Стейси Стоукс

Вспомни меня

Stacy Stokes

REMEMBER ME GONE

Copyright © 2022 by Stacy Stokes

© Левтерова А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Для моей мамы, навсегда

1

Люди съезжаются отовсюду, чтобы забыть.

Я ставлю кувшин с водой, а затем схожу с веранды. Облако пыли поднимается вслед за красно-коричневым фургоном, приближающимся к нашей подъездной аллее. Автомобиль плавно скользит возле других машин, выстроившихся перед нашим домом. Полная женщина, сгорбившаяся за рулем, ничем не отличается от остальных людей, совершающих сюда паломничество: уставшие от долгой езды, отягощенные нежеланными воспоминаниями и нестерпимо хотящие в туалет.

Мне приходится щуриться из-за яркого солнца, чтобы лучше разглядеть номерной знак. Виви всегда говорила нам с мамой не слишком надеяться, что сюда приедут из Аляски или Гавайев, потому что эти места находятся слишком далеко. Но я считаю, что однажды сюда будут приезжать люди из каждого штата, готовые похоронить то, что заставило их проделать этот долгий путь в Тамбл-Три, штат Техас.

– Оклахома, – произношу я, наконец разглядев номерной знак.

Мы перестали считать оклахомцев несколько лет назад, когда отметки галочкой заполнили целую страницу моей записной книжки. Оклахома – это весьма далекое место от Тамбл-Три: семьсот двадцать девять миль, если быть точной. Но этого недостаточно, чтобы получить еще одну страницу в моей записной книжке. Ни в коем случае. Черт, я бы предпочла Луизиану или даже Кентукки Оклахоме. Мама всегда говорила, что в Оклахоме примерно так же «увлекательно», как и в Тамбл-Три. А здесь, стоит заметить, нет ничего, кроме грязи, пыли и пыльной грязи.

Я прикасаюсь к кольцу, надетому на палец правой руки, – обручальное кольцо, которое папа подарил маме, когда она впервые приехала в Тамбл-Три. Я вдруг представляю, как она закатывает глаза, глядя на номерной знак этой машины.

Женщина пинком распахивает дверь своего автомобиля, затем отталкивается от сиденья, тем самым продвигаясь к выходу. Следом за ней на землю выпадают несколько оберток от конфет и пустая пачка «Читос». Судя по ее сморщившемуся носу, могу сказать, что Дом Воспоминаний – это не то, что она себе представляла. А может быть, она не думала, что рано утром здесь уже будет около тридцати двух градусов.

– Люси!

Я подскакиваю. Виви стоит на покосившейся веранде в слишком облегающем голубом платье; ее левая рука лежит на талии. Она смотрит на меня так, словно это моя вина, что оно сильно сдавило ее тело. Иногда мне кажется, у нее такая тонкая талия только потому, что она постоянно упирается кулаками в бока. Она любит хвастаться людям в городе, что работает помощником по административным вопросам у моего отца. Однако эта должность была бы точной только в том случае, если бы означала, что ее единственной целью является помогать моему отцу в управлении мной. Но я не виню ее за хвастовство своей работой – это гораздо лучше, чем работать на шахтах, как остальная часть города.

Я демонстративно, с неохотой поднимаюсь по ступенькам, не обращая внимания на то, что толпа людей, ожидающая встречи с отцом, наблюдает за мной.

Виви указывает на запотевший кувшин с водой, оставленный мной на веранде.

– Чем ты вообще занимаешься, Люси? Эти несчастные люди изнывают от жары и жажды. Где твое воспитание? Ты ждешь, пока я выполню твои обязанности за тебя? – Она тут же указывает на гипс, наложенный на правую руку, как будто я не до конца понимаю, что рука сломана. Словно она не машет ею у меня перед носом все лето.

– Я как раз это и собиралась сделать через секунду.

Мне хочется задать вопрос, почему я вынуждена изображать роль официантки, когда сегодня должен быть первый день моей практики. Разве я не должна заниматься чем-то более важным, например наблюдать за работой папы или очищать мысли после обеда? Вместо того чтобы препираться этим ранним утром. Это портит Виви настроение, а нет ничего хуже, чем Виви в дурном расположении духа.

Женщина из Оклахомы наконец-то доходит до дома и шумно выдыхает, словно эта короткая прогулка отняла у нее все силы. Щеки покраснели от жары. Я отхожу в сторону, чтобы дать ей возможность подняться по лестнице. Женщина внимательно осматривает вспотевших людей, которые столпились на веранде, после чего замирает на минуту, приняв такой вид, будто сейчас убежит.

Виви отворачивает от меня свой пристальный взгляд, чтобы одарить женщину одной из своих приторно-сладких улыбок.

– Добро пожаловать! Полагаю, вы здесь, чтобы увидеть мистера Миллера?

Женщина кивает, ее взгляд замирает на облупившейся табличке, висящей над такой же облезлой входной дверью: ДОМ НЕЖЕЛАННЫХ ВОСПОМИНАНИЙ МИСТЕРА МИЛЛЕРА.

Ремонт дома – то, чем я займусь в первую очередь, когда начну зарабатывать деньги.

– Что ж, вы приехали по адресу. Надеюсь, вы не против подождать, – Виви движением указывает на группу людей, исчезающих за витиеватой верандой, – мы вскоре запишем ваши данные. Затем она вновь перемещает свой взгляд на меня. – А Люси принесет выпить что-нибудь холодное. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Если вы желаете присесть, повсюду стоят раскладные стулья.

– Спасибо, мэм. – Женщина из Оклахомы опускает взгляд, затем вновь смотрит на нас. – Могу я, эм, воспользоваться уборной?

– Конечно, – вновь улыбается Виви. Затем кивает в мою сторону, давая понять, что это моя работа – показывать, где она находится. Как будто мне нужно дополнительное напоминание.

– Сюда, – говорю я со вздохом.

Женщина следует за мной на задний двор, затем я указываю на маленькое белое строение, обшитое досками. Оно было сооружено отцом несколько лет назад. Выглядит так, будто стоит чихнуть, и оно обрушится, но зато там чисто. Я это знаю наверняка, потому что сама там и убирала.

– Не волнуйтесь, – говорю я, когда женщина начинает сомневаться. – На вид удручающе, но внутри мило. И там есть вентилятор, поэтому не так душно.

Она кивает, но не сходит с места.

– Мэм, все в порядке?

Она смотрит мне в глаза: брови сдвинуты, уголки губ опущены вниз, и клянусь, я могу разглядеть печаль, вдавливающую ее в самую землю. Плечи опущены, лицо поникшее. Она выглядит так, словно потеряла кого-то очень важного. Мне это чувство очень хорошо знакомо. Плюс здесь таких много.

– Это больно? – решается она спросить, крепко прижимая сумку к груди, словно щит. – Когда мистер Миллер забирает воспоминания?

– Нет, мэм, – отвечаю я несмотря на то, что не могу по собственному опыту сказать, как это в действительности ощущается. Но зато я знаю, как люди выглядят после: на их лицах не остается ни следа от той боли. – Это… дарит умиротворение. Люди всегда уходят отсюда счастливыми. Я обещаю, впоследствии вам станет намного лучше. Словно с ваших плеч упадет груз, который вы все время носили, но не знали об этом.

Я хочу сказать ей, что то, чем занимается мой отец, – прекрасно. Хочу рассказать, что люди, возвращаясь домой, выглядят так, будто парят в облаках. Словно их страдания были болезнями, которые отец вылечил. Мне хочется рассказать, что я буду как папа, но вместо всего этого я улыбаюсь и киваю в направлении уборной, потому что женщина выглядит так, словно вот-вот взорвется.

– На случай, если вам что-нибудь понадобится, меня зовут Люси, – добавляю. Затем я разворачиваюсь и направляюсь назад к дому, борясь с желанием побежать.

Потому что, как только я закончу со своими обязанностями, я впервые заберу воспоминание.

Я прислоняю ухо к двери рабочего кабинета отца, вслушиваясь в шум голосов по ту сторону. Иногда у него уходит несколько часов на то, чтобы убрать бремя воспоминаний. Иногда достаточно и минуты. Папа говорит, некоторые воспоминания похоронены так глубоко, что приходится тянуть за все корни и частички, прежде чем они полностью выйдут наружу. Другие же свободно перетекают ему в голову – он как губка, впитывающая воду.

За дверью тихо.

Я жду еще немного. Когда я уверена, что внутри больше никого нет, поворачиваю дверную ручку и захожу в маленькую комнату. Отец на своем обычном месте, за большим деревянным столом. Перед ним лежит недоеденный сэндвич. Рядом со стулом наполовину разорванная картонная коробка с пластиковым шаром, предмет посуды бренда «Тапервер», полный печенья, и нечто, похожее на керамического садового гнома, – скорее всего, таким образом пациент решил обойти полную оплату. Рядом находится другая коробка, заполненная пустыми сосудами, в которые отец будет переносить воспоминания. Подход папы «кто как может, так и платит» – причина того, что наш дом выглядит как строение, подлежащее сносу бульдозером. Я много раз говорила ему быть строже в вопросе оплаты, но достаточно грустного взгляда, душещипательной истории, и вот он уже урезает цену вдвое в качестве скидки. И, видимо, на это барахло мы будем чинить веранду. Ради всего святого, вот что нам делать с этим садовым гномом?

Я прочищаю горло.

Когда папа поднимает взгляд, его брови вопросительно сдвигаются.

– Что-то случилось, Люси?

– Четверг. После обеда. Помнишь?

От взгляда отца в груди знакомо защемило. Его брови еще сильнее сдвинулись.

– Ты забыл, – я не добавляю «снова», хотя это слово так и крутится на языке. Я сажусь на потрескавшийся кожаный стул перед его столом и кладу записную книжку на колени, ручка уже наготове. На этот раз ему от меня не отделаться. – Ничего страшного. Самое главное, что я здесь, сегодня четверг, и ты обещал.

– Ну, – его взгляд блуждает по комнате, избегая моего лица. – Послушай, я не уверен, что… просто… сегодня просто не… завтра, может быть, будет лучш…

– Ты обещал.

Он втягивает воздух, как будто собирается еще что-то сказать, но я его перебиваю.

– Что бы сказала мама, если бы узнала, что ты отказываешься от своих слов?

Если быть точной в этом вопросе, он уже нарушил слово, отнекиваясь от меня на протяжении всего этого времени. Мне исполнилось шестнадцать неделю назад. Он откидывается назад в кресло, осознание поражения его омрачает; я на него не давлю. Возможно, он думает о маме, как она раньше любила танцевать вокруг Дома Воспоминаний, словно это было неким благоговейным местом. Она находила нечто прекрасное в освобождении от воспоминаний. И точно так же, как я, она бы покачала головой, цокнула языком, разочарованная тем, что папа ведет себя так, словно шестнадцать лет – все еще недостаточно подходящий возраст. Как будто бы я никогда не сталкивалась с печалью. И бременем воспоминаний.

Взгляд отца перемещается с маминой фотографии, что стоит на столе, к окну, из которого можно увидеть людей, стоящих внизу и ожидающих своей очереди под палящим солнцем. Они заслуживают того, чтобы их быстро приняли. Но вместо этого им приходится днями напролет ждать приема, чтобы освободиться от своих печалей. А если бы еще и я занималась семейным бизнесом, это происходило бы гораздо быстрее. Они заслуживают нашей помощи, а не только помощи папы.

– Может быть, я могу попрактиковаться на ком-то из тех людей? – предлагаю я. – Хочешь справиться со всей этой очередью в одиночку? С каждой неделей появляется все больше и больше людей. Тебе нужна моя помощь, пап. Ты не можешь продолжать этим заниматься в одиночку. – Мой голос звучит мягко, вкрадчиво, хотя на деле я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать на него. Мне так хочется ему напомнить, что все это время я была чертовски терпеливой, и, в конце концов, обещание есть обещание.

Отец потирает переносицу и вздыхает. Затем мы вместе подходим к дивану у противоположной стены, чтобы сесть. Я чуть не перескакиваю через папу, так как хочу усесться как можно ближе к нему.

– Я знаю, Люси, ты считаешь, что все это сплошной блеск и слава, но изъятие воспоминаний оставляет на тебе след. Даже твой прапрапрапрадед знал это, когда только начал этим заниматься, – он жестом указывает на стену позади рабочего стола, на которой висит зернистая черно-белая фотография прадедушки Миллера. На снимке он стоит перед недавно построенным Домом Воспоминаний. Он широко улыбается, как будто знает, что скоро изменит жизни тысяч людей к лучшему. При мысли, что я несу его наследие и наследие всех потомков Миллеров, мое сердце наполняется гордостью.

– Я знаю, что это не всегда просто, пап. Люди не приходят к нам с просьбой забрать хорошие воспоминания. Они отдают нам свои печали. Это значит, что и мне придется прочувствовать их печаль, когда я буду ее забирать из их мыслей. Я прекрасно это понимаю. Сколько себя помню, я наблюдаю, как ты это делаешь. Но я хочу помогать людям. Я хочу быть как ты. Это и есть то, чем занимается наша семья, – мы помогаем людям.

Я вспоминаю, каким измученным иногда выглядит отец после долгих сеансов «освобождения от воспоминаний», словно весь этот груз ложится не только ему на плечи. Но разве это не наша работа забирать их боль, даже если это означает, что и нам придется прочувствовать какую-то ее часть? И это совсем не значит, что мне неизвестна грусть или тоска, которую невозможно вынести.

Раздается еще один долгий вздох, но я вижу, как он постепенно сдается.

Я наклоняюсь вперед.

– Пожалуйста, пап. Я готова. Я уже давно готова. Я смогу с этим справиться. Я хочу помогать людям, как и ты. Это то, чего я всегда хотела.

«Это и то, чего хотела мама», – думаю я про себя, но так и не решаюсь произнести вслух.

Папа согласно кивает, так слабо, едва уловимо, что сложно заметить. Я так взволнована, почти уверена, что могла бы осветить рождественскую ель вместо гирлянды.

Папа делает глубокий вздох:

– Хорошо, но в первый раз тебе лучше попрактиковаться на мне.

2

– На тебе? – спрашиваю я, не в силах скрыть своего разочарования. Да я лучше заберу воспоминания у кого-нибудь, ожидающего в очереди снаружи. Но, полагаю, попрактиковаться на отце не самая плохая мысль. Мне совсем не хочется выглядеть непрофессионально перед незнакомыми людьми в первый раз. Или еще хуже, забрать не то воспоминание, что нужно.

– Так всегда проще. Я так учился – практиковался на своем отце, а он на своем и так далее по всей родословной. Это семейный ритуал посвящения. Как насчет того, чтобы ты заставила меня забыть, что я съел на ланч? – Папа склоняется ближе и заговорщическим тоном шепчет: – Это был один из сэндвичей с тунцом, приготовленный Виви. Ты сделаешь мне одолжение.

Я улыбаюсь. Тунец Виви на вкус больше напоминает консервную банку, нежели то, что когда-то плавало в океане.

– Ладно, конечно.

– Хорошо. Сейчас запомни, важно спрашивать, что они хотят забыть, – слова имеют значение. Мы никогда не забираем воспоминания без чьего-либо согласия, понимаешь?

Я киваю. Не могу представить, чтобы кто-нибудь делал нечто настолько ужасное, как забирал личные мысли без разрешения. Но все равно не могу перестать улыбаться. Папа никогда не пускает меня в кабинет понаблюдать за его работой. Чувствую, словно меня допустили к семейной тайне.

Папа садится ко мне ближе.

– Зрительный контакт – это самая важная часть. Это именно то, что помогает найти воспоминание, но это в свою очередь позволяет воспоминанию найти тебя. Ты не можешь разорвать контакт до тех пор, пока не овладеешь этим воспоминанием в своем разуме.

– Ладно, но как я пойму, что я поймала воспоминание? И что, если я схвачу не то?

– Ты не схватишь не то воспоминание. Когда дело касается нежеланных воспоминаний, все люди между собой похожи – их разум почти всегда готов расстаться с этими ношами. Как только воспоминание найдет тебя, ты поймаешь ощущение своего рода захвата в своей голове. Ты не столько увидишь их, сколько почувствуешь. Хотя иногда в тот самый момент от людей исходят вспышки или тусклые визуальные обрывки, как будто они показывают тебе нечеткий снимок. Поначалу немного сбивает, но со временем привыкнешь.

Я киваю:

– Сколько это длится?

– Всегда по-разному. Для простых воспоминаний, например таких, как что я ел сегодня на обед, может хватить и нескольких секунд. Но если хотят забыть что-то, что произошло много лет назад, либо что-то, что они видят снова и снова или кого-то, вот тут уже может потребоваться больше времени, чтобы вытянуть все кусочки. Но они высвобождаются. Так всегда случается.

Он выглядит грустным, произнося последнее предложение, и впервые я замечаю, какой уставший у него вид. Тени, словно полумесяцы, залегшие под покрасневшими глазами, заставляют меня задаться вопросом: достаточно ли он спит? Я задумалась над предупреждением отца: о плате, которую несет с собой способность забирать воспоминания.

– А как я пойму, что заполучила все кусочки воспоминания?

Он пожимает плечами, взгляд скользит по направлению к окну, словно он может разглядеть всех людей, ожидающих внизу.

– Ты просто знаешь. В действительности есть только три типа воспоминаний, от которых большинство людей хотят избавиться: воспоминания, связанные с горем, сожалением или виной, – и каждый тип воспоминаний передает свое собственное ощущение и собственный цвет. Когда ты перестаешь видеть этот цвет, это значит, что человек очищен. Плюс ты чувствуешь облегчение, когда они в итоге отпускают все, что их тяготило все это время. Особенно если это воспоминание вины. Они самые тяжелые, но, к счастью, обычно и самые легко очищаемые. – Тяжело сглотнув, он продолжает: – Сложно объяснить, это нужно прочувствовать самому.

Я пытаюсь принять вид, словно все, что он сказал, звучит абсолютно понятно, но мой мозг кипит.

Отец тянется к столу за стаканом воды и делает глоток. Снаружи доносится чье-то покашливание.

– Разумеется, иногда люди неосознанно прячут какие-то вещи, и тогда мы сталкиваемся с Эхо. Но они редкость. Большинство людей полностью готовы отпустить все страдания, что они постоянно с собой таскают.

Я киваю, проследовав за его взглядом к окну. Я все знаю об Эхо: когда приезжают посетители, обычно я первая, кто проводит с ними беседу. К счастью, уже несколько месяцев мы не имели дело с Эхо. На нашем сайте четко написано, что перед тем, как приехать сюда, нужно избавиться от любых значимых физических объектов или фотографий, связанных с воспоминаниями, которые они хотят стереть. Но люди не всегда слушаются. Или иногда они думают, что от всего избавились, но потом натыкаются на фото или любую безделушку, которая ведет к цепочке воспоминаний. И потом, в конце концов, они бредут назад к нам в поисках чего-то, что потеряли. Вот только они не могут вспомнить, что же это, и почему-то они полагают, что найдут это в Тамбл-Три.

– В любом случае, сейчас нет нужды об этом переживать. Готова попробовать на мне?

Мое сердце сжимается от нервов, предвкушения или и от первого, и второго одновременно. И я киваю в знак согласия.

– Возьми мою руку, – отец пододвигается ближе и поднимает передо мной опущенные вниз ладони. Несмотря на то, что в комнате тепло, а на улице беспощадно палит солнце, они холодные. – Запомни, не разрывай зрительный контакт, пока не почувствуешь «захват».

Я киваю и смотрю ему прямо в глаза: карие, в отличие от моих серых. У меня глаза матери. И ее непослушные темные волосы; мне приходится встряхнуть головой, чтобы сбросить пряди с лица, заслоняющие обзор.

Он моргает, и наши взгляды встречаются. Затем зрачки его глаз расширяются и словно приглашают меня внутрь. Я не моргаю. Не думаю. Я лишь сильнее сжимаю свои пальцы на его руках, слегка вздергиваю подбородок и повторяю слова, которым он меня научил.

– Скажи мне, что ты хочешь забыть.

Какое-то время ничего не происходит. Слышно лишь жужжание едва работающего вентилятора снаружи и скрип деревянных дощечек на полу веранды из-за нетерпеливой ходьбы посетителей.

Затем я чувствую легкий «захват» у себя в голове, словно палец цепляется за ткань. Далее как будто ускользающая ткань, образ медленно загорается и принимает форму в самом центре моего сознания. Сначала края нечеткие, спутанные, но постепенно они становятся более явными, пока наконец изображение не разворачивается передо мной, и вот я уже не вижу глаз отца. Вместо этого я смотрю на два ломтика белого хлеба, обильно намазанных майонезом, и кусочки тунца, лежащие сверху. Затем изображение быстро размывается, превращаясь в туман; у меня появляется ощущение падения, пережевывания, проглатывания и чувство, будто я съела то, что лучше бы не есть. Появляется зеленая вспышка, яркая как звезда на ночном небе, и пятно становится зеленым, пространство становится зеленым, мои мысли окрашиваются в зеленый, и я охвачена чувством, которое можно описать только как сожаление.

Сожаление – это зеленый.

И теперь я понимаю, что происходит: все в точности как описывал папа. Воспоминание проходит сквозь меня, приправленное чувством сожаления, которое он и хотел, чтобы я забрала. Я ощущаю все: от голода, который изначально заставил его съесть сэндвич, до недовольства тем, что его съел. Это как слушать песню: ноты, аккорды, струящиеся волны ощущения, которое невозможно увидеть, но можно почувствовать.

Невероятно.

Я моргаю, и что-то начинает происходить. Пространство темнеет, и затем возникает другая вспышка света, только на этот раз она имеет насыщенный темно-красный цвет.

Меня пробивает озноб.

В моем сознании возникает другой образ, на этот раз это лицо мамы. Она смотрит назад через зеркало заднего вида, ее губы плотно сжаты, взгляд хмурый.

Вспышка.

Все внутри моей головы: сцена действий, образ матери, – свечение темно-красного агрессивного цвета. Воздух вокруг меня становится ледяным, и вдруг меня охватывает ужасное, опустошающее чувство, которое как нож вонзается в меня.

Вина.

Она повсюду – кровоточащая, болезненная и бесспорная.

Я непроизвольно немею от изумления, и вдруг все исчезает. Образ маминого лица в красных тонах, испещренный чувством вины, превращается в зеленое изображение сэндвича с тунцом, пропитанное сожалением. Оно вибрирует, становится крошечным облаком дыма, а затем полностью исчезает.

Я откидываюсь на диван, смотрю на изумленного отца.

– Люс? – Он высвобождает свои руки из моих и кладет мне на плечи. – Люси, ты в порядке?

У меня трясутся руки. Пот стекает между лопаток вниз по спине. Бешеный пульс отдается в голове. Красный – значит вина.

– Я… Что это было? Я сделала что-то не то?

Отец морщится в замешательстве и качает головой:

– Я так не думаю. Что ты видела?

– Я видела сэндвич. И все стало зеленым, как ты и говорил, и я чувствовала эмоцию сожаления, витающую в воспоминании, которое ты хотел, чтобы я забрала. Но потом… – Я с трудом сглатываю, не в состоянии произнести остальное.

И потом я видела маму. Ее образ окрасился в красный от твоего чувства вины.

Но только это все какая-то бессмыслица. С чего это папе чувствовать себя виноватым перед мамой?

Отец кивает и улыбается мне:

– Все правильно. Отлично, Люс. Это именно то, что ты и должна видеть. За исключением… – Он замолкает, потирая складку между бровей, – как он обычно делает, когда пытается в чем-то разобраться.

И я понимаю, что его озадаченное выражение лица может означать только одно: сработало! Он пытается понять, о чем я вообще говорю, но не может вспомнить, что ел на ланч, так как я стерла у него это воспоминание.

– Все хорошо, пап. Ты озадачен потому, что я…

– Подожди, – он пристально смотрит на меня. – Ты чувствовала то же, что и я чувствовал за ланчем? – Складка между бровей становится все отчетливее, когда я киваю. – Тогда я не должен это помнить. Если все было так, как ты говоришь, воспоминание должно было уйти. Теперь оно должно быть твоим. Хм.

– Что ты имеешь в виду, а? Сработало ведь, разве нет?

Он пожимает плечами.

– Не знаю, Люс. Не всегда срабатывает в первый раз. Но давай попробуем от него избавиться. Если ты смогла забрать даже часть воспоминания, значит ты можешь и от этой части избавиться. Важно не держать слишком долго любые из тягот, что люди нам отдают.

Он вкладывает мне в руки пустой сосуд и объясняет, как поместить туда воспоминание.

– Нам приходится от них избавляться, – говорит он, словно я еще не знаю, – чтобы воспоминания не начали на нас давить.

Я забираю у него сосуд, помещаю руки над открытым горлышком и закрываю глаза, как он мне показывал, пытаясь вызвать пропитанный зеленым образ сэндвича. Я выталкиваю воспоминание из своей головы в пустой сосуд, представляя фрагменты зеленого и красного, отчетливо скользящие внутри. Когда я открываю глаза, сосуд по-прежнему пуст, а отец с сочувствием смотрит на меня.

– Не переживай, Люси. Это был первый раз. Если ты видела все так, как описываешь, значит, ты была очень близка. Ты, должно быть, потеряла связь перед самим перемещением. Мы можем завтра попробовать снова. Иногда просто нужна практика.

У меня опускаются плечи, когда до меня доходит смысл его слов.

– Ты уверен? – спрашиваю я, хотя пустой сосуд в моих руках является достаточным доказательством того, что я не забрала у него воспоминание.

– Уверен. Мне жаль, Люси, но я продолжаю видеть все отчетливо у себя в голове, ясно, как день. Но не переживай на этот счет. Это совершенно нормально – в свой первый раз не забрать воспоминание. Попробуем завтра.

Я вздыхаю.

– Должно быть, я сделала что-то не так.

Это единственное что может объяснить образ мамы и сочащуюся красным вину отца, которую я почувствовала.

Он похлопывает меня по руке и снова с сожалением смотрит на меня.

– Мне потребовалось несколько попыток, прежде чем я освоился, а твой дедушка рассказывал мне, что у твоего прадедушки ушло полдюжины попыток или около того. Ты придешь к этому, как все остальные в нашей семье.

– Почему ты в этом так уверен? – спрашиваю я.

Отец улыбается мне.

– Потому что это у тебя в крови. Это то, чем занимается наша семья, Люси. Это то, что мы всегда делали. И ты сможешь это делать. Я в этом уверен. Тебе просто нужно немного практики.

Я опускаю взгляд и рассматриваю свои ногти. Отец прав: в нашем роду Миллеров пять поколений стирателей воспоминаний. Нет объективной причины полагать, что я не смогу забирать ноши людей, как все они. Разве что все Миллеры всегда рождались мальчиками. Что, если я другая? Что, если я не могу забирать воспоминания, потому что я девушка?

Снаружи кто-то опять кашляет. На веранде жужжит вентилятор. Лучи полуденного солнца проникают сквозь незашторенное окно. Несмотря на жару, меня пробивает озноб, как будто холод от пропитанного красным цветом воспоминания крадется вниз по моей спине. Я должна забирать воспоминания. Это то, чем я хочу заниматься.

– Не переживай, – вновь говорит отец. – Завтра еще раз попробуем. Все получится, вот увидишь. Обещаю.

Я слабо улыбаюсь и изо всех сил стараюсь отогнать сомнения, которые начинают меня одолевать.

Он прав. Должно быть, я просто что-то сделала неправильно, вот почему все выглядело настолько странно.

Мне просто нужно больше практики. Вот и все.

3

Моя комната – это самый настоящий взрыв цвета: стены от потолка до плинтуса покрыты картами, фотографиями городов, вырезанными из журналов, страницами, вырванными из путеводителей, и несколькими старыми номерными знаками, которые я нашла несколько лет назад на блошином рынке недалеко от Эль-Пасо. На скошенный потолок я прицепила старую мамину карту Северной Америки и отметила на ней около дюжины звездочек, которые усыпали штат Техас: одна для Тамбл-Три, другие – для тех мест, где я бывала. Она не выглядит слишком уж впечатляющей, так как я никогда не выбиралась за пределы родного штата.

Однажды вся карта будет покрыта звездами. Однажды я побываю в каждом штате с каждого номерного знака, который когда-либо «парковался» у моего дома. Я даже собираюсь увидеть Гавайи и Аляску вне зависимости от того, приедет ли кто-нибудь оттуда или нет, чтобы встретиться с папой. Именно так, как всегда хотела мама.

В мою дверь решительно стучат, и через мгновение она распахивается, представляя мне Виви, руки которой как всегда уперты в бока. Она как обычно выглядит «слишком»: чопорная прическа, ярко-розовая помада, идеально пошитое обтягивающее платье, в котором в Тамбл-Три она выделяется как зебра в горошек.

Она, не дожидаясь моего «войдите», переступает порог, смотря на меня сверху вниз.

Когда-то давным-давно я была бы совсем не против, чтобы Виви зашла в мою комнату без разрешения. Я бы соскочила с кровати и побежала вместе с ней вниз по лестнице, где мама бы уже ждала нас за обеденным столом с колодой карт, блокнотом и вызовом во взгляде, готовая к партии в Джин Рамми[1]. Они бы даже поддались и позволили мне выиграть раунд, но Виви бы все равно вышла на первое место. Лучшая подруга моей мамы всегда выигрывала.

Когда-то у меня была мама. И как бы Виви ни старалась, она никогда не сможет ее заменить.

– Я тебя искала. Я думала, ты собираешься вынести мусор после того, как закончишь с отцом. Мусор начинает пахнуть. Ты что, хочешь, чтобы посетители твоего отца подумали, что мы свиньи? Клянусь, рано или поздно твоя голова взлетит до самых облаков.

Я не отрываю взгляд от потолка, следуя по загогулинам магистрали, которая ведет от Далласа к Сан-Антонио. Мы ездили в Сан-Антонио, когда мне было пять, но никогда не заезжали так далеко на север, в Даллас.

– Сделаю через минуту.

Я стараюсь звучать твердо, но мы обе знаем, что проще сделать то, о чем просит Виви, чем с ней спорить. Если она решила, что ей что-то нужно, она неумолима, как пустыня в июле. Вот так и получилось, что Виви стала работать с моим отцом. После смерти мамы она стала приходить к нам с запеканками, сэндвичами с тунцом, пекановыми пирогами из кондитерской «Пэттис Пай», колодой карт и обещанием дать выиграть один раунд. Также она приносила фильмы для папы с заверениями, что ему непременно понравится. Пока однажды она не только стала заносить нам еду и обещания, а еще и управлять этим местом. И конечно, у нее это хорошо получается. Здесь уже давно все бы развалилось, если бы этим занимались только мы с папой. Но это же не значит, что она нужна здесь отцу двадцать четыре на семь. И это, разумеется, не значит, что я хочу, чтобы она здесь постоянно находилась. Стояла над душой каждый божий день, будто это часть ее должностной инструкции.

– Люси, пожалуйста. – Она постукивает носками своих туфель со шпильками и пристально смотрит на меня, давая понять, что она не сдвинется с места, пока я не сделаю, что она хочет. – Твоя помощь мне бы точно не помешала. Помимо того, я плачу не за то, чтобы ты лежала целыми днями.

Стискиваю зубы и наконец сталкиваю себя с кровати. Ей повезло, что я безумно хочу машину, так сильно, что готова мириться с минимальной оплатой и ее бесконечным контролем все лето. Как только я накоплю достаточно и куплю машину, я наконец-то помчусь колесить, как мы с мамой всегда мечтали.

– Не забудь налить всем посетителям воды, когда будешь выходить, – доносится мне в спину. – И предложи закуски: на кухне стоит поднос свежеиспеченного печенья.

Выйдя из комнаты, я прокладываю свой путь сквозь толпу, попутно освежая пустые стаканы. Клянусь, с прошлой недели очередь увеличилась почти вдвое. Мы особо не тратимся на рекламу, помимо сайта и нескольких билбордов вдоль трассы I 10[2], но такое чувство, что с каждым днем появляется все больше и больше людей. Возможно, сработало сарафанное радио. Или, может быть, это все положение дел в самом мире, может быть, сейчас у людей стало больше тягот, чем раньше.

Вентилятор на веранде окончательно вышел из строя, поэтому я вытаскиваю шнур из розетки и прячу его в прихожей. Как будто мало того, что людям приходится ожидать снаружи, где от жары могут расплавиться мозги; я просто не хочу дразнить людей ложной надеждой, что вентилятор снова вернется на место, неся с собой небольшое спасение от духоты. Виви нужно будет подыскать новый в следующий раз, когда она отправится в Волмарт[3] неподалеку от Эль-Пасо. Или просто заставит поехать меня, так как последнее время именно я выполняю здесь большинство поручений. Я уже почти скучаю по школе, в это время Виви нанимает пару ребят из города на неполный день, чтобы выполнять дела по дому в течение недели.

Женщина из Оклахомы благодарно кивает, когда я наполняю ее стакан и предлагаю печенье. Она сидит на раскладном стуле, обмахивая себя порванной книгой в мягкой обложке.

– У вас есть предположения, сколько еще придется ждать? – спрашивает она меня, лихорадочно двигая книгой вперед-назад на случай, если вдруг я не поняла намек, что ей жарко. – Кажется, здесь ожидают слишком много людей.

Я пробегаюсь глазами по очереди. Перед ней чуть больше двух дюжин человек. Если их воспоминания относительно легкие, она бы могла попасть к отцу в конце дня. Но одного взгляда на тучного мужчину, стоящего почти в начале очереди, хватает, чтобы понять: это не тот случай. Утрата оставила след в глубоких морщинах на его лице, ее выдавали сутулые плечи и то, как тяжело он стоял, привалившись к веранде. Его боль просочилась слишком глубоко, чтобы быстро ее излечить. Похоже, у папы на это уйдет вся вторая половина дня и с десяток сосудов только на него.

– Сложно сказать, сколько это займет времени, – лгу я, помня правило Виви номер один, когда говоришь с гостями: никакой конкретики. Посетители сразу же раздражаются, если в итоге уходит времени больше, чем мы изначально говорили. – Мы уделяем столько времени, сколько необходимо, чтобы помочь людям забыть их страдания, но каждый человек индивидуален, и никогда точно не знаешь. Виви давала вам информацию о гостинице Тамбл, что вверх по дороге, когда вы регистрировались?

Женщина кивает, вытягивая шею:

– Да, она мне говорила. Я просто думаю… тут так жарко. Может быть, я могу зайти внутрь?

– Извините, мэм. В доме недостаточно комнат, чтобы вместить всех, и это не совсем честно выбирать по своему усмотрению, кому заходить. Но если вы хотите отдохнуть, можете отправиться в кондитерскую «Пэттис Пай» в центре города. Она находится в полутора милях вверх по главной дороге. Они готовят восхитительный пекановый пирог. Но если ваше имя назовут, пока вас не будет, нам придется перейти к следующему человеку из очереди.

– А вы не можете мне просто позвонить или что-то в этом роде?

– Нет, мэм, извините. Здесь мертвая зона. Вам придется добраться до соседнего города, чтобы поймать сигнал, а он в нескольких милях отсюда. Мы просто запустим следующего человека, чтобы не тормозить процесс. Но по вашему возвращению место сохранится. Не переживайте, у Виви железная дисциплина.

Она берет свой мобильный и щурится в экран.

– А как насчет того, чтобы отправить мне e-mail. У вас же есть Wi-Fi?

– Нет, мэм, – отвечаю я. Если бы Виви последовала моему совету и повесила знак, как я предлагала, мне бы не приходилось вести эти разговоры по сто раз на дню почти с каждым посетителем. – Ну, как я и сказала, здесь кругом мертвая зона. Интернет есть вниз по улице в библиотеке, но он может быть медленным. В некоторых магазинах есть Wi-Fi для обслуживания кредитных карт и всего в этом роде, но трафик очень ограничен.

Она смотрит на меня так, словно попала в другое измерение, что не так уж далеко от истины. Тамбл-Три – это такое захолустье, что даже телекоммуникационные компании не хотят с нами возиться. Вот почему большинство жителей нашего города не утруждают себя мобильными телефонами, я в том числе.

Гостья из Оклахомы возмущенно фыркает, и я следую дальше вдоль очереди, до того, как она начнет со мной спорить. Я уже видела таких, как она, – сначала ведут себя вежливо, но если ко второму дню они не попадут на прием, начинают требовать встречи с отцом и угрожают судом, если мы не позволяем им зайти в дом. Иногда приходится вызывать полицию, но обычно Виви удается их утихомирить своим фирменным взглядом, способным высосать всю душу, купоном на бесплатный кусок пирога в кондитерской «Пэттис Пай» и обещанием скорой встречи с отцом.

Когда все стаканы наполнены, поднос с печеньем опустел и все заверены в том, что они в конечном итоге попадут к отцу, я беру мусор с заднего двора и тащу его вверх по улице к мусорным бакам. Они находятся в четверть мили, но в такой день, как сегодня, кажется, будто я пересекаю границу. Солнце нещадно палит, и мне приходится останавливаться каждые несколько футов, чтобы стереть пот, попадающий прямо в глаза. Даже опунции[4] покрываются испариной.

Мистер Льюис стоит у почтового ящика, проталкивая стопку конвертов в поржавевшее металлическое отверстие.

– День добрый, Люси! – говорит он, слегка кивая. – Вот это жара сегодня.

Это то, что он мне говорит практически каждый раз, когда меня видит. Хотя в Тамбл-Три больше ничего такого и не происходит, о чем бы можно было поговорить, кроме вездесущей жары, поэтому мне сложно его винить. В случае с мистером Льюисом это либо комментарии о погоде, либо новости о его сыне, Отисе, либо и первое, и второе. Но обычно все сразу.

– Да, сэр, – киваю ему в ответ. – Как у вас дела?

– Все хорошо. Даже очень. Несколько месяцев назад Отиса повысили до начальника полиции Тамбл-Три. Я тебе говорил? Мэр самолично его назначил. Вот так дела, да? Конечно же, я так горжусь своим мальчиком.

– Поздравляю. Это здорово. – Я не добавляю, что то же самое он мне говорил вчера. Я стараюсь не разрушать чужие иллюзии.

– Я считаю, что он будет прекрасно за всеми нами приглядывать. Он и обо мне отлично заботится с тех пор, как вернулся сюда.

– Конечно, – говорю я.

– Ну ладно, хорошего тебе дня. Передавай отцу от меня привет!

– Обязательно, мистер Льюис. И вам хорошего дня!

Он забирается в свой почтовый фургон, и я держусь на расстоянии, пока облако пыли, поднимающееся вслед за ним, не уляжется.

Я наконец-то добираюсь до мусорных баков и забрасываю внутрь мешки, вонь от которых вызывает рвотный рефлекс, после чего захлопываю крышку бака, чтобы быстрее отойти подальше от роя мух, поднявшегося в воздух. Я собираюсь идти домой, как вдруг мне на палец садится божья коровка.

Мое дыхание замирает.

Воспоминания наполняют меня.

Божья коровка, время идти в кровать.

Божья коровка, школьный автобус уже приехал.

Божья коровка, я люблю тебя больше, чем Техас. Больше, чем все звезды на небе.

Божья коровка, однажды мы с тобой отсюда улетим. Мы увидим мир. Мы оставим это место пыли и ящерицам.

Крошечные лапки щекочут кожу, пока божья коровка путешествует по «вершинам» и «долинам» моей руки. Интересно, это ощущается, как взобраться на горный массив? Может быть, моя рука для этой божьей коровки – это красная звезда на карте. Может быть, она тоже скучает по своей маме.

Воспоминания – забавная вещь. Те, что нам хочется сохранить, – блекнут, а те, что мы хотим забыть, – остаются с нами, пока отец не заберет их. Если бы нам было дано право выбора.

Божья коровка прокладывает свой путь вниз по моей ладони и далее по запястью. Я аккуратно ее подталкиваю и наблюдаю, как она летит навстречу солнцу. Надеюсь, она найдет новое приключение. Или, может быть, дорогу домой.

Я прокручиваю на пальце старое кольцо мамы, чувствую его тепло на своей коже, и мне приходит мысль: вместо того, чтобы возвращаться прямиком домой, отправиться в парк. Там особо ничего нет – лишь стол для пикника, качели из старой шины, подвешенные к жалкому подобию дерева. Но мама всегда приводила меня сюда, когда я была маленькой. Мы по очереди друг друга раскачивали, запрокидывали голову назад, пока небо и облака не расплывались перед глазами, и вот мы уже не были в этом пыльном пустынном приграничном городе. Мы кружились где-то далеко-далеко отсюда.

Под ногами хрустит гравий, пока я огибаю поворот, ведущий в парк. Пронзительный высокий смех нарушает тишину. Я замираю, как только дерево попадает в поле зрения, понимая, от кого исходит смех.

Мануэла сидит на качелях, болтает ногами. На ней нелепо короткие джинсовые шорты. Марко Ворман, сын Виви и племянник мэра, стоит позади нее, рукой держа качельные цепи. В животе взлетает целый рой божьих коровок при виде его улыбки. Она как изогнутый участок шоссе, где левая часть слегка длиннее правой. Вы подумаете, что, так как мы ходим в одну школу и Виви работает в Доме Воспоминаний, Марко и я теоретически должны хорошо знать друг друга. Вот только единственное, что я о нем знаю, – это то, как он и его друзья меня избегают.

– Марко, не надо! – верещит Мануэла так, что становится очевидным: на самом деле она хочет, чтобы он раскачал ее снова.

На его лице играет ехидная улыбка, когда он тянет за цепи, наклоняя Мануэлу в сторону, отчего шина начинается вращаться. Она, смеясь, запрокидывает голову назад, ее длинные темные волосы касаются пыльной земли. Мануэла сидит на месте мамы, словно оно принадлежит ей. Ненавижу.

Я разворачиваюсь и собираюсь уйти, чтобы они меня не увидели, но слишком поздно. Марко ловит мой взгляд и выпрямляется. Его кривая ухмылка исчезает. Мануэла замечает меня секундой позже и спускает ноги на землю, чтобы остановить качели.

– Люси, привет! – произносит она так, словно я ее старый друг, которого она давно не видела. Когда она улыбается, ее губы кажутся ярко-алым пятном на фоне голубого неба. Становится настолько очевидно, почему такие как Марко и Мануэла не хотят со мной общаться и зависать. Она – это Новый Орлен весной – фейерверки цветов, украшающие подоконники. А он – это шумные улицы Нью-Йорка, огни, вспыхивающие в миллионах направлений одновременно. А я – это Тамбл-Три. Марфа. Луккенбах. Каждый маленький городок от этого места и до самой Оклахомы.

– Привет! – отвечаю несколько запоздало. Я внезапно осознаю, какими же, должно быть, острыми кажутся мои колени, выглядывающие из-под шорт. – Извини, я не сразу поняла, что здесь кто-то есть. Я просто мусор выбрасывала.

За секунду до того, как до меня доходит, насколько глупо это звучит, Мануэла прыскает со смеху.

Не то чтобы Мануэла вредная или плохая – она точно такая же, как и остальные ребята в школе. Им нравится, что Дом Воспоминаний выделяет Тамбл-Три на фоне других городов, расположенных вдоль пустынного участка трассы ведущей к Эль-Пасо. Он и есть причина, по которой люди здесь останавливаются. Но я все слишком хорошо понимаю, чтобы принять их вежливые улыбки и вопросы «как дела» за дружбу. Они думают, я считаю себя лучше них, потому что все время говорю о том, что хочу уехать.

