только не смог оказать сопротивления опытному противнику, но оказалось, что он даже ракетку держал неправильно. Дожив почти до четырнадцати лет, он остался при убеждении, что ракетку можно держать как угодно. Словом, не спортом мог он поразить окружающих.

Столь успешный в сражениях со мной, он и в науках вырвался вперед много позднее. С его подготовкой он мог бы затмить любой класс, но способность забывать неинтересное губила его. Иначе школьная математика показалась бы ему детской забавой. Он и грамматику выбросил из головы, как ненужный мусор. В свое время он прекрасно понял (и об этом я писал) разницу между частями речи и членами предложения. В Америке столь сложным вещам не учат, но в «Аркадии», к моему удивлению, эта тема была: как всегда, мимолетно и без закрепления, но была. Женя мгновенно провалил контрольную.

Ему пришлось ждать два года, прежде чем произошли сдвиги в его сознании. Он вырвался вперед и перестал ненавидеть школу, да и «дети» за редкими исключениями выросли и остепенились. И все же никогда не появилось у него в «Аркадии» не только друга, но даже близкого приятеля. Я думаю, что, окажись там группа мальчиков и девочек, которых бы объединяли схожие интеллектуальные интересы, к лучшему бы изменился и Женин характер. Школа ожесточила его, и ни он, ни мы не сохранили о ней добрых воспоминаний. А та первая школа со свинками, теоремой Пифагора и извлечением корня была в академическом смысле после самого начального этапа совершенно безнадежной.

Как и всякий ребенок, подросток, юноша, да и, пожалуй, любой человек в молодости, Женя хотел и слиться со своим окружением, и быть в нем первым. Чтобы стать тогда первым, он делал недостаточно. Зато неожиданно проявился в нем удививший нас конформизм. Ему было четырнадцать лет, когда он, всегда очень любивший мои шуточные стихотворные экспромты и сам нередко сочинявший лимерики и разные прибаутки, объявил им войну. Они стали казаться ему глупыми. Он и вообще вдруг проникся ко мне глубоким презрением.

Я постоянно слышал от него, что я ничего не умею, вечно пишу свои дурацкие рецензии, что все меня ненавидят (и за дело), и прочее.

– Кто это меня ненавидит? – удивлялся я.

Противники у меня в моем деле, конечно, были, но я никогда не лез на рожон. Если уж рвался в бой, то лишь ради него; в случае нужды защищался корректно, никого не подсиживал и ни в какие периоды жизни не отличался агрессивностью (скорее, проявлял излишнюю уступчивость). Когда речь заходила о том, что интересовало меня в ту или иную минуту, он закатывал глаза: «Опять Тютчев!» – хотя своими делами я никому не досаждал, при нем говорил о них редко, и вина моя и Никина состояла лишь в том, что мы рассказывали друг другу все, что случилось с нами за день.

Особенно раздражала его моя манера говорить в обществе, хотя именно благодаря ей мы стали вхожи во многие дома, куда бы нас иначе и на порог не пустили. Он твердо (и ошибочно) усвоил, что остроумие допустимо только в двух ситуациях: при вульгарном обсуждении секса (там допускалось все) и при охаивании кандидата противоположной партии. Мои речевые обороты (во всяком случае, в Миннесоте), как ему казалось, ставят меня, а вместе со мной и его, в дурацкое положение. Он почти перестал смеяться, но охотно пересказывал свои школьные шутки, редко удачные. Скорее всего, он жаждал быть находчивым, похожим на меня и не мог простить мне (а не себе), что у него это пока не получалось.

В какой-то момент Женя составил себе представление о том, каким должен быть образцовый американец, и получилось нечто похожее на глуповатого миллионера, который брал его на хоккей: останавливается в дорогих отелях, пьет кока-колу, на обед заказывает бифштекс с жареным картофелем и ничем не отличается от других, таких же успешных и безликих людей.

В одной русскоязычной компании я процитировал Маршака: «За время пути собака могла подрасти». Он потом остервенело орал на меня, явно преувеличивая неосведомленность человечества за пределами нашего дома: «Прекрати! Они тебя не понимают». Он издевался над людьми, изъяснявшимися по каждому поводу формулами («Да что вы?», «Надо же!», «Кто бы мог подумать!», «В нем сильно развито чувство долга», – приблизительный перевод с английского), научившись у меня презирать такой разговор, но формулы были клеймом общности и поэтому обладали неотразимой привлекательностью, а мой подход к языку, ставший моим отличительным свойством, был индивидуален и раздражал его. Он не имел ни полшанса стать «своим парнем»; видимо, понимал это и злился.

По утрам мы всегда слушали по радио классическую музыку. Но вот приходят маляры, и Женя немедленно выключает приемник: вдруг они, всю смену настроенные на рок, будут нас презирать за наш вкус. О том, что рабочие пришли к нам в дом и, не спросив разрешения, завели свои транзисторы на полную мощность, разговора нет: главное не то, что думаем мы, а что могут подумать о нас люди, которых мы никогда больше не увидим. Ника необычайно быстро овладела языком и уже через год-два взяла на себя все организационные дела. Женя всегда гордился тем, что, в отличие от многих эмигрантов, мы оба чувствовали себя (оба, не только я!) в любой компании будто век здесь прожили. Вдруг он заметил, что Ника не все всегда говорит правильно, и начал стесняться ее.

– Раньше ты принимал ее услуги благосклонно? – поинтересовался я.

Не только в пушкинском лицее, но и в незнаменитых гимназиях ученики обогащали друг друга: рядом с серой и густонаселенной периферией нередко возникало ядро умных, думающих юношей и девушек. Даже в моих старших классах образовалась такая группа: мы встречались, играли в шахматы, обменивались книгами, оставались после уроков, чтобы порешать особо трудные задачи (я еще кончал мужскую школу: речь идет о 1953–1954 годах). Мат знали в деталях, разумеется, все и потому не считали нужным им пользоваться.

Но в Америке школьники привязаны к машине и к развозящему их автобусу. Лишь в Нью-Йорке и еще в двух-трех городах можно позволить себе спуститься в метро и съездить на какие-нибудь интересные занятия, чтобы засветло вернуться домой. В этом, возможно, главная причина разобщенности американских детей. Лишь аналог российского КВН (жанр очень популярный и в школе, и в колледжах) ненадолго объединил в «Аркадии» наиболее развитых детей. Женя отдался этому занятию с величайшей энергией, но, как и в футболе, их команда успеха не имела.

Женины подростковые годы шли, как я писал, «по теории»: с одной стороны, свой, домашний ребенок (ничего не возьмет без спроса; не уйдет, не оставив записки), с другой – строптивый, грубый, оскорбительно требовательный, почти чужой человек. Иногда я смотрел на него с ужасом: что будет дальше? Я думаю, что, не окажись школа таким гадюшником, он и дома вел бы себя иначе. Несомненно, он перенял все худшие черты своего окружения (скорее всего, бессознательно). Ведь и привычка уснащать каждую (английскую) фразу примитивной матерщиной и прочими непотребностями тоже взялась не от нас. Один человек как-то сказал в разговоре: «Мои дети обращаются ко мне только тогда, когда им нужны деньги или моя машина». Теперь, когда я пишу о давно ушедших в прошлое временах, я могу рассуждать обо всем этом спокойно, потому что мне известен счастливый конец, но тогда нам было тяжело.

4. Внешность и девочки

Осторожный сон. Куда ни кинь, всюду милашка. Фарфор не золото. Гадюшники изнутри и снаружи. Год за месяц. Есть за что

Как и положено, в подростковые годы Женя заметно подурнел: расплылись черты лица, появились прыщи. К годам семнадцати все вошло в норму и он обладал привлекательной внешностью, хоть и не был красавцем. Он нравился, хотя на улице на него уже не оборачивались (наверно, потому, что исчез налет одухотворенности, когда-то необычайно заметный). Одно время мы беспокоились, что Женя останется маленьким, но в четырнадцать лет он догнал Нику, в пятнадцать – меня, а в шестнадцать и семнадцать – перерос на целую голову. Наступил день, когда для того, чтобы поцеловать его, я должен был становиться на цыпочки.