Так вышло, что во времена учебы в средней школе кто-то пустил слух, что я могу стащить мысли из головы без разрешения, и этот миф укоренился, поэтому большинство из них обходят меня стороной. Что меня вполне устраивает. Я не планирую задерживаться в этом средоточии пыльных бурь настолько долго, чтобы мне понадобились друзья. Пожалуй, они бы только все усложнили. Потому что сразу же после окончания школы я отправлюсь в путь. И может быть, однажды я построю свой собственный Дом Воспоминаний где-то далеко отсюда, где-то в Портленде или Нашвилле. А Тамбл-Три может катиться пыльным облаком куда подальше, мне все равно.

Вот только я никак не могу игнорировать тихий шепот, скрипящий в моей голове: «А что, если ты не можешь забирать воспоминания? А что, если ты ничем не отличаешься от Марко и Мануэлы и всех остальных, запертых в этом пыльном городке?»

Я сглатываю комок в горле, пытаясь отогнать эти мысли.

– Так как проходит твое лето? – спрашивает Марко. Он смотрит на меня так, словно его действительно заботит мой ответ. – Тебе наконец удалось забрать воспоминания?

Он говорит без скрытого подтекста или насмешки, но мои щеки горят, словно от пощечины. Потому что это очень странный вопрос. Видит ли он неудачу, которая отражается на моем лице? И откуда он вообще знает? Я пытаюсь припомнить, говорила ли я ему о планах на лето до окончания школьного года. Но это нелогично. С чего бы мне говорить с Марко Ворманом? А что еще более интересно, с чего бы Марко Ворману говорить со мной? Должно быть, Виви ему рассказала.

Затем я вновь испытываю нервозность, и лишь на секунду у меня перед глазами проносится образ, как я сижу рядом с Марко на ланче, мы оба смеемся, склонившись друг к другу, его рука легко лежит на моей коленке. Сидим вместе, как будто мы не просто друзья.

Но это все неправильно. Как и все другие в этой пустоши, Марко соблюдает дистанцию. И совсем не важно, что он один из немногих людей, к которым я не прочь быть немного поближе. Что делает меня такой же идиоткой, как и все остальные девчонки, что липнут к нему, – девушки типа Мануэлы. Марко совсем из другой категории парней. Он создан для мест, далеких от Тамбл-Три: может быть, для Сан-Франциско или Лос-Анжелеса. Тех, где музыка, огни и шум океана.

Спустя какое-то время до меня доходит, что они оба таращатся на меня, а я так и не ответила на его вопрос. Нужно отдать должное, Марко выглядит скорее обеспокоенным, чем напуганным. Мануэла же отошла назад, чтобы между нами стало больше пространства, словно она верит слухам, что я могу покопаться в ее голове на расстоянии.

Мне нужно уходить, пока я еще больше не поставила себя в неловкое положение.

– Мне нужно идти, – говорю я им. – Мне пора возвращаться.

Я не жду, что они что-то скажут, поэтому разворачиваюсь и бегу домой. Может быть, так я выгляжу еще более странно, но, по крайней мере, мне не нужно будет больше встречаться взглядом с Марко.

Только что он смотрел на меня так, будто видел мою душу. Будто он знает, что я грежу картами, дорогами и далекими городами.

Он знает.

А это совершенно не поддается логическому объяснению.

4

Когда я добираюсь до дома, Виви мне говорит, что ей нужно уйти пораньше из-за предстоящей встречи с братом, мэром города. Это значит, что именно мне предстоит в конце дня сообщать всем посетителям о том, чтобы они приходили завтра.

Дама из Оклахомы косится на меня так, словно между нами существует своего рода соглашение. Несколько человек жалуются из-за долгого ожидания. Но большинство посетителей побрели без особых причитаний – вероятно, в гостиницу «Тамбл», – устало перебирая ногами под грузом всего, что они надеются забыть. Когда к вечеру все они расходятся, я складываю коробки с заключенными в сосуды воспоминаниями на веранду для последующего их выноса. Отец платит нескольким городским, чтобы они каждую ночь выносили их и закапывали в пустыне. Должно быть, тысячи нежеланных мыслей погребены в землях Тамбл-Три и спрятаны от людских глаз, чтобы никто случайно не открыл сосуд и не выпустил эти воспоминания на себя.

Я перемещаю один из сосудов и подношу его к свету, изумляясь чуду, которое совершает мой отец. Верю, скоро и я буду его совершать. По крайней мере, надеюсь на это. Внутри емкости воспоминание кружится в водовороте. Выглядит как мерцающий туман с более плотным темным облаком в центре, пульсирующим, словно сердце. Отец считает, что темная часть – это грусть.

Именно прапрапрапрадедушка Миллер обнаружил, что мы способны вытягивать воспоминания из людей. До этого нам предшествовала череда слушателей и эмпатов. Люди приходили за сотни миль только для того, чтобы поделиться своими чувствами с нашей семьей. Они говорили, что им становилось намного лучше после того, как они выплескивали все свои печали. Но только после того, как прапрапрапрадедушка Миллер переехал в Тамбл-Три, он стал полностью убирать тягостные вспоминания. Никто в действительности не знает, почему или как он стал это делать. Может быть, зной пустыни помог воспоминаниям принять физическую форму. Или, возможно, собственные печали прадеда Миллера проявили этот дар; папа рассказывал, что он пришел в эти места после Гражданской войны в надежде сбежать от собственных тяжелых мыслей. Так или иначе, дар был рожден, а Дом Воспоминаний стал нашим семейным наследием. Иногда мне кажется, что я лопну от гордости при мысли о том, скольким людям мы помогли за все эти годы.

Я помещаю сосуд обратно в коробку и закрываю крышку. Затем подметаю веранду, ставлю обратно вдоль стены дома раскладные стулья и намереваюсь почистить уборную перед возвращением домой.

Папа уже отключился на диване.

Я стаскиваю вязаный шерстяной плед со шкафа и накидываю на него, затем осторожно чмокаю его в лоб.

– Спокойной ночи, пап.

У него дергается нос, но в остальном он неподвижен, словно глыба.

Поднимаюсь по лестнице, добираюсь до своей комнаты и забираюсь на кровать, беру мамин альбом с ночного столика, где его законное место. Что-то падает на пол, и я наклоняюсь, чтобы поднять.

Это подвеска. Я подношу ее ближе, наблюдая за игрой света. Вещь простая, но красивая: тонкая цепочка с золотым кулоном в виде звезды. Должно быть, кто-то обронил, пока стоял в очереди, а я забыла, что принесла подвеску сюда для сохранности. Тем не менее никто ее не искал. А если за ней и придут, ничего плохого ведь не случится, если я в ней похожу какое-то время, чтобы она снова не потерялась, ведь так? Я застегиваю ее вокруг шеи. Есть что-то успокаивающее в том, как кулон лежит точно во впадинке между ключиц, словно так и было задумано.

Я беру в руки мамин альбом с вырезками и фотографиями из всех ее дорожных путешествий. Просматриваю странички, истончившиеся от моих бесчисленных пролистываний. Останавливаюсь на фотографии мамы, где она стоит перед своим старым Бьюиком[5]. Она обнимает за плечи женщину, от шеи до запястий покрытую татуировками. Под фото – поблекшая запись, небрежно выведенная маминой рукой: Сан-Франциско, Калифорния, день 32.

Сан-Франциско всего лишь в 1283 милях отсюда, но судя по маминым фотографиям и сувенирам, он словно находится на луне. У нее есть фотографии татуированных рук, пирамидообразных небоскребов, стен с граффити. Снимки ярких домов в викторианском стиле и трамваев, с пыхтением взбирающихся на невообразимые холмы. Мама запечатлена на всех снимках: иногда она стоит рядом с людьми, с которыми познакомилась в дороге, а иногда и одна, но всегда с широкой улыбкой и темными распущенными волосами, выглядя как нечто прекрасное и необузданное.

– В мире так много всего, что можно увидеть, – всегда говорила она. Ее губы изогнулись бы в улыбке. – Однажды мы увидим весь мир, моя Божья коровка. Мы оставим это место пыли и ящерицам, а затем найдем себе новый дом далеко-далеко отсюда.

На девяносто пятый день своего дорожного путешествия по стране мама проезжала Тамбл-Три, намереваясь остановиться здесь только на ночь, чтобы увидеть Дом Воспоминаний и познакомиться с человеком, который лечит душевные страдания. Но когда она встретила папу, одна ночь превратилась в дни, а дни – в недели. Мама, которая никогда не задерживалась где-то достаточно долго, чтобы назвать какое-то место домом, влюбилась в человека, который толком и не бывал за пределами маленького городка, где он вырос. Когда мама узнала, что беременна мной, она отложила свой альбом путешественника. Думаю, вот так любовь и меняет людей.

Когда я была маленькая, мы совершали небольшие поездки по Техасу, но никогда не решались уехать слишком далеко от Тамбл-Три. Всегда было что-то, что заставляло нас вернуться: то школа, то работа, то еще какое-нибудь дело. До лета, когда мне исполнилось одиннадцать лет. Отец собирался остановить прием в Доме Воспоминаний на целый месяц, и мы должны были поехать через всю страну прямиком через Техас в Луизиану, затем во Флориду, где бы я наконец-то смогла увидеть океан.

Если бы мама не погибла в автокатастрофе до наступления лета.

Когда у меня будет своя машина, я продолжу путешествие с того места, где она остановилась. Я поеду в Сан-Франциско, чтобы посмотреть на трамваи и Викторианские дома, на невероятные холмы. Потом я направлюсь обратно на юго-восток к Новому Орлеану и продолжу путь, пока не доберусь до пляжей Флориды, так, как мы и планировали. Мы с отцом оставим Дом Воспоминаний, оставим Тамбл-Три вместе с его вечной пылью, зноем и ящерицами. И мы не остановимся до тех пор, пока не увидим все и пока карта на моем потолке не будет заполнена красными звездочками, а мамин альбом путешественника не будет переполнен нашими новыми фотографиями, билетиками и сувенирными спичечными коробками.

Я непроизвольно улыбаюсь, когда представляю жизнь, где есть только я, папа и бесконечная дорога.

Я не помню, как уснула, но просыпаюсь некоторое время спустя от звука спорящих голосов, доносящихся снизу. Сначала мне кажется, будто это происходит во сне. Но потом, когда глаза привыкают к темноте, я замечаю свет, льющийся сквозь щель между полом и дверью спальни.

До меня доносится «тс-с», затем нечто очень похожее на «ты ее разбудишь».

Часы на ночном столике показывают 00:39. Кому понадобилось прийти в такое время?

Я выскальзываю из-под легкого одеяла и ставлю ноги на половицы, осторожно, чтобы они не издали протяжный скрип. Это как попытка пройтись по батуту, не подпрыгнув. Но мне удается. Затем я на цыпочках крадусь вниз к лестничной площадке, чтобы лучше расслышать разговор.

Светильник внизу отбрасывает столб света на лестницу. Я протискиваю голову между лестничных перил и выглядываю. Отсюда мне удается увидеть мэра Вормана, расположившегося на веранде.

Несмотря на то что сейчас полночь, он выглядит так, словно тяжело работал: шляпа фирмы «Кархарт» опустилась почти на глаза, рукава закатаны по локоть, а пот градом струится по обоим рукам. Что мэр так усердно делал в такой поздний час, вне моего понимания. Но самое странное во всем этом, что на нем солнечные очки, хотя вокруг кромешная тьма. Но если подумать, я вообще никогда не видела его без солнечных очков.

Он дергает себя за бороду. Его грубая, загорелая, привыкшая к солнцу кожа напоминает мне ящериц, прячущихся в тенистых участках вдоль трассы. Он сам выглядит как что-то рожденное пустыней: толстокожий, жаждущий и решительный.

По спине пробегает дрожь. Мэр всегда был безукоризненно вежлив по отношению ко мне, но все же есть в нем что-то странное, не могу понять что.

Он криво улыбается, и на мгновение кажется, что передо мной его племянник Марко в более зрелом возрасте.

– Это не займет много времени. – Произносит он скрипучим, низким голосом. – Я доставлю тебя домой в течение часа. Только к шахтам и обратно. Ты можешь поехать со мной.

– На этой неделе это уже четвертый раз. Мы договаривались на два – это все уже выходит из-под контроля.

– Поступил еще один большой заказ. Мы приняли. Планы поменялись.

– Перестань, давай не сегодня. Я не…

– Чарли, давай не будем. Ты пойдешь со мной, потому что мы оба знаем, что произойдет, если ты откажешься. Давай покончим со всем этим.

После продолжительной паузы следует тяжелый вздох отца. Затем раздается скрип открывающейся гардеробной.

– Дай хоть обувь надену.

Свет выключается, и тень моего отца следует за мэром Ворманом на улицу. Через несколько минут слышится шум заведенного автомобиля.

Почему мэр хочет, чтобы мой отец поехал с ним в шахты посреди ночи? И что он имеет в виду под «мы оба знаем, что произойдет, если ты откажешься»?

Волоски на руках встали дыбом. Этот момент мне кажется смутно знакомым: все, вплоть до колючей древесины, впивающейся в бедра и ощущения холодных перил на щеках.

Будучи ребенком, я частенько сидела на лестнице и слушала, о чем говорят родители, в то время как они думали, что я сплю. Мама говорила о поездках, путешествиях, о том, чтобы уехать из Тамбл-Три. Отец как всегда обещал ей, что это произойдет, когда я стану постарше, может быть, когда закончу школу или когда станет меньше дел. Иногда я слушала их голоса так долго и внимательно, что в итоге засыпала, прислонившись лицом к деревянным перилам, пока кто-то из них не обнаруживал меня и не относил назад в кровать.

Но это… совсем другое. Мамы нет. И что, если папа в беде?

До шахт двадцать минут, если ехать на велосипеде, а если крутить педали очень быстро, то пятнадцать. Я могу проследовать за ними и вернуться до того, как кто-то поймет, что я ушла. Этого достаточно, чтобы убедиться в безопасности отца и узнать, что привело мэра в такой поздний час.

Не давая самой себе времени на отговорки от этой авантюры, я направляюсь в комнату, чтобы натянуть на себя кроссовки и джинсы. Затем поворачиваюсь к гардеробу и хватаю темную рубашку с длинным рукавом и бейсболку.

Маскировка. Вот так будет лучше.

Я останавливаюсь почти у порога.

Странно над этим задумываться, но лучше, чем что?

Я качаю головой и хватаю ключи. Мне лучше поспешить.

Ночь не такая удушливо-жаркая по сравнению с днем, но кондиционеры также работают на полную мощность.

От света месяца, мерцающего высоко на небе, деревья выглядят как ряд огромных фигур. Звезды подмигивают мне свысока, словно им известно что-то, что скрыто от меня. Вдалеке лают собаки.

Когда я кручу педали, гравий ударяется о мои лодыжки. Я еду по нашей извилистой подъездной дорожке, пока она не сворачивает на главную дорогу, затем направляюсь на запад в сторону шахт. Ночь черная, кругом мертвая тишина, не доносится ни звука, кроме шороха снующих ночных животных, прячущихся меж теней опунций и кипарисов. Я включаю фонарик и наклоняю его под углом, чтобы свет падал на дорогу. Хоть я и могу добраться до шахт с закрытыми глазами, это не значит, что я хочу.

За пределами города, вероятно, даже и не знают, что эти шахты существуют: нет ни одного указателя на ведущий к ним поворот, и если не смотреть особенно внимательно, то с высокой вероятностью можно ошибочно принять этот съезд за пыльную дорожку, ведущую в пустыню. Отсюда придется проехать еще около мили, пока наконец-то не доберешься до пыльной парковочной площадки. Разрушенной неухоженной дороги достаточно, чтобы отпугнуть любопытных от этого места.

Я притормаживаю, чтобы не пропустить съезд, щурюсь, пока не нахожу пыльный отпечаток следов шин, уходящих с главной дороги. Стараюсь объезжать кустарники, прорастающие между следами шин; и мне приходится еще больше замедлить движение, чтобы ориентироваться по следам. Тонкий лучик света, исходящий от моего фонарика, едва ли может пробиться сквозь непроглядно-черную, пустынную ночь.

Внутри меня растет чувство страха. Что я делаю здесь одна посреди ночи? Кто угодно может выскочить из кактусовых зарослей. И я об этом даже не узна́ю, пока они не окажутся прямо передо мной.

Это просто смешно. Папа сможет о себе позаботиться.

Я уже собираюсь повернуть назад, как вдруг замечаю тусклый свет вдалеке. Каждая частичка моего разума кричит мне возвращаться домой. Но я не слушаю, потому что что-то внутри меня заставляет идти вперед.

Когда я подхожу ближе, замечаю, что включен свет в трейлере, выполняющем роль главного офиса, а приблизительно в сотне ярдов освещен вход в шахты. На парковке стоит около дюжины машин, словно сейчас обычный рабочий день. Действительно ли отец отправился сюда? Кому захочется проводить ночь в пещере? И что за работу можно выполнять в шахтах среди ночи?

Я слезаю с велосипеда и включаю фонарик, прячусь за одной из припаркованных машин, чтобы лучше рассмотреть происходящее, оставаясь незамеченной. Между парковкой и шахтами нет ничего, кроме пустыни и непроглядной темноты. Вдоль пыльных пейзажей тенью лежат заросли юкки, ксерофиллума и прочие кустарники. А на расстоянии от шахт темной полосой, неотделимой от неба, протягивается Мексика.

Освещение у входа в шахты достаточно яркое, чтобы разглядеть очередь людей, скрывающихся там, словно они чего-то ждут. Мэр стоит перед ними, сбоку от него – мой отец и двое внушительных на вид мужчин. Судя по тому, как он жестикулирует, похоже, что он произносит речь.

Я подползаю ближе, пробираюсь мимо трейлера, склонившись как можно ниже, когда покидаю безопасное укрытие в виде припаркованных машин и вхожу в темную часть пустыни, которая ведет прямиком к шахтам. В обычный вечер эта дорожка была бы ярко освещена, здесь бы кипела деятельность: ездили бы грузовики, вывозя «добытые за день породы». Однако ввиду позднего времени пространство выглядит бескрайним. Почти зловещим. Когда я нахожусь достаточно близко, чтобы услышать, о чем говорят, прячусь в зарослях растений. Фургон уже менее чем в десятках метрах от меня, но я по-прежнему в тени, так как свет из окна не достигает меня. И к тому же я надеюсь, что темная одежда и скрывшаяся луна помогут мне остаться незамеченной.

Мэр все также стоит в солнечных очках. Освещение, подсвечивающее неровный вход в шахту, отбрасывает тени на лица очевидцев происходящего, поэтому сложно понять их точные выражения лица. Но насколько мне кажется, они выглядят напуганными.

– …усилия не останутся без вознаграждения. – Мэр поднимает край шляпы и вытирает лоб. – Это всего лишь мера предосторожности.

Он движением указывает на крупных мужчин, стоящих рядом с ним, в тот момент, когда они оба делают шаг вперед. Именно в этот момент я замечаю, что у них ружья с черными плечевыми ремнями. Все это выглядит так, словно они сейчас пойдут в бой.

Боже мой.

Словно отрепетированным движением, двое мужчин одновременно поднимают стволы ружей и направляют их в сторону людей. Один мужчина пригибается. Некоторые люди отпрыгивают назад, протягивая руки в защитном жесте. Другие кричат или закрывают лица, словно ладони смогут их спрятать от оружия. Я отчаянно хватаю ртом воздух, затем приседаю еще ниже, прячась за растениями на случай, если меня кто-то услышал. Мои руки дрожат так сильно, что я роняю фонарик на землю. Пока он катится, в воздух поднимается облако пыли. Какого черта здесь происходит?

– Не нужно паниковать, – поясняет следом мэр. – Просто делайте так, как вам сказали, и никто не пострадает. Понятно? Еще раз повторяю, это всего лишь мера предосторожности. – Затем он поворачивается к другому человеку, стоящему в стороне.

Моему отцу.

Мэр смотрит на него выжидательно, и отец плетется вперед: его плечи опущены, своими пальцами он массирует морщинку между бровей. Затем, не произнося ни слова, хватает руку первого человека в очереди. Отец стоит ко мне спиной, но мне не нужно видеть его лицо, чтобы понять, что он говорит полному ужаса человеку.

Скажи мне, что ты хочешь забыть.

Нет. Это все неправильно. Непохоже, что этот человек хочет что-либо забыть.

Спустя мгновение напряжение на его лице исчезает, и он слегка пошатывается.

Сердце бешено колотится в груди. Папа всегда срезает корочки с сэндвичей с арахисовым маслом и вареньем. Он ложится спать до десяти вечера даже по субботам, а однажды даже отчитал меня за то, что я сказала «черт». Он совсем не из той категории людей, которые околачиваются с вооруженными людьми посреди ночи. И папа определенно не из тех, кто будет забирать воспоминания у людей без их разрешения.

Мне нужно выбираться отсюда. Мне нужно выбираться отсюда прямо сейчас.

Я разворачиваюсь, готовая вскочить на велосипед и помчаться обратно домой, но врезаюсь прямиком в чью-то грудь.

Рукой мне зажимают рот, не давая закричать.

5

– Тише, не шуми.

Над ухом раздается шепот.

Каждая клеточка моего тела этому противится, но в горле пересохло так сильно, словно я проглотила половину пустыни. Рука, зажимающая мне рот, соленая, что только усугубляет положение.

– Я не причиню тебе вреда.

Хватка ослабевает. Слишком слабая для того, кто хочет удерживать меня против воли. Достаточно лишь слабого удара, и мне бы удалось сбежать.

– В фургоне кто-то есть, а стены тонкие, как бумага. Если я уберу руку, обещаешь не кричать?

Удара локтем по ребрам было бы достаточно. Но есть что-то неуловимое в тембре голоса.

Я знаю этот голос.

Поэтому я киваю. Рука сползает с моего рта. Я подавляю непроизвольное желание бежать и кричать во все горло, после чего разворачиваюсь навстречу этому голосу.

Марко Ворман.

Он смотрит на меня из-под полей темной шляпы. Выражение лица сдержанное и нечитаемое. На щеках нанесен камуфляж, что выделяет белки его глаз и зубы на фоне ночного неба. Он выглядит скорее так, словно хочет слиться с пустыней, а не быть замеченным дядей или людьми с оружием.

Он подносит палец к губам и указывает на фургон, расположенный ярдах в десяти от нас, словно я не поняла послание с первого раза. Смотрю на него с подозрением. Что он здесь делает? Откуда мне знать, что он «не от своего дяди»?

Если я попытаюсь бежать, то могу привлечь внимание вооруженных людей, стоящих у шахт. Если я не побегу, то племянник мэра может… что может? Похитить меня? Отведет меня к мэру, и мне все равно придется столкнуться с вооруженными мужчинами?

Но там папа. Я могу не понимать, что происходит, но точно знаю, что он бы ни за что не позволил ничему плохому со мной произойти. Это все какая-то ошибка.

Глаза Марко широко распахнуты, он смотрит на меня умоляюще. Его взгляд хаотично мечется между мной и входом в шахты, словно он чувствует, что я вот-вот закричу. Затем он еще сильнее распахивает глаза, хватает меня за руку и тащит.

Мне удается высвободиться из его хватки.

– Какого черта ты вообще делаешь? – шепотом говорю я.

Он молча указывает на выстроившихся людей. Мужчина, у которого отец только что забрал воспоминания, идет к парковке с таким видом, словно еще не до конца пришел в себя.

И он направляется прямо в нашу сторону.

Я стою, словно парализованная, высматриваю подходящее место, где бы спрятаться в случае, если все это окажется ловушкой. Но места, где бы можно было спрятаться от людей, направляющихся в нашу сторону, больше не было.

– Люси! – сдавленно говорит Марко, брови изогнуты в ожидании, словно следовать за ним – это очевидный выбор, а он не выглядит как похититель. Но он прав – это мой единственный вариант.

Я делаю глубокий вдох, затем ползу на корточках к зарослям, за которыми прячется Марко. Мне приходится тесно прислониться к нему, чтобы мы оба оказались скрыты. Моя рука вспыхивает при прикосновении к его руке.

Буквально через несколько секунд человек с отвисшей челюстью топчется прямо на том месте, где я только что пряталась. Его ступня касается оброненного мной фонарика, после чего он проходит по пыльной земле и исчезает в темноте. Мужчина даже не вздрагивает, он продолжает двигаться вперед в неизменном темпе.

Есть что-то необычное в том, как именно он двигается. Очень странно. Когда люди уезжают из Дома Воспоминаний, освобожденные от своих сердечных тягот, они выглядят такими легкими, как облачка, словно законы гравитации для них больше не работают и они вот-вот оторвутся от земли. А этот человек идет так, словно на его плечи взвалили целые глыбы.

Я стараюсь не дергаться, напрягаю зрение, чтобы разглядеть, как он пересекает парковку, садится в пыльный седан, включает зажигание. Все это он проделывает механически, как робот, как человек, у которого не все в порядке с головой.

Когда он уезжает, я наконец-то выдыхаю. Чувствую, как Марко, находящийся рядом, тоже позволяет себе расслабиться. Мы разворачиваемся, чтобы посмотреть на шахты.

Мэр расхаживает перед группой людей, его зеркальные солнечные очки отражают огни, освещающие вход в шахту. Вооруженные охранники находятся на противоположном конце очереди: ружья наготове.

Отец отпускает руки уже следующего человека, и тот совершает такой же марш к парковке, как и предыдущий мужчина: стеклянный взгляд, напряженные челюсти, сгорбленный корпус тела, руки неконтролируемо болтаются, как будто что-то внутри отрезали и теперь он не знает, как без этого двигаться.

Что происходит?

Губы Марко сжаты в тонкую линию, выражение лица – нечитаемое из-за слоя камуфляжа, нанесенного на щеки. Он сидит так тихо, что мне даже кажется, что он и вовсе не дышит. Его взгляд прикован к дяде.

Мэр останавливается перед следующим человеком, которого отец собирается лишить воспоминаний. Это Мисси из кондитерской «Пэттис Пай». Она работает по выходным в утренние смены и всегда дает мне дополнительный панкейк, когда я захожу. Ее глаза широко раскрыты, губы двигаются, она что-то шепчет, но из-за расстояния не могу разобрать. Брови изогнуты так, что по одной этой мимике можно понять, что она сейчас расплачется.

Мэр Ворман кладет ей руку на плечо. Я напрягаю слух, чтобы разобрать, что он говорит.

– Мисси, мне действительно очень жаль. Это всего лишь мера предосторожности. Это все скоро закончится. Ты же понимаешь, не так ли?

Мисси неуверенно кивает, и в это же время мужчина, стоящий позади нее, делает шаг вперед. Ярость, отраженная на его лице, способна прожечь дыру в этой темной ночи. Это мистер Льюис, почтальон. Он стягивает шляпу с головы и гнет ее в руках, размахивая ею в сторону мэра.

– Зачем ты с нами это делаешь? – мистер Льюис вздергивает подбородок, готовый к драке.

– Я сказал тебе, это всего лишь мера предосторожности. Это для твоего же блага. – Мэр произносит это успокаивающим голосом, словно он говорит с ребенком.

– Черта с два. – Мистер Льюис подходит ближе, его лицо превращается в гримасу. Даже с такого расстояния мне видно, что его трясет.

– То, что ты здесь делаешь, – это неправильно.

Мэр медленно подходит к мистеру Льюису, поднимая ладони словно в защитном жесте.

– Перестань, Пит. Не нужно так расстраиваться. Мы здесь все друзья. Просто успокойся, хорошо?

– Не говори мне успокоиться. Ты крадешь наши воспоминания, потому что не хочешь, чтобы мы кому-нибудь рассказали, чем ты занимаешься, не так ли? Это неправильно! – Он почти рычит, подступает так близко, что становится к мэру практически нос к носу.

Мистеру Льюису едва удается перевести дыхание, как один из вооруженных охранников хватает его за плечи и швыряет на землю. Он неуклюже падает. Мэр Ворман делает шаг в его направлении и качает головой.

– Каждый раз, Пит. Ну вот почему так происходит каждый раз? – Мистер Льюис поднимает на него взгляд.

– О чем ты говоришь?

Мэр говорит что-то одному из охранников, и тот исчезает во входе в шахту. Через некоторое время он появляется с сосудом. Внутри него находится что-то черное.

– Что ты имеешь в виду под «каждый раз»? Это уже происходило со мной раньше? – Мистер Льюис поднимается на колени, шляпа крепко прижата к груди, словно он молится.

– Я действительно ненавижу то, что ты вынуждаешь меня делать, Пит. Действительно. Просто запомни, все не должно было быть так. – Мэр начинает смеяться, хлопая себя по коленям, как будто кто-то только удачно пошутил. – Ой, да кого я разыгрываю? Ты ведь все равно ничего не вспомнишь.

Охранник, держащий стеклянный сосуд, направляется к мистеру Льюису, в то время как другой охранник хватает его со спины, удерживает за плечи, чтобы он не мог шевелиться. Затем они прижимают этот сосуд к губам мистера Льюиса, тянут его за волосы, оттягивая голову назад и заставляя выпить плотную черную гущу, находящуюся внутри.

В то же время отец дергается вперед, но мэр хватает его за руку.

– Прекрати! Ты не можешь этого делать!

– Полегче, Чарли. – Мэр Ворман одергивает отца назад. – Не хотелось бы, чтобы снова пришлось причинить вред тебе или Люси, не так ли?

Папа замирает. Ночь сжимается вокруг меня, словно кулак. Что мэр имеет в виду под «снова»?

Вдруг лицо мистера Льюиса искажается, а тело ослабевает. Охранники отпускают его, и он падает на землю. Сначала мне кажется, что он без сознания, что то, что они заставили его выпить, просто вырубило его. Но потом он начинает всхлипывать, издавая настолько пронзительный и жалобный звук, что хочется прикрыть уши. Он кладет руку в область сердца, трясет головой, и это всхлипывание превращается в отчаянный вопль. Он начинает качаться из стороны в сторону. Щеки блестят от слез. Все это время рука плотно прижата к груди, словно пытается удержать свое сердце.

– Что с ним? – шепчу я Марко, но судя по выражению ужаса, застывшего на его лице, он не больше меня понимает, что здесь происходит.

Мэр склоняется к мистеру Льюису и что-то шепчет ему на ухо. Мистер Льюис колеблется, кивает и произносит что-то, что является удовлетворительным ответом, так как мэр похлопывает его по спине и движением руки указывает своим людям.

Охранники хватают мистера Льюиса под руки и тащат его, всхлипывающего, в темноту.

Мэр оглядывает очередь от начала и до конца, его взгляд задерживается на каждом человеке.

– Кто-нибудь что-нибудь еще хочет мне сказать?

На него уставились широко раскрытыми глазами. Никто не шевелится. Кажется, что ночь затаила дыхание до того момента, как наконец, наконец мэр кивает, и оставшийся охранник вновь начинает расхаживать. Затем мэр хлопает отца по спине, как будто они старые приятели на рыбалке, а отец только что упустил большой улов.

– Отставить, Чарли. Они больше не доставят тебе никаких проблем.

В тусклом свете вход в шахту напоминает зияющую, кричащую пасть. Но единственные звуки – это стук моего сердца, песок пустыни, скрипящий под ногами охранника, и отдаляющиеся рыдания мистера Льюиса.

Мой папа – это тот, кто лечит сломленных людей, а не тот, кто становится причиной их надлома. Да он не может быть частью всего этого, разве не так? Я хочу увидеть его лицо. Мне нужно увидеть его глаза, чтобы я знала наверняка. Но все, что мне видно, – это его понурые плечи, когда он медленно бредет назад к Мисси.

Ранее брошенные слова мэра врезаются мне в память: «Мы оба знаем, что будет, если ты откажешься».

Я поворачиваюсь к Марко, лицо, кажется, горит.

– Что это? Какого черта здесь происходит? – Я говорю громче, чем думала.

Марко толкает меня еще ниже, за растения, закрывая мне рот рукой. Он замирает, прислушиваясь к звукам ритмичного расхаживания охранников. Когда он убеждается, что никто не слышит, то впервые смотрит прямо на меня. Челюсть плотно сжата так же, как и кулаки.

– Я не знаю, – сердито шепчет он. – Клянусь. Дядя приходит домой посреди ночи уже как две недели. И ведет он себя очень подозрительно, поэтому сегодня я последовал за ним. Сначала – к твоему дому, затем – сюда. Я не… Я понятия не имею, что здесь происходит.

Мы сидим так близко, что я чувствую жар его дыхания на щеках, когда он говорит. Морщинка на лбу придает ему опечаленный вид, словно он искренне поражен тем, что только что увидел. Но это все кажется каким-то странным.

– Откуда мне знать, что ты не шпионишь для своего дяди?

– А ты не думаешь, что я бы уже кого-нибудь сюда позвал, будь это так? Я не собираюсь причинять тебе вред. – Он произносит убедительно, настойчиво. – Я обещаю, Люс.

Люс.

Мое уменьшительное имя звучит в его исполнении так естественно, словно он произносил его сотни раз до этого. И смотрит он на меня точно так же, как смотрел сегодня днем, словно он видит меня насквозь, словно может заглянуть мне в душу.

Моя рука тянется вверх к подвеске, которую я нашла на комоде. Я прижимаю к пальцу острие звезды, есть что-то такое знакомое в этом ощущении…

А потом перед моими глазами проносится другой кадр, где мы вместе. Точно так же, как когда они были с Мануэлой на маминых качелях сегодня днем.

Он убирает мне волосы с лица, зачесывая их назад, подходит ко мне со спины и застегивает что-то вокруг моей шеи. Я чувствую, как что-то прохладное ложится мне в область ключицы, и когда я опускаю взгляд ниже, то вижу изящную цепочку с кулоном в виде золотой звездочки.

– Она как звезды на твоей карте, – говорит он мне. – Теперь ты всегда сможешь найти дорогу домой.

В груди разливается тепло. Кривая улыбка Марко появляется на лице, и потом он произносит мое имя так, словно оно принадлежит ему.

Я люблю тебя, Люс.

Потом видение исчезает, ускользает от меня прежде, чем я смогу понять его.

Я с силой моргаю, в то время как лицо Марко передо мной появляется в фокусе. Камуфляж, нанесенный на его щеки, сливается с небом пустыни, и на мгновение все, что я вижу, – это его глаза – луны-близнецы на фоне пустого пространства неба.

– Люси? Ты в порядке?

Я трясу головой раз, затем второй, в попытке прийти в себя, но такое чувство, словно мир вокруг меня превращается в кашу, а я сползаю вниз, вниз, вниз.

– Мне нужно домой, – говорю я громко.

Марко широко распахивает глаза, и все вновь приходит в норму.

И вот тогда я понимаю, что я больше не сижу, пригнувшись рядом с ним, а стою в полный рост. И я уже на достаточном расстоянии, и кто бы там ни находился в трейлере, вероятно, мог меня услышать. Я стою от него лишь в нескольких ярдах.

У шахт тишина, но я не осмеливаюсь туда взглянуть.

Надо мной грустно улыбается луна. Позади меня открывается дверь со скрипом. А потом слышатся торопливые шаги.

Слышится вздох, и этого достаточно. Потому что я узнала бы этот вздох, где бы ни находилась. Я слышу его по меньшей мере раз сто в день.

– Только не вы двое, – произносит Виви. – Клянусь, вы точно как магнит и железо, всегда находите друг друга.

6

– Мам, что ты здесь делаешь?

Марко все еще спрятан за кустарниками, под камуфляжем проглядывает его бледное лицо.

Виви подходит ко мне, крепко сжимает мое запястье. Она пристально смотрит на меня, словно не хочет, чтобы кто-нибудь еще знал, что здесь Марко, и ее следующие слова адресованы именно ему.

– Это не твое дело, – шепотом произносит она. – Тебе нужно выбираться отсюда. Прямо сейчас. Твой дядя не должен снова тебя здесь обнаружить.

Снова. О чем она говорит?

Я чувствую прожигающий взгляд, направленный в нашу сторону. Я стою достаточно близко к трейлеру, чтобы оказаться на свету, поэтому любой, кто посмотрит в этом направлении, увидит меня. Марко же находится в безопасности тени. О чем я вообще думала?

Я пытаюсь высвободить запястье из хватки Виви, но она сжимает его еще сильнее. Ее длинные ногти впиваются мне в кожу, я с силой прикусываю щеку, чтобы не закричать.

– Не ты. Тебя уже видели. – Она прожигает меня взглядом. – Марко, если твой дядя узнает, что ты опять пошел за ним следом…

Виви трясет головой и подносит загипсованную руку к груди, все еще смотря на меня, хотя обращается она к Марко.

– Что ты имеешь в виду под «снова пошел за ним следом»? – Марко морщит лоб, он в таком же замешательстве, как и я.

– Неважно, он сюда приходит периодически. Главное… не высовывайся. Пожалуйста, Марко. – Затем она начинает говорить громче и переключает внимание на тех, кто возле шахты, где мэр и один из вооруженных людей уже направляются в нашу сторону. – Это дочь Чарли.

– Она одна? – отзывается мэр, его солнечные очки отражают лунный свет. Позади него люди у шахт стоят не шелохнувшись.

– Да, – отвечает Виви. Она снова сжимает мне запястье: посыл понятен. Молчи.

– Ты уверена?

Краем глаза я вижу, как Марко крадется дальше в темноту, пока полностью не исчезает в глухой пустынной ночи.

– Конечно, я уверена, – Виви недовольно фыркает, но в ее руке, которой она меня держит, чувствуется легкая дрожь.

– Чарли, – обращается мэр, слегка повернув голову в сторону папы, не сбавляя темпа. – Тебе лучше пойти со мной. – Он произносит это не грубо, но очевидно, что это не является вопросом. Он произносит это так, как хозяин говорит своей собаке «сидеть».

Отец колеблется лишь секунду, затем тяжелой походкой направляется в сторону трейлера, обходя заросли ксерофиллума и юкки, разросшиеся на дорожке. Он пристально смотрит себе под ноги, на землю, словно не может себя заставить поднять на меня взгляд.

Мне в голову сразу же приходит мистер Льюис и то, как он выглядел: будто ему вырвали сердце прямо из груди. Бешеный пульс отдает в горле.

– Почему ты просто не можешь держаться от него подальше? Вам нужно оставить друг друга в покое. Это для вашего же блага. – Шепчет Виви мне на ухо, ее дыхание пахнет кофе и мятной жвачкой.

Держаться подальше? Она это серьезно? Марко едва ли смотрит в мою сторону.

Но вопрос так и крутится у меня на языке. У меня во рту словно кактус. Я крепко сжимаю закрытые глаза в надежде, что если я сожму их достаточно крепко, что снова окажусь в своей комнате спящей и ничего этого бы не было.

Когда я открываю глаза, передо мной стоит мэр, его лицо крупное, как луна. Его улыбка похожа на медленно крадущееся существо, растягивается вдоль рта, как полуденная тень от дерева. В нескольких футах позади него стоит охранник, оружие наготове.

– Люси, Люси, – произносит он с подчеркнутой медлительностью. Затем он цокает языком. – И что нам с тобой делать?

Он снова оглядывает пустынную местность.

– Ты точно уверена, что она одна? Ты проверяла? – Он смотрит на Виви, но я ловлю размытое отражение своего изможденного лица в его очках.

– Да, – кивает Виви, каким-то образом умудряясь звучать скучающе, несмотря на напряжение, висящее в наэлектризованном воздухе. – Как бы то ни было, не могу поверить, что вы всерьез считали, что могли это предотвратить. Вы с Чарли, как торнадо, ускользаете из этого старого дома. Каким образом вы рассчитывали ее не разбудить? – Она качает головой в сторону своего брата и снова недовольно фыркает. Но я все еще чувствую дрожь в ее пальцах. – Мне нужно закончить бумажную работу. Мы можем побыстрее с этим разобраться?

Мгновение мэр внимательно ее изучает, и несмотря на то, что через очки-авиаторы мне не видно его глаз, я отчетливо представляю, как его взгляд скользит мимо Виви, ищет в ночи что-то, что она могла упустить. Я снова внимательно вглядываюсь в темноту в поисках Марко, но не вижу ничего кроме растянувшейся темноты.

– Заходи внутрь. – Он пренебрежительно кивает. – Я со всем разберусь.

– Пожалуйста, скажи Чарли, чтобы он установил сигнализацию в доме.

Виви отпускает мою руку, и я дергаюсь вперед. Запястье пульсирует. Она ловит мой взгляд, смотрит на меня с выражением, которое я не вполне могу разобрать. Гнев? Страх? Вина? Затем она поворачивается ко мне спиной.

Через мгновение дверь трейлера закрывается со звучным щелчком.

– У моей сестры вечно какие-то дела. – Мэр произносит это несколько извиняюще, словно внезапный уход Виви – единственное, что меня беспокоит. Он наклоняет голову в сторону и внимательно на меня смотрит, на его лице легкая улыбка. – Ты с каждым днем становишься все больше и больше похожа на свою маму. Держу пари, когда ты вырастешь, будешь ее точной копией. Это комплимент. Амелия была очень красивой женщиной.

Имя мамы, произнесенное им, звучит как будто неправильно, неестественно. Мама была словно голубое небо, кружащееся над качелями, катаясь на которых, открываешь вид на океан. А мэр – это пустыня, пыль и все, что там обитает. Он даже не достоин произносить его мысленно, не говоря уже о том, чтобы произносить его вслух.

У меня возникает внезапный порыв броситься на него и стереть ухмылку прямо с его лица. Но потом рядом со мной оказывается отец, и жажда драки быстро покидает меня.

Он выглядит в точности как один из отягощенных воспоминаниями людей, которые с трудом выходят из своих машин после долгого пути, проделанного в Тамбл-Три. В шаге от того, чтобы упасть на землю от тяжести носимых воспоминаний.

– Люси. – Лицо папы – сплошь морщины.

– Папа, что происходит? Что ты здесь делаешь?

– О, Люс. Тебе не стоило приходить. – Он делает глубокий вдох и шаг вперед. Его лицо кажется слишком бледным при тусклом свете луны.

– Папа, пожалуйста, – умоляю я, хотя сама не знаю точно, о чем именно. Об ответе. Об извинении? Вот только не думаю, что он сейчас сможет сказать что-то, что бы послужило хоть каким-то оправданием происходящему здесь.

Люди, которые приходят к моему отцу, отдают ему свои воспоминания добровольно, потому что нуждаются в нем, потому что доверяют ему свою боль. Никто из стоящих возле шахты людей не пришел добровольно. Никто не просил о помощи. Может быть, поэтому они выглядели такими сломленными, когда шли к парковке, ведь он забрал у них то, что они не хотели отдавать.

Это означает, что все, что мой отец здесь делает, – воровство. Нет, хуже. Это обман. И этому нет стоящего объяснения, чтобы это оправдать.

Он протягивает ко мне руки, но я отхожу назад, не давая до себя дотронуться.

– Как ты мог так поступить с теми людьми? – киваю в сторону очереди людей. Все смотрят в нашу сторону, хотя я сомневаюсь, что им слышно, о чем мы говорим.

– Ты не понимаешь. Пожалуйста, Люси, ты должна мне верить…

– Достаточно, – прерывает его мэр Ворман. – Пора это все заканчивать.

Охранник грубо хватает меня и толкает вперед. Я упираюсь ногами, прижимаясь к нему, но он только сильнее подталкивает меня.

– Отпусти! – Я борюсь, пытаясь вырваться из его хватки, выворачиваюсь вправо и на секунду оказываюсь свободной, но тут же чувствую резкую боль под коленом от удара, и вот я уже оказываюсь на коленях, глубоко вдыхая пыльный воздух. Боль пронзает ногу.

Отец выкрикивает мое имя и бросается на помощь, но охранник хватает его за рубашку и рывком оттаскивает назад.

– Не трогай ее, – кротко говорит папа. Я поражаюсь тому, насколько он бессилен в этот момент. Как будто мой отец превратился в беспомощного старика.

– Ты только все усложняешь. – Мэр находится слишком близко, когда говорит мне это на ухо. Я отчетливо чувствую исходящий от него запах пота и пустыни.

Я заставляю себя взглянуть на отца: в его влажные карие глаза, на тени под глазами, на складку между бровей, которую он потирает, когда волнуется. В моей голове миллион вопросов, но только один всплывает на поверхность. Я вновь думаю о мистере Льюисе, когда говорю.

– Я до этого уже бывала здесь, так? – Мой голос такой же острый, как пальцы мэра, впивающиеся мне в плечи. – Это не первый раз, когда я решила пойти следом за вами.

Отец закрывает глаза и отворачивается. Этого подтверждения мне достаточно.

– Чарли, – говорит мэр, в его голосе слышатся нотки предостережения.

Затем охранник делает шаг в мою сторону. Ружье, свободно висевшее сбоку, теперь крепко сжато в его руках. Дуло направлено прямо на меня.

– У нас нет времени на эту ерунду, – говорит вооруженный человек и плюет на землю.

Мэр крепко меня держит, его пальцы словно обжигают кожу. Он поднимает мой подбородок вверх так, чтобы я посмотрела прямо в глаза отца.

Мне не нужно спрашивать, чтобы узнать, что сейчас произойдет.

– Папа, пожалуйста, – говорю я, не в силах сдержать всхлипываний. – Пожалуйста, не делай этого.

С мольбой во взгляде он смотрит на мэра.

– Что, если мы ее отпустим? Может быть, если она будет обо всем помнить, то больше не станет за нами следить. Я обещаю, что она никому ничего не расскажет. Ты ведь не расскажешь, Люс? Она послушный ребенок. Пожалуйста.

– Ты ведь знаешь, что я не могу так рисковать.

– Пожалуйста, не заставляй меня делать это снова. – Отец хватается за голову. – Пожалуйста. Я больше не могу.

– Хватит! – кричит мэр. – Я не собираюсь торчать здесь всю ночь. Или ты сделаешь это прямо сейчас, или я расскажу Люси, что на самом деле случилось с ее мамой.

Я замираю. Папино лицо резко меняется на фоне ночного неба.

– О чем он говорит? Папа?

Вот только он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к земле.

Знает ли мэр, почему воспоминания отца, связанные с мамой, окрашены в красный и пропитаны чувством вины?

Я отталкиваю назад мэра, пытаясь освободить руки, но он держит крепко. Вооруженный охранник подходит еще ближе.

– Скажи мне, о чем он говорит! – кричу я, изо рта вылетает слюна. Все плывет, а бешеный пульс ударами отдается в ушах. Колени снова подгибаются, и я припадаю к земле, руки мэра – это единственное, что меня удерживает.

Мама попала в аварию. Я всегда это знала. Я чувствую тяжесть ее кольца на пальце, а затем все погружается в темноту. Перед глазами мелькают образы.

Темная дорога.

Кто-то кричит, повторяя одни и те же слова снова и снова. Руки на моей спине, оттаскивающие меня прочь.

В ушах стоит гул, словно океанские волны разбиваются о берег. Я моргаю и вижу ее лицо. Я снова моргаю и уже вижу дуло, направленное на меня.

Божья коровка, однажды мы улетим отсюда. Мы оставим это место вместе с пылью и ящерицами.

Что-то случилось с мамой. Но что? Острая боль в голове, как будто что-то внутри меня пытается вырваться наружу. Мамино кольцо словно пульсирует. Я почти вижу его – почти осязаю. Почти…

Затем так же быстро боль проходит. Ощущение, что я вот-вот ухвачу что-то, исчезает. Я снова вижу ночное небо. Взгляд фокусируется. Передо мной вырисовывается лицо отца. Я вспоминаю о занятиях, проводившихся днем, а также наш разговор об Эхо. Внезапно я понимаю, что мне нужно делать.

Иногда люди неосознанно прячут вещи, и в этом случае мы сталкиваемся с Эхо.

– Люси, все будет хорошо, – говорит папа. – С тобой все будет хорошо, слышишь меня? Я люблю тебя, Люси.

Я падаю вперед, притворяясь, что потеряла сознание. Моя рука ударяется о землю с глухим звуком.

Папа протягивает руку, чтобы удержать меня.

– Люс, ты в порядке? – Он хватает меня за плечи, его пальцы дрожат.

Я трясу головой раз, второй, словно пытаюсь стряхнуть паутину. Как будто падение было случайностью. Но когда я поднимаюсь на ноги, я сжимаю в кулаке горсть песка земли.

– Думаю, да, – говорю я, сгибаясь в талии, как будто пытаюсь перевести дыхание, в то же время пересыпаю горсть песка в карман.

Черный ствол ружья виднеется в нескольких дюймах от меня, зияя, как пасть. Кажется, никто не заметил, что я только что сделала.

– Мне жаль, – отец практически рыдает. – Пожалуйста, прости меня.

Я сползаю в хватке мэра, как будто я нахожусь в оцепенении и слишком устала, чтобы бороться дальше. Пальцы хватают мой подбородок и направляют лицо вверх, заставляя меня встретиться взглядом с глазами отца.

Я касаюсь кармана джинсов и чувствую спрятанную там частичку пустыни.

Помни. Ты должна помнить. Ты должна попытаться создать Эхо.

Позади отца я замечаю ковш Большой Медведицы, светящийся на ночном небе. Звезды – это не просто свет старинных миров, это воспоминания о планетах, других звездах и всех секретах, что они хранят. Я хочу, чтобы они сохранили мой, хочу, чтобы они удержали этот момент сегодняшней ночи и поделились им со мной позже.

Я не хочу забывать, что мой отец – вор и лжец.

Глаза отца – словно манящие огни. Я чувствую, как меня затягивает внутрь них, как будто руки тянутся из темноты расширяющихся зрачков и хватают меня, пока я не погружаюсь в черноту.

Затем я слышу его голос, мягкий, как шепот.

– Скажи мне то, что я хочу, чтобы ты забыла.

Эти слова, как зыбучие пески, затягивают меня. И я тону.

…

…

…

7

Открываю глаза в ослепительно яркой комнате, солнце настырно проникает сквозь шторы. Тело так запуталось в одеяле, словно я провела ночь делая сальто. Чувствую боль в глазах, а во рту такая сухость, будто я проглотила половину пустыни. Я тянусь к стакану воды на тумбочке и осушаю его одним глотком.

Такое ощущение, что мою голову использовали как бейсбольный мяч. Я сдавливаю виски, чтобы унять боль. Да какого черта она так болит?

В этот момент я замечаю, что вокруг тишина, как будто время в доме замерло. У нас никогда не бывает тихо, за исключением разве что середины ночи. Посетители обычно появляются вместе с первыми лучами солнца, стуча по выбоинам на улице так, что их невозможно не услышать. Который час?

Я бросаю взгляд на будильник. Черт возьми, уже 11:02. Виви, должно быть, в бешенстве.

Почему она до сих пор не выбила дверь и не вытащила меня на утреннюю уборку? Наверное, ад покрылся льдом. Или, может быть, ее укусила гремучая змея, и она лежит беспомощная в канаве где-то в районе Эль-Пасо. Это единственные разумные объяснения, которые приходят мне в голову на вопрос, почему она позволила мне спать так долго.

Я вскакиваю с кровати и спотыкаюсь о клубок постельного белья.

Ой.

Резкая боль сзади в правой ноге. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть, и вижу большой фиолетовый синяк, вздувающийся под коленом. Я прикасаюсь к центру синяка и вздрагиваю. Я не помню, чтобы вчера ударялась. Может быть, я ударилась и ногой, и головой одновременно; голова болит просто невыносимо. Может, я это все сделала во сне?

Когда я осторожно встала на пол, половицы заскрипели. Я иду в ванную и выпиваю две таблетки обезболивающего, затем рассматриваю кучу одежды, лежащую посреди пола.

Джинсы валяются вывернутые наизнанку вместо того, чтобы быть в корзине для белья, куда я их обычно кладу. Я едва помню, как забралась в кровать. Должно быть, вчера я так вымоталась, что была не в состоянии их туда закинуть.

Я просовываю руку в штанины, чтобы вывернуть их правильной стороной наружу. Сначала одну, потом вторую, но тут из кармана начинает сыпаться песок.

Странно.

Я засовываю руку в левый, затем в правый карман и вытаскиваю горсть песка с кусочком растения, похожего на ксерофиллум.

Нет ничего необычного, что в моей одежде песок: я живу в пустыне. Но тут его слишком много, как будто я копалась в земле и решила прихватить немного с собой.

Да как я умудрился набрать столько песка в карман?

Я выбрасываю песок в мусорное ведро, затем на цыпочках спускаюсь к лестничной площадке и прислушиваюсь к голосу Виви. Я выдыхаю с облегчением, когда слышу, как кто-то снует по кухне, но все равно слишком уж тихо в доме, который никогда не бывает тихим. Чувство беспокойства, охватившее меня, когда я только проснулась, стало расти.

Коридоры кажутся просторнее, чем они были вчера: большие и пустые, словно за ночь они выросли на несколько дюймов во всех направлениях. Дверь в папин кабинет широко распахнута, внутри не наблюдается никаких признаков его присутствия. На его столе нет ни папок, ни недоеденных сэндвичей, которые ему удалось протащить незаметно от Виви.

Но когда я вхожу на кухню, то замираю.

У плиты суетится женщина. Темные волосы собраны. Джинсы на низкой посадке. Фартук свободно повязан на талии. Доносится запах корицы и карамелизированных бананов.

Мама любила аллитерации, и летом она готовила блюда на завтрак, которые начинались на ту же букву, что и день недели: например, вторник – тако, среда – вафли, пятница – французские тосты[6]. К концу лета у мамы начинали заканчиваться идеи, и нам приходилось есть странные блюда, которые она придумывала только для того, чтобы совпадали первые буквы: макароны в понедельник, сюрприз на День благодарения в четверг. И каждое утро я спускалась на кухню, гадая, какое причудливое блюдо меня ждет на этот раз.

Может быть, мне все это приснилось. Может, она все это время была здесь, на кухне?

Я открываю рот, собираясь спросить, что она готовит сегодня, хотя уже знаю ответ. Я чувствую запах ее знаменитого понедельничного обезьяньего хлеба[7].

Потом она поворачивается, и копна локонов, выбившихся из пучка на макушке головы, открывает совершено другое лицо. И тут я вспоминаю, что сегодня пятница, а не понедельник.

Конечно, она не мама. Она не может ею быть.

– Вот ты где! – широко улыбается Виви. На ней старый мамин фартук «Поцелуй повара!», а волосы небрежно собраны в копну спутанных локонов, как когда-то носила мама. На ней мятые джинсы, а на футболке под вырезом красуется небольшое пятно соуса. И мама не пользовалась помадой. У Виви же всегда накрашены губы.

– Я все думала, когда же ты наконец проснешься, соня. Я готовлю обезьяний хлеб и яйца! – Она размахивает ложкой как бы в доказательство.

У меня ком в горле.

– Что происходит? – спрашиваю я. Женщина передо мной и ее слишком повседневный вид – это не та Виви, которую я знаю. И с каких это пор Виви употребляет такие слова, как «соня»?

– Я готовлю завтрак, – говорит она, как будто это все объясняет. – Я помню, что твоя мама иногда готовила для тебя банановый обезьяний хлеб. Я подумала, тебе понравится.

Я лишь озадаченно моргаю ей в ответ. При упоминании мамы у меня перехватывает дыхание, а сердце замирает от пустоты в груди. Дыра, которая заставляет меня задуматься, не является ли жизнь просто чередой уходящих людей, каждый из которых забирает с собой частичку тебя, пока в один прекрасный день от тебя самого ничего не останется и не наступит твой черед оставить дыру от своего ухода в ком-то другом.

– Что-то случилось?

Виви отрывисто смеется и поворачивается к плите.

– Не будь глупой. Разве я не могу просто так сделать для тебя что-нибудь приятное?

Я сжимаю губы и даю повиснуть тишине. Она поворачивается и смотрит на меня, как будто чувствует мой скептицизм.

– Слушай, твой отец неважно себя чувствует, и я подумала, что хороший завтрак может его взбодрить. А тебе, похоже, тоже не мешало бы поспать. Не нужно вести себя так, будто я все время какой-то монстр по отношению к тебе.

А ты и есть.

– Ладно, – говорю я. – Но где все? – Я прижимаю пальцы к вискам. Обезболивающее что-то действует небыстро.

– Ну, поскольку твой отец неважно себя чувствует, я отправила всех домой. Он взял больничный.

– Больничный? Типа на весь день?

Папа не берет больничных. Никогда. В редких случаях, когда он плохо себя чувствует, нам удается лишь уговорить его взять несколько дополнительных часов отдыха. Он никогда не заставляет «обремененных воспоминаниями» посетителей уходить.

Хмурый взгляд контрастирует с неестественной улыбкой Виви.

– Он человек как-никак. Иногда людям нужен выходной, чтобы отдохнуть. Я подумала, что ты тоже могла приболеть, поэтому дала тебе поспать подольше.

Я снова моргаю.

– Почему?

В последний раз, когда я сказала Виви, что плохо себя чувствую, она посоветовала мне принять лекарства и взять себя в руки.

– Что ты имеешь в виду под «почему»? И к чему все эти вопросы? Разве я не могу сделать что-то хорошее для тебя и твоего отца, не подвергнувшись при этом допросу с пристрастием?

Я хочу сказать «нет», но останавливаюсь. Мой желудок урчит. Обезьяний хлеб пахнет изумительно. Я не могу вспомнить, когда ела его в последний раз.

Поэтому я прикусываю язык и сажусь за стол. Но когда я ударяюсь больной ногой о стул, то невольно вздрагиваю.

– С папой все в порядке? Ему нужен врач?

– С ним все будет хорошо, ему просто нужно немного отдохнуть и побыть в тишине. Давай оставим его в покое на сегодня, хорошо?

– Может, мне стоит просто проверить, как он там…

Она смотрит на меня из-под обильно накрашенных ресниц, и на секунду мне кажется, что она вот-вот снова вернется к своему обычному поведению «а-ля босс», но вместо этого она поворачивается обратно к плите.

– Просто дай своему отцу отдохнуть, ладно? Ему это сейчас необходимо.

Тут раздается стук в дверь, и мы обе вскакиваем.

– Наверное, кто-то пришел к отцу. Я скажу им, чтобы приходили завтра. – Я уже поднимаюсь со своего места, но дверь распахивается прежде, чем я успеваю подойти.

– Добрый день, Виви. Как сегодня поживает моя любимая сестра? – гремит голос мэра.

Волоски на руках встают дыбом.

– И Люси. Рад тебя видеть. Как проходит лето?

Он поправляет солнцезащитные очки, как будто я солнце, мешающее смотреть. Есть в этом жесте что-то, отчего кожа покрывается мурашками.

– Отлично, – отвечаю я. У него загорелые, румяные щеки, а на бороде видны следы пыли, как будто он провел утро работая на улице. Хотя мне не разглядеть его глаз за зеркальными линзами авиаторов, мне интуитивно не нравится, как он смотрит в мою сторону. Словно он что-то ищет.

– Чарли упоминал, что этим летом он будет обучать тебя семейному ремеслу. Это должно быть очень интересно. – Он проходит вглубь комнату так, словно он здесь хозяин, даже не удосужившись вытереть свои ботинки из змеиной кожи о дверной коврик. На безымянном пальце правой руки сверкает инкрустированное бриллиантами кольцо.

– И как обстоят дела? Вы уже забираете воспоминания?

Я неловко ерзаю на стуле. Лучше бы люди не лезли в мои дела. Не то чтобы я виню мэра, Ворманы живут в Тамбл-Три почти столько же, сколько и наша семья. Они помогали строить шахты, а прапрадедушка мэра Вормана был первым в длинной череде мэров Ворманов, что, полагаю, сделало мэра Вормана кем-то вроде королевской семьи в Тамбл-Три, если, конечно, такое слово применимо к пыльным захолустным городишкам. Но это, естественно, не дает ему право разгуливать по городу так, как будто он тут хозяин. И уж точно не дает ему право лезть в мои дела. Разве у него нет занятий поважнее?

Мне хочется ответить что-нибудь остроумное или сказать, что это лишь вопрос времени; что, когда я буду управлять этим местом, ему не будет позволено просто так врываться сюда через заднюю дверь дома без приглашения. Но слова так и застряли на языке. Потому что я чувствую, как Виви наблюдает за мной, и она вполне может рассказать ему и кому-нибудь еще, какой грандиозный провал я потерпела вчера на занятии по изъятию воспоминаний.

– Еще нет. – Я не поднимаю на него взгляд, надеясь, что он больше не будет задавать вопросов. Может, он поймет намек и уйдет. – Но мы начали только вчера. Папа плохо себя чувствует. Если вы зашли к нему, то он взял больничный.

По непонятной причине мой голос дрожит, когда я говорю. Я опускаю руки на колени, пытаясь скрыть неожиданную дрожь. Надеюсь, я не заболела тем же, что и отец.

Виви широко улыбается, ставя на стол тарелку с яичницей и ломтиками хлеба, обильно сдобренными корицей, затем на столе появляется сладкий чай, и Виви поворачивается лицом к брату.

– Я скажу Чарли, что ты заходил, когда ему станет лучше, – говорит она, вытирая руки о фартук. Она произносит это как-то неестественно, как будто разыгрывает спектакль.

– Или, может, ты присоединишься к нам за завтраком?

Я округлила глаза. Мэр Ворман с нами за завтраком – это ужасная идея. Вот только мне любопытно взглянуть, снимет ли он солнцезащитные очки во время еды. Мне кажется, я никогда не видела этого человека без них.

Мэр подходит к плите, чтобы проверить готовку Виви, затем он протягивает руку к сковороде с яичницей. Я с отвращением наблюдаю, как он руками берет еду и закидывает в рот. Он издает гортанное «м-м-м», затем хватает кусок обезьяньего хлеба с дымящейся тарелки на столешнице и откусывает. Он поворачивается и смотрит на меня, улыбаясь, пока глотает еду.

– Спасибо, но нет. Не хочу вам мешать, дамы.

Да вот только уже помешал.

Тем не менее я немного расслабляюсь. Судя по опустившимся плечам Виви, она тоже.

– Я просто зашел поболтать с Чарли и передать ему привет. Я собираюсь отправить к нему рабочего, чтобы сделать кое-какую работу, которую мы обсуждали. Его зовут Арчи. Он не будет вам мешать, просто починит несколько вещей в доме, которые, как сказал Чарли, нужно отремонтировать. Впу́стите его в дом, когда он подъедет, это будет через час или около того?

– Конечно.

– Вентилятор, который мы держим на крыльце, вчера перестал работать, – говорю я. – Этот Арчи может взглянуть, в чем там дело?

Мэр шумно выдохнул и покачал головой.

– Нет, таким он не занимается.

Я хочу спросить, что именно за мастер этот Арчи и почему мой отец попросил мэра Вормана прислать кого-нибудь вместо того, чтобы позвать одного из наших местных парней, но мне не хочется давать ему повод задерживаться здесь дольше, чем нужно.

– Может, возьмешь что-нибудь с собой в дорогу? – говорит Виви, доставая пустую тарелку. – Тут слишком много для меня и Чарли с Люси.

Мэр Ворман медленно улыбается, когда наклоняет шляпу в мою сторону.

– Может быть, в следующий раз. Наслаждайтесь. Удачи тебе, Люси, с твоими занятиями. Уверен, ты станешь прекрасным дополнением к семейному бизнесу.

Он одаривает меня скользкой улыбкой, пересекает комнату за несколько шагов, от его ботинок из змеиной кожи поднимается пыль. Я не смотрю в его сторону, когда он открывает дверь, но чувствую тяжесть взгляда на себе перед тем, как он выходит из дома прямиком в полуденное пекло.

– Приятного дня, дамы.

Дверь со скрипом захлопывается, и я сижу, глупо уставившись на свой завтрак, с тошнотворным ощущением в желудке.

– Что-то случилось? – спрашивает Виви, опуская бутылку соуса «Табаско».

Я качаю головой и через силу заталкиваю в рот яичницу. Я едва чувствую вкус, когда глотаю. По какой-то причине я больше не хочу есть.

Я предлагаю убраться на кухне, но Виви спроваживает меня со словами, что мне лучше пойти насладиться летними каникулами для разнообразия.

– Не волнуйся, – говорит она, слишком широко улыбаясь. – Я все равно заплачу тебе. Я знаю, как усердно ты работала, чтобы накопить на машину.

У меня в прямом смысле слова отвисла челюсть.

Что бы на нее ни нашло, мне от этого не по себе. Пока мы ели, она непринужденно болтала, как официантка из кондитерской «Пай», сплетничала о людях в городе, о предстоящем вечере бинго в церкви, который она организует, и о других вещах, не связанных с работой. Как будто мы были двумя подружками, болтающими за обедом, а не двумя людьми, которые обычно проводят день в препирательствах.

Но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят.

Я жду того момента, когда Виви оказывается по локоть в мыльной посуде, после чего на цыпочках крадусь в папину комнату. Дверь закрыта, но я могу различить низкий гул радио, доносящийся с другой стороны. Надеюсь, это означает, что он не спит. Я медленно поворачиваю дверную ручку и толкаю дверь внутрь настолько, чтобы расстояние позволяло протиснуться внутрь, не заставляя ржавые петли скрипеть.

Воздух плотный и липкий, как будто прошло несколько дней с тех пор, как кто-то последний раз открывал окно. Шторы плотно задернуты, и только слабые лучи света просачиваются через края, отбрасывая тени на кучи одежды, захламляющие обычно опрятное пространство. На кровати целый холм. Папа лежит неподвижно.

Я проступаю дальше в полумрак комнаты.

– Папа? – шепчу я.

Его ботинки валяются на полу, и я чуть не спотыкаюсь об них.

– Ты не спишь?

Он издает стон, когда ему приходится переместиться, чтобы выглянуть из-под клетчатого пледа. Он тянется к радиоприемнику и выключает его.

– Виви сказала, что ты заболел. Ты в порядке? Тебе что-нибудь принести? Может, воды?

– Люс. – Его голос похож на скрежет гравия о ботинки. Он похлопывает по пустому месту на кровати рядом с собой. – Садись. Как ты себя чувствуешь, дорогая? Виви приготовила тебе хороший завтрак? Она сказала, что собирается испечь обезьяний хлеб. Ты всегда его очень любила.

Я моргаю и опускаюсь на угол матраса. Что это со всеми сегодня?

– Ты в порядке? Виви сказала, что отослала всех. Ты никогда не отсылаешь людей. Может, нам стоит отвести тебя к врачу?

Он протягивает руку и поглаживает мою ладонь. Его пальцы ледяные.

– Не беспокойся обо мне, Божья Коровка. Завтра я буду как новенький. Мы даже сможем вернуться к твоим занятиям. Тебе ведь это понравится, правда? Может быть, ты попытаешься заставить меня забыть о том, что я сегодня взял больничный, как насчет этого? – он говорит энергично. Его глаза блестят в тусклом свете.

– Ты уверен, что чувствуешь себя хорошо? Уверена, ты просто хочешь дать мне возможность забрать воспоминание. Разве ты не пытался отговорить меня от этого, наверное, всю мою жизнь?

Он слегка усмехается.

– Обещание есть обещание, Люс, и я пообещал, что у тебя будет возможность попробовать еще раз. Я держу слово. – Он прокашливается, как будто последнее предложение далось ему с трудом.

Сначала Виви разрешила мне поспать подольше, теперь папа предлагает мне стереть воспоминания. Неужели весь мир сошел с ума?

– Что происходит? – Я не пытаюсь скрыть подозрение в голосе.

Папа потирает складку между бровей, его улыбка становится натянутой.

– Ничего не происходит. Мне просто нужно немного отдохнуть. И мы с Виви согласились, что тебе тоже не помешает выходной. Нет ничего плохого в том, чтобы время от времени брать отпуск, правда?

Я хмурюсь. Он говорит все правильно, но я не получала перерыв даже в свой день рождения.

– Почему бы тебе не сходить в библиотеку? Ты не была там уже несколько недель. Я уверен, что миссис Гомес уже соскучилась по тебе. Она, наверное, думает, что ты провалилась в яму. Ты сделаешь мне одолжение, если покажешь ей, что мы здесь тебя не эксплуатируем до изнеможения.

Он улыбается.

– Ага, ладно.

Этим летом я работаю очень много, поэтому у меня даже не было времени, чтобы посидеть в библиотеке. У миссис Гомес, наверное, скопилась целая куча книг о путешествиях, которые пылятся в ожидании меня.

– С тобой точно все в порядке? Может, что-нибудь нужно?

– Да, не волнуйтесь за меня. Мне просто нужно немного отдохнуть, вот и все. Иди и наслаждайся свободным днем, хорошо?

Затем он протягивает руку и снова включает радио, словно вопрос уже решен, но у меня остается ощущение, что я что-то упустила. Вот только не могу понять что.

8

Я у себя в комнате; она выглядит так, как я чувствовала себя сегодня утром, – растрепанной. Мои скрученные простыни лежат на полу, где я их и оставила, как и джинсы с песком.

Я подхожу к джинсам и засовываю руку в карман; еще одна горсть песка высыпается наружу. Уж слишком много – нельзя просто по случайности набрать столько песка в карманы. Но зачем мне набивать карманы песком и частичками растений?

Я пытаюсь вспомнить вчерашнюю ночь.

Я пошла прогуляться, устала и легла спать. Ничего необычного.

Я пошла прогуляться, устала…

Я сжимаю ксерофиллум между пальцами. Что-то неуловимое зашевелилось в моем сознании.

Это странно, потому что, думая о прошлой ночи, в памяти отчетливо вижу картинку: иду по тропинке, обычный маршрут от дома до маминых качелей. Но в то же время вижу, как земля быстро проносится мимо меня, как искривленные деревья проносятся мимо быстрыми вспышками, как будто я еду в машине. Кипарис, колючая груша, юкка, пыльная тропинка, сворачивающая с темной дороги, – и в то же время, чувствую, как педали велосипеда касаются моих пяток, а затем слышу, как гравий хрустит под ногами, когда я иду по тропинке.

Я поехала покататься… Я моргаю. Нет, это неправильно. Я пошла прогуляться. Потом я пришла домой и легла спать, потому что устала.

Но и это кажется каким-то неправильным. Ничто касательно этого дня не кажется правильным.

Я роюсь в верхнем ящике комода, пока не нахожу пару шорт и топ. Я прогуляюсь в сторону качелей и повторю свой маршрут. Подышу свежим воздухом. Постараюсь привести мысли в порядок перед походом в библиотеку.

Как только я выхожу за дверь, меня обдает жаром. Это один из тех безоблачных дней, когда солнцу негде спрятаться, и земля словно раскалена. Двор выглядит странно без извечно припаркованных машин – пустое лоскутное одеяло из грязи, следов шин и пожухшей травы. Виви повесила цепь, заграждающую путь к нашей подъездной дороге. В центре висит написанная от руки табличка: «ЗАКРЫТО. ПОЖАЛУЙСТА, ПРИХОДИТЕ ЗАВТРА».

Я иду к повороту, пытаясь вспомнить, как это было вчера вечером.

Я пошла прогуляться. Устала. Легла спать.

Шаги и путь кажутся знакомыми, но опять же, я проходила здесь миллион раз.

Я сворачиваю в сторону парка. Глухое жужжание цикад наполняет полуденный воздух, но в остальном единственный звук здесь – это хруст грунта под моими подошвами. Когда я захожу за угол, меня, как обычно, ждут одинокие качели и пустующий стол для пикника.

Вот только не так здесь и пусто.

Марко Ворман сидит на скамейке, барабаня пальцами по столу. Он вскакивает, увидев меня, чуть не запнувшись о собственные ноги. На его лице появляется мимолетная улыбка, и мне снова вспоминается извилистое шоссе, ведущее далеко-далеко отсюда.

– Ты пришла. – Он говорит это так, словно ждал меня. Он засовывает руки в карманы, затем вытаскивает их обратно, словно не совсем понимая, что с ними делать. – Я не был уверен, что ты придешь, но я не хотел идти к твоему дому. Я подумал, что стоит прийти в парк, где я встретил тебя вчера.

Внезапно воздух кажется теплее, чем во время прогулки. Я открываю рот, но потом закрываю. Ради всего святого, зачем Марко Ворману искать меня?

– Что ты здесь делаешь?

Улыбка Марко тут же меркнет.

– Тебе стоит присесть. – Он указывает на стол. – Нам нужно поговорить.

– О чем? – Я не хочу показаться недоверчивой, но ничего не могу с собой поделать.

– Пожалуйста? – Он смотрит на меня почти умоляюще.

Я не могу даже представить, о чем нам с Марко Ворманом нужно поговорить, но неожиданно для самой себя киваю и направляюсь к столу.

Я сажусь на самый край как можно дальше от него. В любую минуту он может разразиться хохотом или Мануэла и группа ребят из школы могут выскочить из кустов и бросить в меня чем-нибудь. Все это очень подозрительно.

Марко прикусывает губу, опускает взгляд на пальцы, которыми продолжает барабанить по столу. Позади него качели из шин слегка покачиваются.

– Ты помнишь что-нибудь из прошлой ночи? – спрашивает он. Но он не смотрит на меня, когда говорит это.

– Прошлой ночи?

Он поднимает взгляд.

– Ты помнишь, что видела меня? – Я чувствую, как он изучает мое лицо, губы плотно сжаты.

Я смеюсь.

– Очевидно. Ты был здесь с Мануэлой. Кстати, а где твоя девушка? – Я встаю, потому что все это просто смешно и я не хочу играть в его странные игры. Но он хватает меня за руку, чтобы остановить. Я ощущаю жар его руки, когда он прикасается к моей, несмотря на то что я сама плавлюсь от зноя.

– Она не моя девушка. И вообще, я не это имел в виду. – Вот опять: этот хмурый вид с примесью мольбы. Этот испытующий взгляд. – Я говорю о прошлой ночи. Ты помнишь, как ходила к шахтам? Что видела меня? Что-нибудь?

Я качаю головой, внезапно желая оказаться как можно дальше от Марко. Внутри все сжимается от ужаса.

Я пошла прогуляться. Устала. Легла спать.

– Я не знаю, что ты пытаешься сделать, но…

– Ты не помнишь. – Это не вопрос.

– Что не помню?

Марко запускает пальцы в волосы и недовольно вздыхает. Он кладет обе руки на стол, расставив пальцы, и делает глубокий вдох, прежде чем посмотреть на меня.

– Слушай, я даже не уверен, как это выразить, поэтому просто возьму и скажу. И я не знаю, насколько много воспоминаний твой отец забрал у тебя прошлой ночью, так что, возможно, это прозвучит нелепо. Но на самом деле это не смешно, о’кей? Ты должна мне поверить.

О чем он говорит?

Он встает из-за стола и начинает расхаживать.

– Прошлой ночью ты была со мной на шахтах. Мы оба последовали за моим дядей и твоим отцом, и они поймали тебя. Ну, если быть точным, моя мама поймала тебя. А потом твой отец, он… я думаю, мой дядя заставил его сделать это, но твой отец стер тебе воспоминания о том, что произошло. Вот почему ты ничего не помнишь о прошлой ночи. И я знаю, что это прозвучит еще более странно, но я думаю, что они уже делали это с тобой раньше. С нами обоими. Я думаю, что мы с тобой когда-то были кем-то друг для друга. Друзьями или, может быть, даже…

– Прекрати. – Чувство страха разрастается внутри меня. В моих ушах стоит гул, который нарастает, и кажется, что он исходит отовсюду, словно товарный поезд, проходящий прямо через мой череп. Я трясу головой, чтобы шум утих, но ничего не выходит.

Я вспоминаю песок и ксерофиллум, обнаруженный в кармане.

– Что бы ты ни пытался сделать, прекрати. Это не смешно.

Слишком много совпадений, чтобы быть случайностью.

– Я и не пытаюсь рассмешить тебя, Люси, если бы ты только попыталась вспомнить… – Его пальцы касаются моей руки. Они словно огонь на моей коже.

И в то же время они кажутся знакомыми.

– Нечего вспоминать! – кричу я, вскакивая со скамейки. Я закрываю уши руками, пытаясь заглушить гул. Я не могу отличить жужжание цикад от жужжания в моей голове; это все один оглушительный шум, как будто весь мир кричит. Каждая клеточка моего тела кричит мне, чтобы я держалась как можно дальше от Марко. Это уловка. Жестокий розыгрыш, на который его подговорила Мануэла или другие друзья.

– Люси? – говорит он обеспокоенно.

Я зажмуриваю глаза.

– Ты ошибаешься. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал уверенно. – Прошлой ночью я была дома. Потом я пошла прогуляться. Ус…

– …тала. И легла спать?

Марко заканчивает последнюю часть предложения вместе со мной, как будто это какая-то мантра, которую мы уже сотни раз произносили вместе.

Я испуганно моргаю. Цикады продолжают свое монотонное жужжание.

– Это не то, что случилось с тобой прошлой ночью, Люс.

Люс. То, как он произносит мое имя…

На этот раз, когда его рука касается моей, я не отдергиваюсь.

– Это то, что внушил тебе твой отец после того, как лишил тебя воспоминаний. Прямо перед тем, как мой дядя посадил тебя в свой грузовой автомобиль и попросил мою маму отвезти тебя обратно домой. Я знаю, потому что я тоже был там. Я видел, как все это произошло. Я должен был что-то сделать. Я должен был…

Он поднимает взгляд к небу, словно пытается найти нужные слова, затем смотрит на меня своими темными глазами и вздыхает. Я поднимаю руку и касаюсь подвески в виде звезды. Мне знаком этот взгляд и его глубина. Я будто знаю, каково это, когда его рука – такая теплая и знакомая – касается моей руки.

Я моргаю. Что-то непроизвольно всплывает в моей памяти. Мир наполняется шумом, образ расплывается и теряет фокус. Слишком размытый и быстрый, чтобы я могла уловить его.

– Позволь мне спросить, – говорит Марко, его тон похож на тот, которым уговаривают собаку выйти из укрытия во время грозы. – Ты помнишь, как вчера вечером легла в кровать? Помнишь, как вернулась домой?

– Конечно, помню. – Мне хочется казаться уверенной, но мой голос такой тихий, что я не уверена, что Марко меня слышит.

Потому что я не помню, как легла в кровать. Я не помню, как вошла в дом. Я не помню, как переодевалась в пижаму. Я не помню, как чистила зубы. Все, что я помню, – это только ужасное предложение: «Я пошла прогуляться. Устала. Легла спать».

И песок. Горсть песка, чтобы заставить меня вспомнить.

– Прекрати, – шепчу я. – Пожалуйста.

Его рука все еще лежит на моей. Кожа словно горит под его пальцами, но я не хочу, чтобы он их убирал. Я боюсь, что, если он это сделает, я просто рассыплюсь.

– Люси, я говорю тебе правду. Мы оба были там. У шахт стояла очередь людей, и твой отец заставлял их все забыть. И там были охранники с оружием – они причинили вред мистеру Льюису. Они заставили его выпить эту дрянь, и он начал безудержно рыдать…

Я дергаюсь при упоминании о нашем почтальоне.

– Что ты имеешь в виду? Зачем кому-то причинять вред мистеру Льюису?

– Один из охранников повалил его на землю и заставил выпить эту черную жижу из банки. Я думаю, потому что мистер Льюис был очень зол и сказал, что не позволит им заставить его все забыть. Он кричал на твоего отца и моего дядю. Но потом, когда он выпил это, то стал вести себя странно. Начал всхлипывать, и, не знаю, как будто желание бороться ушло из него. Ты должна мне поверить, Люси. На шахтах что-то происходит. Что-то, о чем они не хотят, чтобы люди знали. Что-то, о чем не хотят, чтобы люди, работающие там, помнили. – Он замолкает и испытующим взглядом смотрит на мое ошарашенное лицо. – Мне жаль, я знаю, что это все слишком шокирует. – Он отстраняется, и я отшатываюсь.

Я снова зажмуриваю глаза. Цикады жужжат, жужжат, жужжат. Мое сознание плывет.

Должно быть какое-то объяснение.

– Пойдем со мной. К шахтам. Может быть, там есть что-то, что вернет тебе память.

– Сейчас?

Марко смотрит на часы, потом снова в сторону дома.

– Нет, не сейчас. Мне нужно возвращаться. Мой дядя будет меня искать. Как насчет, сегодня вечером? Мы можем восстановить твой маршрут. Посмотрим, вернется ли при этом хоть что-то из твоих воспоминаний. Это так работает?

Я качаю головой. Это не должно так работать. Если не считать случайного Эхо. Когда память исчезает, она исчезает. Если только…

Я касаюсь кармана.

Песок.

Сегодня утром в моем кармане был песок.

Могла ли я положить его туда специально? Чтобы помочь себе вспомнить? Если это так и если Марко говорит правду, может ли поход в шахты спровоцировать что-то еще?

Марко, должно быть, чувствует, что я слабею, потому что он снова хватает меня за руку.

– Что ты теряешь? Давай, Люси. Просто пойдем со мной. Пожалуйста. Они забрали твои воспоминания не просто так. Разве ты не хочешь узнать почему? Или убедиться в том, что я говорю правду?

Я хочу сказать ему, что он лжет и что ему нужно оставить меня в покое. Я хочу отвернуться и притвориться, что я не заставала Марко в ожидании меня, что он никогда не рассказывал мне свою версию того, что произошло прошлой ночью. Я хочу сказать о миллионе других вещей, но вместо этого я понимаю, что согласно киваю.

– Какое окно ведет в твою спальню?

– То, которое справа вверху, боковое, выходит на двор. А что?

Он кивает один раз, сверкнув улыбкой.

– Я так и думал. Наверное, это звучит странно, но есть ли у тебя на потолке карта? Почему-то я все время представляю себе карту с красными звездами.

Цикады жужжат, жужжат, жужжат. Моя голова плывет.

Здравомыслящая часть моего мозга говорит мне, что Виви, должно быть, рассказала ему о карте на моем потолке и красных звездах, которые означают места, где я была. Но другая часть моего мозга – та часть, которая ощущается, словно расколотая пополам, – говорит мне, что Марко точно знает, как выглядит моя комната. Она говорит мне, что песок, который я нашла в кармане, не был случайностью. Она говорит мне, что версия Марко по поводу того, что произошло прошлой ночью, это правда и мне нужно прислушаться.

– Послушай, Люси, я знаю, что это может показаться нелеп… – Марко внезапно останавливается, наклонив голову набок.

Он подносит палец к губам.

Я напрягаю слух и сквозь жужжание цикад пытаюсь услышать то, что уловил Марко.

Слышится треск от шагов по сухой земле. Сразу за поворотом в направлении дома.

– Мне нужно идти. Мама не должна меня здесь увидеть. Она не должна знать, что я рассказал тебе, что произошло на самом деле. – Марко едва слышно шепчет:

– Я зайду за тобой вечером. Когда все уснут. Никому не говори, что видела меня здесь, хорошо? Особенно маме. Она не должна знать, понимаешь?

Я киваю и сглатываю комок в горле.

– И, Люси… – Марко внимательно смотрит на меня своими темными глазами. – Возможно, тебе лучше записать все, что я тебе сейчас сказал. Нам обоим лучше это сделать. На случай, если что-то случится, и они снова попытаются стереть наши воспоминания.

Снова.

Затем он поворачивается и уходит. А я остаюсь наедине с чувством, словно весь мир только что раскололся надвое.

9

Я провожаю взглядом запутанные линии шоссе, проходящие по моей карте на потолке. I-10 проходит мимо Форт-Стоктона в Сан-Антонио, затем на север по I-35, мимо Остина в Даллас. Мама любила ездить по коридору I-35, идущему на север в Оклахому, особенно ночью, когда на дороге были только она и дальнобойщики. Она говорила, что извилистый отрезок ровной дороги между Хиллсборо и Далласом напоминает то, что она представляла себе как автобан[8]: нет ничего, кроме тебя, бесконечный простор усыпанного звездного неба и черной асфальт под колесами. Наверняка воздух стал чище, когда она оставила позади сухую раскаленную пустыню.

Наверняка ветер, проникающий через открытые окна, был похож на историю, ожидающую быть рассказанной.

Глядя на эту карту, я чувствую себя самой собой. Заземленной.

Связанной с мамой, словно я изучаю ее отпечатки пальцев.

Я стараюсь сосредоточить свое внимание на поворотах и изгибах дорог, на названиях городов, отмеченных по пути, на историях, которые рассказывала мне мама о поездках, совершенных до встречи с отцом. Но мой взгляд все время останавливается на красных звездах, которые я нарисовала, отмечая места, где побывала.

Красные звезды, о которых знал Марко, хотя он никогда не был в моей комнате.

Что с того, если Виви когда-то упомянула ему о карте? Главный вопрос в том, какое имеет значение, что приклеено к моему потолку? Почему Марко настолько внимателен, чтобы запомнить такую глупость, как потрепанная карта, висящая в спальне какой-то случайной девушки?

Но главное, что меня беспокоит, – это не карта. И дело не в том, что я не могу придумать причину, по которой Марко мог бы мне солгать. Дело даже не в необъяснимо взявшемся песке и кусочках растений, которые я нашла в кармане сегодня утром, и не в странном поведении Виви и папы весь день.

Нет.

Я не могу понять, как мальчик, который живет в том же маленьком городке, что и я всю свою жизнь, может быть словно незнакомцем. Даже несмотря на то, что его мама работает в моем доме почти пять лет. Несмотря на то, что его мама была близкой подругой моей мамы задолго до всего этого. Как получилось, что мы с Марко так мало знаем друг о друге? И почему я не могу избавиться от ощущения, что, несмотря на это, у нас есть какая-то общая история, хотя мы никогда не проводили время вместе?

От этой мысли мой желудок сжимается, потому что это может означать только одно. Но папа не ворует память. Я знаю его. Он бы так не поступил.

Я еду по шоссе I-35 в сторону Уичито, через Топику, штат Канзас, и до самого Сент-Пола, штат Миннесота, пока не доеду до озера Верхнее. Может быть, однажды я отправлюсь далеко на север. Может быть, я буду ехать, пока не доберусь до Канады, где земля остается влажной от снега, а солнце не палит так нещадно.

Стук.

Резкий стук в окно заставляет меня напрячься.

Часы показывают, что уже почти одиннадцать. Снаружи стрекочут цикады. Внизу в доме полная тишина. Я прислушиваюсь.

Стук раздается снова, на этот раз не единожды: дзынь, дзынь, дзынь по оконному стеклу. И громче. Определенно намеренно.

Я спрыгиваю с кровати и отодвигаю шторы в сторону, сердце бешено стучит. Марко стоит прямо под моим окном. Его рука поднята, словно он собирается снова что-то бросить, но опускает ее, когда видит меня. На лице – белоснежная улыбочка.

Он действительно пришел.

Он подносит палец к губам. Затем указывает на место, где мансардное окно соединяется с крышей, и упирается в шпалеру. Он хочет, чтобы я спустилась вниз.