Примерно к четырнадцати годам главным предметом Жениных забот сделалась прическа. У него были густые темные волосы. Они стояли прекрасной вьющейся копной. Однажды он вырезал купон какой-то парикмахерской, в которой предлагалась скидка: за шесть долларов (1986 год!) там не только стригли, но и мыли голову шампунем. Я тогда стригся за шесть с полтиной (видимо, столько брали все), а мылся дома бесплатно, если не считать ежемесячного счета за воду (но в нем плата за мои омовения составляла ничтожную часть). Раньше его стригла, и очень хорошо стригла, Ника, которая все же согласилась свезти его к тем великим мастерам. Он вернулся, раздуваясь от гордости и счастья: впервые в жизни его стригли машинкой. Подстригли обыкновенно, ничуть не лучше, чем это бы сделала Ника, но зато появилась «укладка».

С тех пор Женя начал без перерыва причесываться. Никому не позволялось дотронуться до его головы: можно было только восхищаться ею издали. Он пришел в отчаяние, что через неделю после стрижки пришлось голову все-таки помыть. Потом по другому купону его подстригли еще раз (хуже), но все равно он нес голову, как сосуд с драгоценным вином. «Я буду спать осторожно», – сказал он мне в тот вечер. «От природы волосы у меня вьющиеся», – сообщил Женя однокласснику, давней жертве клюквенного сока (нашел, с кем разговаривать!). «От природы твои волосы стоят колом», – ответил тот.

С раннего детства среди прочих моих обязанностей было причесывание Жени по утрам. Он стоял, а я щеткой пытался привести в порядок торчащие во все стороны вихры; при этом он ругался и убегал. Но теперь из обслуживающего персонала я был произведен в первосвященника. Вторая парикмахерша сказала то, что я без всякого успеха говорил всю жизнь: гребенка лучше щетки. В свое время я купил ему гребенку, которая назавтра же пропала и никогда не нашлась, так как Женя ничего не клал на место. Тогда я купил еще одну гребенку, но зато отказался причесывать его: пора самому. Мое решение вызвало злобный протест. Он совал мне гребенку, отвратительно ругался и вопил: «Помоги». Я не «помогал». Но в описываемую здесь эпоху он по утрам вертелся перед зеркалом, приглаживая себя со всех сторон, и в помощи не нуждался. Если Ника отказывалась вести его на очередную процедуру, звучало обвинение вроде: «Себе покупаешь платья за пятьсот долларов, а мне жалеешь восемь!» (Сейчас пятьсот означали бы две тысячи, если не больше.) Когда это Ника могла позволить себе покупать дорогую одежду? И когда мы не тратили почти все, что у нас было, на него? Но не жди благодарности от подростка!

Кроме волос, были уже упомянутые прыщи. О них все известно из тысячелетнего опыта. Женя занимался своим лицом перед зеркалом. Прыщи не были угрожающими и, когда положено, ушли сами собой. Хуже дело обстояло с девочками. Как не появилось у Жени по-настоящему близкого приятеля, так никогда не испытал он прославленной первой любви. Позже его не раз тянуло к молодым женщинам, которые платили ему взаимностью, но того единственного в жизни и обычно неразделенного чувства (а только оно воспето в романах и поэмах) он не знал. Дело, я думаю, не в абсолютной доступности в наши дни сексуального удовлетворения. Что-то, наверно, в принципе и непоправимо изменилось не только с тех времен, но даже с девятнадцатого века.

Выбор «подруги» начался чуть ли не с первого дня в «Аркадии». Некая Лиззи была выбрана в любимые девушки, хотя предварительный обзор дал удовлетворительные результаты и в деталях, и в целом: эта – милашка, и та милашка (милашкой была, как замечено, и французская Моник). Предложение намечалось сделать в лагере, причем не вызывало сомнения, что оно будет принято. Но класс тогда же и уехал в лагерь, и Женя не мог ожидать, что пребывание в нем обернется катастрофой и началом кошмара. Хорошо известно, что мальчиков, травимых мужской сворой, и девочки не уважают, так как привлекательны лишь супермены. Правда, рядом оказалась бывшая соученица из «Монтессори», очень к Жене благоволившая, но она ему не нравилась, и Женя остался без пары.

На следующий год возникла Алиса, та девчушка с фарфоровым личиком, которая впоследствии спросила, как далеко зашли Женины отношения с француженкой, и которая впоследствии долго возникала на его пути снова и снова. Серьезных и даже полусерьезных романов в той среде не было, хотя кто-то с кем-то «гулял» (где гулял и как, мне неизвестно). Девочки нужны были для статуса, а те для того же нуждались в мальчиках, дабы всем стало известно, что они востребованы. В Женином классе был сверхотличник Дик Свенсон, среди прочего дававший деньги в рост. Женя его не любил, но не придумал ничего умнее, чем заключить с ним пари на пять долларов (!), что «склеит» какую-нибудь девочку к концу года. Мы это пари жестоко не одобрили: сам по себе жанр недостойный, спор на деньги – в любом случае безобразие, и незачем добровольно превращаться в объект всеобщего трепа.

Как и следовало ожидать, Женя немедленно поплатился за свою глупость. Дик организовал телефонные игры: много месяцев звонила какая-то подученная девочка и сообщала о своей любви к Жене. Дик явно надеялся, что Женя клюнет на эту удочку, назавтра подойдет к носительнице имени (звонила, конечно, не она) и будет не только публично осмеян, но и проиграет пять долларов. Звонили настойчиво и иногда довольно поздно. Не без некоторого удовлетворения должен сообщить, что дальнейшая карьера Дика нам известна и что она не была гладкой.

Любовь и даже приязнь – чувства иррациональные. Женя давно нравился очень приятной девочке Дане, но она, как водится, не нравилась ему, и Женя обращался с ней с удручавшей нас жестокостью. Бедная Дана вечно сочиняла какие-то небылицы, и Женя со вкусом разоблачал ее, да еще в компании. Я не раз говорил ему: «Вспомни твоего недавнего кумира Джона. Он обладал редчайшим даром отказывать, не обижая. Не нравится тебе Дана, и не надо, но не причиняй ей боль». Советы мои, конечно, не принесли никакой пользы.

Сам Женя облюбовал упомянутую выше фарфоровую куколку. Ее восхищение спортсменами осталось для нас отголоском непроверенных слухов. В тот момент она вроде бы отдала свое сердце какому-то старшекласснику, которого называла сногсшибательным. Плохого в ней никогда ничего не было. Когда Женя упал на льду и сильно стукнулся, она подошла и участливо спросила: «Как ты?» Недели за две до Нового года ученики покупали длинную завернутую в целлофан конфету типа леденца и посылали ее своему избраннику по внутренней почте. Женя послал конфету с неподписанной открыткой Алисе. В школе издавалась газета, о существовании которой я знал чуть ли не с первого дня в Америке, так как именно от нее явился ко мне старшеклассник с просьбой об интервью. Женя и в газету отправил анонимное пожелание, но, как потом выяснилось, перемудрил: никто не догадался, от кого шифровка и кому.

Вокруг Алисы вился целый девичник. После одного экзамена (Жене было тринадцать лет) он отправился в кафе-мороженое со всем выводком: он и четыре девицы. Мест не оказалось. Женя вынул доллар и сказал, как герой какого-то фильма или передачи: «Может быть, это поможет?» – и, как ни удивительно, их усадили. А люди вокруг смотрели и ухмылялись: один мальчик и четыре девочки. Женя был на верху блаженства: с ним такое случалось не каждый день.

К тому же Новому году (вернее, к Рождеству) был приготовлен браслетик для Алисы, но в последнюю минуту Ника посоветовала не спешить и не задаривать ее, а посмотреть, как развернутся события. Женя, к моему удивлению, согласился и отложил коробочку до середины февраля, когда обмениваются «валентинками». А тем временем Дана, постоянно злившаяся на Женю и опровергавшая слухи о том, что он ей нравится, подарила ему цепочку, но он остался непреклонен и в домашнем экземпляре школьного справочника рядом с ее фамилией написал – к вящему моему негодованию – плохое слово.

Весной между Женей и Алисой началась небеззлобная пикировка. Главной темой разговоров стало: «Я тебя терпеть не могу» (в буквальном переводе с английского: «Я тебя ненавижу»). «Если ты меня ненавидишь, то почему ты все время на меня смотришь?» – спросил однажды Женя. Видимо, хотя Алиса вздыхала по неотразимому старшекласснику, Женю она уступать не хотела: где-то он, видимо, фигурировал у нее в качестве запасного (как в футболе). Он именно тогда очень вырос, и на школьной ярмарке это обстоятельство подняло его шансы.