Он, наверное, шутит, да? Я могу упасть и сломать себе шею.

Я отрицательно качаю головой. Он закатывает глаза, затем показывает мне открыть окно.

Я поднимаю палец вверх. «Подожди», – шевелю я губами. Затем на цыпочках выхожу из своей комнаты и прислушиваюсь к звукам. Ничего не слышно, кроме скрипа половиц под ногами и звуков ночи. Я слышала, как Виви ушла несколько часов назад, и, насколько я могу судить, папа сегодня ни разу не выходил из своей комнаты. Я могу выйти через парадную дверь, и никто ничего не заметит.

Я осторожно закрываю дверь своей спальни и возвращаюсь к окну. Марко смотрит в другую сторону. Одна рука в кармане, а другой он скользит туда-сюда по нижней губе, словно глубоко задумался. У него темные вьющиеся волосы. Они подросли со времен прошлого учебного года. У меня возникает внезапное желание коснуться одного из этих локонов.

Он поднимает взгляд и улыбается, увидев меня у окна. У меня словно бабочки в животе.

Затем я открываю оконную задвижку. Раздается громкий щелчок, нарушающий тишину.

Марко вскакивает и оглядывается, как будто звук оконной задвижки мог разбудить некое спящее существо, скрывающееся в темноте. Он жестом показывает мне поторопиться.

Я прижимаю ладони к стеклу и толкаю вверх. Окно распахивается. Теплый воздух просачивается внутрь.

И тут пронзительный звук сирены прорезает ночь.

Я отскакиваю от окна. Какого черта? Звук такой, будто кто-то пытается сбежать из тюрьмы. Внизу Марко как вкопанный стоит с широко раскрытыми глазами.

Сигнализация не умолкает. Я закрываю уши и оглядываю комнату в поисках источника этого ужасного звука. Откуда он доносится? Снизу? Снаружи?

– Люси? – Доносится голос отца с нижних ступеней. Через несколько секунд он врывается в мою спальную комнату, его волосы торчат в разные стороны.

Я едва его слышу за писком сигнализации.

– В чем дело? – кричит он сквозь шум. – Что случилось?

– Я не знаю! Я просто открыла окно и…

Папа трет переносицу и трясет головой, словно пытаясь избавиться от этого звука.

– Вот дерьмо. Это сигнализация. Виви, наверное, включила ее, когда уходила. Подожди.

– Сигнализация? Какая еще сигнализация?

Шлепая босыми ногами по лестнице, папа уходит, прежде чем я успеваю что-либо спросить. На площадке он натыкается на что-то и громко ругается. Через несколько секунд дом погружается в тишину.

Я облегченно выдыхаю. В ушах все еще звенит от писка сирены.

Я прислушиваюсь, не поднимается ли папа по ступенькам, но, ничего не услышав, быстро подхожу к окну и выглядываю наружу. На переднем дворе никого нет. Если Марко все еще там, то он прячется.

Внизу я слышу приглушенный голос отца. Он, должно быть, разговаривает по телефону с полицией, полагающей, что сигнализация на что-то сработала.

С каких пор у нас установлена сигнализация? И, что более важно, зачем? Я еще раз смотрю на пустой двор, затем на цыпочках выхожу в коридор, чтобы лучше слышать.

– …в ее комнате. Говорю тебе, она была здесь всю ночь. – Отец говорит взволнованно. Я подхожу ближе к лестнице, напрягая слух.

– Ты слишком остро на все реагируешь. Ее спальня наверху, ради всего святого. Она же не может вылететь в окно. – Наступает долгая пауза, за которой следует разочарованный вздох отца. – Хорошо, я проверю. Но я говорю тебе, что это ерунда.

– Все в порядке? – кричу я вниз, как только понимаю, что он положил трубку. Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно более естественно, хотя в голове сущий хаос, когда я пытаюсь все это осмыслить. С кем говорил папа? Это не похоже на полицию.

– Все в порядке. Я сейчас вернусь. Оставайся наверху.

Он снует по кухне в поисках чего-то, гремит ящиками, то открывая, то закрывая их. Через некоторое время входная дверь со скрипом открывается.

Я подбегаю к окну и выглядываю наружу. Папа стоит во дворе с зажатым в руке фонариком. Луч света блуждает по двору, освещая пустую стоянку и идущую за ней пустыню. Он хаотично мечется, словно что-то ищет. Или кого-то.

Он направляется к боковому двору, направляя луч на кусты под моим окном. У меня учащается пульс.

Пожалуйста, пусть Марко будет не настолько глуп, чтобы спрятаться в кустах.

Отец продолжает идти вдоль дома, луч света перемещается из стороны в сторону, пока не скрывается из виду. В ожидании я затаила дыхание.

Через несколько минут входная дверь закрывается и щелкает замок. Затем доносятся шаги в сторону кухни и слышится низкий тембр папиного голоса. Он что-то нашел?

Я пробираюсь к двери своей спальни, но слышу, как папа поднимается по лестнице. Я запрыгиваю обратно в кровать, стараясь выглядеть так, словно ждала здесь все это время. Пальцами перебираю смятые одеяла.

У отца измученный вид. Его халат распахнут, под ним виднеется старая белая майка, боксеры и бледные, худые ноги. Он подходит к окну, выглядывает наружу, затем захлопывает его.

– Папа, что…

– Зачем ты вздумала открыть окно посреди ночи? – произносит он хрипло, в голосе слышатся нотки обвинения.

Мне не хочется лгать. Поэтому я не отвечаю на вопрос.

– А с каких пор у нас установлена сигнализация? – парирую я.

Папа потирает переносицу, смотрит на меня так, словно не может сообразить, что сказать дальше. Возможно, он просто устал, но он выглядит… сердитым. Как будто он знает, что я открыла окно, потому что под окном кто-то стоял. Но он, должно быть, не видел Марко, иначе он бы что-нибудь сказал.

– Там… – Он прочищает горло и снова потирает переносицу. – В этом районе было зафиксировано несколько взломов, поэтому сегодня вечером нам установили сигнализацию. На ночь нужно закрывать окна. На улице слишком жарко.

– Взломы? В Тамбл-Три? Обычно мы даже не запираем заднюю дверь на ночь, и я даже готова поспорить на деньги, что никто в Тамбл-Три этого не делает. Что здесь вообще можно украсть? – Если кто-то хочет взять барахло, которым расплачиваются с отцом, то пусть забирают.

Так вот что сегодня днем в нашем доме делал мастер, которого прислал мэр, получается, он устанавливал сигнализацию?

– Папа, что происходит? – спрашиваю я, внимательно изучая его лицо. – С кем ты говорил по телефону?

– Ни с кем, это была охранная фирма. Все в порядке. Просто… закрывай это окно, хорошо? – Его взгляд блуждает по моей комнате, он смотрит повсюду, только не на меня. – Тебе нужно поспать. Нам обоим. Увидимся утром. – Он кивает, как будто больше нечего обсуждать и закрывает за собой дверь с громким щелчком.

Я слушаю звук его удаляющихся шагов, затем возвращаюсь к окну.

Снаружи нет ничего, кроме темноты.

10

На следующее утро работа идет как обычно. Я обслуживаю многочисленных посетителей, ожидающих встречи с папой.

– Воды? – говорю я хмурому мужчине в конце очереди. Веранда скрипит под тяжестью.

Он переводит взгляд с меня на пустой стакан, словно не может понять, что он здесь делает, затем протягивает его мне, чтобы я налила воды. Он приехал сегодня рано утром, солнце едва выглянуло из-за горизонта, когда его белая «Хонда» с шумом проехала по выбоине и въехала на уже заполненную парковку. Номерной знак штата Нью-Мексико, что означает, ему должна быть знакома жара пустынь. Надеюсь, он не будет жаловаться так же сильно, как остальные.

Но сутулость его плеч и тени под глазами выделяются на фоне большинства ожидающих. Челюсть плотно сжата, а темные глаза прикованы к земле.

Вина.

Я изучаю глубокие морщины на его лице. Он похож на человека, который хочет забыть то, что не дает ему покоя уже много ночей. Вероятно, он совершил то, что хотел бы никогда не совершать.

– Как вы думаете, сколько времени это займет?

Я наполняю его стакан водой, изучая извилистую очередь, тянущуюся к двери: азиатка в платье, слишком стильном для пыльного Тамбл-Три; худощавый белый мужчина с бородкой, в узких джинсах с протертыми коленами, темнокожий мужчина в бейсболке «Филлис» лет двадцати, который постоянно смотрит на часы, и многие другие. Передний двор заставлен машинами – если кто-нибудь еще приедет, им придется парковаться на дороге.

В начале очереди женщина из Оклахомы сидит на металлическом складном стуле, интенсивно обмахивая себя веером. Если бы отец вчера не заболел, она бы уже, наверное, была на пути домой, чувствуя себя легкой, как облачко.

Мужчина из Нью-Мексико нервно покусывает губу, ожидая услышать от меня что-то обнадеживающее.

– Трудно точно сказать, сколько это займет времени, – наконец отвечаю я, перемещая кувшин в другую руку. В подобные моменты я обычно говорю, что то, что делает мой отец, – прекрасно. Я успокаиваю, обещая, что все будет хорошо, и если просто терпеливо подождать вместе со всеми, то подойдет очередь, и бремя будет снято.

Но сегодня все, что я могу сказать, – это:

– Прошу меня извинить.

Затем я иду обратно к входной двери. Я чуть не врезаюсь в Виви, выходящую из дома, крепко прижимающую к груди планшет с зажимом.

– Ой!

Ярко накрашенные губы сжимаются в тонкую линию. Все признаки вчерашней жизнерадостности уступили место ее неизменному пучку и вызывающему внешнему виду. Сегодня на ней надето облегающее красное платье с леопардовой отделкой и леопардовые туфли на каблуках в тон. Это уже перебор, даже для нее. Она переводит взгляд с меня на ожидающих посетителей, и по ее хмурому лицу я понимаю, что она проверяет, хорошо ли я обслужила всех гостей.

Позади меня слышится скрип металла и скрип половиц, когда люди поднимаются со своих складных стульев. Кажется, что вся веранда поднимается и словно вытягивается. Появление Виви означает, что отец готов принять первого посетителя.

Виви изучает свои записи, потом бросает взгляд на женщину из Оклахомы. Она выглядит настолько переполненной воодушевлением, что вот-вот взорвется, и по всему крыльцу разлетятся кусочки «Штата проворных»[9].

– Регина Тук? Мистер Миллер сейчас вас примет. Пожалуйста, следуйте за мной.

Посетительница из Оклахомы произносит беззвучное «О», когда делает шаг вперед. Оставшиеся ждать в очереди смиренно опускают плечи, вновь принимая выжидательные позы. Виви указывает на дверь, приглашая Регину войти внутрь, а затем снова поворачивается ко мне.

– Ты привела в порядок уборную утром?

– Да, Виви. – Удивлена, что она не проверила мою работу, прежде чем спросить. Не то чтобы это имеет значение – я оттерла все до блеска, так что теперь уборная блестит как закат в пустыне. Если я хочу, чтобы сегодня у меня осталось время на себя, я не могу дать Виви повод заставить меня переделывать работу.

– Отец ждет тебя сегодня днем на ваши занятия.

Как по команде, женщина из Оклахомы прокашливается и нетерпеливо скрещивает руки.

– О. Хорошо. – По коже пробегают мурашки, и я понимаю, что непроизвольно хмурюсь. Я натягиваю улыбку и стараюсь выглядеть так, будто это лучшая новость, которую я слышу за всю неделю. Виви внимательно на меня смотрит.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Прекрасно. Просто отлично. – Улыбаюсь еще шире.

Виви сощурилась.

– Когда закончишь здесь, может, вынесешь мусор? Но на этот раз не тяни время. Ты должна быть недалеко от дома, чтобы быть готовой, когда отец позовет тебя. У него сегодня много людей, и ему нельзя терять время. Кажется, очередь стала длиннее.

Она уже собирается от меня отвернуться, но тут ее взгляд замирает в области моей шеи, и она удивленно открывает рот.

– Где ты это взяла? – Виви тянет руку к моей подвеске. Ее голос резкий, обвиняющий.

Я отступаю назад, чтобы она не могла дотронуться до нее, внезапно ощущаю потребность защитить. Есть что-то успокаивающее в прикосновении этого украшения к моей коже.

– Нашла. – Мои пальцы касаются кулона в виде звезды. Виви хмурится еще больше.

– Где нашла?

– На веранде, – лгу я. Но в этом есть смысл. Как еще оно могло оказаться на моем ночном столике?

Взгляд Виви мечется между подвеской и моим лицом, словно она пытается понять, говорю я правду или нет.

– Эм, мэм? – Женщина из Оклахомы снова прочищает горло. – Мне проходить к мистеру Миллеру?

Виви бросает на женщину раздраженный взгляд, но затем сразу же принимает доброжелательный вид.

– Конечно, сюда, пожалуйста, – говорит она ей, а затем указывает на меня пальцем. – Не нужно без спроса брать вещи, которые находишь. Это практически воровство.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, пока она не заходит в дом; потом чувствую, как мои плечи устало опускаются.

Когда я проснулась сегодня утром, было еще темно, но поскольку Виви обычно приезжает, когда рассветает, ранний подъем был единственным вариантом самостоятельно попробовать вычислить код от сигнализации. Я поборола сонливость, устало помассировала веки и заставила себя встать с кровати.

Я нашла устройство сигнализации на стене у входной двери. Оно представляет собой белый пластиковый корпус, внутри которого горит красный огонек, на корпусе располагается панель «три на три». Красный цвет обычно ничего хорошего не означает, поэтому я решила, что папа, скорее всего, отключил ее перед тем, как лечь спать прошлой ночью.

Сначала я набрала на панели его день рождения. Потом свой. Потом мамин. После каждой попытки красная лампочка начинает быстро мигать, но затем снова горит равномерным красным светом.

К тому времени, когда я услышала грохотание машины Виви по ухабистой подъездной дорожке, небо стало окрашиваться в фиолетовые тона, и я потеряла всякую надежду, что когда-нибудь разгадаю этот чертов код. Это могут быть сотни тысяч возможных комбинаций.

Остаток утра я провела, разделываясь со своими обязанностями по дому, в ожидании возможности сбежать в парк. Но каждый раз, когда я пытался незаметно улизнуть, Виви появлялась с очередным поручением, которое удерживало меня в доме.

До настоящего момента.

Я хватаю пакет с мусором и практически несусь по тропинке, ведущей к качелям.

Потом я вижу почтовый фургон, припаркованный в конце дороги.

– Добрый день, мистер Льюис, – окликаю я его. Мне машут рукой в ответ, но это не мистер Льюис. Или, если быть точнее, не тот мистер Льюис, которого я ожидал увидеть. Вместо него из фургона выходит его брат Хэнк. Он выглядит неопрятнее, чем мистер Льюис. Светлые волосы прилипли к затылку, а заправленная рубашка вылезла сзади из брюк. Впереди на ней коричневое пятно.

– Ну, привет! Брат неважно себя чувствует, поэтому я подменяю его несколько дней. – Он засовывает пачку писем в ржавый почтовый ящик.

Я киваю, как будто мне все предельно понятно, но когда я думаю о том, что вчера мне сказал Марко, по спине пробегают мурашки.

Он был прав? Кто-то причинил вред мистеру Льюису?

– С ним все в порядке? – спрашиваю я.

Хэнк колеблется.

– Да, думаю, с ним все будет в порядке. Просто сейчас он сам не свой. – Он вытирает струйку пота, стекающую по лицу. – Я передам ему от тебя привет. Но мне нужно поторапливаться. Я поздновато начал. Хорошего тебе дня.

Прежде чем я успеваю спросить что-нибудь еще, он машет мне рукой и возвращается в фургон.

Что он имел в виду под «сейчас он сам не свой»? Странная фраза для описания человека, который болен.

Я доношу мусор до контейнера и жду, пока почтовый фургон скроется из виду. И затем несусь в сторону парка.

Пожалуйста, Марко, будь там.

Я представляю его лицо под моим окном прошлой ночью: его темные, завитые от жары волосы и его ослепительную улыбку, сияющую в ночной мгле.

В моем животе кружится рой божьих коровок, и я немного себя ненавижу за это. Какая разница, как выглядит Марко? Глупо грезить о парне, которого я едва знаю, не говоря уже о том, что он племянник мэра или что он зависает с девушками вроде Мануэлы.

Тем не менее мое сердце бешено стучит от нервов и бега, когда я огибаю поворот. Чувствую пыль, прилипшую к ногам, грязь под ногтями, забившуюся от утренней работы. Я, наверное, выгляжу так, будто ползала в подвале. Я смущенно вытираю руки о штаны, прежде чем зайти в парк.

Сердце упало. Там никого нет. Здесь только цикады поют свою летнюю песню то тут, то там.

Но чего я ожидала? Что Марко проведет здесь весь день в ожидании меня только потому, что вчера я его здесь встретила? Конечно, у него есть дела поважнее, чем сидеть и ждать меня в каком-то унылом парке. Если только он уже не ушел…

Но, думаю, я никогда этого не узнаю.

Я оглядываюсь по сторонам, обводя взглядом местность на случай, если он прячется, что, конечно же, глупо. Во-первых, здесь не так много мест, где можно спрятаться. Во-вторых, зачем ему прятаться?

В конце концов, я плюхаюсь на качели-шину и задираю голову к небу, когда качели проносятся назад, надеясь, что полуденный воздух смоет с меня чувство разочарования. Я тянусь вверх, хватаюсь за цепи, чтобы опуститься ниже и откинуть голову назад.

Пальцами натыкаюсь на что-то, запрятанное в металлические звенья.

Это лист бумаги.

Я ставлю ноги на землю, чтобы остановить качели. Кто-то аккуратно сложил его в длинный тонкий прямоугольник и просунул между звеньями цепи так, что нужно очень постараться, чтобы его обнаружить.

Я выдергиваю бумагу и разворачиваю ее. По всей странице размазаны чернила, как будто у того, кто ее складывал, не было достаточно времени, чтобы дать чернилам высохнуть. Я щурюсь от солнца, пытаясь прочесть написанное.

Л:

Извини, не могу зайти сегодня. Дядя поручил мне возить нашего мастера Арчи по городу, потому что у него сломалась машина. Я везу его устанавливать сигнализацию, такую же, как у вас. Предположительно, было много взломов, и мой дядя хочет быть уверен, что все в безопасности. Жаль, что Арчи не отличается большой изобретательностью – он везде задает один и тот же код. Любой грабитель, который сможет написать букву L в обратную сторону, его вычислит.

Встретимся вечером на Миракл-Лейк? Я буду там около девяти. Я постараюсь ждать тебя столько, сколько смогу. Надеюсь, у тебя получится. Никому не рассказывай, что видишься со мной.

M

Чтобы не было сомнений, что записка адресована мне, в правом нижнем углу страницы он оставил неровный набросок штата Техас с изображенными звездами, как на моей карте на потолке. Карте, о которой он не должен знать, не говоря уже о том, чтобы суметь ее нарисовать, поскольку Марко никогда не был в моей комнате.

Я складываю лист бумаги и, улыбаясь, кладу его в карман.

Марко хочет встретиться сегодня вечером. И он только что рассказал мне, как отключить сигнализацию. Это рискованно даже при положительном раскладе.

Но сначала хочу, чтобы папа объяснил мне, что произошло прошлой ночью. За ним должок.

11

Когда я возвращаюсь, папа сидит за рабочим столом, а перед ним лежат остатки того, что похоже на очередной сэндвич с тунцом от Виви. Интересно, попросит ли он меня снова попробовать стереть воспоминания о нем? Рядом с ним стоит коробка с барахлом, наполненная чем-то похожим на стопку старых энциклопедий, вазу и картину с изображением конюшни. Я могу предположить, что женщина из Оклахомы использовала это все в качестве оплаты за услуги отца. Замечательно. Потому что у нас и так мало хлама в доме.

Папа не слышит, когда я вхожу, хотя половицы скрипят, извещая о моем прибытии. Его взгляд прикован к фотографии мамы, которая стоит в углу его стола. Грустное выражение его лица говорит мне о том, что я нарушила момент, мне не предназначавшийся.

Я переношу вес на скрипучую половицу, чтобы дать о себе знать.

Он поднимает глаза и грустно улыбается при виде меня.

– Мне нравится эта фотография, – наконец произношу я.

– Мне тоже. – Вздыхает он и осторожно постукивает по стеклу.

– Помнишь, как она заставляла нас бросать все дела и выходить на улицу в хорошие деньки? Даже когда ты была совсем маленькой. Я сделал это фото на одном из ее спонтанных пикников. Ты просто не попала в кадр, спала в своей коляске, а твоя мама пыталась заставить меня убрать камеру. Она боялась, что мы тебя разбудим. Ты была таким капризным ребенком. – Он смеется, переводя взгляд с меня на фотографию, как будто не рассказывал мне эту историю уже сотни раз. На снимке мама смотрит в камеру, а может быть, на папу, так как именно он держит ее в руках. Ее непослушные темные волосы разметались по лицу в момент, когда она засмеялась. Мама такая красивая и такая живая, что мне больно смотреть на этот снимок.

– Она выглядит такой счастливой.

– Так и есть. Я помню, что рассказал ей шутку, чтобы рассмешить ее, как раз перед тем, как сделать снимок, но никак не могу вспомнить, что это была за шутка. Я как раз сидел, смотрел на фото и понял, что понятия не имею, какую шутку ей рассказал. Хотя твою маму было несложно рассмешить. – Он снова грустно улыбается.

Я киваю, боясь, что, если я заговорю, мой дрожащий голос выдаст все мои чувства. Как бы я хотела вернуть ему этот момент. Мне бы так хотелось «запрыгнуть внутрь фотографии» и снова стать тем капризным ребенком хоть на несколько секунд, чтобы услышать мамин смех еще раз.

Я планировала заявиться к отцу и устроить допрос с пристрастием по поводу событий прошлой ночи: сигнализация, таинственный телефонный звонок и странность всей этой ситуации, произошедшей вчера. Но я не могу. Не хочу лезть к отцу с допросами, когда он переживает один из тех дней, когда дом наполнен воспоминаниями о маме и одновременно лишен их. Я знаю это так же, как папа знает, что нельзя прерывать меня, когда я рассматриваю мамин альбом или мысленно обвожу очертания шоссе на своем потолке. Это наш негласный договор между отцом и дочерью: иногда тебе просто нужно личное пространство, чтобы предаться воспоминаниям.

– Может, снова попробую стереть у тебя воспоминания о сэндвиче? – Я пытаюсь проявить как можно больше энтузиазма. Меняю тему и предлагаю перемирие. Пока что.

Папа встает и жестом показывает мне следовать за ним к дивану.

– Да, конечно. Сэндвич. – Он прочищает горло и садится. Я делаю то же самое. Затем он протягивает ко мне руки, выглядя при этом менее загруженным своими мыслями, поскольку теперь он сосредоточен на другом. – Ты помнишь, что делать?

Я киваю, но медлю, изучая его лицо.

– Можешь ли ты… возможно ли выбирать, какие воспоминания ты забираешь у людей?

Папа хмурится.

– Что ты имеешь в виду?

– Например, если ты хочешь заставить кого-то что-то забыть, не спрашивая человека, что он хочет забыть? Такое возможно?

Его передернуло. Он выдерживает долгую паузу, прежде чем ответить.

– Мы берем только то, что нам дают, Люси. Это главное правило. Ты это знаешь. Ну а теперь приступим. – Он вкладывает свои руки в мои, так и не отвечая на мой вопрос. – Спроси меня, что я хочу забыть.

Я подумываю о том, чтобы настоять на своем вопросе, но я уже держу его руки и слышу нетерпеливое ожидание толпы на веранде. Поэтому я равняюсь с ним взглядом, смотрю ему прямо в глаза и произношу волшебные слова.

На мгновение я продолжаю слышать людей снаружи, а затем шум улицы превращается в тишину. Как и раньше, в моей голове происходит небольшая заминка, и папа исчезает из поля зрения. Картинки начинают обретать форму, но они сумбурно смешиваются в хаос, пока наконец фрагменты не встают на место и в фокусе не появляется один образ.

Только это не сэндвич, как я ожидала.

Там, в центре сцены внутри моего сознания, стоит самая красивая женщина, которую я когда-либо видела. У нее темные непослушные волосы, она смеется.

– Чарли, прекрати. Ты разбудишь ребенка.

Ее слова звучат несколько искаженно и замедленно, не попадая в движение рта, когда она их произносит. Женщина качает головой и снова смеется, и в этот момент я чувствую, как мой палец нажимает на затвор фотоаппарата, который я держу в руках. Раздается громкий щелчок.

Мама?

Не уверена, говорю я это вслух или мысленно, но я точно уверена, что это она сидит передо мной, как на фотографии. Я держу в руках фотоаппарат – чувствую его тяжесть в своих руках, как, должно быть, и мой отец много лет назад.

Мама выглядит настолько реальной, как восход солнца. Ее смех звучит повсюду, кружится вокруг меня в вихре звуков. А потом изображение вспыхивает золотым цветом, и все вокруг словно озаряется светом, и меня охватывает всепоглощающее чувство любви, такое глубокое, что мне кажется, я могу в нем утонуть. Любовь повсюду – бескрайняя, как небо, и бездонная, как океан. Он любит ее так сильно, что это практически причиняет боль. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела так же, как и он, только его любовь к ней как будто принадлежит мне.

Любовь – золотого цвета, прихожу я к выводу.

Я пытаюсь дотянуться до нее, но ее образ ускользает, покрываясь легкой рябью, как нарушенное отражение в луже. Затем происходит еще один всплеск цвета, и золотое чувство тепла и любви, которое окружало меня всего мгновение назад, сменяется таким сильным холодом, из-за которого я дрожу.

И все вокруг становится красным.

Я снова вижу вспышку маминого лица, на этот раз уходящую с чемоданом в руке. Еще одна вспышка. Теперь она сидит за рулем своего «Бьюика», на ее лице читается решимость. Вспышка. Кто-то кричит одни и те же слова снова и снова. Вспышка. Она смеется перед фотоаппаратом. Вспышка. Ее спина, чемодан в руках. Вспышка, вспышка, вспышка.

Картинки проносятся мимо меня: одни неясными очертаниями в движении, другие быстрыми неподвижными вспышками. Все окрашено в красный, красный, красный. Трудно понять смысл того, что я вижу.

Но потом меня наполняет то же жуткое ощущение пустоты, которое я почувствовала в первый раз, когда пыталась заставить отца забыть, и та же мысль врывается в мое сознание – красный цвет означает вину. Я могу это ощутить – я чувствую вину – так же, как мгновение назад чувствовала окрашенную золотым любовь отца к маме. Вот только это чувство вязкое, пустое и ужасное.

Я кричу, когда выпадаю обратно из всплесков и вспышек папиных воспоминаний. Какое-то время я смотрю на красные пятна воспоминаний, моя грудь горит от боли. В следующий момент я лежу на полу, глядя в лицо отца.

Что. Только что. Случилось.

Глаза отца слезятся. Он побледнел.

– Что, черт возьми, это было? – спрашивает он.

Я открываю рот, потом закрываю, потому что не могу вымолвить ни слова. В висках стучит, а желудок сжимается так, словно меня сейчас стошнит.

Папа все еще держит руки перед собой, как будто ждет, что я снова возьму их. Они дрожат.

– Мама. – Я наконец обретаю голос, но это едва слышный шепот. Я зажмуриваю глаза. – Я видела маму из того дня с фотографии, только все… все изменилось.

Он хмурит брови, а затем переводит взгляд с меня на стол и обратно, словно пытаясь понять смысл происходящего. Он тоже это видел? Или он понятия не имеет, о чем я говорю?

Он встает с дивана, проходит мимо меня, направляясь к столу и фотографии мамы в рамке. На одну ужасную секунду мне в голову приходит мысль, не забрала ли я по случайности у него воспоминание того дня с мамой. Но затем он пальцем проводит по скошенной рамке, его взгляд теплеет, и я понимаю, что он помнит ее так же, как и тогда, когда я впервые вошла в комнату.

– Я представлял себе сэндвич. – Папа поднимает фотографию со стола и вертит ее в руках, как будто она может дать простое объяснение всему происходящему. – Но, может быть, потому что мы незадолго до этого говорили о маме, я подсознательно подумал именно о ней? – Он снова смотрит на меня, словно хочет, чтобы я его успокоила, и я так и делаю.

– Да, наверное, так и было. – Но даже когда я произношу эти слова, я знаю, что не верю в это. Потому что мы не говорили о маме в тот первый день, когда я пыталась стереть у него воспоминание о сэндвиче, и тогда я видела те же вспышки красного цвета. И чувствовала ту же ужасную вину, когтями впивающуюся в него.

– На сегодня достаточно занятий, тебе не кажется? Очевидно, я не в форме. – Папа улыбается мне, как будто все в порядке. Я улыбаюсь в ответ, пытаясь скрыть тот факт, что меня всю охватил озноб. Я встаю, чтобы спрятать дрожащие руки за спину.

– Извини за это, Божья коровка. Мы попробуем еще раз завтра. – Он идет к двери, и я следую за ним, заставляя себя выглядеть как можно более невозмутимо, хотя в моей голове, как сирена прошлой ночью, звучат два вопроса.

Во-первых, даже если это не было намеренно, почему папа подумал о маме, когда я спросила его, что он хочет забыть?

Во-вторых, – и это самое непонятное, – почему одно из его воспоминаний о маме стало красным от чувства вины? Невозможно просто так объяснить это чувство. Оно было настоящим. Я чувствовал его, острое, как нож. Возможно, в первый раз я могла бы его проигнорировать, потому что никогда раньше не забирала воспоминания и не знала, чего ожидать. Но дважды?

– Скажи Виви, чтобы она дала мне минут пятнадцать, прежде чем прислать следующего посетителя, хорошо? Ой, и попросите ее подойти сюда и забрать эти коробки. – Он показывает на энциклопедии и еще одну коробку с сосудами, наполненными воспоминаниями. Воспоминания кружатся в водовороте внутри стекла. Темная сердцевина мерцающего тумана словно пульсирует. Их почти дюжина – должно быть, у женщины из Оклахомы было много воспоминаний, которые она хотела выплеснуть.

Я смотрю прямо в глаза отца, желая, чтобы он сказал хоть слово о том, что я сейчас видела. Это могло бы многое объяснить. Но этого не происходит. Только мешки под глазами, выдающие усталость, и расстроенный взгляд, словно извиняющийся за то, что ему в очередной раз не удалось научить меня забирать воспоминания.

– Конечно, я скажу Виви, – отвечаю я.

Затем папа смотрит на меня так, будто понятия не имеет, о чем я говорю, его рот открывается непроизнесенной буквой «О». Но так же быстро его глаза расширяются, а на лице расплывается широкая улыбка. Он хлопает в ладоши и бежит к своему столу, хватая мамину фотографию.

– Я только что вспомнил, что я сказал твоей маме, чтобы рассмешить ее в тот день! – Он переводит взгляд с меня на фотографию, широко улыбаясь. – Какая любимая буква пирата?

– Любимая буква пирата? – Вопрос настолько абсурден, что я даже рассмеялась. – Эм, «Р»?

– Нет, – говорит он пиратским голосом, прищурив один глаз и согнув правую руку в форме крюка. – Это «sea». – Он сгибается пополам, шлепает себя по колену и смеется до слез. – Понятно? «Sea» как море, «С» как буква? От этой шутки мама всегда хохотала. Не могу поверить, что я ее забыл![10]

Он выглядит таким счастливым и таким грустным одновременно. Он любил маму. Он любит меня. Я чувствую это сердцем, и я ощутила это в его воспоминаниях, золотых и теплых, как солнечный свет.

Должно быть разумное объяснение тому, что я только что увидела.

– Как насчет того, чтобы попросить Виви подождать полчаса, прежде чем присылать к тебе следующего человека? – спрашиваю я его, но не успеваю закончить фразу, как он уже возвращается за свой стол, улыбаясь, смотрит на фотографию мамы, словно вспоминая тот день заново.

Я на цыпочках выхожу из комнаты, оставляя его наедине с его воспоминаниями и любовью, которую я так ясно вижу в его глазах. Любовь, которую я чувствовала.

Да. Всему этому есть объяснение, я уверена в этом.

Мне просто нужно понять какое.

12

Уже далеко за десять, когда я наконец слышу раскатистый храп, доносящийся из папиной спальни. У меня свело шею от того, что я долго простояла, прижавшись ухом к двери. Я стою здесь уже целую вечность в ожидании, когда папа наконец-то отключится. Такими темпами, надеюсь, Марко еще не устал меня ждать и не ушел.

Рядом с входной дверью зловеще светится красная лампочка сигнализации.

Любой грабитель, который сможет написать букву L в обратную сторону, его вычислит.

Ну что ж, терять нечего.

Цифры расположены в блоке «три на три». Виви нажимала на четыре цифры, что значит, нижняя часть буквы L должна быть шириной только в две цифры. Тогда остается два варианта: семь, восемь, пять, два, когда самая длинная часть буквы L проходит по центру; или восемь, девять, шесть, три, когда самая длинная часть проходит по крайнему правому столбцу.

Сначала я пробую вариант с крайним правым столбцом. Лампочка моргает один раз, но остается красной. Точно так же, как и при всех моих неудачных попытках сегодня утром. Я тяжело вздыхаю.

Пожалуйста, не ошибись, Марко.

Мои пальцы дрожат, когда я набираю последнюю комбинацию. Индикаторы на клавиатуре дважды мигают, затем гаснут. Красный свет исчезает.

Сигнализация отключена.

Я проверяю комнату папы в последний раз, чтобы убедиться, что он спит.

Затем я выскальзываю через парадную дверь прямиком в летнюю ночь.

Мой велосипед прислонен к боковой стенке дощатой уборной, где я его и оставила. Если папа так переживает из-за воров и взломов, почему не сказал мне его пристегнуть на цепь? Он не дорогой, но стоит больше, чем большинство хлама, который мы храним в доме.

Я качу велосипед вдоль дальнего края подъездной дорожки, где темно и нет гравия, о который могут скрипеть шины. Как только я оказываюсь на другой стороне поворота, вне поля зрения, я запрыгиваю на велосипед и направляюсь в город.

Обычно это занимает минут двадцать или около того, но я кручу педали быстрее, чем обычно; каждая потраченная секунда приближает Марко к тому, чтобы сдаться и поехать домой. Он сказал, что будет ждать столько, сколько сможет, но уже почти 22:30. Каковы шансы, что он еще там?

Я поворачиваю направо на улицу Мэйпл, затем движусь в сторону улицы Оук, главной улице, ведущей к центру города. Тот, кто делал планировку города, обладал чертовски хорошим чувством юмора, потому что ни одного из деревьев, в честь которых названы улицы в Тамбл-Три, здесь нет. Здесь нет ничего, кроме тощих веток, растущих к небу.

Маленькие, приземистые дома, окруженные аккуратными заборами, проносятся мимо меня. Может, мои соседи немногое имеют, но тем, что у них есть, они гордятся. Надо мной звезды ярко сияют на фоне черного неба. Луна ухмыляется. Цикады напевают песню пустыне. Все кажется таким умиротворенным, если не считать того, что я бешено кручу педали, а сердце вот-вот вырвется из груди.

В ночи, подобные этой, когда жара сменяется шепотом тепла; когда луна светит ярко и окрашивает пустыню в серебряный цвет; когда кажется, что небо соткано из звезд, и они так близко, что возникает ощущение, будто до них можно дотянуться и потрогать, – я почти понимаю, почему папа не хочет уезжать из Тамбл-Три.

Почти.

Я поворачиваю направо на улицу Элм, проезжаю мимо «Доллар Дженерал», киоска с мороженым «У мистера Уиткома», «Тексако», кондитерской «Пэттис Пай». Витрины магазинов не горят.

Впереди маячит вывеска «Дэйри Куин». Я проезжаю и поворачиваю налево, сворачиваю на извилистую грунтовую дорогу, которая ведет к Миракл-Лейк.

Миракл-Лейк не настолько велико, чтобы быть настоящим озером, но оно определенно оправдывает свое название, так как оно действительно просто чудесно[11]. Некоторые люди поговаривают, что у него нет дна, что вода уходит до самого центра Земли. Возможно, они правы – по крайней мере, это объясняет, как кристально чистый водоем может существовать в пустынном Тамбл-Три.

Озеро здесь находилось столько, сколько я себя помню, и еще задолго до этого. Мама и папа, когда я была маленькой, учили меня плавать именно в нем. А летом мы присоединялись к остальным жителям города, приходя сюда с одеялами для пикника, полотенцами и корзинами с закусками. Мы располагались вдоль кромки воды и, набравшись храбрости, по очереди забирались на одно из близлежащих деревьев и прыгали в воду. Теперь мы с папой избегаем озера, какая бы жаркая погода ни стояла. Без мамы это просто холодный глубокий водоем и не более того.

Парковка пуста, но когда я подхожу ближе, то вижу скопление машин и велосипедов, выстроившихся у кромки воды. Вокруг них крутится народ, некоторые танцуют, некоторые разговаривают, а кто-то понемногу и то, и другое. Несколько человек находятся в воде, их лица кажутся бледными на фоне черной поверхности водоема, хотя на табличке четко написано: «ПОСЛЕ НАСТУПЛЕНИЯ ТЕМНОТЫ КУПАНИЕ ЗАПРЕЩЕНО».

Я должна была догадаться.

Марко не говорил, что здесь будет кто-то еще, но по выходным во время учебного года парковка рядом с озером забита подростками, которые не могут найти ничего лучше, чем тусоваться здесь и по очереди врубать музыку в машинах. Почему летом должно быть иначе?

Мой пульс учащается.

Из открытой двери большого зеленого фургона громко доносятся протяжные звуки кантри. Джессика Родригес прислонилась к двери, постукивая ногой в такт музыке. Она удивленно раскрывает рот при виде меня и подталкивает девушку рядом с собой. Мануэла вскидывает голову, ее красную, как знак «стоп», помаду невозможно не заметить. Из пучка на макушке головы выбиваются пряди волос, на веках – блестящие тени, глаза подведены темным. Она выглядит так, словно ей самое место на многолюдном проспекте Нью-Йорка между небоскребами и горящими билбордами.

Между нами нет ничего общего.

Все больше человек поворачиваются в мою сторону, когда я ставлю велосипед. Я машу рукой нескольким ребятам, пытаясь вести себя так, будто я бываю тут каждый вечер, словно я обычная девчонка из Тамбл-Три, для которой Миракл-Лейк – второй дом. Я игнорирую опасливые взгляды, которые бросают в мою сторону, и тот факт, что несколько человек отходят назад, чтобы увеличить расстояние между нами. Как будто, если я просто посмотрю на них, то – бац! – их воспоминания исчезнут.

Когда я была помладше, дети в школе постоянно спрашивали меня о стирании воспоминаний. Некоторые из них даже пытались уговорить меня попрактиковаться на них. Но правила мамы и папы были ясны – никакого стирания воспоминаний, пока я не вырасту. Изъятие воспоминаний – это не фокус для вечеринки. Даже будучи маленьким ребенком, я знала, что то, что делала моя семья, – это очень важно. Мы забирали у людей печаль. Мы спасали людей от страданий. Это было не то, с чем можно было шутить только потому, что люди думали, что это круто.

Но в средней школе все изменилось. Люди поджидали меня в очереди за ланчем или после занятий у велосипедной стойки, умоляя меня забрать воспоминание у них или у кого-то еще. Большинство из них верили мне, когда я говорила, что еще не знаю, как это делается. Но некоторые не верили. Некоторые начинали злиться. Некоторые считали меня эгоистичной и заносчивой. Некоторые из них устали от того, что я говорю о стирании воспоминаний так, будто это что-то особенное и достойное, будто я лучше их.

Потом начали появляться истории о том, что я забираю воспоминания без разрешения, и люди стали держаться от меня на расстоянии. Что меня вполне устраивало. У меня были более важные вещи, на которых нужно было сосредоточиться. У меня был Дом Воспоминаний, которым нужно было заниматься, дела, которые нужно было делать, и страдающие посетители, которым нужно было помогать. К тому же я не собиралась задерживаться в Тамбл-Три настолько долго, чтобы все это имело значение. Мы с папой собирались оставить это место вместе с пылью и ящерицами, как всегда говорила мама.

Накрашенные губы Мануэлы недовольно искажаются, когда она видит, что я приближаюсь. Некоторые смотрят на меня так, будто у меня выросла вторая голова, вероятно, пытаясь понять, что Люси Миллер забыла на одной из их вечеринок. Песня заканчивается, и тишина перед началом следующей кажется пустой пропастью, лишь акцентирующей внимание на моих шагах. Я не понимаю, что делать со своими руками, пока иду к озеру.

Затем Марко выходит из толпы, его фирменная улыбка играет на лице, и все остальные из присутствующих просто тают.

– У тебя получилось. – Он искренне рад меня видеть. – Я боялся, что ты не найдешь мою записку.

– Мне пришлось ждать, пока отец уснет. Спасибо, что рассказал мне, как отключить сигнализацию. Я бы ни за что не догадалась.

– Без проблем. Хочешь что-нибудь выпить? – Он кивает в сторону автомобиля и ведет меня туда, прежде чем я успеваю ответить.

Мануэла недовольно прищуривается, когда мы проходим мимо, но ничего не говорит. Музыка сменилась с кантри на что-то с басами, и она хватает Джессику за руку, увлекая ее танцевать. Я знаю, что Мануэла просто притворяется, что ей весело; я вижу, как она пялится на Марко. Он же либо этого не замечает, либо ему все равно. Я надеюсь, что последнее.

Кузов пикапа откинут так, чтобы в него помещались два переносных холодильника. Марко запрыгивает на бортик и роется в одной из сумок-холодильников, затем протягивает колу.

– Некоторые ребята купили кое-что для подмешивания в напитки, тебе интересно такое?

Я отрицательно качаю головой.

– Ладно.

– А мне интересно. – Мануэла внезапно оказывается рядом со мной, обиженно улыбаясь. У меня такое чувство, будто она пытается что-то доказать. Как будто я сделала неправильный выбор, согласившись только на колу.

Марко пожимает плечами и роется в сумке в дальнем конце кузова. Без слов он протягивает ей серебряную фляжку.

– Что привело тебя сюда, Люси? – Голос Мануэлы сладок, как пекановый пирог из кондитерской «Пэттис Пай», но она смотрит на меня так, как змея перед нападением. – Кто-то позвал тебя сюда, чтобы вправить мозги? – Она откручивает крышку и делает глоток из фляжки, не сводя с меня глаз.

– Мануэла, перестань. – Марко бросает на меня извиняющийся взгляд.

– Я не планировала сегодня вечером промывать кому-нибудь голову. Я повторяю ее приторный тон и делаю шаг вперед. – Но я буду рада сделать для тебя исключение, если ты хочешь. – Мне даже не нужно притворно ухмыляться, когда я вижу выражение ее лица. Я поворачиваюсь к Марко. – Мы можем пойти куда-нибудь поговорить? Наедине?

– Да, конечно. Только дай мне секунду.

Он оттаскивает Мануэлу от машины и направляет ее обратно к Джессике. Я не могу разобрать, о чем они говорят, но становится ясно, что оба недовольны.

Через несколько минут Марко возвращается ко мне. Мануэла смотрит на нас с другой стороны парковки, но остается на месте, когда Марко ведет меня в противоположном направлении.

– Извини за это. – Он показывает на белый «Юкон»[12], припаркованный в самом конце стоянки. Запрыгнув на капот, он похлопывает по месту рядом с собой.