Тем временем подвернулась другая девочка, Лоис. Впервые мы услышали о ней в связи с моей случайной репликой, что Женя наверняка единственный ребенок в школе без телевизора. А вот и нет: семья Лоис тоже живет без ящика! Мы восхитились родством душ, а потом вдруг выяснилось, что к Лоис Женя благоволит не только за отсутствие телевизора, но эта романтическая интрига почему-то не имела продолжения. Была еще какая-то девчушка, которой Женя нравился, но ее в Жениных глазах сгубил маленький рост: он никогда не любил карманные издания.

На фоне столь блестяще развивавшихся событий февраль принес жестокое разочарование. Алиса не прислала ему «валентинку», и он огорчился и обиделся. Главное, что ему вообще никто не написал, а он, полубольной, еще не отойдя от гриппа, помчался в школу в надежде, что кто-то вспомнил о нем. Никто не вспомнил и об одном из его соучеников. За неделю до праздника мама этого мальчика пришла в школу, купила ему гвоздику и написала две открытки, о чем тот знал и по секрету рассказал Жене. Его родители были в разводе.

Зато получил несколько нежных посланий один из самых неспособных и подонистых пареньков, который вскоре после этого ушел из школы. Приближалось время платить проигранное пари Дику Свенсону. Один из спортсменов, весь год списывавший у Жени французский, а до того говоривший, что Женя сам у кого-то списывает, из врага превратился в союзника и посоветовал Жене воспользоваться интересом к нему отвергнутого «карманного издания» (она вроде бы поместила нечто в школьной газете), погулять с ней, забрать у Дика деньги, а назавтра оборвать связь. Такие нравы украшали «привилегированную» школу.

Тем временем Женя играл сам с собой в несуществующие романы. Он бы сделал предложение Лоис (той, у которой не было телевизора), но она влюблена в Жениного «лучшего друга» (личность совершенно мифическая), и он не может позволить себе такую подлость! Именно эта Лоис, хотя и выросла без телевизора, в паре с Алисой за глаза поливала грязью Дану, и Женя однажды сказал им: «Слабо вам повторить это ей при встрече». Вызов остался без ответа, так как при встрече-то они обе лобызали Дану, но из-за своего благородного поступка Женя совсем упал во мнении очаровательных сплетниц. Со стороны не школа, а детский сад, но на самом деле это была довольно верная карикатура на мир взрослых. Почему-то у меня не записано, достались ли Свенсону Женины пять долларов.

Уже в следующем классе Женя поначалу как-то сник и махнул рукой на ухаживания. Однажды он даже усомнился, будут ли в его жизни девочки. Я совершенно искренне, не только для того, чтобы его утешить, сказал, что, конечно, будут: куда им деться, да и много ли он видел старых холостяков? Но спору нет, он жестоко страдал от одиночества.

Мера его изоляции была особенно хорошо видна в праздники: под Новый год он не мог придумать, кому бы послать целлофановую конфетку с поздравлением. Он наметил члена команды КВН. Эту команду он и организовал и по заслугам числился капитаном. Руководил КВН их учитель математики, которому я мог предъявить большой счет. После того страшного лагеря, куда его поставили воспитателем и которому после Жениного возвращения я позвонил в ярости – как можно было допустить подобное издевательство? – он прочел мне нотацию в духе «каждый умирает в одиночку» и пошел на попятную, только осознав, что я не зря грожу сделать этот инцидент достоянием администрации, а если понадобится, то и выше; кстати, математику он тоже вел бездарно. Учитель вдруг поставил капитаном именно того мальчика, которому намечалось писать поздравление. Женя взбунтовался. Вдобавок мальчик был самым слабым участником, да и вообще кто бы стерпел подобную несправедливость? Он заявил, что из команды уходит. Преподаватель опять поджал хвост и назначил капитаном какую-то старшеклассницу, но Женю с его товарищем поссорил.

И вдруг – о чудо! Женя получил конфетку и открытку от Алисы и ее подруги Бренды: «Я [несмотря на две подписи] бы хотела, чтобы у нас совпали занятия [у каждого в школе, как и в колледже, более или менее свое расписание]. Всего доброго на каникулах и успеха на экзаменах!! С праздниками!» Сами эти алисы получали до двадцати таких поздравлений, но то алисы-бренды, а не Женя. Много грехов простится обеим девочкам за их открытку. Я повторяю, что, по моему мнению, Женя всегда нравился Алисе (иначе бы она не интересовалась, «как далеко» зашли его отношения с французской подружкой), но Женя тогда еще не дорос до понимания даже самых элементарных правил любовных игр. А теперь он повзрослел: высокий, красноречивый, с хорошей (пусть и не ослепительной) внешностью; его подростковую внешность сверстники все равно не ценили.

Не менее важно было и другое: Женя стал прекрасно учиться, хотя справиться с их программой, которую я живописал выше, мог только сумасшедший. Что там пятилетка в четыре года! По геометрии материал четырех лет был пройден (то есть прогнан) за четыре месяца. Геология, которой перед контрольными Женя как начал, так и продолжал заниматься с Никой, оказалась необычайно трудной, разнообразной и не подготовленной ничем из прошлого опыта. Но Женя добровольно превратился в машину для получения пятерок, и несмотря на сугубо антиинтеллектуальную направленность обучения (неудивительно, что на ранних тестах проверяют не знания, а некую химеру, именуемую способностью мыслить), резко вырвался вперед, а первых уважают соученики обоего пола. Да и мелочи не пустое дело. Например, играли в «хоккей метлами», Женя стоял на воротах и отбил шайбу (или мяч?) даже их главного футболиста. А другой раз с ним сама заговорила десятиклассница, чемпионка по теннису – и сразу шепоток минутного признания, и сразу колеблется общественное мнение. Тогда и Женя стал ненавидеть школу меньше, так что открыточка была написана вовсе не из сострадания.

Женя не всегда держался на таком чемпионском уровне, хотя ниже четверок не опускался, но что можно было взять с человека, который, дожив до пятнадцати лет, при виде квадратного корня из 25 хватался за калькулятор или, получив уравнение √x + √y = а, считал, что х + у = a^2, да еще спорил со мной до хрипоты? А ведь извлекал этот корень до десятого знака… Но, хотя он с большим успехом отбивался от многого, что дорого нам с Никой, какие-то крохи (и не только языки) пристали к нему, и на общем фоне его разговор и ответы, видимо, производили впечатление. Ему вдруг стали звонить одноклассники и накануне контрольных задавать вопросы по литературе, истории и испанскому. Трое мальчиков звонили регулярно, а однажды вопрос задала сама Бренда. Женя был счастлив; мы тоже.

Потом звонки поубавились, но задержался один паренек, Кевин. Скоро стало ясно, что он использует Женю как дойную корову: почти каждый вечер Женя накачивал его по истории и литературе. У нас не оставалось времени поиграть полчаса, а тут ежедневно беседа по сорок – пятьдесят минут! Мы стали ворчать, хотя всерьез возмутились, только когда Кевин пообещал в выходной взять Женю на бейсбол, но не взял, а потом поехал куда-то с группой обедать, а Женю не пригласил. С Жениного согласия к телефону по вечерам стал подходить я и говорить, что Женя ушел в бассейн, к бабушке и прочее. Едва ли Кевин разгадал хитрость (хотя мог!). Во всяком случае, звонки прекратились.

Плохо девочкам, которые на танцах стоят у стены (для таких по-английски есть даже уничижительное старое слово wallfl ower, буквально «цветок у стены»). Плохо мальчикам, которых вовремя не зовут на день рождения. Эти раны никогда не заживают. Женя готов был извинить кого угодно. Примерно в те же дни для годового альманаха делали снимки из серии «Школьная жизнь» и фотографировали группу учеников, сидящих на диване. Кевин попросил соседей подвинуться и втиснул Женю.

– Вот видишь, как хорошо он ко мне относится!

– Есть за что, – буркнул я.

Женя, с возрастом не разучившийся ценить находчивые ответы, засмеялся. Спасибо, что я не сказал то, что подумал: «Тебе не много надо».

5. Конец главы

Всему конец, а не только главе. Великий день. Всё впереди

Уехали (теперь уже навсегда) не только французы. Не могла больше жить одна хозяйка кота Чарли. Ее перевезли в дом, где в стоимость квартиры включалось полное обслуживание. Это последнее пристанище американцев перед домом для престарелых, откуда путь только на кладбище. Мы же тем временем выучили прощальную Женину музыкальную программу: первую и третью части сонаты Грига, 21-й этюд Шопена, знаменитую до-диез минорную прелюдию Рахманинова № 1 и бурную прелюдию Скрябина (с шестью бемолями!). Было ясно, что после Испании ни к моей маме, ни к музыке он не вернется. Так и случилось. Он никогда больше не открыл крышку пианино. Перестал играть и я, и инструмент превратился в то, чем, как нам когда-то объясняли, он и должен быть: импозантной мебелью, знаком просвещенного дома. Много позже я продал ноты.

Отношения мои с Женей наладились полностью и навсегда. Он почти успокоился (хотя расслабиться так и не смог; казалось, что в любой момент он ждет удара). То немногое, о чем я его просил (музыка и одна русская диктовка в неделю), протеста не вызывало. По вечерам я продолжал немного читать ему, теперь уже на одном языке. «Собственник» Голсуорси (первая часть «Саги о Форсайтах») оставил его совершенно равнодушным, а от сентиментальной заключительной новеллы «Смерть Джолиона» он пришел в умиление, и не только из-за участия в ней пса Бальтазара.

Рассказы Чехова, как и «Вишневый сад», ему понравились, но не оставили следа. Были у нас еще рассказы Гаршина, в том числе знаменитая «Attalea Princeps». Он немного поволновался, погибла ли та простенькая травка, единственное растение, увлеченное порывом пальмы вверх, а потом Гаршин провалился в ту же дыру, что и прочая классика. Туда же отправился «Ревизор», но зато ему очень понравилась «Обыкновенная история», как когда-то «Обломов». Читал я ему и стихи, в том числе целиком «Мцыри» (не одну лишь схватку с барсом!), и отрывки из «Чайльд Гарольда» и Пушкина, но он уже больше не таял от лирики, как в детстве. «Мертвые души» я начал, но не успел дочитать до конца. Мой духовный мир был целиком сформирован художественной литературой. Женя вырос моим сыном, но почти ни в чем не повторил меня. Ни в каком деле это различие не проявилось так сильно, как в отношении к книгам и к миру художественного вымысла.

Задолго до своего шестнадцатилетия Женя стал заниматься вождением машины, пошел в специальную школу, выучил правила и сдал теоретический экзамен (единственный раз в жизни) на сто. Я сказал ему, что теперь он может кому угодно дать сто очков вперед. Он покатался с инструктором и не боялся водить. Почти тогда же, с опозданием на тринадцать лет, получил права и я. Это событие полностью переменило мою и в какой-то степени Женину жизнь, так как исчезла постоянная зависимость от Ники: мы стали ездить за продуктами и даже на ближайшее озеро одни.

В Женином классе все сдавали на права в день своего шестнадцатилетия. Женя решил поступить так же. 17 мая 1988 года они с Никой поехали на площадку, где кандидаты проходили соответствующий тест. Женя набрал 81 очко и пополнил армию водителей. Назавтра он взял нашу машину и отправился в школу сам. Мы договорились, что он позвонит мне из школы. Все обошлось благополучно, но потом он сказал, что, оставшись в первый раз за рулем один, нервничал больше, чем на тесте. Столь же памятна мне и моя первая, совсем недалекая поездка. Ника купила пирожных, и мы отпраздновали «инициацию» американца.

Именно в тот день в школе случайно состоялось собрание всех бывших и настоящих подопечных его воспитательницы (она вела физкультуру, и все мы были ею довольны). Собрались в каком-то кафе. Грег, один из давнишних гонителей, вызвался его подвезти, так как утром того дня у Жени еще не было водительских прав, а у Грега, родившегося раньше, уже были. Он, конечно, запутался, но на завтрак они все же попали. Грег заказал на свой счет омлет и угостил Женю, сказав: «Сегодня твой день рождения» (вот ведь как меняются времена!). На физике пели традиционную американскую песню «С днем рождения», а назавтра, на испанском, ели специально для него испеченный пирог, и Алиса написала на нем кремом поздравление.

Летом я уехал в Германию, во Фрайбург, куда меня пригласили читать небольшой курс. Там я получил от Жени и Ники письмо. Женя писал, что экзамены, как он думает, он написал хорошо, кроме математики (стои ло с пеленок решать примеры и задачи по учебникам из двух стран!), но что все написали плохо и чего-то не успели доделать (вот это сообщение меня ничуть не удивило: поразительно, что хоть какие-то примеры и задачи они могли решить). Оставленные две книги идут хорошо: сборник испанских рассказов почти дочитан, а «Прощай, оружие» ему очень нравится. Но главное – телеграмма из Испании: его приняла семья в Мадриде! «Мама теперь всем говорит не только что я получил права, но что я через три месяца еду в Мадрид». И приписка на предмет моего возвращения: «Если ты хочешь, я могу тебе заказать номер во Франкфурте около аэропорта за 140 ДМ… в ночь. Это дорого, но зато ты будешь близко от аэропорта (одна-две минуты) и, учитывая, что у тебя довольно ранний рейс, тебе не нужно будет тащиться через весь город рано утром».

А я, как вскоре выяснилось, получил отпуск и осенью должен был отправиться в Киль. Из этого следовало, что следующий учебный год мы с Женей проведем в Европе: я в Германии, а он в Испании.

Сын в 16 лет

– Мама уже знает, что сказал хирург?

– Нет, к чему эта прыть?

Когда предельно сузится круг,

Тогда уже будет не скрыть.

– Ты говоришь о себе

Отрешенно, как о чужом!

– К чужому я присоединился б в мольбе,

А себя, как ножом.

Было время: я взялся за гуж,

Но бодро нам не дано умереть.

И если мне уже никого не согреть,

То лучше уйти без стуж.

– Что это значит: уйти без стуж?!

– Уйти, близких не леденя.

Я был для вас словно теплый душ, —

Таким и надо запомнить меня.

– О, если бы верить в посмертный рай!

– Это сказка для слабых душ,

А я мужчина, отец и муж.

– Папочка, не умирай!

Исчезнешь под утро смутным сном

И унесешь свой дар.

Учеников равнодушный сонм

Назавтра растает, как пар.

– В тот же день, не назавтра!

Зачем тянуть?

У всех ведь планы, дела.

Не нужно красот и театра.

Ушедшего в потустороннюю муть

Укрывает мгновенно мгла.

Но он выжил прогнозу назло.

Дальше вот рассказывать невмоготу:

Хирургу-диагносту не повезло:

Он умер в том же году.

Глава девятнадцатая. Шестой акт

1. Испания

Чудеса бывают, но рассчитывать на них не приходится. Окорок и Фидель Кастро

Как и предшествующее сообщение о Мадриде, все остальное я узнал из письма в Германию и позже. Отметки за экзамены оказались такими, какими и должны были быть. В Америке гибкая система второгодничества: можно остаться на второй год по одному предмету; можно, даже оставшись по нему, все-таки пойти на более высокий уровень. Я убежден, что, не будь многолетних домашних занятий, Женя не получал бы по математике даже троек. Бывали прорывы и проблески. На экзамене в Академию его спасли отрицательные числа. После того как я прошел с ним летом логарифмы, он чуть ли не единственный в классе удостоился по этой теме пятерки. Но до поры до времени в его памяти оставались лишь такие вещи, которые имели для него эмоциональную ценность. Роковая слабость!

Получив на торте поздравление от Алисы, Женя вознамерился пригласить ее в ресторан или еще куда-нибудь, но она в тот вечер «не смогла». Ее роман с неотразимым старшеклассником, которого я за глаза совершенно напрасно невзлюбил и в разговорах называл Адольфом, из детского сделался взрослым. Впоследствии они поженились. Алиса стала женщиной довольно заметных размеров и выучилась на врача. Дорога к медицинскому диплому в Америке полна терний и требует громадного напряжения. Если Алисе когда-нибудь нравился Женя, то несерьезно. Ненавистный мне профессорский сын тоже стал профессором, как и его младший брат. Об остальных я ничего не знаю. От школы не осталось ни серьезных знаний, ни добрых приятелей, ни связей с учителями.