– Твоя девушка очень милая, – говорю я, стараясь произносить это с максимальным сарказмом. Затем я ставлю колу и сажусь на капот. Марко хватает напиток, чтобы он не разлился, и протягивает руку, чтобы поддержать меня. Я чувствую тепло его руки.

– Она не моя девушка.

Я поднимаю бровь.

– А она об этом знает? – Наши пальцы соприкасаются, когда я забираю свой напиток из его руки, после чего вздрагиваю.

В нашу сторону бросают взгляды. Мануэла пошла опять танцевать с Джессикой, но ее корпус повернут в нашу сторону, и время от времени она пробегается по мне взглядом. Я чувствую себя экспонатом.

– Ты попала в неприятности прошлой ночью? За то, что сработала сигнализация?

Я качаю головой и делаю еще один глоток колы.

– Я думала, что папа точно найдет тебя, когда он вышел на улицу. Куда же ты все-таки делся?

– Свободное пространство между фундаментом и землей под твоим домом. У меня не было времени бежать куда-то еще, иначе бы меня заметили.

– Уф. Извини.

– Да, вам, ребята, стоит его осмотреть. Запах там такой, будто там что-то умерло.

– Ничего не говори об этом своей маме. Она заставит меня торчать под домом до конца лета, а мне за это определенно много не заплатят. Иногда мне кажется, что она пытается убить меня, спихивая на меня всю работу по дому. Такое ощущение, будто она сломала себе обе руки.

Я говорю это в шутку, но улыбка на лице Марко тает. Его лицо становится мрачным.

– Она говорила тебе что-нибудь обо… мне?

– Нет, – говорю я. – В основном она просто нагружает меня работой. А что?

Он оглядывается на толпу. Большинство из них потеряли к нам интерес, переключив свое внимание на музыку и напитки.

– Она сказала, чтобы я держался от тебя подальше и что, если я расскажу тебе о том, что видел на шахтах той ночью, она сотрет и мою память. Она сказала, что я должен держать это в секрете, потому что… это опасно. Послушай… – Он хватает меня за руку, глаза широко распахнуты, взгляд умоляющий. – Я знаю, ты думаешь, что твой отец никогда бы не сделал с тобой ничего подобного, но ты должна мне поверить. Это случилось. Я помню, как ты выглядела после произошедшего и когда они вели тебя к машине моего дяди. Ты была… сама не своя, Люс. Будто опустошенная, пустая внутри.

Люс.

Я смотрю на Марко и думаю о его словах.

– Клянусь, я не выдумываю. Вокруг происходит что-то нехорошее.

Я наклоняю голову и смотрю на широкую полосу черного неба и словно подмигивающие звезды. Я почти сразу нахожу Большую Медведицу, ярко сияющую на фоне ясного небосвода. В моем сознании происходит щелчок, как будто что-то пытается вырваться наружу. Моя рука инстинктивно тянется к карману.

Горсть песка, чтобы помочь мне вспомнить.

Я трясу головой, пытаясь отбросить эту мысль. Но она застряла.

– Есть кое-что, о чем я не сказала тебе вчера в парке. – Я поворачиваюсь и смотрю на него. Пульс отдает в ушах. Я понимаю, что как только произнесу это вслух, то не смогу взять свои слова обратно. Как будто если я только об этом заикнусь, то мир расколется и правда хлынет наружу, и я никогда не смогу вернуть все на свои места.

Я делаю глубокий вдох.

– Вчера, когда я проснулась, то нашла в кармане джинсов песок и кусочки растений. Их было слишком много, чтобы быть случайностью, и у меня продолжаются эти… вспышки. – Я сглатываю и отпиваю колы, чтобы «протолкнуть» ком в горле.

– Вспышки? – спрашивает он.

Я пытаюсь прочесть выражение лица Марко, но мне не удается. Поэтому я продолжаю говорить.

– Думаю, что, возможно, я специально насыпала песок в карман. Чтобы заставить себя что-то вспомнить.

– Что именно ты помнишь?

Он непроизвольно проводит большим пальцем по губе, наблюдая за мной.

– Не так много. То есть все как-то отрывисто и не совсем ясно. Но у меня постоянно вспышками возникают воспоминания о том, как я нахожусь в пустыне, падаю вперед, только будто делаю это специально: я чувствую, что за этим падением стоит какое-то намерение, если это имеет какой-то смысл. А потом я хватаю в кулак песок как раз перед тем, как приказать себе помнить. Я думаю, это Эхо.

Я смотрю на Марко, и вдруг моя нижняя губа начинает дрожать. Я вытираю глаза тыльной стороной ладони, смущаясь, но не в силах остановить себя. Его лицо, луна и ночное небо сливаются в размытое пятно света и тьмы.

– Что там произошло, Марко? Мне нужно знать. Мне нужно, чтобы ты мне все рассказал.

На мгновение мне кажется, что он мне ничего не скажет. Но потом он делает глубокий вдох, и слова вырываются наружу, каждое последующее врезается в сознание сильнее предыдущего.

Грохочет музыка. Из толпы доносится смех. Люди плещутся в озере. Над нами сверкает Большая Медведица, звезды колесят по небу, наблюдая за происходящим своими мудрыми глазами.

В какой-то момент Марко берет мою руку в свою, и я крепко сжимаю ее, ни секунды не задумываясь, когда он переплетает свои пальцы между моими. Когда он рассказывает мне, как охранник ударил меня по ноге, место под коленом в доказательство болезненно пульсирует. Хотя мне и не нужны были еще какие-то доказательства: отсутствие мистера Льюиса сегодня днем, папа, проведший день в постели, даже то, что Виви хоть раз вела себя как нормальный человек – теперь это все приобрело смысл. И в глубине души я знаю, что все, что говорит Марко, правда. Я чувствую, как пазл складывается, как будто все его детали ждали, когда я сложу их вместе.

– Ты была похожа на пустую куклу после того, как это случилось. Как будто это была ты, но совершенно пустая. Даже когда они вели тебя к грузовику моего дяди, хоть твои глаза и были открыты, но я не думаю, что ты что-то видела. У тебя был совершенно пустой взгляд, когда они тебя тащили. Это то, что происходит с людьми после того, как они выходят из вашего дома?

– Нет, совсем нет. Люди выглядят… легкими. Счастливыми даже. Как будто бремя, которое они несли, было глыбой, и, избавившись от этого, они наконец обрели свободу. Должно быть, это совсем другое, когда воспоминания забирают силой, а не отдают добровольно.

– Я должен был сделать что-то, чтобы остановить их. Я должен был… – Марко замолкает, отводя взгляд.

– Да ладно тебе. Что ты мог сделать? У тех людей было оружие.

Марко вздыхает.

– Что, по-твоему, они там прячут такого важного? – спрашиваю я.

– Я не знаю, но думаю, что мы должны попытаться это выяснить. Что бы это ни было, вряд ли это что-то хорошее.

Я киваю и отворачиваюсь от него.

– Мой отец – хороший человек. Я не знаю, почему и как он впутался во все это, но этому должно быть рациональное объяснение. – Я не уверена, говорю ли я это Марко, себе или нам обоим, но мне приходится приложить немало усилий, чтобы мой голос не дрожал.

А потом я закрываю глаза и вижу лицо мамы из папиных воспоминаний, образ, окрашенный красным от чувства вины. Это все не имеет никакого смысла.

Когда я снова открываю глаза, Марко смотрит на меня. Пристально. Как будто он собирается что-то сказать, но внезапно музыка становится громче, и он резко отстраняется.

Басы бьют так громко, что колонки дребезжат. Все больше людей начинают танцевать у кромки воды, перекрикивая друг друга. Еще несколько человек прыгнули в озеро прямо в одежде. Мануэла все еще на берегу, ее руки обвились вокруг шеи Ника Брюэра, они смеются, передавая фляжку туда-сюда. Они поднимают руки, чтобы спрятаться от брызг.

– Извини, я отойду на секунду.

Марко вынимает свою руку из моей, прежде чем я успеваю ответить, и спрыгивает с капота. Я думаю, что он собирается оттащить Мануэлу от Ника, но вместо этого он идет к зеленому фургону и забирается внутрь. Громкость музыки снижается до невнятного гула.

– Не включайте так громко, – говорит он, оглядывая группу людей, стоящих у открытой двери фургона. – Из-за этого снова вызовут копов.

И как по команде, на парковку въезжает полицейская машина, а за ней большой черный пикап. Глаза Марко расширяются, он поворачивается и смотрит на меня, лихорадочно жестикулируя руками, чтобы я слезла с капота.

«Прячься», – беззвучно шевелит губами, а затем быстро поворачивается обратно к двум приближающимся машинам. Мануэла бросает флягу под машину, и еще несколько человек выбрасывают похожие емкости. Подростки в озере судорожно выскакивают на берег, вода течет с волос и одежды. Я спрыгиваю вниз, не совсем понимая, что происходит.

А потом я вижу, кто сидит за рулем черного пикапа, и все понимаю.

Это мэр.

13

Полицейская машина останавливается сразу возле въезда на парковку, блокируя выезд, чтобы никто не мог улизнуть. Мэр останавливается позади и выпрыгивает, стуча ботинками по тротуару. Впервые на нем нет солнцезащитных очков. Кто-то выключил музыку, поэтому кажется, что у ночи забрали все звуки.

Я, пригнувшись, прячусь за «Юкон» и дергаю ручку передней двери.

Черт. Она заблокирована.

Я сразу узнаю офицера Льюиса. Он выглядит как более пухлая версия своего отца. Мистер Льюис, по крайней мере, полдюжины раз говорил мне, что его сын недавно получил повышение. Может быть, поэтому он выпячивает грудь, осматривая участок, как будто пытается казаться больше. Полагаю, теперь мы должны называть его шефом Льюисом, но это звание ему не подходит.

Я пригибаюсь, прежде чем он успевает меня заметить. Воспользовавшись «Пособием по пряткам от Марко», я прижимаюсь к тротуару и пролезаю под машину. Грязь и песок прилипают к коже, когда я проползаю, лежа на животе, настолько далеко, насколько это возможно. По крайней мере, это лучше, чем то, как Марко прятался под моим домом.

– Поздновато для вечеринки, вам не кажется? – объявляет офицер Льюис. – Я думал, мы договорились, что вы, ребята, не будете проводить здесь время после одиннадцати часов. И я очень надеюсь, что никто из вас не купался в темноте. Мы не просто так поставили эти знаки. Это опасно.

– Извините, сэр, – отвечает низкий голос, который я не узнаю. – Мы, должно быть, потеряли счет времени. Мы как раз собирались закругляться.

С места из-под машины у меня обзор только до пояса, но я узнаю эксклюзивные ботинки мэра из змеиной кожи, когда он направляется к своему племяннику. Ноги Мануэлы находятся так близко к ногам Марко, будто она практически сидит на нем. Интересно, держит ли она его за руку? Эта мысль заставляет меня скрипеть зубами.

– Вы же, ребята, не пили сегодня, а?

– Нет, сэр, – отвечает Марко серьезно. – Мы просто слушали музыку и разговаривали. Как и было сказано, мы просто потеряли счет времени.

– Отис, сходи проверь ту холодильную сумку, ладно?

Темные ботинки офицера Льюиса шагают к кузову машины, где стоит сумка-холодильник. Крышка с громким стуком открывается. Лед падает на землю, вода хлюпает. Затем раздается треск и шипение открываемой банки, и я могу только предположить, что он взял одну из газировок себе.

– Только кола, сэр. – Офицер Льюис испускает громкую отрыжку.

– Проверь вокруг, чтобы точно быть уверенным.

Еще больше льда падает на тротуар, затем раздаются глухие звуки со стороны офицера Льюиса, копающегося в поисках чего-то нелегального. Похоже, он проверяет каждую банку кока-колы. Пока он ищет, мэр расхаживает вдоль толпы, останавливаясь перед каждым человеком. Его ботинки стучат, стучат, стучат по тротуару.

Я надеюсь, что здесь больше нет фляг, кроме той, что забрала Мануэла, – если офицер Льюис или мэр найдут их, они нескоро уйдут. Мэр, похоже, и так не торопится; видимо, он наслаждается тем, что заставляет всех собравшихся испытывать напряжение. У меня чешется нос и затекла левая рука. Не знаю, сколько еще я смогу так пролежать.

– Я больше ничего не нашел, сэр, кроме пачки сигарет, – сообщает офицер Льюис. – Я думаю, ребята говорят правду.

– Ну что ж, хорошо. – Мэр возвращается к Марко. Мануэла стоит к нему слишком близко. Она переминается с ноги на ногу, как будто едва может устоять на месте.

– Мануэла, ты в порядке? – Мэр подходит к ней. – Как у тебя дела? Мой племянник хорошо к тебе относится?

– Да, сэр, – говорит она, продолжая переминаться с ноги на ногу. – Простите, сэр, но мне очень нужно в туалет. Не думаю, что смогу больше сдерживаться. Слишком много выпила кока-колы, наверное.

Несколько человек хихикают, в том числе и мэр.

– Да, хорошо. Иди. Уборная заперта на ночь, хотя, я думаю, вы и так это знаете.

– Да, сэр, – говорит она. – Я быстро.

Потом Мануэла поворачивается и направляется в сторону «Юкона».

Пульс учащается. Я пытаюсь вжаться в землю, молясь, чтобы под машиной было достаточно темно, и она меня не заметила.

Она шлепает мимо меня в направлении задней части «Юкона».

Черт.

Я слышу, как под ее ногами хрустят камни, когда она садится на корточки прямо там, за машиной Марко. Я зажмуриваю глаза и стискиваю зубы, как будто это что-то изменит.

Ведь я лежу как раз «вниз по течению».

Снова какое-то шарканье. Снова хруст земли под обувью, пока она усаживается.

Ни за что. Я не могу сидеть сложа руки. Мэр там или нет, я не могу позволить Мануэле пописать на меня.

Я пытаюсь уползти в сторону подальше от дорожки, удары сердца отдают в голове.

– Я знаю, что ты там, под машиной.

Я открываю глаза. Я лежу лицом в другую сторону, но вижу тень от ее тела, отбрасываемую в районе задней части машины, где она присела. Мой желудок сжимается.

– Почему ты прячешься от дяди Марко? – На этот раз она говорит громче. У меня такое чувство, что она делает это специально.

– Мануэла, пожалуйста, – шиплю я в ответ. – Тише.

– Ты снова встречаешься с Марко?

Снова.

С парковки доносится голос Марко:

– Я должен отвезти Мануэлу домой. – Наверное, он говорит это мэру, но по громкости его голоса я думаю, что это предназначено мне и Мануэле. – Я не заметил, что уже так поздно.

– Вы, ребята, должны придерживаться нашей договоренности – не болтаться здесь после одиннадцати. – Слышно, как стучат ботинки мэра. Похоже, он отходит. – В следующий раз мы с офицером Льюисом не будем столь лояльны. Я говорю это серьезно.

Хором раздается «да, сэр» и «извините, сэр», а затем звук шагов, удаляющийся в разных направлениях. Всех отпустили.

Двери машин открываются и закрываются. Кузов автомобиля захлопнули. Завели двигатели. Я облегченно выдыхаю.

Мануэла поднимается. Я слышу, как кто-то идет к машине.

Пожалуйста, пусть это будет Марко.

– Я скоро буду дома, – говорит Марко мэру, теперь голос уже слышится ближе, и я вспоминаю, что Виви и Марко живут в большом доме мэра на окраине города.

Затем я вижу, как ноги Марко оказываются рядом с ногами Мануэлы, и кажется, что он направляет ее к пассажирской двери «Юкона».

– Какого черта ты пыталась сделать? – шипит он.

– Я? Какого черта ты притащил сюда Люси Миллер? Ты собираешься рассказать мне, что происходит, или мне придется спросить твоего дядю?

– Просто садись в чертову машину. Куда делась Люси?

– Она ползает по земле, как жук, где ей самое место.

Я стискиваю зубы и едва сдерживаюсь, чтобы не ответить.

Мануэла забирается на переднее сиденье, а через несколько мгновений под машиной появляется голова Марко. Его улыбка не заставила себя ждать, когда он видит меня, спрятавшуюся под машиной.

– Теперь он ушел. Можешь вылезать.

Я выползаю, затем встаю и разминаю затекшие конечности. Я вся в грязи и саже. Шея болит так, будто кто-то на ней сидел.

– Ты в порядке?

Я вращаю руками, чтобы размять затекшие плечи.

– Думаю, да.

Марко открывает заднюю дверь и жестом показывает мне забираться внутрь.

– Я отвезу тебя домой. Наверное, будет лучше, если ты не будешь светиться на улице на случай, если офицер Льюис будет патрулировать.

– Да, хорошо. Мне только нужно забрать свой велосипед. – Я киваю головой в сторону того места, где я его оставила.

Марко соглашается, затем пересекает стоянку, чтобы забрать его. Я вытираю руки и одежду от грязи и забираюсь на заднее сиденье.

Тем временем Мануэла уставилась в пассажирское зеркало, проверяя, не стерлась ли помада на ее губах. Ее взгляд застывает на моем лице, и она щурит глаза.

– Только не говори мне, что он тебя тоже отвезет домой. – Она захлопывает козырек и скрещивает руки на груди.

– В чем конкретно заключается твоя проблема касаемо меня?

– Моя проблема, – Мануэла поворачивается ко мне лицом и тыкает пальцем в мою сторону, – в том, что ты не должна быть здесь. Тебя больше не должно быть в его жизни.

У меня внезапно пересыхает во рту. Я тянусь к кулону со звездой на шее, и меня охватывает волна головокружения.

Большой палец Марко на моей ладони…

Звук моего имени, когда Марко шепчет его…

Чувствую дыхание Марко на моей щеке…

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь, – слышу я свой голос, но слова звучат так, будто исходят из чужих уст.

Потому что я действительно все знаю. Так же, как Марко знает о моей карте. И как мне знакомо чувство, когда его рука касается моей.

Мы – две разветвленные дороги, которые наконец-то слились воедино.

Снова.

Я наклоняюсь вперед и хватаюсь за подголовник, как раз когда Марко открывает багажную часть «Юкона» и затаскивает мой велосипед внутрь.

– Что произошло между мной и Марко? Пожалуйста, ты должна мне рассказать. Я… я не могу вспомнить.

Мануэла изучает меня так же пристально, как и отец, когда забирает воспоминания. Ее ярко-красные губы сжимаются в тонкую линию.

– Пожалуйста, – добавляю я еще раз. – Что ты знаешь?

Дверь рывком открывается, и Марко заскакивает на переднее сиденье. Звяканье ключей прорезает тишину, повисшую в машине. Ее взгляд скользит между нами.

– Что я пропустил?

Мануэла опускает взгляд на свои руки, изучая синий потрескавшийся лак на ногтях. Ее ногти покусаны.

Молчание затягивается.

Взгляд Марко поймал мой, но я не знаю, как реагировать.

– Хорошо. Ты действительно хочешь знать, что случилось? – Мануэла смотрит прямо на меня. – Вы стерли друг друга из памяти. После того, как вы, ребята, расстались. Отец Люси заставил вас забыть, что вы вообще были знакомы.

Я не могу дышать.

Тьма вытягивает руки. Они смыкаются вокруг моего горла, моей груди, моего сердца.

– Откуда ты это знаешь? – Марко сжимает черный виниловый руль так сильно, что костяшки пальцев бледнеют.

Мануэла смотрит в окно, изучая деревья, которые выстроились вдоль задней части парковки. Они похожи на узловатые пальцы, устремленные в ночное небо.

– Мэр сказал мне. Он рассказал всем нам. Однажды он появился на Миракл-Лейк и сказал нам всем, что вы расстались и стерли друг друга из памяти. Он сказал, что мы не должны упоминать Люси при тебе. Что это все слишком печально. Что будет лучше, если мы позволим вам обоим идти разными путями. Он сказал, что это то, чего вы хотели.

Она смотрит на Марко, ее глаза большие и круглые.

– Я думала, что ты не мог ее вспомнить, что ты этого не хотел. Я думала, что ты забыл ее, а я… – Она прерывается, качая головой. Ее нижняя губа подрагивает. – Неважно. Просто отвези меня домой.

14

Поездка к дому Мануэлы проходит в тишине. Как будто весь воздух был высосан из машины. Или из всего мира.

Я стараюсь избегать глаз Марко в зеркале и отражения залитого слезами лица Мануэлы в окне. Вместо этого я смотрю, как мимо проносятся разной высоты деревья; как высоко в небе улыбается луна; как вдали, где соединяются Техас и Мексика, темнеет линия горизонта пустыни.

Вы стерли друг друга из памяти.

Это не редкость, когда ребята из моей школы приходят в Дом Воспоминаний с просьбой стереть кого-то, кто причинил им боль, но правила отца незыблемы – он не стирает воспоминания тем, кому меньше восемнадцати. Почему он сделал исключение для нас с Марко?

Дороги пусты, и через несколько минут мы подъезжаем к тупиковому переулку, где расположен дом Мануэлы. Машина едва успевает остановиться, как она распахивает дверь и выскакивает наружу.

– Мануэла, подожди. Может, ты просто дашь мне… – Марко наклоняется через сиденье, как будто хочет схватить ее, но она быстро уходит. Дверь захлопывается, завершая вечер холодным восклицанием.

Мы наблюдаем, как она исчезает в ночи, практически бежит к аккуратному двухэтажному дому, на пыльном переднем дворе которого стоит радужная вертушка. Мануэла не оборачивается.

Наконец-то Марко нарушает молчание.

– Хочешь сесть впереди? – Он наклоняется, чтобы посмотреть на меня.

– Наверное, не стоит. Что если твой дядя все еще патрулирует? – Это логичный ответ, но мне нравится, что между нами есть расстояние в виде сиденья и тот факт, что ему меня плохо видно. Я боюсь, что он сможет увидеть, как дрожат мои руки. Что он услышит, как колотится мое сердце.

– Верно, хорошая мысль. – Он кивает, как будто соглашаясь со мной, но в его голосе звучит что-то еще. Разочарование?

Он разворачивается и выводит машину на дорогу, стараясь смотреть в обе стороны, несмотря на то что Тамбл-Три – город-призрак. Его взгляд на секунду задерживаются в зеркале заднего вида, ловя мой.

Я чувствую, как краснеет мое лицо, и опускаю стекло, чтобы впустить внутрь ночной воздух. Теплый ветерок приятно обдувает мою липкую кожу.

Неужели я действительно могла попросить папу стереть Марко из памяти? Я закрываю глаза и вспоминаю, как горит моя кожа, когда он рядом. Трудно представить, что мне хотелось забыть об этом. Но я не могу отрицать зияющие дыры в моих воспоминаниях или вспышки необъяснимых моментов, которые я видела в тот день, когда столкнулась с Марко и Мануэлой в парке. Обломки эхо и пропавшие воспоминания имеют место – и их слишком много, чтобы это игнорировать.

Пусть Мануэла говорит правду, но это все равно не объясняет того, почему именно это было сделано. Папа говорит, что нам нельзя забирать воспоминания, которые не были отданы по своей воле. Так почему же он забрал так много моих?

– Просто чтобы ты знала, я бы этого не сделал, – говорит Марко, как будто мои мысли транслируются. Я встречаюсь с ним взглядом в зеркале заднего вида. Его темные глаза серьезны. – Я бы не стал стирать тебя. Мне все равно, что говорит Мануэла, она ошибается.

В моем рту словно песок. Как только я скажу следующие слова, то уже не смогу взять их обратно.

– Марко, я видела вспышки воспоминаний… о нас. На днях ты спросил, есть ли карта на моем потолке. Ты даже нарисовал ее внизу записки, которую оставил мне.

– Да…

– Эта карта есть. И она выглядит именно так, как ты ее нарисовал – потому что ты ее видел, не так ли? Ты был в моей комнате. – Это не вопрос. Мы были связаны друг с другом.

Он смотрит на меня с самым грустным выражением лица.

– Я думаю, Мануэла права, – добавляю я.

– Я знаю. Но я не это имел в виду.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда я сказал, что не стал бы этого делать, я имел в виду, что я не стал бы просить стереть тебя. Я бы ни за что не захотел забыть тебя. Никогда.

Он судорожно сглотнул и опустил взгляд. В груди разливается тепло, и я вспоминаю ощущение от прикосновения его руки, когда мы сидели на капоте. Мягкое и знакомое.

Он прав. Я бы не хотела забывать это, не хотела бы забывать его.

– Так ты думаешь, что Мануэла лжет? – спрашиваю я.

Марко качает головой.

– Нет, я не думаю, что она стала бы лгать об этом. Мануэла, конечно, та еще штучка, но она не лгунья.

Я стараюсь не зацикливаться на том, кто она есть или кем была для него.

– Ладно, если Мануэла не лжет, значит, лжет твой дядя. Зачем ему говорить всем, что мы стерли друг друга из памяти, если это неправда?

У Марко дрогнул кадык.

– Что, если это был не наш выбор? Что, если они заставили нас сделать это так же, как и людей в шахтах?

Нет.

– Мой отец не стал бы этого делать. Он не стал бы отнимать у нас что-то настолько важное, если бы мы этого не хотели. Это основополагающее правило освобождения от воспоминаний. Не говоря уже о том, что это против нашей политики – забирать воспоминания у несовершеннолетних. – Я стараюсь, чтобы слова звучали твердо, но в моем голосе чувствуется дрожь.

– Тогда как ты объяснишь ту ночь, Люс? – говорит он мягко, но слова все равно задевают за живое.

– Я не знаю. Но на это должна быть веская причина.

Вот только я не могу придумать ни одной.

«Юкон» сворачивает с главной дороги, направляясь к повороту, который ведет к моей подъездной дорожке. Марко выключает фары, и мы остаемся в темноте, когда он медленно притормаживает. В слабом свете луны я вижу только очертания цепи и знак «ЗАКРЫТО», загораживающий въезд.

Он выключает двигатель. Тень его неподвижна, руки сжимают руль. Снаружи стрекочут цикады. Кажется, что время вокруг нас остановилось. Я не могу отличить секунду от минуты.

Наконец Марко включает верхний свет и поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Его лицо поразительно бледное в ярком свете. На правой щеке есть маленькая родинка, и у меня внезапно возникает желание дотронуться до нее.

Его глаза блуждают по моему лицу, как будто он тоже меня изучает. Взгляд останавливается на подвеске со звездой, лежащей прямо в яремной впадине.

– Где ты ее взяла? – Марко тянется ко мне через салон, его пальцы касаются моей шеи, когда он поднимают кулон.

Моя кожа покрывается мурашками.

– Похоже, это популярный вопрос, – говорю я, вспоминая выражение лица Виви, когда она увидела на мне этот кулон. – Я нашла его. На моем ночном столике. Должно быть, я подобрала его где-то и неосознанно положила его туда…

Марко качает головой и наклоняется еще ближе – настолько близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. Я тоже наклоняюсь вперед, сокращая пространство между нами.

– Я знаю эту подвеску. Я видел ее раньше, просто не могу… – Он закрывает глаза, и я обращаю внимание на его длинные ресницы. Когда он вновь распахивает глаза, я замечаю их глубокий коричневый оттенок – теплый, как свежий утренний кофе. – Кажется, это я тебе подарил.

Он роняет кулон, но не отстраняется. И также не отводит взгляд. Он внимательно смотрит на меня, и мне становится интересно, изучает ли он цвет моих глаз, или считает мои веснушки, или запоминает изгиб моей щеки так же, как я пытаюсь запомнить его.

– Когда? – спрашиваю я, почти шепотом.

– Я не знаю. Но я знаю, что отдал его тебе. Я чувствую это, если можно так сказать.

Я киваю. Вот почему я не могу вспомнить, как ожерелье оказалось на моей тумбочке – потому что это пережиток того времени, когда мы с Марко были вместе? Я думаю о вспышках воспоминаний, связанных с Марко; о том, что в нем есть что-то такое, что, кажется, находится глубоко в сознании, просто вне досягаемости.

– Когда мы освобождаем людей от груза воспоминаний, мы говорим им избавиться от любых физических предметов, связанных с воспоминаниями, которые они хотят стереть. Потому что предметы с эмоциональными связями могут вызвать Эхо. – Я поджимаю губы. Он так близко, что, должно быть, слышит стук моего сердца – кажется, этот звук заполняет весь салон. У меня возникает внезапное желание сократить расстояние между нами, словно какая-то невидимая нить тянет меня к нему.

Марко смотрит в окно, размышляя.

– Той ночью на шахтах, прямо перед тем, как тебя поймали, – ты держала кулон и, казалось, была не в себе. Как будто ты на время забыла, где находишься. И ты смотрела на меня, как… не знаю, как будто ты меня знаешь… Звучит нелепо. Это могло быть Эхо?

Я думаю о том, как Марко смотрел на меня в тот день в парке, как будто он мог заглянуть мне в душу.

– Может быть, – говорю я. – Хотя все это какая-то нелепица.

Он откидывается назад и запускает руки в волосы.

– Я знаю, в это трудно поверить, Люс, но здесь происходит что-то плохое, и в центре этого находятся твой отец и мой дядя. Я думаю, что моя мама тоже как-то в этом замешана, иначе зачем бы она была на шахтах той ночью? По какой-то причине они не хотят, чтобы мы были вместе.

Я открываю рот, чтобы снова начать спорить, но Марко продолжает говорить:

– Моя мама даже сказала что-то подобное, когда нашла нас. Если я правильно помню, то это звучало так: «Почему вы, ребята, не можете просто держаться подальше друг от друга?» Зачем ей это говорить, если только они не пытаются разлучить нас? Она приказала мне держаться от тебя подальше. А затем сказала, что я не могу поведать тебе о том, что произошло на шахтах. Что это все очень опасно.

Я сглатываю. Болезненное чувство в моем желудке вернулось.

– Хорошо, – шепчу я. – Но почему?

– Я не знаю. Но я думаю, это связано с тем, что находится в самих шахтах. Я не думаю, что они добывают то, о чем говорят. И, вероятно, в какой-то момент мы поняли, чем они занимаются на самом деле.

– И из-за этого у нас стерли воспоминания, – добавляю я.

Ненавижу, насколько же это логично звучит.

– Ты сказал, что твоя мама не могла позволить мэру узнать, что ты снова последовал за ним к шахтам. Это значит, что мы уже были там раньше.

– Именно. – Лицо Марко мрачнеет, брови нахмурены. – Ты когда-нибудь задумывалась, почему никто не говорит о том, что на самом деле там добывают?

Я пытаюсь вспомнить, но Марко прав. Бо́льшая часть города работает на шахтах. Других мест для работы не так много, за исключением нескольких ресторанов и магазинов на главной улице, да и то большинство людей подрабатывают на шахтах посменно, чтобы получить дополнительный заработок. Я живу в Тамбл-Три всю свою жизнь, разве я не должна знать, что является главным экспортным товаром города?

– Я тоже не знаю, – продолжает он, наблюдая за моим выражением лица. – Каждый раз, когда я пытаюсь найти ответ, мой мозг будто замирает, и я не могу подобрать слово. Как будто его вырвали прямо из моей головы. А потом я начал думать о том, как другие люди говорят об этом. Никто никогда не говорит, чем они занимаются, так ведь? Они просто говорят: «Они собираются поработать на шахтах» или «Мой папа работает на шахтах». Тебе не кажется это странным? Как будто весь город понятия не имеет, что за чертовщина здесь происходит. Как будто им всем промыли мозги.

Волоски на моей шее становятся дыбом. Достаточно трудно переварить тот факт, что отец забрал мои воспоминания, воспоминания Марко и воспоминания всех, кто работал на шахтах той ночью. Но весь город?

– Послушай. Я понимаю, о чем ты говоришь, но я знаю своего отца. У него должна была быть веская причина сделать то, что он сделал. Ты сам сказал, что его держали под дулом. Они заставили его забрать мои воспоминания. Он не ворует воспоминания, Марко.

Парень сжимает губы в тонкую линию. Мы какое-то время молчим и просто смотрим друг на друга. Но я могу точно сказать, что в этот момент в его голове бушует война. Есть что-то, чего он мне не говорит.

– Что? – наконец спрашиваю я. – Что ты умалчиваешь?

Он открывает рот. Закрывает его. Качает головой.

– Уже поздно. Может быть, нам стоит поговорить об этом завтра, когда мы оба немного отдохнем и сможем все это осмыслить.

– Ни за что. Что бы это ни было, я смогу это принять. Ведь это не может быть хуже, чем все остальное, что ты мне сегодня рассказал, верно?

Я говорю это в шутку, но лицо Марко становится мрачным.

– Просто скажи это, – шепчу я. Внезапно воздух в машине вдруг кажется слишком плотным.

– Это то, что сказал мой дядя прямо перед тем, как твой отец забрал у тебя память. – Он делает паузу. – Я даже не знаю, как спросить тебя об этом.

– Просто скажи это, Марко. – На этот раз я не шепчу.

– Это касалось твоей мамы.

– Моей мамы? Что ты имеешь в виду?

Мамино лицо вспыхивает красным; холодное, тяжелое чувство вины пронзает меня насквозь…

Марко проводит руками по волосам и медленно выдыхает.

– Люси, как умерла твоя мама?

Я вздрагиваю и сглатываю знакомый комок в горле, который образуется, когда кто-то заговаривает о ней.

– Она попала в аварию. – Я поворачиваю голову в сторону нашего парка. Деревья, растущие там, загораживают обзор, и уже слишком темно, но кажется, будто я вижу живую тень своей матери.

Божья коровка, я люблю тебя больше, чем Техас. Больше, чем все звезды на небе.

– Что за авария? – Марко говорит это мягко, но я все равно чувствую себя так, будто мне залепили пощечину.

– Почему ты спрашиваешь меня об этом?

– Просто постарайся ответить на этот вопрос. Это важно. Что это был за авария?

Внезапно мои руки начинают трястись так сильно, что мне приходится ухватиться за край сиденья. Перед глазами все начинает расплываться, но я продолжаю видеть лицо Марко в тени. Мои виски пульсируют.

– Она попала в аварию, – повторяю я снова, а затем закрываю глаза, и я уже не вижу тревогу на лице Марко. – Она… Она была в… У нее был… Она… это была… авар…

Пот стекает по моей шее от усилий. Все мое тело трясет. Я бью кулаками по сиденью, пытаясь заставить себя ответить.

– Она попала в аварию! – Я выплевываю слова одной непрерывной строкой, мой голос повышается до крика.

Потому что это единственное, что я могу сказать.

Потому что я не могу ответить на вопрос.

Потому что я понятия не имею, как умерла моя мама.

15

По воскресеньям Дом Воспоминаний не открывается до полудня, так что у меня в распоряжении блаженно свободное утро. Папа возится на кухне, пока Виви нет рядом, чтобы покормить его, поэтому я пользуюсь моментом.

– Я ненадолго отлучусь, пап. Я вернусь до открытия!

Я заставляю себя улыбнуться и избегаю зрительного контакта, затем пробегаю мимо него через входную дверь и запрыгиваю на велосипед, прежде чем он успевает меня остановить.

Я не могу сейчас смотреть ему в глаза. Я понятия не имею, что сказать. Всю прошлую ночь я ворочалась, мамино лицо то появлялось, то исчезало из фокуса. Я имею право знать, что с ней случилось. Мне нужно знать, что с ней случилось. Но сейчас я просто хочу встретиться с Марко.

Кондитерская «Пэттис Пай» больше напоминает дом, чем ресторан: с хлопковыми занавесками в клетку и креслами-качалками на витиеватой веранде. К полудню здесь будет полно народу после церкви, но пока кресла-качалки пусты, а большинство машин на стоянке принадлежат сотрудникам. Я замечаю «Юкон» Марко на парковке у входа, и мой желудок сжимается. Я тянусь к кулону со звездой, прижимая его края к пальцам, словно это как-то успокоит мои нервы.

Колокольчик над дверью звенит, когда я открываю ее, и на меня обрушивается аромат жарящихся панкейков, яиц и бекона.

– Люси! – Пэтти улыбается мне со своего обычного места за стойкой администратора, на ее лице широкая гостеприимная улыбка. – Какой приятный сюрприз. Я не видела тебя здесь уже несколько недель. Ты где пряталась?

– О, да просто этим летом я работаю больше часов в Доме Воспоминаний. Надеюсь накопить денег, чтобы купить машину.

Пэтти смотрит на меня так, будто я только что сказала ей, что высадилась на Луне, морщинки вокруг ее рта становятся все глубже от удивления.

– Ну, посмотрите-ка на нее, мисс Независимость. – Она достает два пластиковых меню (как будто весь город уже не выучил его наизусть). – Кажется, только вчера ты ходила в подгузниках, а уже говоришь о машинах. Время и правда летит, да? Твой папа паркуется? – Она выжидающе смотрит позади меня.

– Вообще-то я сегодня одна. Мне безумно захотелось черничных панкейков, а папа уже поел, так что я здесь. – Я пожимаю плечами, осматривая ресторан в поисках Марко. – Я займу свободное место у бара, ладно? Не буду занимать целый столик, так как я сегодня одна.

– Конечно. Иди назад, Мисси скоро подойдет к тебе. Так рада тебя увидеть!

– И я, Пэтти.

Я отмахиваюсь от меню, которое она предлагает, и направляюсь к барной стойке, где сидит Марко. Он поднимает взгляд как раз в тот момент, когда я отодвигаю стул рядом с ним.

– Не здесь. – Он показывает на следующее место, оставляя между нами большое расстояние. – На случай, если зайдет кто-то из людей моего дяди, я не хочу, чтобы это выглядело так, будто мы здесь вместе.

Я киваю и пересаживаюсь через место, чувствуя легкое разочарование. Виви, его дядя и бо́льшая часть города сейчас на воскресной службе, так что риск быть замеченными невелик. Но все же он прав, что проявляет осторожность. Для того чтобы уйти из церкви, он притворился, что у него болит голова. По крайней мере, так он сказал вчера ночью, когда мы договорились встретиться здесь.

– Как ты? Держишься? – Марко делает глоток кофе и наблюдает за мной. Под его глазами появились темные круги после вчерашней ночи.

Я пожимаю плечами, потому что не знаю, как описать букет эмоций, которые я испытываю: гнев и печаль, приправленные замешательством?

– Я не знаю, – говорю я вместо этого. – Слишком… много всего, чтобы переварить.

– Ну, можно и так сказать. – Он криво ухмыляется, и мне становится легче. – Спасибо, что согласилась встретиться со мной.

– Кто может отказаться от знаменитых панкейков Пэтти в воскресное утро? – Я улыбаюсь и пытаюсь сделать вид, что все это – просто завтрак между друзьями, а не двумя людьми, которые пытаются понять, как собрать воедино кусочки своего прошлого.

– Если хочешь знать правду, я больше люблю вафли. Ты же не будешь на меня за это злиться?

Мои щеки горят при мысли о том, чтобы злиться на Марко, и я инстинктивно тянусь к своему кулону со звездой. Я не могу перестать наблюдать за тем, как его волосы завиваются возле висков, или обращать внимание на то, какие они черные, кроме мгновений, когда солнечный свет подсвечивает кофейного цвета пряди, которые так сочетаются с цветом его глаз. И почему я не взяла меню, чтобы было куда перевести взгляд?

Мисси появляется рядом со мной с блокнотом в руках, и я благодарна ей за то, что она отвлекла меня.

– Что тебе принести, дорогая?

Ее кудрявые волосы, как обычно, собраны в пучок на макушке. Они напоминают мне сахарную вату (если бы сахарная вата была ярко-красной и застывала на месте от галлона лака для волос). Мисси работает в кондитерской «Пэттис Пай» столько, сколько я себя помню. Когда я была маленькой, она тайком давала мне мелки и книжки-раскраски, пока мама и папа ели. Теперь она всегда дает мне дополнительный панкейк, когда я сижу за одним из столов, что она обслуживает. И она всегда в хорошем настроении – здание может гореть, а Мисси все равно найдет причину улыбнуться и посмеяться.

Она достает карандаш из кармана своего фирменного сине-белого клетчатого фартука кондитерской «Пай» и поднимает бровь в ожидании.

– Как обычно, спасибо, Мисси.

Мисси наклоняет голову набок и смотрит на меня своими большими зелеными глазами.

– Что именно?

Я уставилась на Мисси, ожидая, что она разразится одним из своих приступов хихиканья и скажет мне, что она шутит или высмеивает меня за то, что я такая доверчивая. Но она только постукивает карандашом по блокноту и бросает взгляд на часы с вилкой и ножом, висящие на стене.

– Черничные панкейки и большой сладкий чай, пожалуйста, – наконец говорю я.

– Не желаете бекон или сосиски?

– Нет, спасибо.

Я всегда заказываю одно и то же. В большинстве случаев она делает заказ, как только видит, как я захожу. Почему она забыла?

Мисси закрывает блокнот и одаривает меня той же улыбкой, что и всех неместных.

– Я сейчас принесу чай, дорогая. – Затем она убегает на кухню.

Я жду, пока она отойдет подальше из зоны слышимости.

– Это очень странно. Она вела себя так, будто не знает меня.

– То же самое, – говорит Марко, качая головой. – Может, она устала. Она была одной из тех людей, кто работал на шахтах той ночью. Может быть, она работала и прошлой ночью?

Я вспоминаю, как несколько месяцев назад она рассказывала мне, что копит деньги, чтобы поступить в школу медсестер. Поэтому, возможно, она берет дополнительные смены, чтобы свести концы с концами. Но после всего, что Марко рассказал мне, мысль о том, что Мисси работает на шахтах, пугает меня.

Она возвращается со сладким чаем и убегает, не сказав ни слова. Обычно Мисси такая же оживленная, как и ее волосы, но сегодня в ее движениях есть какая-то скованность, как будто она не помнит, как работают ее ноги.

Марко, должно быть, замечает беспокойство на моем лице, потому что тянется к моей руке. Затем так же внезапно он отдергивает ее.

– Извини, – говорит он, качая головой. – У меня все время возникает желание взять тебя за руку. Это как… тяга, если так можно сказать. Думаешь, это может быть Эхо? Как будто мое тело помнит, каково это было – быть твоим парнем, но мой разум нет?

Слово «парень» повисло между нами, будучи каким-то правильным и неправильным одновременно. Прошлой ночью было так естественно, когда он взял меня за руку, как будто между нами была натянута нить, сближающая нас.

– Это странно, – говорю я, смущенно рассматривая свои руки. – Вероятно, у нас есть общее прошлое, но тем не менее я ничего не знаю о тебе, например, какая у тебя любимая еда или чем ты хочешь заниматься после окончания школы.

Марко еле заметно улыбается.

– Мороженое с шоколадной крошкой и креветки с кукурузной крупой от Пэтти. А что касается окончания школы… – Он пожимает плечами, глядя на кружку, зажатую в руках. – Мой дядя хочет, чтобы я пошел по его стопам и когда-нибудь стал мэром. Так поступают все мужчины в нашей семье. – Он понижает тембр голоса, чтобы в нем звучала та же хрипотца, что и у его дяди. – Ты происходишь из старого рода мэров Тамбл-Три, Марко. Это наше семейное наследие – заботиться об этом городе.

– Но ты этого не хочешь, – говорю я, потому что очевидно, что он этого не хочет. – И что тогда?

– Вероятно, шансов немного, но в Техасском университете есть неплохой курс обучения для писателей. В SMU[13] в Далласе тоже, хотя там очень дорого. Я подумал, может быть, если я смогу получить стипендию… – Он пожимает плечами, глядя в окно. – Но шансов мало.