Нас беспокоило, что будет в Испании с математикой и естественными науками. Там Женя пошел в самую что ни на есть обычную, «непривилегированную» школу, хотя и называлась она «Сервантес». Класс был тоже не ахти какой: чуть ли не десять второгодников. Разрешалось выбрать между гуманитарным и естественно-научным направлением. Женя, разумеется, выбрал первое и процвел на нем сверх всякого ожидания. Латынь у него была на элементарном уровне, и он записался на греческий, которым занимался с большим удовольствием. Но главное, что тревожило и его, и нас: неужели опять Кембридж или вариант местного змеевника? Видимо, неудачи не могут следовать одна за другой. Женю приняли очень дружески. К середине первого дня он знал почти всех по имени, а его испанского хватило, чтобы очень скоро и одноклассников понимать без труда.

Занятия шли так хорошо, что даже свирепый учитель литературы, сначала поставивший Жене тройку, скоро выдал четверку, а потом пятерку. Впервые в жизни Женя сделался предметом всеобщего восхищения. Его отсаживали за отдельную парту (в Испании парты сконструированы на троих), чтобы помешать соседям списывать. Непостижимо: испанцы постоянно списывали с него сочинения! Я уверен, что те сочинения не были безупречны. Наверно, они напоминали его пространные послания нам в Германию (раз в неделю): остроумные, изобретательные, но не без огрехов и не без двух-трех орфографических ошибок на страницу. Перед отъездом Женя написал обязательное сочинение о том, зачем он хочет поехать по обмену именно в Испанию. Стиль показался мне кое-где рыхлым, кое-где топорным (не зря его учительница, та, которая не принесла на урок кошку для причесывания, никаких восторгов в свое время не выразила). Но тогда он не допускал меня к своим занятиям, а зря. Я был единственным, кто мог бы быть в этом деле полезен.

Оба полугодия Женя закончил круглым отличником – случай в «Сервантесе» небывалый. Его чествовали и вручили приз – огромный окорок ветчины. Женя окорок разрезал, и каждому достался кусочек. Никаких набегов на женский пол не случилось. Уже впоследствии он нашел записочку у себя в куртке. Видимо, парни оценили его лучше, чем девушки. Но, судя по всему, это обстоятельство ничуть не омрачило испанский год. Женя вернулся другим человеком, и не только потому, что ему в том мае (1989) исполнилось семнадцать лет, но потому, что он впервые испытал уважение окружающих и настоящий успех. Обидно, что для этого пришлось уехать за границу.

– А как акцент? – спросил я.

– К концу уже никто не спрашивал, откуда я, – ответил он.

С семьей Жене повезло меньше, хотя по описаниям она выглядела привлекательно: отец (инженер), мать (учительница испанского языка) и тринадцатилетний сын. Там оказалась еще бабушка, бурно занимавшаяся внутрисемейными отношениями. Она, как водится, ненавидела зятя и даже готовила такие блюда, которые ему были особенно вредны. Мальчик родился с пороком сердца и всего боялся: даже в город выходил неохотно. Старший сын тем временем проводил год где-то в Индиане, в американской семье (отец – водитель автобуса, мать – молочница). Летом, не поинтересовавшись, ждут ли их, они сообщили, что приедут в Мадрид, и им не посмели отказать. Отсутствовавшего юношу боготворили, и постоянно звучали стенания на тему о том, как семья по нему тоскует. Жене давали понять, что он – пятая спица в колеснице и нужен был только для того, чтобы их обожаемому ребенку разрешили поехать по обмену. Они запланировали послать младшего к нам на все лето на том же самолете, на котором вернется Женя.

План был во всех отношениях нехорош: ребенок требовал особого отношения, дома мы не говорим по-английски (а если бы перешли на английский, то это был бы совсем не тот язык, в котором нуждался мальчик), да и месяц на озере превратился бы в муку. Ко всему тому Ника сдавала жуткие экзамены и у нее для нас-то не оставалось времени. Мы попросили отсрочить визит на год. К счастью, дело заглохло – я говорю, к счастью, потому что иностранцу надо ехать по обмену в американскую, а не эмигрантскую семью. Жене обещали какую-то «светскую жизнь», но ни разу не свели ни в театр, ни на концерт, а в Прадо он пошел по нашей просьбе сам и выделил Веласкеса. Никуда и не съездили, хотя грозились, а с приходом весны каждую субботу отправлялись ремонтировать дачу.

Не было гостей, не было семейных праздников, и лишь случайно однажды спросили, когда у Жени день рождения. «Через несколько дней», – ответил он и получил дешевый свитер из синтетики. (Мы послали к Рождеству роскошные подарки.) Главным собеседником была говорливая бабушка, обожавшая сына, но жившая с нелюбимой дочерью, которая пеклась о ней денно и нощно, а когда случился инсульт, не вылезала из больницы. Впрочем, мать семейства была, как сказано, учительницей испанского языка и иногда помогала делать Жене задания. Женю очень полюбила учительница истории и пригласила в гости. Это был богатый дом с прислугой, предмет завистливых комментариев. Узнав, как неуютно Жене среди «своих», она возмутилась и сказала, что он может в любую минуту переехать к ней. К счастью, Женя отказался, и год окончился без скандала.

Семья, как водится, придерживалась ультралевых взглядов, ненавидела Буша и обожала Фиделя Кастро. Женя там и рта не смел открыть. Он разыскал свою кембриджскую учительницу, которая, по его словам, слиняла до неузнаваемости. Она собиралась позвать его к себе в школу (она тоже преподавала испанский), чтобы Женя рассказал о заграничном обмене, но так и не позвала. Словом, за пределами «Сервантеса» ничего хорошего не было. Соскучились мы по Жене невероятно. Я только что не вычеркивал в календаре дни до его приезда.

2. Последний год в школе

Вершки и корешки. Вареники. Искусственный отбор. Случайное чудо. В одном спальном мешке. Эмма Бовари

Отправившись на год за границу, Женя многое выиграл: отдохнул от нас, повидал Испанию, довел язык до уровня, которого достигает редко кто из американцев (если они провели детство и юность дома), вкусил славы и вернулся в «Аркадию» полный решимости остаться первым номером – и остался им. Но долгое отсутствие нарушило те хрупкие связи, которые худо-бедно завязались ко времени его отъезда, и он оказался не то в изоляции, не то на отшибе. Он побеждал в конкурсах, получал прекрасные отметки и организовывал турниры, но ни в какие компании его не звали, и жизнь класса (не ахти какая, но все-таки жизнь: кто-то группами ходил на бейсбол, кто-то, как стали говорить значительно позже, с кем-то «тусовался»; порой играли в серьезные любовные игры) проходила мимо. Мы не могли понять почему, а Женя зверел и, в недавнем прошлом почти примирившись со школой, опять возненавидел ее.

Иногда почти случайно оказывалось, что рядом есть неглупые и думающие мальчики (например, один случайно прочел «Шинель» и «Нос», и ему очень понравилось, а Женя знал всего Гоголя в оригинале и это прошло мимо него, даже не мог в разговоре со мной вспомнить фамилию героя «Ревизора» – вот если бы Хлестаков, как Нехлюдовы у Толстого, держал собаку…), но такие, как и сам Женя, оставались в стороне, а он тянулся к верхам популярности.

Мне почему-то кажется, что на такие верхи попадают сразу, причем даже не за красоту и не за способности, а как у зверей, по внутренней силе и по запаху. Самыми героическими усилиями туда не пробиться, разве что, по крайней мере в Америке, благодаря спортивным достижениям. Не раз и не два мы умоляли Женю трезво оценить свои возможности и перестать говорить, что он замечательно играет в волейбол, хоккей, футбол и пинг-понг: ведь наградой будут позор и осмеяние, но от обеих бабушек он унаследовал непробиваемое упрямство. Он, конечно, заслужил почетное место среди одноклассников, но почему-то оно доставалось другим, гораздо менее достойным. Вот так один из персонажей Гоголя подносил вареник ко рту и слышал, что чавкает кто-то рядом.

Будучи мужчиной, я не мог оценить наличие в Жене таинственной субстанции, именуемой сексуальностью. Он неожиданно оказался самым высоким мальчиком в классе и был хорош собой. Его тянуло к противоположному полу. Но вот В. был абсолютным нулем, а его весьма жаловали. А еще болтался неказистый парень, так за него только что не дрались: к нему подходили одноклассницы и говорили, что видели его во сне (не зря, конечно, и видели). Не во сне, а наяву возникла Алисина подружка Бренда, та, которая когда-то подписала открытку и тем осчастливила Женю. С аккуратностью хронометра она звонила перед каждой контрольной по испанскому, но ей никогда не пришло в голову, что за услуги надо чем-то, пусть символически, платить. Очень скоро Женя сказал: «Если я ей нужен только перед контрольными, я в эту игру не играю». К телефону, как в старые времена, начал подходить я («Жени, к сожалению, нет дома»), и звонки прекратились.