Судя по их огромному дому на окраине города, я всегда считала, что у мэра много денег. Но, возможно, дело не в деньгах. Может быть, он просто не хочет, чтобы Марко уезжал. Семейное наследие – это не то, от чего можно просто так уйти. Я это знаю.

Кулон-звезда уютно висит у меня на шее, как вдруг…

Марко прислонился к дереву, в руке у него записная книжка. Солнце высоко и ярко светит в небе, придавая его волосам теплый коричневый оттенок, который так сочетается с его глазами. Я сижу на качелях, откинув голову назад, и слушаю, как он читает одну из своих историй. Это история о девушке, которая никогда не может потеряться. История о девушке, которая видит мир таким, каким он мог бы быть, а не таким, какой он есть. История, полная дорог, волшебства и возможностей.

– Девушка с компасом в сердце. – Название слетает с моих губ, словно только того и ждало.

Марко удивленно моргает. Интересно, так ли я выглядела, когда он спросил меня о моей карте на потолке?

– Я думаю, может быть, ты читал мне ее однажды, в парке рядом с Домом Воспоминаний.

Марко кивает, и я задаюсь вопросом, не видел ли он тоже вспышку воспоминаний того дня.

Я внимательно изучаю безделушки, украшающие стены ресторана, как будто я могу найти подсказку о нашем прошлом, спрятанную в этом декоре.

– Думаешь, мы когда-нибудь приходили сюда вместе?

– Определенно, – говорит Марко, ухмыляясь. – Но готов поспорить, что в наше первое свидание я повел тебя в более красивое место, например, куда-нибудь за городом. Я бы точно хотел произвести на тебя впечатление.

Мои щеки снова горят, когда я пытаюсь представить, каково это – пойти на свидание с Марко. Может быть, я бы переживала по поводу того, что надеть. Может быть, он бы нервничал, возился с ручкой, когда пытался открыть для меня дверь машины. Может быть, наши руки бы соприкасались во время поездки, и где-то в течение самого вечера, возможно, был бы поцелуй.

Первый поцелуй.

И тут меня пронзила мысль, что первый поцелуй у меня, вероятно, был с Марко. И я никогда не смогу его вспомнить.

– Я бы хотел это все помнить, – говорит Марко, в его голосе слышится гнев.

– Я знаю. Я тоже.

Он смотрит на меня.

– Ладно, я должен тебе кое-что сказать.

– О нет. Я не знаю, смогу ли я вынести что-то еще прямо сейчас.

– Сегодня утром я ходил на шахты.

– Куда? – Я непроизвольно повышаю голос.

Марко шикает на меня, затем оглядывается вокруг, дабы убедиться, что никто не обращает на нас внимания.

– Почему ты не подождал меня?

План был такой: встретиться здесь, а потом вместе пойти на шахты. Как и большинство других мест в городе, шахты не работают в воскресенье, поэтому мы решили, что сможем осмотреть их при свете дня. Мы хотели проверить, не навеет ли это какие-нибудь воспоминания, а также надеялись отыскать подсказки, связанные с тем, чем они там занимаются.

– Я хотел убедиться, что там безопасно, прежде чем привезти тебя туда. Я планировал лишь быстренько проехать мимо.

Он пожимает плечами и кусает губу, избегая моего взгляда, и я задаюсь вопросом, может, он специально ждал, чтобы сказать мне об этом; может, как и я, он хотел сначала провести несколько минут вместе, как обычные подростки, где мы бы не говорили о шахтах и о том, что у нас отняли.

– Итак, что ты нашел? – На этот раз я говорю тихо.

Он качает головой.

– Ничего. У входа стоит охрана. Я даже не смог заехать внутрь. Не думаю, что у нас есть способ попасть внутрь незамеченными, если только опять не попытать удачу сегодня вечером. Или я могу попробовать пойти один, чтобы снова не подвергать тебя риску.

– Ни за что. Если кто и должен идти, так это я. У тебя, по крайней мере, есть воспоминания о том, что произошло той ночью. Если они поймают тебя, мы потеряем все.

– Нет, я не отпущу тебя одну, – говорит он, сжимая челюсть.

– Тогда, думаю, мы пойдем вместе. Я повторяю его решительный тон. При слове вместе у меня щемит в груди.

– Что такого они могут скрывать, что это так необходимо охранять в воскресенье?

Марко открывает рот, чтобы ответить, но тут раздается крик за одним из столиков.

Мужчина вскакивает из-за стола, с его брюк стекает коричневая жидкость.

– Да что с тобой такое? – кричит он, указывая на Мисси. Она склоняется над его столиком, в ее руке кофейник, и она льет жидкость в переполненную чашку. Жидкость скапливается на столе и капает на пол коричневым дымящимся водопадом. Глаза Мисси широко раскрыты, взгляд застыл. Ее рот открывается и закрывается, открывается и закрывается, но не произносит ни звука.

– Мисси! – кричит Пэтти, подбегая к ней. – Мисси, что ты делаешь?

Она хватает Мисси за руку, заставляя ее наконец перестать лить. Глаза Мисси словно ожили. Она переводит взгляд с кофейника на мужчину, потом обратно на Пэтти, брови нахмурены, словно она не может понять, что произошло.

– Мисси, – снова произносит Пэтти, на этот раз более мягко. – Ты в порядке? Что на тебя нашло?

Мисси прижимает кофейник к груди, руки дрожат.

– Кто такая Мисси? – спрашивает она, оглядывая комнату. – А ты кто? Где я?

По ее щеке скатывается слеза. Кофейник выскальзывает из ее рук и падает на пол. Осколки стекла разлетаются по ресторану.

Мы с Марко одновременно вскакиваем на ноги. Из кухни доносятся крики. Кто-то кричит, чтобы позвали на помощь.

Мисси садится на пол и начинает раскачиваться из стороны в сторону, с ее губ срывается слабый стон. Пэтти садится на корточки рядом с ней и шепчет ей что-то на ухо, в то время как остальной персонал бежит подметать разбитое стекло и вытирать со стола все еще капающий кофе.

Мое сердце замирает, а в голове крутятся мысли. Как будто она забыла, кто она такая, как будто ничего не помнит… о себе.

Но это все какая-то нелепица.

Мы с Марко смотрим друг на друга. Испуганно.

– Люси, – говорит он. – Как ты думаешь, Дом Воспоминаний может иметь к этому какое-то отношение? – Марко произносит это аккуратно, но от этого вопрос не перестает казаться пощечиной.

Я качаю головой.

– Нет. Стирание тяжелых воспоминаний работает не так. Мы забираем конкретные воспоминания – фрагменты из прошлого людей, от которых они хотят избавиться. Мы не отбираем у человека все его самосознание. Я даже не знаю, как такое возможно.

Я думаю обо всех сосудах, которые отцу пришлось бы заполнить, о том, сколько времени это заняло бы. Даже если бы он хотел стереть всю память человеку, это просто невозможно.

Марко касается моей руки, пальцы горячие.

– Люси…

– Нет! Говорю я тебе, даже если бы мой отец и мог сделать что-то подобное, он бы не стал. К тому же, зачем ему делать это с Мисси? Это все не укладывается в голове.

Пэтти усадила Мисси за один из столиков, прижала салфетку к тыльной стороне шеи. Рыдания стихли, но дыхание громкое и учащенное.

– Подожди-ка. Мисси, очевидно, пришла сегодня на работу, так? – спрашиваю я, идея обретает форму. – Она должно быть проснулась, оделась в свою форму, зная, что собирается в кондитерскую «Пай». Это означает, что мой отец просто не мог стереть все ее воспоминания, – иначе как бы она узнала, что должна сюда прийти? Видимо, произошло что-то другое.

Марко покусывает губу, размышляя.

– Если она работает на шахтах, то ей уже, вероятно, стирали память несколько раз. Именно это мой дядя сказал мистеру Льюису, когда тот пытался сопротивляться, что это уже случалось раньше.

– Значит, если Мисси тоже уже не раз стирали память, ты предполагаешь, что это может быть одной из побочных реакций?

– Возможно, – говорит Марко. – Может быть, если делать это слишком часто, то можно потерять не только стертые воспоминания.

Это интересная теория. И не то чтобы я знала, как выглядят люди после того, как им стирали воспоминания несколько раз. Люди, которые приходят в Дом Воспоминаний, почти всегда «однократные» клиенты, довольные тем, что с них сняли бремя памяти. Вот только…

– Если это правда, разве у нас с тобой не было бы таких же приступов? Ты сам сказал: мой отец признался, что уже стирал мои воспоминания, что события той ночи уже имели место. – Марко хмурится и выглядит так, будто собирается мне возразить, но я продолжаю.

– А как насчет того, что, по твоим словам, они дали мистеру Льюису черную жидкость, которую он выпил и от которой он начал вести себя странно? Как ты думаешь, они могли дать то же самое Мисси? Что, если это то, что происходит с тобой, когда это попадает в твой организм на протяжении некоторого времени? Или если тебя заставляли пить это несколько раз? Может быть, это вообще не имеет никакого отношения к моему отцу. Может, это просто тот странный напиток?

Прежде чем Марко успевает ответить, раздается звук открывающейся входной двери и стук тяжелых ботинок.

Офицер Льюис и еще один человек, которого я не узнаю, заходят внутрь. Судя по выражению лица Марко, я могу предположить, что незнакомец работает на мэра.

– Черт, – бормочет Марко, отходя от меня на несколько шагов. Его лицо становится мертвенно-бледным.

У человека в ботинках густая борода и очки-авиаторы, как у мэра. Я не вижу его взгляд, но чувствую, что он смотрит на меня, когда его голова поворачивается туда-сюда между мной и Марко. По спине пробегают мурашки.

– Сегодня вечером, – шепчет Марко едва шевеля губами, его лицо направлено вперед. – Я приду к твоему окну. – Затем он поднимает руку и направляется к ним. – Офицер Льюис! Арчи. Рад вас видеть. Что-то случилось с Мисси Купер. Ей нужна помощь.

Я отвожу взгляд от Марко, хотя на самом деле мне хочется броситься к нему; хочется спросить его, кто этот человек на самом деле, во сколько он придет ко мне домой сегодня вечером и все ли с ним будет хорошо.

– Пэтти, тебе что-нибудь нужно? – говорю я, кладя на стол несколько купюр на чай. Пэтти на меня не смотрит: ее взгляд сосредоточен на Мисси. – Я больше тебе не мешаю, но, пожалуйста, позвони, если нужна будет моя помощь.

Она кивает и отворачивается.

Затем я выхожу из ресторана, прохожу мимо офицера Льюиса и этого непонятного Арчи, ни разу не оглянувшись на Марко, хотя сердце желает остаться с ним.

16

Я возвращаюсь домой, но даже не знаю зачем. Дом должен быть тихой безопасной гаванью. Но как я могу чувствовать себя в безопасности, когда все, что я знала о своей жизни, оказалось неправдой, и теперь все в моей семье рушится? Мой дом – это место, которое я больше не узнаю. Как будто стены были там только для того, чтобы поддерживать ложь, а теперь, когда я знаю правду, все исчезло.

– Ты вернулась, – говорит папа. У него веселый голос, без малейшего намека на предательство.

От этого мне хочется кричать, но я сдерживаюсь. Я не могу позволить папе заподозрить, что что-то случилось.

Я застываю, когда он заходит на кухню, на его лице расплывается беспечная улыбка. Он проходит мимо Виви, которая освобождает посудомоечную машину, и берет сэндвич с арахисовым маслом и джемом, который она оставила для него на столешнице. Когда он откусывает кусочек, крошки падают на его рубашку и пол. Виви закатывает глаза и протягивает ему салфетку.

– Что скажешь, если мы проведем еще одну тренировку вечером? – Папа открывает шкаф и достает кофейную кружку с яркой и кривой надписью «САМЫЙ ЛУЧШИЙ ПАПА В МИРЕ!» Я сделала ее на День отца много лет назад, когда верила, что отцов стоит чествовать.

Я заставляю себя улыбнуться.

– Конечно.

Ложь легко проскальзывает на моем лице. А почему бы и нет? Меня вырастил лживый человек в лживом доме, в городе, полном лжи. Я прижимаю пальцы к краям моего кулона, который, как думает Марко, он мне подарил. Подвеска, которую я совершенно не помню, как получила, из-за отца, из-за того, что он забрал у меня.

Мне хочется на него накричать. Я хочу спросить его почему. Но я слишком боюсь, что правда приведет только к еще большей лжи. Или еще хуже – что он снова сотрет мои воспоминания, и я снова стану беспамятной марионеткой, как и все остальные в этом дурацком городе.

Я толкаю остатки своего сэндвича по тарелке и избегаю его взгляда, чтобы скрыть свою ярость. Он не должен догадаться, что мне все известно.

– Отлично, увидимся через несколько часов, – говорит папа, поднимая кружку с надписью «САМЫЙ ЛУЧШИЙ ПАПА В МИРЕ!» в моем направлении, имитируя шуточный тост. Я делаю мысленную пометку выбросить эту кружку в мусорное ведро.

Не знаю, как я буду продолжать весь этот фарс, но я должна. Я должна, пока не выясню, что за чертовщина здесь происходит.

Виви заканчивает с посудомоечной машиной и вытирает руки о полотенце, наблюдая за мной.

– Ты не ешь, – говорит она с присущей ей манерой констатировать очевидное. Ярко-розовое платье и такая же розовая помада выглядят так, будто на нее стошнило Барби.

– Я не голодна. – Я отталкиваюсь от стола. Затем выбрасываю сэндвич в мусорное ведро и с грохотом опускаю тарелку в раковину.

– Ты хочешь поговорить об этом?

Я стою к ней спиной, пока споласкиваю тарелку и наблюдаю, как вода стекает с узоров розовых и голубых цветов, нарисованных по краям. Я чувствую, как она пытается понять, что же со мной происходит.

– Поговорить о чем? – спрашиваю я, притворяясь, что не понимаю, о чем речь.

Раздается громкий вздох, и мне даже не надо поворачиваться, чтобы понять: она хмурится.

– Это нормально – чувствовать разочарование, Люси. Я знаю, как сильно ты всегда этого хотела. Но хождение по дому в плохом настроении никому не принесет пользы – особенно тебе. – Она делает паузу, словно ожидая ответа. Словно я должна догадаться, о чем, черт возьми, она говорит. – Это придет со временем. Твой папа сказал, что тебе просто нужно больше практики.

Я чуть не засмеялась, когда поняла, что она говорит о моих занятиях – она думает, я расстроена, потому что мне еще не удалось забрать ни одного воспоминания.

– Верно, – говорю я. – Практика.

– Ты всегда такая нетерпеливая. Прямо как твоя мама. – Она раздраженно хмыкает, как будто это высказывание подводит итог всему моему существованию. Интересно, что бы подумала мама, если бы узнала, что ее подруга помогает ее мужу стирать воспоминания у целого города. Или еще хуже: что он лгал мне о том, что произошло с ней на самом деле.

От одной мысли о маме и моих отсутствующих воспоминаниях, о том несчастном случае, меня начинает тошнить.

– Мне нужно возвращаться к своим обязанностям, – с трудом произношу я, сдерживая слезы.

Я беру кувшин с водой со стойки, направляюсь к фасаду дома и начинаю беззвучно наполнять стаканы всем людям, собравшимся на веранде. Я не обнадеживаю и не успокаиваю их, когда вижу их тревожные взгляды. Я ничего им не объясняю, когда они косятся в сторону очереди, вероятно, гадая, что произойдет, когда они переступят порог. Я даже не трачу время на то, чтобы выйти во двор и проверить номерные знаки вновь прибывших. Я просто наполняю стаканы. Выношу мусор. Убираюсь в уборной. И так по кругу.

Когда наступает вечер, я хватаю полупустой пакет с мусором и отправляюсь в мамин парк. И не только потому, что мне неприятна одна только мысль быть на занятиях с папой, делая вид, будто я не знаю, что он от меня что-то скрывает; но и из-за того, что может произойти, если на этот раз мне удастся забрать у него воспоминание. Что, если папа заставит меня помогать мэру? Или еще хуже – что, если мэр не даст мне выбора?

– Куда это ты собралась? – Виви окрикивает меня с веранды, но я держу пакет с мусором и говорю ей, что скоро вернусь, и убегаю, прежде чем она успевает у меня что-нибудь еще спросить.

Я не теряю времени, потому что, когда прохожу мимо, вижу брата мистера Льюиса – Хэнка у почтового ящика.

– Привет, – окликаю я.

Хэнк высовывается из машины и наклоняет шляпу в мою сторону в знак приветствия.

– Добрый день, Люси! Я могу тебе чем-то помочь? – Он просовывает пачку конвертов в почтовый ящик.

– Я просто хотела спросить о мистере Льюисе. Он чувствует себя лучше? Есть новости, когда он вернется на работу?

Хэнк хмурится.

– Боюсь, он все еще не совсем в себе.

Кожу покалывает под палящим солнцем.

– Что вы имеете в виду? Чем именно он болен?

– Ну, в том-то и дело, что я не совсем уверен. Он просто… – Он прочищает горло и поднимает взгляд к небу, словно пытаясь подобрать слова. – Он просто сейчас не в себе.

Он просто не в себе, как и в первый раз, и я поражаюсь, насколько это странное описание для человека, которому нездоровится.

До болезни мистер Льюис всегда рассказывал мне одну и ту же историю о том, что его сын получил повышение. Я думала, что он просто так сильно этим гордится, поэтому и начинает хвастаться снова и снова, но что, если дело не в этом? Вдруг он болен тем же, что и Мисси? Или причина в том, что происходит на шахтах?

Я снова думаю о черной жиже.

– Может быть, мне занести ему домой суп или что-нибудь еще? Попытаться подбодрить его? – Или попытаться выяснить, что с ним не так.

– Это очень мило с твоей стороны, Люси, но я думаю, что ему сейчас лучше отдыхать и набираться сил. Я уверена, что скоро все с ним будет хорошо. Тебе не о чем беспокоиться. – Он делает неудачную попытку меня успокоить. – Я передам ему от тебя привет, ладно?

Хэнк не дожидается моего ответа и отходит к машине.

– Подождите секундочку, – говорю я.

Он недовольно хмыкает, но останавливается.

– Мистер Льюис упоминал, что иногда подрабатывает в ночные смены на шахтах. Я хотела спросить, вы там когда-нибудь работали? – Я прикрываю рукой глаза от солнца, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, не обращая внимания на то, что он уже нетерпеливо барабанит пальцами по рулю.

– Конечно, большинство местных время от времени подрабатывают на шахтах в ночные смены. А что?

– А вы когда-нибудь работали там днем или только ночью?

– Только ночью. Они же не зря называют это подработкой в ночные смены, Люси.

Он снисходительно мне улыбается, как будто я немного заторможенно соображаю.

– Верно. – Я отвечаю ему фальшивой улыбкой. – Так что это вам там поручают делать посреди ночи? Я имею в виду, кажется немного опасным, когда люди добывают что-то в темноте, вам не кажется?

Он барабанит пальцами по машине и смотрит в зеркало заднего вида, и я начинаю сомневаться, не собирается ли он сдать назад, не ответив.

– Очень мило, что ты об этом беспокоишься, но тут не о чем волноваться. Они просто поручают нам таскать дневную добычу. Черт возьми, по-моему, это лучше, чем работать в такую жару. А теперь приятного тебе вечера. Передавай привет Чарли.

Он начинает отъезжать, но я не могу это так оставить.

– А что именно добывают в течение дня? – Я повышаю голос, чтобы он мог услышать меня за ревом двигателя.

Машина резко останавливается, и Хэнк смотрит прямо на меня, нахмурившись.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что вы перевозите из шахт?

– Породу. – Слова звучат скованно, как будто он не может понять, что говорит. Или как будто он не может сказать ничего другого. Он потирает подбородок и смотрит в зеркало заднего вида, затем снова на меня. Губы сжаты. Над губой выступает капелька пота.

– Вы в порядке? – спрашиваю я.

– Да, я… – Он снимает шляпу с головы и вытирает лоб. – Мне нужно продолжить работу. Хорошего дня, Люси.

Затем он быстро отъезжает назад, прежде чем я успеваю задать еще какие-либо вопросы, и поспешно уезжает, как будто хочет, чтобы между нами было как можно большее расстояние.

Я наблюдаю, пока облако пыли от его машины не садится на землю, затем отношу мусор к мусорному контейнеру.

Когда Марко спросил меня, в какую именно аварию попала мама, я не смогла ответить. Я покрылась потом от прилагаемых усилий. Это то же самое, что произошло с братом мистера Льюиса? Неужели он не может сказать ничего, кроме «порода», потому что его память тоже стерта?

В связи с этим возникает вопрос: имеет ли кто-нибудь в Тамбл-Три хоть какое-то представление о том, что за чертовщина здесь творится?

Я поворачиваю за угол, в парке тихо, словно он затаил дыхание.

Я сажусь на качели и изо всех сил раскачиваюсь, пока не начинает кружиться голова. На шее теплится мой кулон-звезда. На пальце я чувствую тяжесть маминого обручального кольца.

Мама.

Я откидываю голову назад, чтобы посмотреть на кляксы облаков, разукрасивших небо.

Что же с тобой случилось? Что они от меня скрывают?

Вчера вечером я не плакала. Ни тогда, когда Марко рассказал мне, как мэр угрожал, что расскажет мне правду о маме. Ни тогда, когда Марко снова и снова шептал слова сожаления, пока они не слились с жужжанием цикад. Ни тогда, когда я вылезла из его машины и на «ватных» ногах побрела к дому, который больше не казался мне домом. Даже ни тогда, когда я услышала храп отца, доносящийся из-за двери его комнаты, и поняла, что все, что он когда-либо говорил мне, скорее всего, было ложью.

Но сейчас, в тишине парка, где память о маме развевается на ветру, как простыни на бельевой веревке, слезы полились градом. Они прорываются вперемешку с захлебывающимися рыданиями и тихой мольбой. Они прорываются вместе со вспышками «красной вины» и «зеленого сожаления». Я плачу до тех пор, пока все горло не начинает жечь от слез, пока не заболевают мышцы, а грудь не ноет от чудовищной дыры внутри, образовавшейся от потери мамы. В какой-то момент качели перестают вращаться, и во мне просто уже не остается звуков. Когда я поднимаюсь, я чувствую легкость и тяжесть одновременно, но, кроме того, теперь я знаю, что должна сделать. Сегодня вечером мы с Марко выясним, что находится в шахтах. А потом я узнаю, что на самом деле случилось с мамой, Мисси и мистером Льюисом и что скрывают папа и мэр.

17

Когда я возвращаюсь домой, отец занимается последним посетителем, а Виви сидит на кухне. Она подсчитывает число принятых за сегодня, склонившись над книгой учета гостей. Я пользуюсь моментом, беру швабру и перьевую щетку для пыли, после чего начинаю расхаживать по дому, создавая видимость работы.

Я понятия не имею, что именно я ищу, но должно быть что-то, что даст мне подсказку.

В ящиках в прихожей и гостиной можно найти только пачку жвачек, старые батарейки, колоду карт и смятые чеки из кондитерской «Пэттис Пай». Я медленно пробираюсь к папиной спальне, проводя перьевой щеткой взад-вперед по стенам. На стенах сплошь фотографии моей семьи и поколений рода Миллеров, которые держали Дом Воспоминаний. Я останавливаюсь на мгновение перед фотографией папы, мэра и мамы. Она напоминает мне, что раньше мэр часто заходил к нам после закрытия, они с папой сидели на веранде и разговаривали до позднего вечера, как два лучших друга. Когда они перестали так дружить? Не помню.

На фотографии они оба улыбаются и поднимают перед камерой стаканы с холодным чаем в знак тоста. Мама рядом с ними, но она не улыбается. Уголки губ опущены, как будто кто-то забрал ее улыбку. Она тоже держит стакан холодного чая, но он темнее, как кола. Маме никогда не нравился сладкий чай, который пьет весь город, она пила свой черный чай и держала в холодильнике кувшин с ним специально для себя.

Я наклоняюсь ближе, чувствуя тяжесть маминого кольца на пальце. Что-то проскальзывает в моем сознании. Что-то смущает меня в мамином выражении лица…

Я стараюсь сосредоточиться, поэтому просто смотрю на фотографию, пытаясь зацепиться за мысль, которая вырывается наружу. Что это было?

Я качаю головой и продолжаю работать перьевой щеткой.

В папиной комнате темно и душно, шторы на окнах плотно задернуты. Я прохожу по комнате и распахиваю их, позволяя мягкому свету наступающего вечера проникнуть в комнату. Папу нельзя назвать аккуратным, но он следит за порядком на рабочих поверхностях, чтобы они не были загроможденными. Я начинаю с ночного столика, быстро перебираю ящики, потом перехожу к комоду, но не нахожу ничего интересного, кроме одежды, мелочи и нескольких старых маминых фотографий. Я провожу пальцем по ее улыбающемуся лицу, а затем аккуратно кладу фотографии на место.

В шкафу целая масса сложенных друг на друга коробок, в которых хранится всевозможное барахло, обувь, которую папа никогда не носил, зимние куртки, коробки из-под шляп, старые часы с радиоприемником, стопка DVD-дисков. Я не могу точно сказать, что это – вещи, купленные папой за многие годы, или часть хлама, оставленного посетителями, – вероятно, и то и другое. В любом случае, если здесь есть что-то, что не предназначено для моих глаз, это не будет лежать на виду, а сейчас я никак не смогу все это просмотреть. Мне нужно найти предлог, чтобы вернуться сюда и все здесь проверить, когда у меня будет больше времени.

Я поднимаю пыльную оборку у основания папиной кровати и заглядываю вниз. Пространство загромождено еще большим количеством коробок. Я приседаю и вытаскиваю одну из них. Картон легко поддается, когда я ее открываю. Стекло играет на свету. Это пустые банки, которые мы используем для хранения нежеланных воспоминаний. Я выдвигаю еще несколько коробок, но в них во всех хранится то же самое – пустые банки. Я уже собираюсь задвинуть последнюю коробку обратно под кровать, когда что-то привлекает мое внимание: ярко-желтая этикетка на одной из банок. Я достаю ее из коробки и подношу к свету, читаю витиеватую старомодную надпись:

Чудодейственный эликсир счастья.

Лекарство от всех печалей!

В коридоре слышится скрип половиц, поэтому я быстро засовываю банку обратно в коробку и задвигаю ее под папину кровать. Через мгновение тишину нарушает голос Виви.

– Люси! Что ты здесь делаешь? – Загипсованная рука плотно прижата к груди, а другая, как всегда, на талии.

– Я… просто… – Я хватаю перьевую щетку и махаю перед ней. – Убираюсь. Я подумала, что, наверное, прошла уже целая вечность с тех пор, как папа вытирал здесь пыль.

Она прищуривает глаза и оглядывает комнату.

– Тебе не следует здесь находиться. Это личное пространство твоего отца. Как бы ты себя чувствовала, если бы он копался в твоей комнате без разрешения?

– Я просто пыталась помочь. – Я снова взмахиваю перьевой щеткой, словно это доказательство того, что я не шпионила, хотя именно это я и делала.

Виви снова сканируют комнату, потом останавливает свой взгляд на мне, и я вспоминаю о ее предупреждении Марко держаться от меня подальше, потому что это опасно. Что она пытается от нас скрыть?

– Твой отец только что закончил с последним посетителем. Убери эту щетку и помоги мне закрыться на ночь.

И затем она выходит из комнаты, цокая каблуками, не сказав ни слова.

Виви остается в Доме Воспоминаний дольше обычного. Она говорит что-то о бухгалтерских книгах и ошибке в подсчетах. Но я не могу избавиться от ощущения, что она задерживается, чтобы следить за мной. Как будто она знает, что Марко планирует быть здесь, и хочет, чтобы мне было как можно труднее улизнуть. Когда она наконец уходит, часы показывают почти десять.

Я сижу в своей комнате с маминым альбомом, разложенным на коленях. Внизу в доме тихо. Снаружи ночь замерла в ожидании, открывая свои тайны. Скоро придет Марко.

Я переворачиваю очередную страницу. Мамины фотографии улыбаются мне в ответ, словно обещая что-то.

Она всегда говорила, что возьмет меня с собой в путешествие, чтобы я смогла увидеть мир своими глазами. Столько лет обещаний – почему мы просто не сели в машину и не поехали?

– Что же с тобой случилось? – шепчу я.

Я просмотрела эти страницы по меньшей мере тысячу раз, словно в них может быть спрятан ключ. Я провожу пальцем по тисненой надписи на спичечном коробке, изучаю номер телефона, нацарапанный на салфетке, всматриваюсь в лица людей, которых она встречала в дороге. Я просматриваю каждую страницу, каждую строчку из ее записей, каждое лицо на фотографиях, пока не дохожу почти до конца альбома, где она хранила фотографии из своей последней поездки в Сан-Антонио и куда она поместила нашу фотографию, сделанную во время нашего последнего семейного путешествия. Моя рука замирает над фотографией, где мы позируем перед ее старым «Бьюиком», мама стоит с высоко поднятыми над головой руками, позади нее синеет небо. Она улыбается белоснежной улыбкой, наполненной счастьем. Ее волосы – это воплощение свободы и хаоса.

Я закрываю глаза и представляю эту сцену, пытаясь заставить свой разум вспомнить хотя бы что-нибудь. Я чувствую, как прошлое пытается вырваться наружу. Должен быть способ заставить себя вспомнить. Я сжимаю ее кольцо.

Внезапная и резкая боль в затылке. Я роняю альбом и прижимаю пальцы к вискам. Комната начинается крутиться перед глазами.

Задние фары исчезают на темной дороге.

Кто-то кричит, повторяя одни и те же слова снова и снова.

Чьи-то руки держат меня за спину, тянут прочь.

Я сильнее зажмуриваю глаза и пытаюсь дать воспоминаниям полностью раскрыться, но образ ускользает, а я не успеваю ухватиться за него. Я трясу головой. Что это? Что это?

Еще один приступ боли пронзает мою голову.

Божья коровка, однажды мы улетим отсюда. Мы оставим это место пыли и ящерицам.

Что же я не могу вспомнить?

Я крепче прижимаю пальцы к голове, словно пытаюсь выдавить из себя воспоминание, но все тщетно. Воспоминание уходит, и я осознаю, что смотрю на стену своей спальни, пытаясь вспомнить, о чем я только что думала.

Что-то, связанное с машиной?

Что бы это ни было, я не могу вспомнить, как бы крепко я ни зажмуривала глаза и как бы ни заставляла свой мозг вспомнить. Но я была так близка – я это чувствовала.

Я кладу альбом обратно на тумбочку и подхожу к окну. Пустыня темнеет. Ночь спит.

Где Марко?

Я беру с тумбочки блокнот и записываю, что только что произошло: как я листала мамин альбом и чуть не столкнулась с тем, что должно было быть Эхо. С нашей встречи с Марко на Миракл-Лейк я все записываю, как он советовал. Просто на случай, если что-то случится и меня снова заставят все забыть. Когда я заканчиваю писать, я ложусь на кровать и обвожу взглядом магистрали, приколотые к потолку, пытаясь заставить свой разум вернуться туда, где он был, когда я рассматривала мамины фотографии. Может быть, если я сосредоточусь на чем-то другом, я смогу вызвать воспоминания. Разве не это делают люди, когда медитируют?

С Восточного побережья на Западное побережье. От побережья Мексиканского залива до Канады. I-80 и I-15 от Чикаго до Санта-Моники, затем шоссе 101 на север, пока я не попаду в Тумуотер, штат Вашингтон. В какой-то момент я, должно быть, закрыла глаза, потому что, когда я снова их открыла, моя комната наполнилась лучами дневного света, проникающего сквозь открытые шторы.

Я заснула.

А Марко так и не пришел.

18

Марко не приходит и на следующую ночь.

И весь день накануне Виви держится за меня, как шипы за кактус. Едва я чихну, как она тут же заходит, чтобы посмотреть, что я делаю. Все, что я могу, – так это выйти из поля зрения достаточно надолго, чтобы продолжить свои поиски по дому, и даже тогда время, проведенное в одиночестве, настолько ограничено, что мне удается сделать не много. Как будто она знает, что я что-то замышляю. Как будто она знает, что мы с Марко работаем вместе, и пытается держать меня на привязи в доме, чтобы я не могла его разыскать.

И тут меня осеняет…

Может ли она быть причиной его отсутствия? Может быть, она поймала его, когда он пытался улизнуть из дома и встретиться со мной?

А может, это был мужчина в очках-авиаторах из кондитерской «Пэттис Пай» – он мог рассказать Виви или мэру, что видел нас вместе.

На второе утро я в отчаянии. Я должна найти способ добраться до Марко. Идти к его дому – все равно что идти прямиком в гнездо гремучих змей, но у меня больше нет выбора.

– Люси! Люси, спускайся сюда, – раздается голос Виви с нижней ступеньки лестницы.

– Дай мне минутку, – кричу я в ответ и чищу зубы во второй раз, просто чтобы заставить ее подождать.

Не прошло и минуты, как она уже стоит за дверью ванной комнаты, громко стуча кулаками. Как будто я не услышала ее в первый раз.

– Я же сказала, что буду через минуту. – Я распахиваю дверь, держа зубную щетку в руке.

Виви стоит за дверью, здоровая рука на талии, на ней яркое платье с принтом, которое напоминает пасхальное яйцо, проигравшее в бою с ружьем для пейнтбола.

– У меня нет минуты. Мне нужно, чтобы ты занималась посетителями весь день. У меня дела в городе. Ты сможешь вести дела в доме, не спалив здесь все дотла?

– Ты уходишь? – Я даже не пытаюсь скрыть удивление в своем голосе.

– Не радуйся. Это всего на день. И это не перерыв. Следить за всеми посетителями – это работа на весь рабочий день. Я должна быть уверенна, что могу на тебя положиться. Могу я доверить тебе все дела, пока меня не будет?

Я киваю и вытираю капли зубной пасты с подбородка. Но мысленно я прыгаю до потолка от радости. Потому что, если Виви не будет в доме, она не сможет играть роль сторожевой собаки. А если она не сможет изображать сторожевую собаку, может быть, я наконец-то смогу улизнуть из этого гадюшника.

– Пошевеливайся. Люди уже начинают беспокоиться. Твой отец занимается первым посетителем, и он сказал, что не думает, что на него уйдет много времени. У тебя, наверное, минут двадцать максимум. Не вынуждай меня снова сюда подниматься, чтобы проверять тебя. Мне нужно, чтобы ты спустилась вниз через пять минут, чтобы я могла объяснить тебе, что делать.

– Я знаю, что делать. Я уже делала это раньше.

– Нет, самостоятельно ты этого не делала. А теперь поторопись.

Я сдерживаю свой сарказм, потому что не хочу дать ей повод передумать. Я переодеваюсь и спускаюсь вниз через несколько минут. Она рассказывает мне о процессе, о книге учета, которую она использует для отслеживания гостей и их платежей, о том, что нужно говорить им, когда они покидают Дом Воспоминаний и так далее и тому подобное. Я не утруждаю себя напоминанием о том, что мы уже проходили все это раньше.

– Я рассчитываю на тебя, Люси, – говорит Виви.

А потом она уходит.

Звук закрывающейся двери, когда Виви уходит, возможно, самая прекрасная вещь, которую я когда-либо слышала. Теперь мне просто нужно разобраться с папой.

Он заканчивает с первым человеком немного позже. Я захожу в его кабинет, чтобы взять оплату с посетителя и зафиксировать это на бумаге. Отец мрачно смотрит на меня. Виви так меня загрузила, что избегать его было проще простого. Но сейчас, глядя на его морщинистое, хмурое лицо, я задаюсь вопросом, знает ли он, что я избегала его не только из-за работы по дому.

– Почему бы тебе не зайти после того, как ты позаботишься о мистере Кловердейле? – говорит он. – До того, как приведешь следующего посетителя.

Я киваю и осторожно кладу руку на руку улыбающегося мужчины. У него выражение лица беззаботного человека, который наконец-то сможет заснуть после многих бессонных ночей.

– Сюда, сэр. – Я веду его вниз по ступенькам и вывожу его через парадную дверь, где мы щуримся от палящего солнца.

– Теперь отправляйтесь домой, мистер Кловердейл. Вы поедете в обратном направлении, остановившись, чтобы перекусить и отдохнуть. Когда вы доберетесь до своего дома, я хочу, чтобы вы сразу легли спать. Вы меня слышите? Ложись в постель и хорошенько выспитесь. Когда вы проснетесь, то все, что вас мучило, забудется. Все, что вы будете помнить, – это то, что вы проехались, посмотрели достопримечательности и вернулись домой. И потом все будет просто замечательно, все понятно?

Мистер Кловердейл ошеломленно кивает, на его губах застывает легкая улыбка.

– Я проехался. Посмотрел достопримечательности. Вернулся домой.

– Все верно.

Но я вздрагиваю, когда слышу фразу, повторенную за мной. Сами по себе слова не знакомы, но что-то, лежащей в их основе, знакомо.

Я пошла прогуляться, устала, легла спать.

Я сглатываю, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

– И если вы найдете в доме какую-нибудь вещь, которую вы не помните, то выбросьте ее, что бы это ни было, понятно? Выбросьте, потому что это больше не нужно.

– Выбросьте, потому что это больше не нужно, – повторяет он. – Я проехался. Посмотрел достопримечательности. Вернулся домой.

– Да, именно. Теперь осторожно езжайте домой, хорошо? По возвращении вы будете чувствовать себя как новенький.

Мистер Кловердейл осторожно мне улыбается, а затем идет к своей машине.

Я никогда не считала истории, которые рассказывал отец, плохими – они казались простыми, безобидными. Для них это был способ закрыть пробелы в памяти, чтобы они не могли вспомнить, что приезжали сюда, когда с них сняли бремя памяти; чтобы они могли начать новую светлую жизнь. Но сейчас, когда я смотрю, как мистер Кловердейл «плывет» к стоянке, где его ждет серебристый седан с номерными знаками штата Миссисипи, я не могу отделаться от мысли, что есть что-то неправильное в том, чтобы сеять ложь в пустое пространство, где когда-то жили воспоминания.

Я пытаюсь отогнать чувство вины, наблюдаю за тем, как он уезжает, а затем снова поднимаюсь по ступенькам в Дом Воспоминаний. Посетители, столпившиеся на веранде, с нетерпением меня ждут. Разочарованные стоны преследуют меня, когда я не беру ни одного из них с собой.

Папа сидит за своим столом и смотрит на фотографию мамы. Он грустно улыбается мне, когда я вхожу. На его лице я замечаю тень вины. Может быть, это будет легче, чем я думала.

– Ты не заходила ко мне несколько дней. Видимо, Виви не давала тебе покоя? Я знаю, она очень ценит то, что ты помогаешь ей, пока ее рука заживает. Продолжай в том же духе, и ты в два счета получишь эту машину.

– Ага. – Я смотрю на свои обкусанные ногти и вздыхаю. Не нужно сильно стараться, чтобы выглядеть уставшей и загруженной. – За последнюю неделю было много работы. Я знаю, что говорила, что хочу зарабатывать больше, просто…

– Ты в порядке, Люс? – Он проводит пальцами по складке между бровями.

– Конечно. Не обращай на меня внимания. Я просто устала сегодня, вот и все. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал любезно и фальшиво одновременно, чтобы он понял, что я просто притворяюсь, что все в порядке.

– В последнее время у нас не было возможности общаться друг с другом. И ты не заходила проведать меня за ланчем и не приставала с вопросами о занятиях. Это на тебя не похоже.

– Просто у меня было столько забот, столько работы. А теперь Виви поручила мне следить за посетителями и нашим бизнесом, так что, похоже, это будет еще один долгий период. Я буду в порядке. Как я уже сказала, я просто устала.

От боли в его взгляде у меня в груди все сжимается. Он беспокоится обо мне. Он скучает по мне. Он понятия не имеет, что на самом деле происходит со мной.

– Я знаю, ты думала, что у тебя будет хорошо получаться забирать воспоминания с самого начала, и что ты уже будешь мне помогать в работе, вместо того чтобы выполнять столько работы по дому. – Он прочищает горло и проводит пальцем по столу, словно проверяя, нет ли пыли. – Я просто хочу, чтобы ты знала: я ценю все сделанное тобой. И хотя я знаю, что ты, вероятно, расстроена тем, что процесс стирания воспоминаний не дается тебе так быстро, как бы тебе хотелось … ну, может быть, это не так уж и плохо, Божья коровка. Не все так плохо, как кажется.

Несмотря на все, что мне известно, я скучаю по нему так сильно, что болит каждая клеточка моего тела. Я не могу примирить эту добродушную, обеспокоенную версию моего отца, который искренне любит меня. Так сильно любит, что хочет спрятать от всех невзгод вместе с правдой о том, что случилось с мамой. И так сильно не доверяет мне, что скорее украдет мои воспоминания, чем расскажет, что происходит на шахтах. Но я не могу позволить себе думать об этом прямо сейчас. Мне нужно добраться до Марко. Мне нужно убедиться, что с ним все в порядке.

– Все в порядке, – говорю я и одариваю его самой теплой и широкой улыбкой, на которую способно мое лицо. – Я понимаю.

– Ты так быстро растешь, Божья коровка. Я не знаю, что бы я без тебя делал. – Он тянется ко мне и ерошит мои волосы. Мои плечи напрягаются под тяжестью его ладони, но я сдерживаю ухмылку.

– Как ты думаешь… – Я тяжело вздыхаю, а затем пожимаю плечами с намеком «ай, да какая разница». – Нет, неважно. Я не могу спрашивать тебя об этом.

– Спрашивать о чем?

– Да глупости. Это правда мелочи. Мне не следовало поднимать эту тему.

– Да ладно, не надо было. Что там у тебя, Божья коровка?

– Миссис Гомес получила новую партию книг, которые она держит для меня. Я не знаю, сколько еще она сможет их держать, прежде чем ей придется дать шанс другим людям. Но это нормально, я думаю. Может быть, когда все немного успокоится, у меня будет время заглянуть в библиотеку и почитать, если, конечно, книги еще там будут.

Папины пальцы снова на переносице, и я могу сказать по его хмурому лицу, что он купился на все мои слова.

– Ты очень много работаешь. Несколько часов отдыха не повредит, я думаю.

– Я не знаю, пап. Виви здесь нет, и кто-то должен регистрировать гостей и следить за ними. Ты должен концентрироваться на своей работе.

– Сейчас, подожди секунду. Я могу заняться регистрацией посетителей и вести записи Виви. Твой старик тут еще не пустое место, знаешь ли. – Он подмигивает.

– Ну, если ты уверен, может быть, я могу взять книги из библиотеки и немного почитать их на Миракл-Лейк?

– Конечно. Почему бы тебе не отдохнуть до конца дня? Не беспокойся о делах здесь. Я разберусь с этим. Не говори Виви, но это действительно не так сложно. – Еще одно подмигивание, как будто мы вместе участвуем в каком-то розыгрыше. Как будто мы дуэт отца и дочери. Этого почти достаточно, чтобы я почувствовала себя виноватой. Почти.

– Ты уверен? – Теперь мне не нужно притворяться, что я улыбаюсь.

– Абсолютно. Только вернись к ужину, ладно?

– Хорошо, спасибо, папа.

Я заставляю себя спокойно пройти по коридору, выйти через парадную дверь и спуститься по ступенькам крыльца. Затем я бегу, оставляя всех наших посетителей стоять с открытыми ртами и вопрошающими взглядами.