Так же я отвадил очередного милого юношу, которому ежевечерне нужен был бесплатный репетитор по истории. Над «Аркадией» висело облако взаимной неприязни, подсиживания, спеси и в лучшем случае равнодушия. Это была и по-человечески, и с научной точки зрения скверная школа, хотя не все там шло плохо и несколько учителей резко выделялись из общей массы. Родители платили за статус, отсутствие наркотиков и безопасность (не стреляли, не приносили в класс ножей).

Однако главным делом в последнем классе был выбор университета. Нет смысла превращать эту главу в инструкцию для абитуриентов: те, кому надо, узнают все сами. Скажу лишь самое основное. От подающего в университет или, что то же самое, колледж, если туда принимают с разбором (некоторые берут всех), требуется изрядная кипа документов. Учителя пишут характеристики, а будущие студенты пишут многочисленные тесты, результаты которых «подшиваются к делу». Пишут они и липовое эссе, объясняющее, почему они выбрали это высшее учебное заведение, хотя иногда тема задается колледжем (университетом).

Америка все больше и больше управляется отделом кадров – обстоятельство, которое не сулит ей ничего хорошего, потому что в угоду прогрессивной идее способным людям регулярно предпочитают кандидатов с впечатляющей анкетой. Торжество посредственности сверху донизу удовлетворяет администраторов (которые сами редко блещут талантом и которым безразлично благополучие общества), но дает печальные результаты. Как бы то ни было, процедура есть процедура.

Из всех тестов главный один, который рассылают выпускникам по всей стране. К этому тесту (с учетом предыдущих лет) можно подготовиться. Открыта сеть школ (очень дорогих); в них натаскивают на ожидаемые вопросы. Мы, конечно, Женю в такую школу послали. Когда я посмотрел вопросы, то был поражен, как примитивна математическая часть и как сложна языковая. Вроде бы то, что требовалось по математике, я знал к середине восьмого класса.

Так, видимо, думал не только я. В Женину школу еще до перестройки приехала группа старшеклассников из новосибирского академгородка и провела там целый день. Они посидели на уроках и не поверили, что столь элементарные вещи обсуждаются в последних классах. «Что они тебе сказали?» – поинтересовался я. «То же, что и ты», – мрачно ответил Женя. Именно тогда к ним приняли только что приехавшую из Союза девочку лет тринадцати. Ее проэкзаменовали и посадили по математике на более высокий уровень. (У Жени в последний год математики уже не было, но ее следовало помнить, чтобы хорошо сдать диагностический тест. И в Испании математики не было, так что нам пришлось вернуться к старым учебникам.)

Языковый тест был по-настоящему труден, но трудность, как на всех тестах, в которых надо выбрать правильный ответ из нескольких предложенных вариантов, была механической: требовалась не пресловутая способность мыслить, а именно знание. Я уже рассказывал, что наши молодые современники в англоязычном мире не в состоянии читать классику на родном языке: на словаре комиксов и сериалов далеко не уедешь. За последнюю тысячу лет английский язык впитал бесчисленное количество французских и латинских слов. Многие из них вошли в повседневный обиход, но очень многие так и сохранили свой книжный характер. Их любили писатели восемнадцатого и девятнадцатого века, а сейчас их употребление иногда отдает снобизмом. На них можно срезать кого угодно, но именно на них почему-то основан тест.

Женя со своей романской основой мог бы догадаться о значении многих раритетов, но тест был построен так хитро, что сделать точный выбор не всегда мог и он. К тому же французское слово, попавшее в английский язык, иногда успевало в самом французском выйти из употребления или изменить свое значение. На экзамен по тригонометрии можно кое-как натаскать. Но словарь наизусть не выучишь: его знание есть продукт культуры.

Если русскоязычный школьник не знает разницы между абонентом и абонементом и никогда не слыхал ни об абрисе, ни об абреке, то как предугадать, что эти-то слова и попадутся? Хорошо, если на курсах по подготовке прошли именно букву А. А ведь дальше есть зане и поелику, проектор и прожектёр. И хорошо бы не запутаться между годичный, ежегодный и годовалый. Кроме всего прочего, приемные комиссии учитывают место, которое абитуриент занимал в своем классе. Тех, кто не попал хотя бы в первые 25 %, хорошие университеты стараются не брать, но здесь играют роль привходящие факторы: семейная история, расовая принадлежность, пол и прочее. Всем известно, что верхняя группа в частной школе – это совсем не то же, что в государственной, но официально 25 = 25. Мы знаем детей, которые в старших классах специально бросили частную школу, чтобы оказаться в верхней группе. Само собой разумеется, что дети великих людей и тех, кто дает гигантские суммы тому или иному университету, вне конкуренции.

С двадцатью пятью процентами Жене не повезло. Он попал в них, но не в верхнюю часть. В расчет принимаются показатели последних трех лет. Год до Испании не принес Жене большого успеха и вовсе не учитывался. Хотя в последнем классе отметки были великолепные, их сложили с предыдущими и вывели среднее. Документы – великое дело, но надо было прийти к соглашению, куда их подавать. Долгие месяцы говорили мы с Женей о будущей специальности.

Университет навсегда отвратил меня от американской аспирантуры по гуманитарным специальностям, причем лингвистика отметалась с порога: ее современное состояние наполняло меня тоской и ужасом. О русистике речь тоже не шла; Россия была дальше Луны и вызывала только отторжение. Кафедры романских языков занимаются в Америке в основном литературой, то есть явно не тем, что интересовало Женю, да и были они все свирепо политизированы с уклоном в духе Жениной мадридской семьи. Такими и остались. Само собой разумеется, что технические науки даже не упоминались.

Многие школы, в том числе и «привилегированные», выпускали неучей; однако и гуманитарные факультеты чаще были на невысоком уровне, даже если какие-то курсы читались серьезными специалистами. По сути дела, гуманитарное образование в Америке начинается с аспирантуры, причем сразу выясняется, что народ там к научной деятельности не подготовлен. Бешеное наверстывание упущенных двадцати лет до добра не доводит, так как нельзя снова стать ребенком, восстановить чуткость восприятия, присущую ранней молодости, и найти время, чтобы прочесть и перечитать десятки, сотни тысяч страниц. За пять или шесть лет надо прослушать массу курсов, написать на отметку множество исследовательских работ и диссертацию и постараться что-то напечатать. Примерно к тридцати годам бывшие юноши и особенно девушки выходят «в люди», утратив иллюзии, впав в депрессию, иногда успев развестись или обозлившись, что лучшие годы позади, а нет ни семьи, ни хлебного дела в руках.

Академический рынок для гуманитариев и тогда был из рук вон плохим, но лучше, чем ныне. Худо-бедно самые удачливые работу находили, то есть получали где-нибудь (редко в серьезном колледже или университете) первую «профессорскую» должность. Если дела шли хорошо, счастливцу через три года продлевали договор на столько же, и те, кто успевал выпустить книгу (почти непременно книгу), оставались на своем месте постоянно. К тридцати пяти годам можно было вздохнуть. Жене как раз исполнилось восемнадцать. Аспирантура не манила его, и мы постоянно возвращались к вопросу: не юридическая ли карьера? Мысль о ней была Жене не противна. Манили статус и большие деньги. То, что американский адвокат – раб, занятый по четырнадцать часов в день, мы узнали много лет спустя.

Юридические факультеты – это «надстройка над базисом»: туда принимают после того, как завершено высшее образование. Почти безразлично, чем подающий на юридический факультет занимался (хотя какая-то связь с намеченной деятельностью, видимо, желательна): главное, чтобы человек там преуспел, то есть получил хорошие отметки, заслужил хвалебные рекомендации (ну и конечно, блестяще сдал жуткий тест).