Мой велосипед стоит у кладовой для инструментов, где я его и оставила. Я срываю пылезащитный чехол и лечу вниз по нашей подъездной дорожке, кручу педали так сильно, как только могу.

19

Через двадцать минут я поворачиваю на улицу, где живет Мануэла. Я узнаю дом с радужной вертушкой, торчащей во дворе, и прислоняю велосипед к ближайшему дереву. Собака, находящаяся через два дома, объявляет о моем прибытии. Низкий гортанный рык не соответствует пушистому клубку десять фунтов в высоту. Не то чтобы я виню эту бедняжку – я бы тоже подняла шум, если бы мне пришлось носить шубу посреди пустыни, да еще и в середине июля.

Шторы на окне Мануэлы распахиваются, и я успеваю заметить ее недовольное лицо, прежде чем они снова закрываются.

Она дома. Слава Богу.

Я медленно иду к веранде ее дома, вспоминая отражение ее залитого слезами лица, когда мы ехали к ней домой той ночью. Может быть, я просто дура, раз пришла сюда, но она единственный человек, пришедший мне на ум, который может помочь.

Я едва успеваю поднять руку, чтобы постучать, как дверь распахивается. Китайские колокольчики, висящие над дверью, протестующе звенят. Мануэла таращится на меня, скрестив руки.

На ней футболка оверсайз, пижамные штаны с принтом в сердечко и никакого макияжа.

– Какого черта ты здесь делаешь? – заявляет она, сверля меня взглядом.

– И тебе привет, – говорю я, в действительности не зная, как ответить на этот вопрос.

Она закатывает глаза. Позади нее пожилая женщина сидит в выцветшем желтом кресле, которое выглядит так, будто солнце выбелило из него весь цвет. Пустым взглядом она смотрит в телевизор. Мануэла замечает мой взгляд и закрывает дверь, чтобы я не могла подсмотреть внутрь.

– Что тебе нужно?

– Ты видела Марко?

Ее лицо превращается в гримасу при упоминании его имени, и она начинает закрывать дверь. Мне приходится просунуть руку в дверной проем, чтобы остановить ее.

– Пожалуйста, подожди. Я за него переживаю. Я не видела его уже несколько дней. Я боюсь, что с ним что-то случилось.

– Похоже, тебя бросили, принцесса. Это твои проблемы. – Она снова начинает закрывать дверь. Я делаю шаг ближе и ногой упираюсь в дверь, чтобы ей помешать.

– Это все серьезно, Мануэла. Пожалуйста.

Я вижу, как она раздумывает над моими словами.

Я продолжаю:

– Ты можешь просто мне сказать, видела ты его или нет? Я боюсь, что с ним могло случиться что-то плохое.

– Почему ты так уверена, что с ним что-то случилось? Может, он действительно просто бросил тебя?

– Ты и правда думаешь, что я проделала бы весь этот путь к твоему дому, если бы это было так? – Должно быть, она что-то почувствовала в моем голосе, потому что пыталась закрыть дверь перед моим носом на этот раз, но что-то ее остановило.

Она поворачивается, чтобы посмотреть на женщину в выцветшем кресле, затем снова смотрит на меня.

– Последние несколько ночей на Миракл-Лейк его не было. И некоторые ребята сказали, что не видели его в городе. Я решила, что он с тобой. Ну и в чем проблема?

По спине пробежали мурашки. Черт.

– Слушай, у меня к тебе просьба.

Она смеется и качает головой.

– Тебя в детстве, наверное, часто роняли головой о пол.

– Я серьезно. Мне нужна твоя помощь. Происходит что-то очень странное.

– Да я серьезно. Ты явно сошла с ума, если думаешь, что я тебе чем-то буду помогать. А теперь, пожалуйста, уйди с моей веранды.

Я сжимаю руки в кулаки, борясь с желанием огрызнуться в ответ. Она действительно заноза в заднице.

– Марко может пострадать, Мануэла. Или еще хуже… – Я запинаюсь на последнем слове, не могу думать о том, что может быть хуже. – Пожалуйста, мне просто нужно, чтобы ты пошла к нему домой и спросила, где он. Вот и все.

– А почему ты не можешь пойти туда сама и самостоятельно все узнать?

– Потому что я не могу. Просто поверь мне, это должна быть ты. Пожалуйста, Мануэла.

Меня бы здесь не было, если бы я не была в отчаянии.

Она внимательно на меня смотрит, руки по-прежнему скрещены на груди.

– Хорошо. Но для ясности, я делаю это не для тебя.

Я облегченно выдыхаю.

– Спасибо.

– А если это окажется каким-то розыгрышем… – Она тычет мне пальцем прямо в лицо.

– Это не розыгрыш. Обещаю.

Я чуть не рассмеялась при мысли, что она думает, будто я буду тратить время, устраивая ей пранки. Как будто у меня в жизни нет миллиона других дел.

– Дай мне пять минут, – говорит она, опустив взгляд на свою мешковатую футболку и пижамные штаны. – Жди здесь.

Я убираю ногу, чтобы она могла закрыть дверь, и сажусь на веранде. Собака, бегающая чуть ниже по улице, продолжает рычать в мою сторону, выпрыгивая настолько далеко, насколько позволяет цепь. Я смотрю на усеянное облаками небо и тихо молюсь пустыне.

Пожалуйста, пусть с Марко все будет хорошо.

Проходит пять минут. Потом десять. Потом двадцать.

Какого черта она так долго? Я уже собираюсь стучать в дверь, когда она наконец появляется: накрашенная, с красной помадой на губах – в общем, при параде. Она накидывает на плечи крошечный розовый рюкзачок и одергивает карманы, торчащие из необработанных краев ее джинсовых шорт. Позади нее с недовольным лицом стоит маленькая версия Мануэлы.

– Я все расскажу маме.

– Если не надоело жить, то ничего не скажешь. Просто присмотри за аbuela[14]. Я ненадолго. – Когда девчонка не сдвигается с места, Мануэла закатывает глаза и добавляет: – Разрешу накраситься моей косметикой, когда вернусь. – Затем она закрывает дверь и смотрит на меня так, будто это я заставила ее ждать.

– Где твоя машина? – Она оглядывает улицу.

Я показываю на свой велосипед.

– Ты, наверное, шутишь. Как именно ты хочешь, чтобы мы туда добрались?

– У тебя что, нет велосипеда?

Она фыркает:

– Конечно, есть, но я на нем не ездила лет с двенадцати. Я думала, твой отец – крутой бизнесмен. Он что, не может купить тебе собственную машину?

Я скриплю зубами. Ничего нового. Все в школе считают, что раз папе не нужно работать на шахтах, то мы должны быть богатыми или что-то в этом роде.

– Я коплю деньги на машину, но пока либо велосипед, либо пешком. Выбирай.

Она смотрит на меня, как на что-то прилипшее к подошве ее обуви.

– Да, ты, конечно, что-то с чем-то.

– Знаешь, я тоже не наблюдаю «Порше» на твоей подъездной дорожке.

Она фыркает то ли от смеха, то ли от отвращения (с ней не угадаешь), а затем шагает к задней части своего дома. Через несколько секунд она подкатывает ко мне ярко-розовый десятискоростной велосипед.

– Если кто-нибудь увидит меня на этой штуке, я тебя убью. – Она держит руль так, будто он ее укусит.

– Когда ты в последний раз каталась на велосипеде?

– Я же тебе говорила. Лет в двенадцать.

Я изо всех сил стараюсь скрыть свое раздражение. Думаю, ей это и не нужно было. Мануэла из тех девчонок, которых мальчики подвозили уже со времен средней школы. Это все, что я могу сделать, чтобы не представлять ее в «Юконе» Марко, разъезжающей по Тамбл-Три так, как будто он принадлежит ей.

– Почему бы тебе не проехаться в качестве разминки? – Я показываю в сторону тупика, расположенного в конце улицы. Судя по ее недовольному выражению лица, могу предположить, что она хочет сказать что-то язвительное, возможно, о том, что ей не нужна никакая разминка, но затем она, качаясь из стороны в сторону, начинает ехать по улице на своем ржавом велосипеде; загорелые ноги старательно крутят педали, а розовый рюкзак подпрыгивает на спине. Этот образ что-то затрагивает в моей памяти, и на секунду я испытываю к ней теплые чувства. Как будто в другом городе, в другой жизни, мы могли бы быть друзьями.

– Ну, ты едешь или как? – окликает она меня через плечо, проносясь мимо.

Я запрыгиваю на велосипед и кручу педали, чтобы догнать ее, посылая еще одну безмолвную молитву в пустыню о том, чтобы я не совершила ошибку, доверившись ей.

20

Дом Марко находится в противоположном конце города. Мануэла заставляет нас ехать проселочными дорогами и переулками, чтобы никто ее не увидел. Из-за этого наша поездка затягивается как минимум на пять минут. В обычной ситуации я бы возмутилась, но сейчас, может быть, это не такая уж плохая идея, если нас не увидят вместе. Или вообще не увидят.

– Так ты собираешься мне рассказать, что, по-твоему, такого случилось с Марко, что ты отчаялась и пришла ко мне домой?

Ее темные волосы развеваются за ней следом, когда она виляет велосипедом туда-сюда по пыльной дорожке. Облачность, что была в начале недели, прошла, и жара снова поднялась до 32 градусов. Струйки пота стекают с лопаток до середины спины.

– Не поверишь, если я тебе скажу.

– А ты попробуй, – говорит она, поворачивая велосипед назад, нарезая круг возле меня. Если бы я не знала предыстории, то решила бы, что она наслаждается поездкой.

Дорога усеяна кактусами и ксерофиллумом. Шины скрипят по песчаному грунту. Цикады поют из своих укрытий на деревьях.

– Твоя мама работает на шахтах, да? – спрашиваю я, вспомнив, что ее отец умер несколько лет назад.

– Да. Она подменяет мою бабушку с тех пор, как та заболела. А что?

– Она работает допоздна?

– Она работает только в ночные смены, так что да. Полагаю.

– А что именно она там добывает?

Мануэла нарезает вокруг меня еще один круг.

– Какая разница?

– Просто постарайся ответить на вопрос. Что она делает на шахтах?

– Она. Добывает. Что-то. – Она произносит предложение медленно, как будто у меня не хватает умственных способностей, чтобы воспринять ее слова. – Какое мне дело до того, чем она там занимается? Вот ты, конечно, странная, ты об этом знаешь?

Я быстрее кручу педали и проезжаю мимо нее. Сердце колотится. Сказать ей или нет? С одной стороны, Мануэла не дала мне абсолютно никаких оснований думать, что она будет на моей стороне или даже на стороне Марко, если уж на то пошло. Но, с другой стороны, если ее мама – одна из тех, кто работает в ночную смену на шахтах, то, вероятно, ее воспоминания были стерты. Что может означать, что она захочет помочь…

– Наверное, это здорово, – слышу я ее голос за спиной, – иметь отца, которому не приходится так много работать.

– О чем ты говоришь? То, что он не работает на шахтах, не означает, что он мало работает. Он работает больше, чем большинство людей. – Я стискиваю зубы, вспоминая, как устало он горбит спину после нескольких часов работы по очищению воспоминаний у самых «обремененных» гостей. Возможно, сейчас он мне не очень нравится, но это не значит, что я не понимаю тяжесть его работы.

Она фыркает.

– Ой, я тебя умоляю. Вам, ребята, не пришлось работать ни дня в своей жизни. Вы даже не знаете, что такое тяжелый труд.

– Ну и что же это такое, Мануэла? – Я дергаю велосипед в сторону и жму на тормоз, пока он не останавливается, преграждая путь. Я не хочу кричать, но ничего не могу с собой поделать. Слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить. – Потому что я не вижу, чтобы ты вообще чем-то занималась, кроме как наносила макияж, укладывала волосы и бесконечно одергивала свои микроскопические шорты.

Мануэла уклоняется, чтобы объехать меня. От велосипеда поднимается облако пыли, когда она пытается затормозить, но ее кидает в сторону, и в итоге она чуть не падает в заросли юкки. Она спрыгивает с велосипеда, руки сжимаются в кулаки.

– Что, черт возьми, у тебя тут за проблема? Это ты пришла ко мне, умоляя меня о помощи, помнишь?

– Моя проблема, – говорю я, – в том, что ты ведешь себя так, будто я какой-то монстр. Как будто я сделала что-то плохое. А может, и так. Может быть, я сделала что-то настолько ужасное, что ты никогда не должна со мной разговаривать. Но знаешь что? Я понятия не имею! Я понятия не имею, за что ты так злишься и почему все так одержимы идеей разлучить нас с Марко, потому что я ничего этого не помню. Я не помню! Ты хоть представляешь, каково это?

Дыхание вырывается рваными глотками, пока я шагаю по тропинке. Цикады прекратили свой стрекот, как будто я змея, которая вошла в их берлогу.

– Я не помню! – снова кричу я, на этот раз хватая велосипед и толкая его на землю. – Я ничего не могу вспомнить!

Я не осознаю, что плачу, до того момента, пока красные губы Мануэлы не расплываются перед глазами как пятно заката. Она наклонилась возле своего велосипеда, ее пальцы так вцепились в руль, как будто она собирается запустить его в меня в целях самообороны.

– Ого, девочка. А я-то думала, что у меня есть проблемы.

У меня течет из носа. Я вытираю глаза, внезапно смутившись, что позволила Мануэле увидеть меня такой.

– Прости, – наконец говорю я.

Мануэла смотрит на меня в ответ, прикусив губу. Затем она пожимает плечами и смотрит на тропинку, ведущую в сторону дома Марко.

– Ты собираешься продолжать или как?

Я киваю и поднимаю велосипед, благодарная ей за то, что она сменила тему. Несколько минут мы едем в тишине. Я еду позади нее, подстраиваясь под ее вялый темп.

– Ты ничего не сделала, – наконец говорит Мануэла. – Мне, я имею в виду. Ты просто, я не знаю, ведешь себя так, как будто думаешь, что ты слишком хороша для этого места или что-то в этом роде. И ты всегда была с Марко. Это раздражало… – Она делает паузу. – Ты действительно не можешь вспомнить?

Я вздыхаю.

– Нет.

– Должно быть, он действительно сделал с тобой нечто ужасное, что ты решила забыть его таким способом.

– Это был не мой выбор. И не его.

Мануэла замедляется и поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

– Что ты имеешь в виду? – В ее голосе слышится недоверие.

– Я мало знаю, но уверена, что я не выбрала бы стирание Марко из моей памяти.

– Так что, ты думаешь, кто-то другой заставил тебя сделать это?

– Отчасти, да. – Это максимально честный ответ сейчас.

– Как все запутано.

– Расскажи мне об этом. – Я вытираю пот, собравшийся на шее. – Когда ты видела Марко и меня вместе, мы казались… счастливыми?

– Думаю, да. – Она дергает за лямку своего рюкзака. – Хреново, что ты не можешь ничего вспомнить. Моя abuela не может ничего вспомнить. Из-за этого ей пришлось прекратить работу. Это довольно страшно на самом деле.

У меня засосало под ложечкой.

– Что ты имеешь в виду под «она ничего не помнит»? – Я вспоминаю женщину в выцветшем желтом кресле, безучастно смотрящую в телевизор.

Мануэла пожимает плечами, и ее подбородок слегка подрагивает. Мне приходит в голову, что, возможно, она не по своей воле оказалась сегодня днем дома. Возможно, она должна быть там, чтобы помогать своей бабушке.

– Я не хочу об этом говорить, – резко произносит она.

– Это произошло недавно?

– Я сказала, что не хочу об этом говорить. – Она усиленно крутит педали, поэтому теперь я вижу только ее розовый рюкзак, подпрыгивающий на спине. Я проглатываю остальные вопросы и ускоряюсь.

– Дом Марко находится прямо здесь.

Она показывает на грунтовую дорожку под уклоном, как будто я не знаю, где находится дом мэра. Все в городе знают этот дом. Возможно, в других городах он не считается особняком, но в Тамбл-Три это самый близкий пример, что у нас есть: с большой витиеватой верандой, ярко-белой решетчатой отделкой и большими окнами, выходящими на идеально ухоженный газон с извилистыми гравийными дорожками. На заднем дворе есть большой бассейн с фонтаном, похожим на скалистый водопад, и кто-то однажды сказал мне, что у них есть место для костра и дровяная печь, в которой мэр готовит пиццу. Неудивительно, что Виви и Марко живут с ним – я бы на их месте тоже хотела здесь жить.

Через несколько минут мы огибаем поворот, и перед нами вырисовывается двухэтажный дом.

Я замедляю скорость, когда мы приближаемся, затем останавливаюсь за кустарниками.

– Мне лучше остаться здесь, – говорю я ей. Она останавливается рядом и ставит свой велосипед рядом с моим. – Я не хочу, чтобы меня кто-нибудь увидел.

Я вижу, что она хочет снова спросить почему, но вместо этого просто одергивает свои шорты и тянет лямки рюкзака.

– Его машина здесь, – говорит она, указывая подбородком на «Юкон», припаркованный у задней части дома. – Что ты хочешь, чтобы я ему сказала?

– Спроси его, один ли он дома. И если да, дай мне знать, и я подойду к двери. – Я прикусываю губу и смотрю на дом. Я не вижу черный грузовой автомобиль мэра, но он может быть в гараже. – Если он дома не один, то спроси, все ли с ним в порядке, где он был и тому подобное. И спроси, что он помнит о той ночи на Миракл-Лейк. Но не упоминай мое имя. Особенно, если там будет мэр Ворман или его мама.

Мануэла хмурится, но кивает. Затем она поворачивается и направляется к дому Марко.

21

Я, пригнувшись, прячусь за растениями, наблюдая, как Мануэла подходит к дому. Она звонит в дверь, потом несколько раз стучит, руками прикрывая глаза, словно пытается заглянуть в маленькое окошко над дверью.

Никого нет дома.

Мое сердце замирает. Но тут дверь открывается, отбрасывая тень на маленькую фигурку Мануэлы.

Она сразу же вся напрягается. Одергивает шорты, натягивая их пониже, чтобы они перекрывали карманы, торчащие из необработанных краев. Я не вижу, с кем она разговаривает, но это явно не Марко.

Я рассматриваю окна. Если я узнаю, где находится комната Марко, то, может быть, смогу вернуться сюда сама, ночью.

В окне второго этажа над верандой замечаю какое-то движение. Шторы отодвинуты, в проеме виднеется неясная тень, но не могу разобрать, кому она принадлежит.

Через минуту ко мне направляется Мануэла. Я пытаюсь разобрать на ее лице признаки беспокойства, но она ничем не выдает себя. Я наклоняюсь еще ниже на случай, если тот, кто ответил, сейчас наблюдает.

– С ним все в порядке, – говорит она, когда оказывается в нескольких футах от меня.

– Ты с ним говорила?

– Нет, я говорила с его мамой. Она сказала, что он в порядке. Ну, не прямо в порядке. Она сказала, что он заболел. Думаю, он подхватил инфекцию, что ходит по городу, и ему, вероятно, станет лучше через несколько дней. Она сказала, что я смогу навестить его тогда, когда он не будет заразным.

– Виви ответила?

У меня засосало под ложечкой. Должно быть, Марко и есть то «дело», о котором она говорила. Марко был здоров, когда мы встретились в кондитерской. А теперь он вдруг заболел? Думаю, если бы он и правда заболел, то это не помешало бы ему встретиться со мной.

– Что? – говорит Мануэла, заметив выражение моего лица. Я качаю головой, оглядываясь в сторону дома.

Человек, который был с офицером Льюисом в кондитерской «Пэттис Пай», должно быть, он что-то сказал мэру. Или, может быть, Виви засомневалась, не зря ли она отпустила его в ту ночь на шахтах. В любом случае, если Марко болен, потому что ему стерли воспоминания, то он, вероятно, уже ничего не помнит о произошедшем за последние несколько дней: шахты, парковка у озера, инцидент с Мисси.

Я смотрю на свои ладони. Я все еще чувствую тепло его рук, переплетенных с моими, помню, как его теплая ладонь легко касается моей кожи. В моей груди разверзается пропасть.

Я больше не могу его забыть.

Каждая клеточка моего тела подсказывает, что это как-то связано со мной. С нами. Точно так же я знаю, что он не болен. Я не могу просто оставить его запертым в собственном доме, как заключенного. Я должна что-то сделать.

– Спальня Марко посередине? Шторы на среднем окне уже плотно закрыты. Кто бы там ни был, он ушел.

Мануэла кивает, на ее лице вопрос. Мне становится неловко, как будто я должна ей что-то объяснить. Но почему? Мы же не друзья. Мне практически пришлось вытаскивать ее из дома, чтобы она помогла мне.

– Мне пора возвращаться. – Я закидываю ногу на велосипед. – Спасибо тебе за помощь.

– И это все? Ты уходишь?

Я пожимаю плечами и смотрю на руль.

– Ты притащила меня сюда, выманив этой страшилкой о том, что Марко в беде, а теперь просто собираешься домой? – Она в гневе сжимает губы.

– Я же сказала тебе, что просто хотела убедиться, что с ним все в порядке. Похоже, с ним все в порядке. Еще раз спасибо.

– Судя по твоему выражению лица, ты так не считаешь. Выглядишь так, будто убила котенка.

– Я никак не выгляжу. – Я не могу смотреть ей в глаза, когда лгу.

– Перестань, да ты открытая книга. Что-то случилось. Ты не можешь просто появиться у моей двери, ведя себя так, будто скоро наступит конец света, а потом сказать: «Упс, не бери в голову». Я заслуживаю объяснений.

Я прикусываю губу. Я уже и так слишком много ей рассказала. Что, если она начнет болтать об этом ребятам на Миракл-Лейк? Даже если она не имеет дурных намерений, кто сказал, что она не проболтается после нескольких слишком больших глотков из фляжки? Это слишком рискованно.

– Слушай, я ценю твою помощь. Но я не хочу втягивать тебя в это больше, чем уже втянула. Марко в порядке, ты сама так сказала. Это самое главное, так?

Она смотрит на меня, покусывая нижнюю губу, затем садится на свой велосипед.

– Хорошо. Не говори мне. Неважно. Но не приползай ко мне в следующий раз, когда твой парень бросит тебя. Я больше не буду помогать.

Она делает паузу, словно давая мне шанс передумать. Когда этого не происходит, она раздраженно фыркает и направляет свой велосипед к тропинке. Облако пыли вздымается под шинами, когда она уезжает. Она даже не оборачивается, чтобы посмотреть, поехала ли я следом.

Я жду, пока она скроется из виду, чтобы сесть на свой велосипед и поехать по главной дороге. Меня гложет чувство вины за то, что я бросила Мануэлу после того, как она помогла мне, но у меня нет времени на угрызения совести. Мне нужно придумать, как вытащить Марко из дома сегодня вечером.

Но сначала мне нужно воспользоваться свободным от Виви днем.

22

Парковка возле библиотеки Тамбл-Три заполнена, что неудивительно. Летом библиотека соперничает по популярности с Миракл-Лейк, в основном потому, что это одно из немногих мест в городе с доступом в интернет, который не стоит кучу денег. Кроме того, здесь не экономят на кондиционере.

Когда я вхожу внутрь, меня обдает холодным воздухом и знакомым запахом старых книг. Взглянув на заднюю стену, я вижу, что все компьютеры заняты, и по опыту могу сказать, что большинство людей не придерживаются правила тридцатиминутного пользования. Судя по детям, притаившимся за соседними столиками, там уже большой список ожидающих.

– Привет, миссис Гомес, – говорю я, махая рукой женщине, сортирующей книги за стойкой. Если бы миссис Гомес была местом, она была бы маленьким, старомодным городком в Новой Англии: белые заборчики вокруг домов, парады в честь четвертого июля[15] и соревнования по приготовлению чили. Местом, где самые большие секреты – это семейные рецепты и пропуск церкви в редкие воскресные дни.

Она поднимает глаза и улыбается.

– Люси! Я не видела тебя уже несколько недель. Так много дел в Доме Воспоминаний?

– Да, мэм. Я коплю деньги, чтобы купить себе машину, поэтому помогаю больше, чем обычно. – Я не утруждаю себя упоминанием о том, что Виви практически не выпускает меня из виду.

– Ну что, наконец-то отправишься в путешествие? Это здорово. Как там твой отец?

– Хорошо. – Для лгуна. – Как всегда, занят.

– Несколько недель назад мы получили несколько новых книг о путешествиях – я берегла их для тебя. Принести их тебе?

– Звучит здорово, но вообще-то… – начинаю я, пытаясь сообразить, как попросить то, что мне нужно, не вызывая подозрений. – Я надеялась провести небольшое исследование. О городе. Для школы, точнее, для летней школы. Это проект.

– О! Летняя школа. Да ты действительно занята, я смотрю. Я могу чем-нибудь помочь?

– Да, вообще-то. Я ищу информацию о шахтах в частности. Как давно они здесь находятся, что люди в них добывают и тому подобное. Я пишу об их… э-э-э… истории. Вы знаете что-нибудь, что может помочь?

– История шахт, да? Не могу сказать, что я сама много о них знаю, кроме того, что они всегда там были.

Миссис Гомес нахмуривает брови, и на секунду мне кажется, что она собирается сказать, что у них нет ничего подобного под рукой, но потом она кивает и показывает на читальный аппарат для микрофиш в другом конце библиотеки.

– Можешь попробовать обратиться к газетным архивам. Я сомневаюсь, что что-то о шахтах попало в основные газеты, но у нас есть все выпуски «Еженедельник Тамбл-Три», начиная с первого выпуска. Подожди пару минут, я принесу пленку и все подготовлю. Хочешь, я также добавлю твое имя в список очереди ожидания на компьютеры? Может быть, ты сможешь найти что-нибудь в интернете.

– Было бы здорово, спасибо.

Два часа спустя у меня уже чуть не развилось косоглазие от чтения о конкурсах по поеданию пирогов, церковных ярмарках, потерянных кошках, некрологах и прогнозах погоды. Спойлер: Тамбл-Три был жарким с незапамятных времен, а еженедельник так же «увлекателен», как и песок с пылью.

Я уже собираюсь бросить это занятие, как вдруг мой взгляд привлекает заголовок: «МЕДНЫЕ ШАХТЫ ЗАКРЫВАЮТСЯ».

Статья написана почти восемь лет назад.

Я начинаю читать и узнаю, что добыча меди неуклонно снижалась в течение последних лет, в то время как эксплуатационные расходы росли. Это привело к тому, что основной инвестор прекратил финансирование. В статье говорится о том, что шахты практически не могут продолжать работать и отмечается, что в случае их закрытия будет потеряно бесчисленное количество рабочих мест.

Почти все жители Тамбл-Три работали на шахтах в то или иное время. Что произойдет, если они действительно закроются?

Я пролистываю следующие несколько выпусков в поисках дополнительной информации о закрытии, но ничего нет. Что странно. В городе, где большинство «новостей» – о потерянных домашних животных и погоде, которая никогда не меняется, разве новость о закрытии шахт не стала бы сенсацией? И они, должно быть, были спасены, раз по-прежнему работают.

Разве это тоже не заслуживает внимания? Определенно интереснее, чем очередные статьи о церковных ярмарках. Однако в последующих выпусках за несколько месяцев о шахтах даже не упоминается.

Поэтому я переключаю свое внимание на другую причину моего приезда. Дрожащими пальцами я беру катушку с пленкой, которая охватывает период, когда умерла мама – пять лет назад. Я вставляю ее в аппарат, кладу сверху стекло, как показала мне миссис Гомес, и начинаю сканировать.

И сканирую. И сканирую.

И ничего не нахожу. Ни упоминания о несчастном случае, ни чего-либо еще о маме. Опять же, в городе, где мало что происходит, разве это не было бы большой новостью?

Когда подходит моя очередь за компьютером, я сразу же открываю «Гугл». Я начинаю с поиска информации о шахтах Тамбл-Три, но поиск дает то же самое, что я видела в местной газете: несколько упоминаний о возможном закрытии, но потом след обрывается; больше никаких упоминаний нет. И когда я набираю имя мамы рядом со словами «несчастный случай» и «некролог», также ничего не нахожу. Это не имеет никакого смысла.

Как будто не было никакой аварии.

Или кто-то очень постарался скрыть правду.

23

Когда я наконец возвращаюсь в Дом Воспоминаний, солнце начинает садиться. Папа, должно быть, уже отправил всех домой, потому что наша парковка пуста.

Я обнаруживаю его на кухне вместе с Виви, которая смотрит на меня так, будто я надела ее нижнее белье себе на голову.

– Привет, Виви. Я думала, ты отлучилась на день.

– А я думала, ты сказала, что будешь присматривать за посетителями вместо меня, пока я ушла по делам, – парирует она, бросая на меня яростный взгляд, который красноречиво говорит, что она думает по поводу моего отсутствия.

– О, не будь к ней так строга, – говорит папа. – Она заслужила свободный вечер. Всем иногда нужен перерыв, а она так много работала здесь. – Он поворачивается ко мне. – Как прошел твой день, Божья коровка?

– Нормально. Хорошо. – Я заставляю себя улыбнуться и игнорирую взгляд Виви. Больше всего на свете я хочу спросить его о маме, но не решаюсь сейчас это сделать. Я не хочу еще больше убеждать Виви в своих подозрениях. – Я ходила в библиотеку.

– Звучит неплохо. Виви принесла нам кассероль[16]. – Папа кивает на дымящуюся груду чего-то сырного и лежащего на столешнице. – Мы как раз ждали, когда ты вернешься.

– Я приготовила слишком много, – объясняет Виви. – И к тому же я всегда беспокоюсь, что вы питаетесь как холостяки, когда меня нет рядом. Если бы я оставила вас на собственное попечение, вы бы, вероятно, жили на одной куриной лапше «Кэмпбелл».

Через несколько минут мы сидим за столом, а перед нами большая порция сырной лапши. Папа улыбается и говорит больше, чем обычно. Оставшаяся часть его послеобеденных изъятий воспоминаний, должно быть, прошла спокойно. А может быть, он в хорошем настроении, потому что думает, что все между нами наладилось и вернулось на круги своя. Как будто нормальные отношения снова возможны.

Я молчу изо всех сил, сосредоточившись на еде, и говорю только тогда, когда ко мне обращаются. Я слишком боюсь, что проболтаюсь, о том, что знаю, и о том, что с мамой случилось нечто плохое и кто-то пытается это скрыть. Я уже собираюсь вставать из-за стола, извинившись, что должна отлучиться, как вдруг раздается стук в дверь.

Виви и папа обмениваются взглядами.

– Я открою. – Виви встает и проходит мимо меня. – Это может быть мой брат.

Я напрягаюсь. И папа тоже.

Виви включает свет на веранде, и с прихожей доносятся голоса – женские голоса. Слава Богу, это не мэр. Напряженные плечи отца опускаются.

– Она ничего нам не сказала об этом. Мы как раз на середине ужина, – говорит Виви, в ее голосе слышится раздражение. – Но опять же, это наша Люси.

Я кошусь в направлении входа в дом, будто это как-то поможет. С кем говорит Виви?

Раздается высокий смех. Я знаю этот смех, но не могу точно вспомнить, кому он принадлежит.

– Может, я перепутала день. Я, наверное, пойду…

– Нет, нет. Заходи. Она на кухне. Клянусь, она бы и собственную голову могла забыть, если бы та не была прикреплена к шее.

Виви появляется в дверях кухни, держа здоровую руку на талии и уставившись на меня недовольным взглядом.

– Пришла твоя подруга, – говорит она, приподнимая бровь. – На ночевку.

Моя кто?

Виви отходит в сторону, чтобы продемонстрировать Мануэлу, стоящую прямо перед кухней с большой спортивной сумкой, перекинутой через плечо, и взглядом, который можно описать только как торжествующий.

– Привет, Люс! Я не перепутала день?

Она сменила свои обрезанные джинсовые шорты на свободный комбинезон и простую белую футболку. Волосы заплетены в две косы, спускающиеся по плечам, а губы накрашены бледно-розовым, а не привычным ярко-красным. Из-за этого она выглядит моложе, но ее улыбка – это улыбка той самой Мануэлы с красной помадой на губах. Она ловит мой взгляд, и ее ухмылка превращается в нечто лукавое.

– Я могу поклясться, ты сказала мне, что хочешь, чтобы я сегодня осталась с ночевкой. Помнишь? То есть я могу уйти, но мне так хотелось с тобой встретиться. Прошло столько времени. – Она улыбается во весь рот, когда лезет в сумку и достает оттуда стопку журналов. – Я принесла лак для ногтей, журналы, снэки и так далее! – Она делает паузу, потом надувает губы. – О нет, я ведь правда перепутала дни, да? Вот черт, прости. Какой облом.

Если бы я не знала ее лучше, то бы решила, что она искренне расстроена, но в ее темных глазах вспыхивает коварный огонек, которому я не верю ни на секунду.

Рот папы открыт так широко, что в него может заехать грузовик мэра. Он захлопывает его и встает, указывая на пустой стул.

– Какой… приятный… сюрприз. Если бы мы знали, что ты придешь… Люси действительно нужно было нам сказать… Какой сюрприз.

– Тут у вас очень вкусно пахнет. – Мануэла хлопает ресницами и с аппетитом смотрит на ужин. Да… а она хороша.

– О! – Папа переводит взгляд с нее на стол. – Не хочешь присоединиться к нам? Мы как раз только что сели. – Он смотрит на меня, и по его растерянному выражению лица и по тому, как невнятно он говорит, словно ему мешает собственный язык, я могу сказать, что он умирает от любопытства спросить меня, что, черт возьми, тут происходит. – Люси, ну что ты сидишь? Принеси гостье тарелку.

– Ты уверена, что не против? – Мануэла добавляет в голос нотки «искреннего» смущения и демонстративно игнорирует мой вопросительный взгляд.

– Конечно, нет. Почему бы тебе просто не оставить свои вещи у двери? – Папа смотрит на меня выжидательно. – Ночевка, да?

– Я, эм. Я, должна была, эм, ну.

– Ты забыла, давай, признавайся. – Улыбка Мануэлы ехидная до невозможного. – Все в порядке. – Она поворачивается к моему отцу и упирается рукой в подбородок. – Мы столкнулись друг с другом на прошлой неделе, разговорились, и Люси любезно пригласила меня к себе, потому что моя мама часто допоздна на работе. Но я знаю, она так занята, что, наверное, просто перепутала дни. Вот за что я люблю лето – ты едва можешь отличить понедельник от субботы. Но в любом случае, ты уверена, что не хочешь, чтобы я пошла домой? Я не хочу навязываться. Мы всегда можем договориться на другой вечер, если сегодня неудобно.

– Нет, конечно нет! – Папа смотрит на меня и показывает на кассероль, стоящий на плите. – Пожалуйста, чувствуй себя как дома. Замечательно, что зашла в гости.

Я чопорно встаю и ставлю тарелку для Мануэлы. Я должна была догадаться, что она что-то задумала, потому что она слишком легко сдалась сегодня днем, когда мы разошлись. Мануэла из тех девушек, которые всегда стоят на своем. Возможно, она здесь, чтобы получить ответы на свои вопросы. Или, может быть, она владеет большей информацией о Марко? Но если это так, почему бы ей просто не зайти ко мне днем, как обычному человеку?

– А где вы случайно встретились? – Вопрос Виви звучит подозрительно. Я чувствую, как она наблюдает за мной, понимая, что я что-то недоговариваю.

– В парке, вон там за поворотом. – Мануэла показывает пальцем, как будто они не знают, где находится мамин парк. – Я как раз занималась своими делами, когда появилась Люси. Потом мы разговорились, и вот я здесь! Я не ожидала увидеть вас здесь, мисс Ворман. Как себя чувствует Марко?

– Лучше. Отдыхает. Очень мило с твоей стороны, что ты его проведала. – Голос Виви скорее говорит о том, что визит Мануэлы был противоположным приятному.

Я со стуком ставлю тарелку с едой перед Мануэлой, немного сильнее, чем хотела, из-за этого лапша летит на ее рубашку.

– Скользкий малыш, – говорит она с ухмылкой, вдохновляющей меня попробовать еще раз. Она отлепляет лапшу и засовывает ее в рот, все еще улыбаясь. – Это будет такая веселая ночь. Еще раз спасибо за приглашение. У вас есть что-нибудь попить? Может быть, сладкий чай?

Я сжимаю зубы и улыбаюсь ей.

– Всегда пожалуйста.

– Итак, мистер Миллер, как вы поживаете?

Когда я поворачиваюсь обратно, с чаем в руке, Мануэла наклоняется вперед через стол, как будто разговор с папой и поедание кассероля Виви – это лучшее, что с ней случалось.

– Вы, наверное, общаетесь со столькими интересными людьми. Где именно вы забираете воспоминания? У вас есть, типа, специальная комната для этого? Мне всегда было интересно, усаживаете ли вы их на диван, как психотерапевт, или у вас есть какой-нибудь специальный стул. Ну, я имею в виду, у вас атмосфера как в кабинетах у настоящих врачей или, например, дантистов?

– Просто диван, жаль разочаровывать.

– Как это работает? Есть какая-то церемония, которую нужно пройти?

Папа поперхнулся лапшой.

– Церемония? – Я поднимаю брови и сажусь напротив нее, после чего незаметно толкаю ее ногой, привлекая внимание. Она смотрит на папу. Наслаждается моментом.

– Конечно, почему бы и нет? Или, может, есть какое-то волшебное слово, или, например, что-то, что нужно сделать? – Она шевелит пальцем, пародируя, как я могу предположить, движение «фокус-покус».

Виви смотрит на Мануэлу, как на математическую задачу, которую нужно решить. От этого волоски на моей шее встают дыбом. Виви слишком умна, чтобы не заподозрить, что Мануэла здесь не просто так. Именно в тот день, когда она появилась на пороге дома Марко.

Я запихиваю еду в рот так быстро, как только могу.

– Очень вкусно, – говорит Мануэла папе, медленно, с наслаждением откусывая кассероль, как будто она может так сидеть весь вечер. Я пытаюсь послать ей мысленный сигнал поторопиться, черт возьми, но либо ей все равно, либо она просто не замечает, потому что испытывает веселье, наблюдая за тем, как я тут извиваюсь.

– Ты должна поблагодарить за это Виви. Я не знаю, что бы мы делали, если бы она не была рядом и не кормила нас, – говорит папа.

– Кто-то же должен не дать вам двоим умереть от голода, – говорит Виви.

Мануэла тычет вилкой и двигает ею туда-сюда, проводя между Виви и папой.

– Так вы, получается, вместе? – Настала моя очередь подавиться лапшой. Виви чуть не выплевывает свой сладкий чай.

– О! Что? Нет, мы просто… – лепечет папа с полным ртом лапши.

– Коллеги. – Договаривает за него Виви. Но она вся краснеет и начинает заправлять волосы за уши, словно не может придумать, куда деть руки.

Только при одной мысли о Виви и моем отце мне приходится сдерживать рвотные позывы. Я смотрю на Мануэлу с таким напряжением, что можно перевернуть стол.

– Ты уже закончила? – Я киваю в сторону полупустой тарелки Мануэлы. – Потому что, судя по твоему виду, ты уже закончила.

Она сужает глаза и вытирает рот салфеткой.

– Полагаю, мне стоит оставить немного места для снеков. Мы не можем вести девчачьи разговоры без фастфуда, да?

– Верно. Девчачьи разговоры. Вы нас извините? – Я смотрю на папу, чтобы не видеть Виви, но даже краем глаза невозможно не заметить ее раскрасневшиеся щеки. На лице папы написано облегчение. Виви внезапно встает и идет к духовке.

– Хорошо, – говорит папа, положив вилку на тарелку. – Вам что-нибудь нужно? Для ночевки?

– Да мы сами разберемся. – Мануэла встает. – Не беспокойтесь о нас, мистер Миллер. Мы постараемся сильно не хихикать, чтобы не мешать вам.

Хихикать?

Я практически вылетаю из-за стола, чтобы схватить сумку Мануэлы.

– Моя комната наверху. Я перепрыгиваю две ступеньки за раз.

– Спокойной ночи, – говорит она папе и Виви. – Еще раз спасибо за ужин!

Я хватаю ее за руку и затаскиваю в свою комнату, захлопывая за нами дверь. Затем бросаю ее сумку на пол.

– Какого черта ты здесь делаешь?

24

Мануэла расхаживает по моей спальне, рассматривая карты, туристические постеры и фотографии, приколотые к стенам. Она останавливается, чтобы рассмотреть фотографию Эйфелевой башни, затем переходит к фотографии Большого каньона.

– Ты ведь на самом деле не была ни в одном из этих мест?

– Нет. А теперь ты мне скажешь, что ты здесь делаешь? – снова я повторяю свой вопрос.

Она опускается на мою кровать и скидывает шлепанцы.

– Так нельзя вести себя с гостем.

– Слово «гость» подразумевает, что тебя пригласили, а ты просто ворвалась сюда. Так что происходит?

Она пожимает плечами, протягивая ноги на моей кровати, как будто это все ее. Взглядом обводит шоссе на моей карте, перепрыгивая между красными звездами.

– Подожди, это единственные места, где ты действительно была? Ты никогда не выезжала за пределы Техаса?

– Пока нет, – отвечаю я сквозь стиснутые зубы. – Мануэла…

– Для человека, который никогда нигде не бывал, у тебя действительно много карт и фотографий из путешествий. – Она задумчиво пожевывает ноготь большого пальца. – Я, конечно, тоже не так много где была. У нас есть кузены в Талсе и семья в Гуанахуато, поэтому, когда я была маленькой, мы ездили туда в гости. В Талсе ничего особенного нет, хотя все лучше, чем Тамбл-Три, верно? Но Мексика была потрясающей – несмотря на то, что моя семья живет в промышленном районе, там все равно было намного больше жизни, чем здесь. Больше энергии, понимаешь? А Гуанахуато просто огромный! Там живет около миллиона человек и холмы покрыты этими яркими цветными домами. На площадях и улицах всегда гуляют люди. Мы должны были поехать туда этим летом, но потом моя abuela заболела, и мы застряли здесь. У нас бывают лишь редкие поездки в Эль-Пасо. Но, наверное, это значит, что у меня больше звезд, чем у тебя. И я выезжала из штата и страны, что должно стоить, например, двойных звезд на карте, как ты думаешь?

– Мануэла. – Мой пульс уже начинает стучать в висках. У меня от нее голова болит. – Что ты здесь делаешь?

Она игнорирует меня и показывает на спортивную сумку.

– Передашь мне ее?

Я бросаю ее на кровать.

– После того, как ты меня сегодня кинула, я начала размышлять над всеми теми вопросами, которые ты задавала мне о моей маме и шахтах. Поэтому, когда она проснулась, я спросила ее, что она делала прошлой ночью. – Я замечаю, что пальцы Мануэлы дрожат, когда она расстегивает молнию на сумке. – Она стала вести себя очень странно. Она просто повторяла, что «работала на шахтах» каждый раз, когда я спрашивала. Это было на нее не похоже. Как будто ей промыли мозги. Это было страшно. Поэтому я пришла сюда, потому что ты, кажется, знаешь, что происходит. Но я подумала, что не могу просто так заявиться на ужин без веской причины. – Когда Мануэла поворачивается, чтобы посмотреть на меня, вся ее бравада исчезает. – Происходит что-то странное. Что-то случилось с моей мамой, да? На шахтах?