Решив, что Женя в будущем станет адвокатом, мы легко договорились о выборе специальности: пусть, было решено, он занимается эфемерным предметом, именуемым «международные отношения» (там языки, история, политика, какие-то обязательные предметы – все в пределах Жениных возможностей). Но Америка – кастовая страна. На хорошую («престижную», высокооплачиваемую) работу берут после «престижных» университетов. Из них (Гарвард и прочие) мы и начали раскладывать пасьянс. Таких набралось около десяти. Следует добавить, что желанным кандидатам университеты дают хорошую, иногда просто замечательную стипендию (почти освобождают от всех расходов), но на карту была поставлена Женина судьба, и мы были готовы почти буквально сесть на хлеб и воду.

Как и следовало ожидать, стандартизированный тест, ради которого Женя ходил в специальную школу, он сдал неважно. С таким результатом, не очень высоким местом в классе и поэтому не слишком впечатляющим средним можно было рассчитывать только на хвалу в характеристиках, языки, явный рост в конце и международную ауру (Франция, Испания). Против всякого ожидания Женю приняли в «сверхпрестижный» Пенсильванский университет в Филадельфии, ради которого мы отвергли сказочную стипендию Бостонского университета (не путать с Гарвардом, куда его не взяли – на мой взгляд, к счастью). Четыре года в Филадельфии стали лучшими в Жениной жизни, и все, кого мы знали, о Пенсильванском университете отзывались с любовью.

Самый последний месяц последнего класса убивается в школе на «выпускной проект», занятие во всех смыслах бесполезное и к тому же хлопотливое, так как школа местами не обеспечивает: найди что-нибудь сам и примени свои способности (в идеале спаси человечество). Все тот же самый хоккейный миллионер порекомендовал Женю в местную адвокатскую фирму, в международный отдел по связям с СССР и Восточной Европой. Надев пиджак и галстук, наш выпускник каждое утро ездил на автобусе в центр. Шеф никакой работы ему не придумал, и Женю спровадили в библиотеку, где он очень подружился с сотрудниками и где занимался то систематизацией списков клиентов, то сверкой названий – словом, чепухой. Один раз его взяли в юридическую библиотеку университета, где надо было просмотреть какие-то советские законы; всё, конечно, сумели бы сделать и без него. Он пришел в восторг от сводов законов девятнадцатого века.

В этом вопиющем безделье, окруженный людьми, получавшими безумные деньги за часовую консультацию, он расцвел. Ликвидировались предприятия, и в фирму приносили остатки поминального пиршества, устраивались «дни с пирожками» и прочее. Он даже надеялся, что шеф пригласит его на дневной перекус, но было бы смешно думать, что заведующий отделом обратит внимание на мальчика и потратит на него бесплатный час. Зато ему написали ослепительную характеристику и пожелали, чтобы он в будущем стал библиотекарем. В общем, Женя всем понравился. Он и в самом деле был тогда за пределами школы и дома обаятелен и мил. Из фирмы он ушел уверенный, что жизнь адвоката – это большие деньги, приятные разговоры и поминки по обанкротившимся бизнесам.

После того, что соответствует в Америке выпускному вечеру, было большое собрание, на котором особо отличившимся выдавали награды. Наградили всех, кто проявил себя хотя бы в чем-нибудь. Женя, как я и предсказывал, был отмечен за успехи в языках. Речь («хвалебное слово») написала очень ценившая его учительница испанского, и была эта речь замечательной. Когда зачитали место, в котором говорилось, что в Мадриде Женя переводил с древнегреческого на испанский, по рядам прошел шелест изумленного восхищения. Как выразился потом один из его товарищей, не хватало только, чтобы Женя воспарил на облаке.

Конечно, по этой части и надо было бы ему пойти, а не зарывать талант в землю, но с языками, если их не преподавать, нечего делать, тем более что читать Женя не любил и за границей жить не собирался. Когда-то, в кембриджские времена, он мечтал о карьере переводчика в ООН, но где мы и где ООН? И что в ООН хорошего? Будучи студентом, Женя немного учил людей языкам и оказался способным преподавателем. Переводил он, в том числе и синхронно, тоже необычайно хорошо и получил соответствующие рекомендации своих «работодателей», но и для этих его способностей не нашлось бы достойного применения.

Уже окончив школу, Женя попал на свою первую серьезную платную работу. На севере Миннесоты с давних времен существует детский (и подростковый, и юношеский) языковой лагерь «Конкордия». Там есть множество «деревень», вплоть до финской, португальской и японской. Кое-где работают и иностранцы. Языку там, конечно, не научишься, но что-то говорят, читают, поют, готовят национальные блюда; организованы даже серьезные группы для старшеклассников. Женя в детстве там никогда не бывал, а теперь подал заявление на должность воспитателя на три языка: французский, испанский и русский.

Лагерная клика, как мы знали, брала своих знакомых, и попасть в не такое уж привилегированное место было трудно. Поэтому нас не удивило (но, конечно, возмутило), что в конце мая (а действие происходило в 1990 году, вскоре после Жениного восемнадцатого дня рождения) пришел отказ и от «русских», и от «испанцев». От «французов» так долго не было ответа, что Женя позвонил деканше. Она ответила, что Женя поставлен на очередь (то есть еще не отклонен) и что ей известны его достижения, но «французский не главное». Это была заслуживающая внимания новость. Я-то ее хорошо понял: по достоверным сведениям, сама деканша говорила по-французски плохо.

Потом опять наступило затишье, но вдруг позвонил декан другой французской деревни и сообщил, что готов Женю взять. Правда, через несколько дней пришел отказ и от «французов», но вроде бы в результате недоразумения. Как бы то ни было, лучший молодой знаток языков в Миннесоте с величайшим трудом протиснулся в лагерь, где с акцентом пели песенки и ели французскую еду. Он проработал там две смены, и первый блин вышел не только не комом, а очень пышным и хорошим.

В ранней смене были почти его сверстники (шестнадцатилетние), во второй – дети от десяти до четырнадцати лет. Лагерь окутывала эмоциональная атмосфера: от воспитателей ждали нежности, поддержки и утешения. Все всё время обнимались и изливали друг другу душу. Группы, сидевшие за одним столом, назывались семьями сотрапезников. Постоянно кто-нибудь подходил с просьбой, чтобы воспитатель его обнял: то мальчик взгрустнул, то тринадцатилетней девочке захотелось, чтобы ее приголубили. И сами воспитатели (или так было только у «французов»?) постоянно ходили в обнимку. (Да что тринадцатилетние! Когда въезжают студенты, я не раз видел вчерашних школьниц, ныне первокурсниц, рыдавших на материнской груди, что, впрочем, не мешало им очень скоро отправиться в постель со сногсшибательным парнем.)

От воспитателей ожидалась инициатива. Женя оказался чрезвычайно изобретательным, и дети ходили за ним табунами. Но главным его триумфом были вечера. После отбоя, в темноте, принято было рассказывать сказки. Именно это он и делал с неизменным успехом в доме, где спали девочки. Правда, выяснилось, что после стольких лет моего и своего чтения он ничего не помнил с начала до конца. Все же он поведал слушательницам «Кота в сапогах», «Вия» со своими вариациями и кое-что из русского фольклора. Вернувшись, он два месяца только и говорил о том, что именно будет рассказывать следующим летом. После первого курса он собирался перечитать домашние сборники. Четыре девочки из младшей смены, как обещали, написали Жене в Миннеаполис. Одна мечтала встретиться с ним через год и выразила убеждение, что повезет той группе, в которой он будет воспитателем. Другие тоже жаждали новых встреч и просили Женю «передать привет» его подружке. Ни кроватей, ни нар в лагере не было: пользовались спальными мешками. Так вот одна из девочек, у которой дождь промочил мешок, попросилась в Женин, но Женя посоветовал ей подождать до следующего лета.

Изголодавшийся по признанию и популярности, Женя совершенно растаял. Он продолжал ездить в «Конкордию» все свои студенческие годы, хотя далеко не все там всегда было так безоблачно, как вначале (склоки среди воспитателей и прочие неприятности). Своих подопечных Женя учил немножко и языку, но никто не хотел запоминать слова, и вообще лагерь этот – именно лагерь (потому-то «французский и не главное»), а язык больше для вывески. Много позже французские деревни совсем захирели, а русские расцвели. Об испанских я никогда ничего не знал.

Наступило время отъезда в Филадельфию. Всех первокурсников там селили в одном и том же общежитии, по двое в комнате. Кроме стенных шкафов, двух кроватей и вделанного вдоль окна стола в форме буквы П, в этой комнате ничего не было. Везти пришлось не только одеяло и подушку (на белье мы его записали), но и утюг, гладильную доску и (доисторические времена) даже телефонный аппарат. Набралось четыре чемодана, а в ручную кладь пошли вентилятор (в здании отсутствовало кондиционирование) и две настольные лампы. Тогда авиакомпании предоставляли два места на человека в багаж (теперь многие и за одно требуют доплаты). Поэтому я полетел с ним.

Филадельфийский таксист выгрузил нас недалеко от общежития. Там, как всегда в дни, когда съезжаются студенты, дежурила бригада, состоявшая из студентов второго и третьего курса. Нам дали тележку, и мы «въехали». Женя распаковался, зарегистрировался и получил удостоверение.

Мы заранее знали имя юноши, с которым ему предстояло провести первый год; он тоже приехал с отцом, выпускником этого же университета. Они везли среди прочего холодильник (вернее, сделали заказ; его прибытие ожидалось через несколько дней). Пора было расставаться. Жене очень не хотелось проводить первый вечер одному, но как раз в это время по дорожке шел его будущий сосед в сопровождении отца и отец предложил Жене пойти перекусить. Мы обменялись быстрыми взглядами; обниматься было бы неловко. Я сказал: «Звони», – и последнее, что я видел, была его спина на улице, ведущей к ближайшей забегаловке.

Известно, что, когда умерла Эмма Бовари, Флобер упал в обморок. Я хорошо его понимаю.

Я внимал голосам бесчисленных книг:

Там воркованье, здесь карканье воронья.

Перечитал я трижды и свой дневник —

Простая проза, зато без вранья.

Но вообще-то художественное вранье —

Это светлая, во спасенье ложь:

Вступишь в жизнь, полюбишь ее,

А она только вынь да положь.

Вот и я сочиняю за томом том,

Хотя все ниже мой самолет.

Но дневник закрыт – опустелый дом

И рассохшийся переплет.

Послесловие

В дневнике восемнадцать тетрадей того типа, которые в России назывались (может быть, и сейчас называются) общими. В каждой 192 страницы. Первая запись помечена маем 1972 года, последняя – августом 2001-го, когда Жене шел тридцатый год. Всего набежало 3456 страниц. Сохранил я и огромную пачку писем, записок, свидетельств, рисунков и прочих документов. О фотографиях и говорить нечего. Для повести я отобрал лишь такие эпизоды и комментарии, в которых рассказано, как рос и развивался один ребенок сначала в России (в Ленинграде), а потом в Америке (в большом северном городе Среднего Запада). Я поставил точку, когда мой герой, выражаясь высоким стилем, покинул отчий дом и уехал через полстраны на Восточный берег, в университет.

Последние тетради, охватывающие одиннадцать лет Жениной жизни, не менее интересны, чем первые. Но я решил описать жизнь ребенка, подростка и юноши (то есть детство, отрочество и юность), а не карьеру студента и взрослого человека, и продолжать повесть не намерен. Скорее всего, тетради я сдам в архив Миннесотского университета, каким-то образом ограничив к ним доступ. Я не настолько тщеславен, чтобы вообразить, будто мои записи кого-нибудь когда-нибудь заинтересуют, но осторожность не помешает. В мемуарах слишком многое сказано с абсолютной откровенностью и все люди выступают под своими именами.

Случилось так, что, если не считать двух женщин, превративших мою рукопись в компьютерный текст, я оказался единственным читателем своих дневников. Но таких дневников существуют тысячи. Поэтому я ухожу в небытие в окружении достойных соседей.

Чем старше становлюсь я сам,

Тем по какой-то удивительной причине

Яснее вижу дальнее былое,

Как будто с полдороги я свернул назад,

Но не в свое безрадостное детство,

А к легендарной юности земли,

К истокам человеческой культуры.

Я знаю: если бы судьба

Закинула меня

В то первое египетское царство,

В страну неразлагающихся мумий,

Мне было б там, как праотцам моим:

Не лучше, чем в сегодняшнем Египте.

Ни ассирийских зверств,

Ни греческих пиров,

Ни римского завидного разврата

Не смог бы я принять;

Скорее б, как Овидий-Мандельштам,

Окончил дни меж воронья и скифов.

Но сквозь туман сгустившихся веков

Реальность проступает Эрмитажем.

Разгул краснофигурных ваз,

Бряцанье лир,

Шуршанье кринолинов

Сливаются в приветливый настрой,

В единый гул, в прилив, доступный слуху,

Но в сущности своей неуловимый.

И Провиденье я тогда благодарю

За то, что я поэт, а не историк:

Хотя я слышу шум тысячелетий,

Он для меня окутан пеленой,

Овеян дымкой и не в силах стать

Обыденной, членораздельной речью.

Он музыка, и власть моя над ним,

Как над пропетой песней, безгранична.

Примечания

1

Это вольный перевод названия популярных книг о хитром, ожиревшем коте Гарфильде (комиксы), которым бредил Женя. Чашка и полотенце с Гарфильдом до сих пор хранятся у нас.

2

При пересчете на русскую систему надо отнимать два, так как в Америке в первом классе учатся пятилетки и к семи годам переходят в третий класс.

Content

Анатолий Либерман
Отец и сын, или Мир без границ

Предисловие

Глава первая. Пробуждение

Глава вторая. Второе лето

Глава третья. За голубым «Запорожцем» и в голубую даль

Глава четвертая. Пересменка: Вена – Рим

1. Кто мы и где мы?

2. Вена – Рим

3. Женя и дети

4. Логическое мышление и круг чтения

5. Мимолетности

Глава пятая. Три, четыре…

1. Первые шаги

2. Беседы

3. Между двух языков

4. Ужасы

5. Лингва и билингва. Четыре года

Глава шестая. Гигантские шаги

Глава седьмая. Всё вперед и выше

Глава восьмая. Рыбы, кролики и оксфордская мантия

1. Отвратительный ребенок: портрет на фоне аквариума

2. Из разговоров и игр

3. Из Франции две гренадерши. Кроличий садок

4. Проза жизни

5. Оксфордская мантия

Глава девятая. Вся семья в сборе

1. Франкофон Женя

2. Расставание

3. Домашнее чтение. Правда и вымысел

4. Интерлюдия перед грозой

5. Тучи над городом. Гроза

6. Вся семья в сборе. Торговля. Юные спелеологи. Домашний театр

Глава десятая. Пригорки и ручейки

1. Мальчик-рыбак и другие

2. Королевская охота, или Грибные гонки

3. В быту нескромен, морально неустойчив

4. Растет, но медленно и иногда не в ту сторону

5. Литература и жизнь

6. Семьи разных народов

7. Лирическое отступление: утро ребенка

8. Музыка

9. На воде и на суше

10. Конец главы: седьмой день рождения

Глава одиннадцатая. Вид на море и обратно

1. С высоты птичьего полета

2. В Дании

3. Все течет

4. Тетка Чарлея

5. Добродушный мистер Смит

6. Занят едой и любовью

7. Удивительные приключения Жениной бабушки

8. Спасибо мистеру Смиту за наше счастливое детство

Глава двенадцатая. Исландская идиллия

Глава тринадцатая. Трудный ребенок

1. Презренный металл

2. Сумбур и музыка

3. Не разойтись ли полюбовно?

Глава четырнадцатая. Тянут-потянут

1. Стихи

2. Бег на месте

3. У роковой черты

4. Живой уголок

5. Спорт

6. Культура и жизнь

Глава пятнадцатая. Путь наверх и через океан

1. На мировой арене

2. Самолеты

3. Вокруг да около

4. Пора домой

5. Извилистый путь к вершине

Глава шестнадцатая. Альбион без туманов, но с кошками

1. Интермедия: Париж

2. Школа в Кембридже

3. На ловца и зверь бежит

4. Помимо наук и кошек

5. Подросток

6. Перед зеркалом

Глава семнадцатая. Переходный возраст

1. Возвращение домой. Новая школа по первым записям

2. Чему там учили: математика

3. Страхи

4. Чему там учили: гуманитарные предметы. Чтение

5. Иностранные языки. Месяц во Франции. Незаконные дети и законные домашние животные

Глава восемнадцатая. Тяжелая школа

1. Вдохновитель и организатор

2. Речи и конкурсы. Франция и Испания

3. Взгляд на своего ребенка через подзорную трубу

4. Внешность и девочки

5. Конец главы

Глава девятнадцатая. Шестой акт

1. Испания

2. Последний год в школе

Послесловие

Примечания