Я медленно киваю, и до меня наконец-то доходит, сколько людей пострадало из-за мэра и моего отца. Все эти люди, работающие в ночную смену, такие как мама Мануэлы, которые работают в дополнительные смены, потому что им нужны деньги. Они понятия не имеют, что все это – фарс. А еще есть Мисси, мистер Льюис и, возможно, даже бабушка Мануэлы – что-то плохое происходит с людьми, которые там работают. Что-то очень, очень плохое.

– Что происходит, Люси? И не говори «ничего». Если мою маму обижают – если кто-то… – Ее нижняя губа дрожит, и она отводит от меня взгляд.

Я сажусь на кровать и вслед за Мануэлой поднимаю взгляд на карту. Я вспоминаю Мануэлу на озере, танцующую со своими друзьями и потягивающую из фляжки.

– Откуда мне знать, что ты не расскажешь своим друзьям?

– Не расскажу, – говорит она, ее голос серьезен, и я вспоминаю, что сказал Марко в тот вечер. Мануэла та еще штучка, но она не лгунья. – Пожалуйста, скажи мне, что происходит.

Снизу доносится звон посуды. Слышно бормотание. Виви и папа, должно быть, все еще на кухне.

Я рассматриваю свою карту: по шоссе I-10 через Хьюстон в Батон-Руж, затем налево по шоссе I-55 в Джексон, штат Миссисипи.

Затем я делаю глубокий вдох и рассказываю Мануэле все, что знаю. Мануэла долго молчит, пожевывая нижнюю губу.

– Мы были в «Волмарте», когда я впервые заметила, что моя abuela ведет себя странно. Она хотела, чтобы я примерила ту уродливую рубашку, а я вела себя как свинья. Она всегда пыталась заставить меня и мою сестру примерить одежду, которую мы ненавидели. – Она сухо рассмеялась от этих воспоминаний. – И вдруг она смотрит на меня, ее взгляд расфокусирован, как будто она меня не видит. Я подумала, что она прикалывается надо мной, но потом… потом она начала плакать и спрашивать меня, где мы. Кто мы такие. – Мануэла замолкает, чтобы протереть глаза, ее подбородок дрожит. – Она работала на шахтах несколько ночей в неделю, потому что говорила, что хочет помочь. Если бы я знала… Если бы я знала…

– Ты не могла знать. Похоже, что никто не знает, вот в чем проблема.

– Ты думаешь, они стерли и мои воспоминания? – спрашивает она.

– Может быть, – говорю я. – Я не знаю.

– И ты думаешь, они добрались до Марко?

– Я не знаю точно, но, вероятно, да. Мы должны были здесь встретиться. Мы собирались вернуться на шахты несколько ночей назад, чтобы посмотреть, не вызовет ли это у нас какие-нибудь воспоминания. – Я подхожу к окну. Во дворе клубятся тени, словно темные блики неба запутались в иссушенной земле. Небо усыпано яркими звездами, как песок на черной дорожке. Интересно, смотрит ли сейчас Марко на это же небо, пытаясь разобраться в пробелах свой памяти; существую ли там я, между осколками, или это просто еще один недостающий кусочек.

– Он не мог не прийти, если только с ним что-то не случилось. Это единственное объяснение, которое имеет хоть какой-то смысл. Я думаю, что Виви может иметь к этому какое-то отношение: она сказала Марко держаться от меня подальше. Может, она поняла, что он ее не послушал?

– А может, мэр поймал его. Я всегда знала, что этот человек – ненормальный. Кто носит солнцезащитные очки ночью?

– Я думаю, это чтобы защититься от моего отца, – говорю я. – Я поняла это той ночью на Миракл-Лейк, когда он был без них. Но всегда, когда он находится рядом со мной и папой, даже если он в помещении или уже ночь, он всегда их надевает. Зачем носить солнцезащитные очки, если глазам не нужна защита от солнца? Нужно установить зрительный контакт, чтобы забрать память – это самая важная часть. Я думаю, он носит их, чтобы мой отец не забрал его воспоминания.

– Если они работают вместе, зачем мэру от него защищаться?

– Я не знаю, – отвечаю я, в моем голосе сквозит раздражение. Каждый ответ пускает ростки нового вопроса, словно ветви, выбрасывающие побеги из дерева. Я думаю о фотографии в прихожей, где они вдвоем поднимают тост перед камерой. Когда-то они были друзьями. Теперь мой отец выглядит так, будто готов броситься бежать при одном только упоминании о мэре.

– Мы должны пойти на шахты. Моя мама сейчас там на смене. – Мануэла смотрит на часы на моей тумбочке. – Возможно, она сейчас как раз на пути туда. Может быть, мы успеем добраться до нее до того, как они…

– Ты шутишь? Ты что, не слышала, что я только что сказала?

– Вот поэтому мы и должны идти туда! Что, если они навредят ей? А вдруг она тоже заболеет? Ты сама сказала, что вы с Марко планировали поехать туда снова. Чем это отличается? Пожалуйста, мы должны ей помочь.

Я открываю рот. Закрываю. Она права. Но это было до того, как они добрались до Марко. Если они поймают меня и Мануэлу, у кого останется память?

– И что, ты собираешься пойти туда и потребовать, чтобы твоя мама вернулась домой? – спрашиваю я.

– Может быть. Почему бы и нет?

– А что, если они решат, что ты слишком много видела, и сотрут твои воспоминания? Что хорошего это кому-нибудь принесет?

Она вскидывает руки в разочаровании.

– Я не знаю! Но я не могу просто сидеть здесь всю ночь, умирая от беспокойства за нее. Мне нужно хотя бы узнать, все ли с ней в порядке. Я все равно не смогу заснуть. – Мануэла лезет в сумку и достает кроссовки, как будто она собирается в шахты прямо сейчас. – Оставайся здесь, если хочешь, но я пойду туда. Я не могу просто сидеть и читать газетные статьи, надеясь наткнуться на ответ. Мне нужно что-то делать.

Я морщусь.

– Прости. Я… – Она прерывисто вздыхает. – А если бы это была твоя мама?

Она произносит это мягко, обходя тот факт, что у меня больше нет мамы. Но этого достаточно, чтобы донести мысль.

Божья коровка, давай оставим это место пыли и ящерицам.

Я смотрю на мамин альбом, лежащий на тумбочке. Если бы мама работала на шахтах, я бы не колебалась. Я бы помчалась туда так быстро, как только может нестись мой велосипед. И может быть, Марко был прав – может быть, возвращение туда вызовет Эхо. Сидение здесь, конечно, ни к чему не приведет.

– Хорошо, – говорю я ей. – Но нас никто не должен заметить. Мы только убедимся, что с ней все в порядке, понятно? Мы не должны позволить никому увидеть нас. – Я беру блокнот, который лежит на тумбочке. – И мы все запишем, прежде чем идти, на всякий случай. Так чтобы у нас была запись об этом.

Мануэла кивает и тянется за блокнотом, но я вырываю страницу и протягиваю ей. Я не хочу, чтобы она прочитала что-то из предыдущей записи. Точнее, я не хочу, чтобы она читала записи о Марко и его милой улыбке, или мои мысли о том, каким должен был быть наш первый поцелуй.

– Тебе нужна другая футболка. В этой ты будешь бросаться в глаза, как луч света.

Мануэла смотрит вниз на белую футболку, выглядывающую из-под комбинезона. Я направляюсь к шкафу, чтобы достать для нее что-нибудь темное, но она хватает меня за руку.

– Может, завтра мы снова пойдем к Марко? Может быть, я смогу уговорить его прогуляться или что-то в этом роде, и тебе удастся с ним поговорить. – Она улыбается, и я понимаю, что так она говорит мне «спасибо».

– Ага, было бы здорово. Спасибо. А теперь пойдем посмотрим, как там твоя мама.

25

Мы ждем, пока не убедимся, что Виви ушла домой. Поэтому коротаем время за нелепыми тестами из журналов Мануэлы. Она рассказывает мне о своей поездке в Гуанахуато и обещает принести мне фотографию, чтобы добавить ее на мою «стену путешествий». Я рассказываю ей о маме и обо всех местах, которые мы планировали объехать, и даже открываю альбом, чтобы показать ей несколько фотографий.

Когда в доме становится тихо, мы на цыпочках спускаемся вниз, чтобы отключить сигнализацию. Мануэла умудряется по пути задевать каждую скрипучую половицу, как будто создавать шум – это ее суперспособность.

– Тише, – шиплю я, прижимая палец к губам. Она смотрит на меня так, будто это я топаю в тишине.

Потом мы оказываемся на улице, дышим пустыней, а ночное небо раскинулось над нами, как карта небес.

Мы катим велосипеды до конца подъездной дороги, затем я направляю фонарик на запад, в сторону шахт. Ночь гудит от электрических проводов, цикады «генерируют» постоянный ток звука. Иссушенные деревья выстроились вдоль дороги, их ветви превратились в темные веретенообразные руки. Хотя я знаю эту дорогу и эти деревья так же хорошо, как дорогу к маминому парку, я рада, что не одна. Темнота кажется слишком плотной. Дорога слишком пустой.

Позади себя слышу прерывистое дыхание Мануэлы. Ее велосипед скрипит. Грязь хрустит под шинами. Может быть, она тоже прислушивается к стуку своего сердца в груди. Мне кажется, я никогда не слышала, чтобы она так долго молчала.

Мы сбавляем скорость, когда приближаемся к повороту, обе вглядываемся в тонкий луч света, чтобы не пропустить. Я замечаю его первой, потом мы едем по ухабистой грунтовой дороге, замедляя темп, дабы не поскользнуться на скоплениях грязи и растений, которые изобилуют на этом неасфальтированном участке.

Тишина становится все глубже, когда мы приближаемся к шахтам. Дорога тянется, словно клубок распустившейся черной пряжи. Если бы я ее так хорошо не знала, я бы поклялась, что она становится все длиннее, пытаясь заставить нас вернуться туда, откуда пришли. В голову закрадываются сомнения, и я начинаю задаваться вопросом, не стоит ли нам повернуть назад. Зачем я снова это делаю?

Словно в ответ, рассасывающийся синяк под коленом начинает пульсировать в такт того, как я кручу педали. Что бы они там ни прятали, оно настолько зловещее, что для этого нужна вооруженная охрана. Плохо, что они держат весь город в неведении, крадя воспоминания. Если они поймают меня на этот раз, синяк и стертая память могут быть не единственными вещами, с которыми я покину это место.

– Мы пропустили? – спрашивает Мануэла. Она говорит слишком громко для тихой ночи.

– Я так не думаю. – Я прищуриваюсь в поисках огней, которые обозначают местонахождение парковки. Кажется, что мы едем уже целую вечность. – Может, нам стоит вернуться?

– Нет. Пока я не буду уверена, что с ней все в порядке. – Глаза Мануэлы ярко блестят в тусклом лунном свете. – Ты обещала.

Минуты тянутся бесконечно долго, и я уже чуть было снова не говорю ей, что мы должны вернуться. Но тут освещение на парковке рассекает ночь, и мы ускоряемся. Я не уверена, испытываю ли я облегчение или ужас.

В тускло освещенном дворе припарковано чуть меньше дюжины машин. Я сразу же узнаю автомобиль мэра. Сердце бешено колотится в груди.

– Иди за мной, – говорю я ей, хотя все внутри кричит мне бежать. – И не высовывайся, особенно пока мы на стоянке.

Мануэла кивает, чувствуя облегчение от того, что между ней и вооруженными людьми кто-то есть.

Мы оставляем наши велосипеды на краю парковки как раз за пределами освещения, отбрасываемого соседним трейлером. Я низко приседаю, пробираясь между машинами, стараясь оставаться в тени. Мануэла делает то же самое.

Как только мы минуем свет от парковки, перед нами простирается черная и огромная пустыня. Тени колючей груши и юкки виднеются в темноте. Что-то проносится по земле. Впереди виднеется вход в шахты. Откуда-то изнутри падает свет, но снаружи ничего нет: нет никаких людей, как Марко говорил в прошлый раз. Вместо этого фонари на столбах окружают пустынный участок к востоку от шахт. Кучи земли насыпями усеивают пустынный пейзаж. В ночи раздаются звуки скрежета и ворчания. Люди что, копают?

Я жестом велю Мануэле держаться позади меня, а затем, пригнувшись, ползу в сторону звуков. Когда мы подбираемся ближе, становится ясно, что люди действительно копают. Горизонт усеян небольшими насыпями. Рядом с ними – неглубокие ямки, а между ними – деревянные ящики. Я вижу, как кто-то вытирает вспотевший лоб, в руке у него садовая лопата. Затем они поднимают что-то из ямы и кладут в соседний ящик, держа предмет так, словно он может разбиться, когда они опустят его вниз.

Что они могут собирать посреди пустыни?

По обе стороны от рабочих двое мужчин стоят на страже. Они повернуты ко мне спиной, но по их движениям я вижу, что они держат что-то в руках, похожее на оружие. Между ними, скрестив руки, стоит мэр, сверкая солнцезащитными очками.

Мануэла врезается в меня, когда я останавливаюсь.

– Что ты делаешь? – шипит она, и я прикладываю палец к губам, делая ей знак замолчать. Я указываю на заросли и прячусь за ними.

Но Мануэла не останавливается – она продолжает пробираться.

– Мануэла, – шиплю я, пытаясь привлечь ее внимание. Она машет мне рукой и прижимается так низко, что, должно быть, касается животом земли. Она продолжает продвигаться вперед, все ближе и ближе.

Что она делает? Из-за нее нас поймают. Я едва ее вижу в тусклом лунном свете, но это не значит, что мэр не уловит движение краем глаза и не повернется в нашу сторону. Это не значит, что он не увидит…

Ее обувь.

Мое дыхание сбивается. Я не заметила раньше, потому что она ехала позади меня. Но теперь, когда Мануэла приближается к фонарям, освещающим шахту, я отчетливо вижу. На ее кроссовках по бокам нашиты кремово-белые свуши Найк[17]. Это предназначено для того, чтобы, когда ты едешь на велосипеде в ночное время суток, люди точно могли тебя заметить.

Они были разработаны, чтобы отражать свет.

Я прикусила губу, чтобы сдержать ругательство. Надо было тщательнее проверять, во что она одета. Надо было надеть все черное. Надо было лучше планировать.

Мы не должны были приходить.

– Мануэла, – шепчу я, но она уже не слышит. Она продолжает красться вперед, не обращая ни на что внимания, останавливаясь только тогда, когда оказывается в опасной зоне видимости, низко пригибаясь за пустынными растениями. Белый свуш на кроссовках светится при каждом ее движении, отражая освещение, расставленное вокруг места, где копают люди.

Мой пульс учащается. Перед глазами начинает расплываться. У меня появляется внезапное ощущение, будто я падаю, все проносится мимо и тает. Вспышка боли пронзает голову.

Большая Медведица. Руки впиваются мне в спину. Рука, полная песка, чтобы помочь мне вспомнить.

Я чувствую, как моя рука тянется в карман, словно пытаясь что-то схватить, но там ничего нет.

К чему я только что тянулась?

Я кладу руку на землю, чтобы успокоить в голове это ощущение качающегося маятника.

И тут мимо меня проносится картинка кармана полного песка. Должно быть, это Эхо прошлого раза, когда я была здесь. Мои мысли бешено проносятся, меня охватывает паника. Как будто мое тело говорит мне повернуть назад, а мой разум хочет остаться.

Я моргаю раз, два, пока наконец картинка передо мной не застывает, и я не осознаю, где я. Мануэла находится так близко к месту работ, что эти люди, вероятно, могли бы услышать ее дыхание, если бы хорошо прислушались. Нет никаких шансов, что мэр ее не увидит. Ему достаточно взглянуть направо, чтобы заметить белый след на ее кроссовках, и она попалась. Мы попались.

Мэр что-то говорит тем, кто копает. Он стоит ко мне спиной, поэтому я не могу разобрать, но Мануэла, должно быть, слышит каждое слово.

Один человек встает с места работ и поднимает один из ящиков. Мэр направляется мимо них к светящемуся устью шахты. Один из охранников делает шаг вперед, оружие сверкает в тусклом свете.

Человек, держащий ящик, идет вперед очень осторожно: может быть, из-за веса ящика, а может быть, потому что на него направлено оружие. Он держит его так, словно он может разбиться вдребезги, если его уронить. Когда он подходит ко входу в шахты, он колеблется, широко раскрытые глаза блестят на свету.

Мэр жестом приглашает его вперед.

– В шахты, пожалуйста. До самого конца.

Мужчина округляет глаза, когда видит, что охранник делает шаг, и затем он идет вперед, пока не исчезает в зияющей пустоте. Когда он выходит через несколько минут, ящика уже нет. Мэр хлопает его по плечу, что-то говорит ему на ухо, а затем кричит рабочим.

– Пошевеливайтесь, народ! Мы же не собираемся тут торчать всю ночь.

Мужчина, шаркающей походкой, возвращается к своему рабочему месту и поднимает лопату. Другой человек встает, поднимает один из ящиков и несет его к шахтам, за ним следует еще один и еще один. Все они медленно бредут ко входу, где исчезают в шахтах, чтобы сложить свои ящики, а затем возвращаются к своему рабочему месту и продолжают копать.

Я сразу узнаю маму Мануэлы: у нее такие же темные волосы и волевой подбородок. Она запинается, когда подходит ко входу в шахты. Мэр тянется к ней, поддерживая ее обеими руками.

Белые кроссовки Мануэлы мерцают. Она больше не ползет на животе – она уже выпрямилась. Похоже, она готова бежать к маме.

Мэр, должно быть, заметил движение краем глаза, а может быть, увидел вспышку белого цвета. Потому что внезапно его голова поворачивается, а солнечные очки сверкают в нашем направлении.

Мои ладони покрываются капельками пота.

Я замечаю, как он идет прямо в сторону Мануэлы, и падаю на живот.

26

– Кто там? – гулом разносится по пустыне голос мэра. Я не осмеливаюсь поднять голову. Вместо этого я вжимаюсь животом в землю так, что ощущаю каждую песчинку на своей коже.

Я слышу, как хрустят ботинки мэра Вормана, медленно и уверенно, словно он преследует добычу.

– Не пытайся спрятаться, я видел тебя. Лучше выходи из своего укрытия. Иначе мне придется послать за тобой Арчи.

Арчи. Разве не так звали мастера, которого мэр прислал для установки сигнализации? И тем же именем Марко называл бородатого мужчину в кондитерской «Пэттис Пай».

Меня трясет так сильно, что я едва могу подтянуть под себя руки, но мне удается приподняться настолько, чтобы видеть происходящее.

Рабочие перестают копать и таскать ящики, их лица повернуты в нашу сторону. Среди них и мама Мануэлы, губы плотно сжаты, взгляд обеспокоенный. Мэр стоит в нескольких метрах от Мануэлы, которая теперь поднимается и выходит на самое видное место. Позади мэра охранник держит оружие наготове.

Мануэла поднимает руку в знак приветствия и улыбается мэру. Она выглядит так, будто они только что столкнулись в бакалее.

– Здравствуйте, мистер Ворман. Не хотела вас напугать. Я просто искала свою маму.

– Мануэла, что ты здесь делаешь? – Ее мама выглядит такой же удивленной, как и мэр. Она приподнимает свой груз, пытаясь удержать ящик в руках.

– Мануэла. – Мэр протягивает ее имя, как будто его все это забавляет. – Это закрытая рабочая зона. Ты же знаешь, что здесь лучше не находиться. Не говоря уже о том, что сейчас глубокая ночь. Молодой девушке небезопасно бродить по пустыне в темноте.

– Я знаю, и мне очень жаль. Просто моя мама оставила дома таблетки. Я не могла уснуть, потому что волновалась, что они ей понадобится, и решила быстренько заскочить и отдать ей их. Я старалась не мешать, но… ну, простите. Вы не против, если я быстро ей их отдам? Потом я пойду домой, а вы, ребята, можете вернуться к работе.

Мэр потирает бороду и дает знак охраннику, чтобы тот опустил оружие.

Мануэла делает шаг вперед, но он поднимает руку, чтобы она остановилась.

– Подожди, Мануэла. Как я уже сказал, это закрытая рабочая зона. Не хотелось бы, чтобы ты получила травму или что-то в этом роде. – Медленная улыбка расплывается по его лицу. – Роза, почему бы тебе не спуститься сюда и не забрать таблетки? Арчи, иди туда и помоги ей.

Охранник засовывает пистолет за пояс, но держит руку на нем, пока идет к маме Мануэлы. Он берет у нее из рук ящик и аккуратно ставит его на землю. Роза идет к своей дочери, на ее лице полная растерянность.

Когда она к ней подходит, Мануэла засовывает ей что-то в карман, затем крепко обнимает свою маму и что-то шепчет ей на ухо. Они стоят так, кажется, целую вечность, и когда они расстаются, Мануэла вытирает глаза.

Сквозь солнцезащитные очки нельзя увидеть глаза, но лицо мэра все это время приковано к ним, как будто он анализирует каждое их движение.

– Увидимся утром, – говорит Мануэла, ее голос слишком бодрый. – И, пожалуйста, не забывай больше свои лекарства. Я очень, очень волновалась.

– Хорошо.

Мэр хлопает в ладоши, испугав маму Мануэлы.

– Давайте, все за работу. Мануэла, почему бы мне не отвезти тебя домой? Уже слишком поздно, чтобы находиться здесь одной. Лучше перестраховаться, ты согласна?

– Это так мило с вашей стороны, спасибо.

– Вы все продолжайте. Арчи здесь за главного, пока я не вернусь.

Он снова хлопает в ладоши. Затем я в ужасе смотрю, как Мануэла и мэр бок о бок идут к парковке.

Мануэла один раз оглядывается назад, туда, где я прячусь. В свете луны ее лицо сияет призрачно-белым, и я вижу, как ее губы складываются в одно единственное слово.

Иди.

27

Проходят минуты. Сколько именно, я даже не знаю.

От страха я вжимаюсь в землю, животом в песок. Я слишком боюсь, что любое движение привлечет внимание или что мэр обнаружит второй велосипед, спрятанный в тени на стоянке, и придет искать меня.

Я начинаю медленно отползать назад, не высовываясь, и лишь решаюсь бросать короткие взгляды на место работ. Люди продолжают копать, и звуки металла о землю наполняет ночь.

Каждый удар или движение заставляют мое сердце биться с удвоенной скоростью.

Когда я оказываюсь достаточно далеко, я начинаю разворачиваться, готовая ускориться и поскорее убраться отсюда, но рука натыкается на что-то твердое и скользкое, торчащее из земли. Что-то, что явно не произрастает в пустыне. Что-то явно созданное человеком.

Из-за темноты ничего не видно, поэтому пальцами пытаюсь нащупать предмет. Я чувствую круглые металлические грани – крышка, затем прощупываю боковую поверхность и чувствую, как металл сменяется чем-то прохладным и гладким. Я провожу руками по краям, пытаясь освободить его от земли, мои движения ограничены, потому что я стараюсь быть как можно ниже к земле. Это занимает мучительно много времени, но в конце концов мне удается убрать как можно больше земли, чтобы освободить предмет.

Я сразу же понимаю, что это такое, и не могу поверить, что не додумалась до этого раньше.

Это стеклянная банка, такая же, как те, которые мой отец использует для хранения изъятых воспоминаний. Я знала, что он заставлял людей отвозить их в пустыню, но я никогда не думала, что они закапывают их у шахт.

Вдалеке я слышу гул автомобильного двигателя. Свет фар прорезают темноту. Ботинки хрустят по песку.

– Мы почти закончили?

Внутри все сжимается от низкого, резкого голоса. Мэр вернулся.

– Да, сэр. Думаю, мы уже почти все взяли.

– Хорошо. Чарли ждет в трейлере.

У меня пересохло во рту. Чарли.

Мэр привез его сюда? Что, если он забрал его до того, как высадил Мануэлу? Это бы означало…

Нет. Я зажмуриваю глаза, как будто от этого все исчезнет. Как будто это означает, что Мануэла в своем доме, невредимая, со всеми воспоминаниями.

– Народ, мне нужно, чтобы вы шевелились побыстрее, слышите? У нас нет целой ночи, и я не собираюсь платить вам сверхурочные, чтобы вы бездельничали.

Звуки скрежета при копании ускоряется. Люди бегут к шахтам, двигаясь еще быстрее, прижимая к груди ящики. Мэр наблюдает за происходящим, как будто это поздний ночной повтор, который он видел сотни раз до этого, барабанит пальцами по пыльной штанине.

Затем Джанис, женщина, работающая в магазине на углу на полставки, спотыкается, не дойдя до входа в шахты. На мгновение кажется, что она вернется в равновесие, но потом она теряет баланс, и ящик падает у нее из рук. Крышка отлетает. Раздается звук бьющегося стекла. Осколки разбитых банок усеивают землю вместе с белыми гранулами пенопласта, которые, должно быть, были там для защиты стекла.

На мгновение Джанис застывает на месте, глядя на осколки на земле. Затем она закрывает рот рукой и разражается смехом.

– О Боже, – говорит мэр, вскакивая на ноги. – Сколько раз я должен повторять вам, люди, чтобы вы были осторожны с ящиками, а? Сколько раз?

Смех становится все громче и истеричнее. Джанис смеется так, словно она не стоит посреди пустыни, когда на нее смотрят мэр, вооруженные охранники и все рабочие. Она смеется так, будто только таким способом может набрать воздух в легкие. Она смеется до тех пор, пока слезы не текут по ее лицу, а щеки не становятся ярко-красными. Затем она широко раскидывает руки, откидывает голову назад и начинает кружиться по кругу.

– Арчи, отведи ее к Чарли. Посмотрим, сможет ли он сделать что-нибудь, чтобы успокоить ее. Она разбила по меньшей мере две банки, и они очень концентрированные – их еще даже не разбавили. Кто знает, как долго она будет в таком состоянии?

Джанис начинает подпрыгивать, хлопать в ладоши, как маленький ребенок в рождественское утро.

– Какая прекрасная ночь! – кричит она в небо. – Какая идеальная, идеальная ночь! Разве она не прекрасна?

Когда Арчи берет ее за запястье и тащит к трейлеру, она не сопротивляется – ее лицо поднято к небу, свободная рука прикрывает рот, чтобы остановить хихиканье, рвущееся из груди.

Очень концентрированные – их еще даже не разбавили.

Я предполагаю, что он говорит о воспоминаниях в банках, но это не имеет никакого смысла. Джанис, казалось, просто разрывает от счастья. Душевные тяготы, похороненные в пустыне, не являются хорошими воспоминаниями – они состоят из печали, сожаления и вины, которые люди оставляют в Доме Воспоминаний. Если уж на то пошло, у нее должна была быть такая же реакция, как, по словам Марко, у мистера Льюиса, когда его заставили выпить черную гадость.

Если только…

У мэра есть какой-то способ изменять воспоминания?

Или в банках есть что-то другое?

– Не на что смотреть, ребята. Лучше возвращайтесь к работе. – Мэр разочарованно проводит рукой по лицу и осматривает толпу. – Только осторожно, пожалуйста, – следующий, кто уронит ящик, отправится домой без оплаты, вы меня слышите?

Люди, остановившиеся у входа в шахты, снова начинают двигаться, руки с побелевшими костяшками крепко цепляются за ящики, пока они пробираются внутрь. Кто-то идет вперед, чтобы убрать куски пенопласта и битое стекло, разбросанные по земле.

Если они почти закончили, то мне нужно уходить. Сейчас.

Двигайся, Люси. Ты должна двигаться.

Дрожащими руками я поднимаюсь с земли и начинаю медленно ползти обратно к парковке, держа под мышкой банку, которую я вытащила. Я двигаюсь боком, чтобы видеть шахты, но при этом стараюсь быть уверенной, что позади меня ничего нет. Каждые несколько футов я прячусь за растения, проверяя, не смотрит ли кто в мою сторону. Это очень медленно и неудобно, но в конце концов шахты исчезают из виду, и путь мне указывают тусклые огни парковки.

Мой велосипед стоит там, где я его оставила, спрятанный в тени. Велосипеда Мануэлы нет, и я могу только предположить, что она взяла его с собой, когда мэр отвозил ее домой.

Пожалуйста, пусть с ней все будет хорошо.

Обратно ехать неудобно, банка, зажатая под мышкой, мешает работать рулем. Я придерживаюсь самых дальних обочин дорог, включая фонарик лишь на короткое время, чтобы убедиться, что еду правильно. Я не хочу быть замеченной теми, кто может выйти на дорогу, или рабочими с шахт, когда они наконец-то отправятся домой. Я прислушиваюсь к звуку шин по гравию и слежу за фарами, но никто не идет.

К тому времени, когда я наконец вхожу в парадную дверь Дома Воспоминаний, у меня болит каждая клеточка тела. Меня мучит жажда, я вся в грязи и безумно хочу спать.

Я даже не стараюсь не шуметь, перепрыгивая через две ступеньки: Виви не будет здесь еще несколько часов, а папа еще с мэром.

От одной мысли о том, что он на шахтах, вырывает у людей правду без их согласия, мне становится плохо. Я толкаю дверь своей спальни с большей силой, чем намеревалась.

И чуть не выпрыгиваю из собственной кожи и не роняю банку, когда включается свет.

28

– Где, черт возьми, ты была? – Мануэла соскакивает с моей кровати. – Ты хоть представляешь, как я волновалась? Я думала, что тебя поймали!

Я так рада ее видеть, что не могу остановиться – бегу прямо к ней и сжимаю ее в объятиях.

– Полегче, ты меня задушишь, – говорит она, но обнимает в ответ. Я слышу облегчение в ее голосе.

– Что случилось? Ты ушла с мэром, и я подумала… когда он вернулся без тебя и привел моего отца… Ты помнишь что-нибудь о сегодняшнем вечере? Они что-то сделали с тобой? Мой отец?..

– Я в порядке. Мэр просто отвез меня домой. Я приехала сюда больше часа назад и подумала, что ты будешь сразу за мной. Что, черт возьми, с тобой случилось? Ты выглядишь так, будто кто-то привязал тебя к бамперу машины и волоком притащил сюда. А это что такое?

Она указывает на банку. Я ставлю ее на тумбочку и смотрю на себя. Она права, я вся в грязи – каждый дюйм моего тела покрыт грязью и песком. Мои руки измазаны пылью. А ногти настолько черные, что кажется, будто я выкапывала себя из могилы. Я могу только представить, как выглядят мое лицо и волосы.

Мануэла прикрывает рот рукой, пытаясь сдержать смех. Как будто все это смешно. Как будто нас чуть было не держали на мушке посреди ночи и чуть было не стерли нам память. Ее икающий смех напоминает мне женщину, которая разбила банки.

– Как ты можешь сейчас смеяться? Я думала, мэр тебя похитил!

Лицо Мануэлы становится ярко-красным, и она издает такой гогот, который вырвал бы отца из сна, будь он здесь.

– Ты выглядишь… твое лицо… – Она едва может выговаривать слова между приступами смеха.

И потом я не знаю, что происходит – может быть, это сильная усталость или адреналин начинает покидать мое тело, но внезапно я понимаю, что тоже смеюсь. Сперва я просто хихикаю, но затем из меня вырывается смех, не позволяющий мне нормально дышать. Я смеюсь до тех пор, пока у меня не появляется напряжение в горле и не начинают болеть мышцы живота. Я смеюсь, пока слезы не начинают течь по покрытым пылью щекам. Я смеюсь до тех пор, пока Мануэла не хватает меня за руку и не ведет в душ, что приводит нас к очередному приступу неконтролируемого смеха.

– Ты выглядишь отвратительнее, чем борода мэра Вормана после конкурса по поеданию чили.

– Прекрати, я не могу дышать!

– Нам придется сжечь эту одежду.

Она запихивает меня в душ и поворачивает ручку, пока горячая вода не выплескивается на меня, стоящую прямо в одежде. Коричневая вода скапливается у моих ног. Кусочки пустынных растений утекают вместе с песком. Мануэла отходит, дверь с щелчком закрывается за ней, а я медленно снимаю с себя мокрую одежду, оттирая песок, пока подставляю голову струе воды. Я поворачиваю рычаг, пока вода не становится слишком горячей, готовой смыть секреты вместе с моей кожей. Готовой смыть всю эту ночь, не оставив и следа.

Когда я выхожу, Мануэла смотрит в окно, она повернута в сторону маминого парка. Интересно, беспокоится ли она о своей собственной матери – вспомнит ли ее мама, что Мануэла приезжала на шахты, или сегодняшняя ночь будет лишь еще одной тенью памяти, потерянной в пустыне?

– Что случилось? – Я сажусь на край кровати, стараясь, чтобы мои мокрые волосы не капали на одеяло. – Как так получилось, что мэр не стер тебе память?

Она пожимает плечами, как будто в этом нет ничего особенного.

– Я изображала полную наивность. Люди вроде мэра Вормана считают, что я просто глупая девчонка, у которой не хватит ума распознать лжеца, поэтому я позволила ему увидеть то, что он хотел увидеть. – Она дергает за одну из своих косичек и хлопает ресницами, повышая голос на целую октаву, пока он не начинает звучать очень звонко и громко.

– О, мистер Ворман, мне так жаль, что я вас прервала. Надеюсь, я не доставила проблем моей маме. Ей очень нужна эта работа и сверхурочные. Это так заботливо с вашей стороны – присматривать за всеми ночными работниками. Теперь я не буду беспокоиться о том, что она работает поздно, так как знаю, что вы рядом. Большое вам спасибо, что подвезли домой. Пожалуйста, передавайте Марко привет и скажите, что я надеюсь, что он чувствует себя лучше. – Она выпячивает нижнюю губу для дополнительного эффекта, затем так же быстро сбрасывает маску и одаривает меня язвительной улыбкой. – Возможно, я пожалела бы его, но, очевидно, что он ничем не лучше гремучей змеи.

– Ты шутишь. Он действительно купился на это?

– Да. Наверное, мне помогло то, что он уже считал меня просто глупенькой хохотушкой, влюбленной в его племянника. Кто я такая, чтобы это опровергать? Он немного порасспрашивал меня о том, что я видела, как долго я была там, прежде чем он меня увидел, почему моя мама вообще забыла лекарства и так далее. Но в какой-то момент, видимо, он решил, что я не представляю никакой опасности и высадил меня у моего дома. Легко и простого.

Она самодовольно улыбается. Я сажусь обратно на кровать, пораженная. Я не хочу признавать, что делала подобные предположения о ней. Но что-то подсказывает мне, что она не удивится, услышав это.

– А что насчет лекарств твоей мамы? Я видела, как ты давала ей что-то, когда обнимала ее.

– Я дала ей свой препарат – у меня аллергия на пчел, поэтому я всегда ношу его с собой. Потом я сказала, чтобы она вела себя спокойно, сказала, чтобы она не пила ничего, что ей дадут, и пообещала, что все объясню утром. Как ты думаешь, с ней все будет в порядке?

– Я не знаю, – честно отвечаю я. – Мой папа был там.

Она кивает.

– Я видела, как он уезжал. Я въезжала на вашу подъездную дорожку, когда он выезжал. Не думаю, что он меня видел. Если бы он увидел, я уверена, что он бы остановился.

Мануэла замолкает на минуту. Когда она снова смотрит на меня, ее глаза потемнели, а губы сжаты в тонкую белую линию.

– Как ты думаешь, что они там делают?

Я встаю и подхожу к окну. Передний двор – это один огромный участок тени, тянущийся прямиком в ночь. Где-то там отец, вероятно, забирает у людей воспоминания против их воли. Может быть, охранник направляет на папу оружие, а может быть, папа делает это по своей воле. Что я не могу понять, так это почему. Люди приезжают отовсюду, чтобы у них забрали воспоминания. Если бы мой отец хотел больше зарабатывать, то ему просто стоило брать больше денег за свои услуги. Вместо этого он делает скидки в обмен на их подержанное барахло, потому что хочет помогать людям. Так почему же он во всем этом участвует?

Чувствую мамино кольцо на пальце. Я тянусь к нему, кручу холодный металл по кругу. Почему-то я не могу избавиться от ощущения, что мамин несчастный случай тоже связан со всем этим. Я чувствую это глубоко внутри, как будто мама взывает ко мне из своей могилы, прося найти правду.

– Это больше не шахты по добыче меди, – наконец говорю я. Мануэла бросает на меня взгляд, который говорит о том, что она поняла эту часть истории примерно сто лет назад. – Я имею в виду, что шахты, должно быть, закрылись, как и написано в той статье. Это означает, что они, вероятно, не работают уже долгое время.

– И что тогда?

– Ты знаешь Джанис из магазина на углу? Она работала там сегодня ночью и уронила один из ящиков. – Я рассказываю Мануэле о ее приступе смеха, после того как разбились банки. Брови Мануэлы сходятся. – Я думаю, они выкапывают воспоминания из Дома Воспоминаний. Мы всегда закапывали их в пустыне, чтобы люди случайно не нашли их и не открыли. Я просто не знала, что мы закапываем их возле шахт.

– Что случится, если кто-то их откроет?

Я пожимаю плечами.

– Они выпустят воспоминание, и тогда им придется почувствовать все, что чувствовал тот человек, – всю его печаль и боль. Это было бы довольно ужасно.

– Но ты сказала, что Джанис вела себя так, будто она была счастлива после того, как банка разбилась, так что это не имеет никакого смысла. – Мануэла хмурится. – И вообще, что мэру толку от печалей людей?

– Я не знаю, но я нашла это, когда уходила. – Я подхожу к своей тумбочке, чтобы показать ей банку, которую я вытащила в пустыне. Но когда я подношу ее к свету, я замечаю нечто странное.

Обычно воспоминания выглядят как клубящийся серебристый туман с темным облаком в центре. Но сейчас мерцающий туман висит в верхней части банки. На дне – что-то черное и похожее на осадок. Как будто воспоминание разделилось на две части: самая светлая часть всплыла наверх, а самая темная опустилась на дно.

Меня осеняет.

Я всегда думала, что мы забираем у людей печали. Но дело ведь не совсем так, да? Воспоминания не состоят только из одного чувства. Чтобы сердце разбилось, оно должно сначала полюбить. Прежде чем кто-то потерпит неудачу, он должен поверить в возможность успеха. Плохое приходит вместе с хорошим, как две стороны одной медали. И чтобы полностью избавиться от бремени, люди, которые приезжают в Тамбл-Три, чтобы забыться, должны оставить и хорошее вместе с плохим.

Но каким-то образом эти две части были разделены.

Я снова подношу банку к свету, дивясь мерцающему серебру, которое витает прямо под крышкой; завитки поднимаются вверх, словно просясь наружу. Присмотревшись, я вижу, что черный осадок тоже движется, но едва заметно. Как будто он придавлен и слишком тяжелый, чтобы двигаться.

Я вспоминаю баночки, которые нашла в папиной комнате, и ту, с ярко-желтой этикеткой и старомодным текстом:

Чудодейственный эликсир счастья.

Лекарство от всех печалей!

Мое горло сжимается, осознание врезается в меня, как кулак.

– Я знаю, что мэр делает на шахтах.

29

Голос Виви пробивается сквозь сон.

– Пора вставать! Вы, девочки, не можете проспать целый день. Люси, мне нужна твоя помощь с посетителями.

Мануэла стонет. Я поднимаюсь, чтобы накрыть голову подушкой, но Виви выхватывает ее.

– Довольно. Я приготовила вам завтрак, девочки. Вставайте, пока я сама не потащила вас вниз.

Как только Виви уходит, Мануэла переворачивается, чтобы посмотреть на меня.

– Она чудовище.

– Ты и половины не знаешь. Лучше просто делать то, что она хочет. Пойдем.

Мы спускаемся по лестнице, запах яичницы и бекона манит нас вперед.

– Как прошла ваша ночевка? – Виви ставит тарелку с беконом на стол и движением руки приказывает садиться. Она улыбается, когда произносит это, но ее глаза остаются равнодушными, и в ее голосе слышатся нотки, которые я очень хорошо знаю. Она чем-то рассержена.

– Отлично, – отвечаем мы обе в унисон и обмениваемся измученными взглядами. Виви прищуривается.

– Что вы делали прошлой ночью?

Я быстро запихиваю в рот кусочек бекона, чтобы повременить с ответом.

– Ну, вы знаете, – говорит Мануэла, – обычные вещи.

– Нет, я не знаю. Просветите меня. – Виви ставит на стол тарелку с яичницей и кувшин сладкого чая. Она смотрит на меня, когда ставит это все на стол.

– Девчачьи разговоры. Журнальные тесты. Педикюр. В общем, стандартные развлечения ночевок. – Мануэла тянется за чаем, улыбаясь Виви блаженной улыбкой.

– Педикюр? Звучит заманчиво. А почему у Люси не накрашены ногти на ногах?

Мануэла быстро переводит взгляд на мои босые ноги, и я успеваю заметить кратковременную вспышку паники, прежде чем она прячет ее за закатыванием глаз.

– Я пыталась, но вы же знаете Люси. Я принесла только синий лак, и она отказалась, заявив, что синие ногти на ногах – это то же самое, что татуировки на лице.

– Понятно. – Виви выдвигает стул напротив меня и садится. – Это было до или после того, как вы улизнули из дома?

Мануэла подавилась кусочком бекона. Я открываю рот. Закрываю. Холодные пальцы паники ползут по моей шее. Откуда она знает? Мэр Ворман сказал ей?

Виви поднимает руку, чтобы прервать нас, пока мы обмениваемся взглядами.

– Даже не пытайся отрицать это. Я точно знаю, что вчера вечером, уходя домой, я включила сигнализацию. А сегодня утром, когда я пришла, она была так удачно отключена. Потрудитесь объяснить, как это произошло?

Черт. Я совсем забыл активировать сигнализацию.

Тут до меня доходит, что сигнализация никогда не предназначалась для того, чтобы кто-то не забрался в дом, а скорее для того, чтобы я не смогла выбраться.

Мануэла пинает меня под столом, и я понимаю, что теперь моя очередь отвечать. Я быстро запихиваю в рот еще еды.

– Откуда ты знаешь, что это был не папа? – Я говорю между укусами, стараясь не смотреть в глаза.

Мануэла вздыхает и ставит стакан с чаем. Ее лицо меняется, и я думаю, не получу ли я на бис представление, которое она разыграла перед мэром прошлой ночью.

– Это была я, – говорит она, ее глаза круглые и невинные. – Мне очень жаль. Моя мама работала в ночную смену на шахтах и забыла таблетки. Я волновалась. Я знаю, это звучит глупо, но я пошла туда, чтобы отдать ей лекарство. Я не хотела волновать Люси, поэтому ушла, когда она уснула. Я не думала, что кто-то заметит.

Виви переводит взгляд с одной из нас на другую, словно пытаясь понять, лжет ли Мануэла. Я не могу решить, кто Мануэла – гений или дура. Возможно, и то и другое, но, по крайней мере, ее небольшое путешествие может быть подтверждено в случае, если Виви услышит что-то от своего брата.

– И как именно ты узнала код, чтобы выбраться?

– Я и не знала. Сигнализация не была включена. Я даже не знала, что у вас есть сигнализация, только вот сейчас. Мне кажется, я слышала, как отец Люси ушел немного раньше меня. Может быть, он вышел и забыл включить ее? Мне очень жаль, мисс Ворман. Пожалуйста, не сердитесь. Люси не имеет к этому никакого отношения.

Виви наблюдает за Мануэлой, ища изъяны в ее рассказе. Но отца здесь нет – должно быть, он еще спит. И Виви должна знать, что это означает, что он был ночью вместе с ее братом.

– Где же папа, кстати? – спрашиваю я, чтобы рассказ Мануэлы казался логичнее.

– Отдыхает. – Виви вздыхает и подходит к плите.

Мануэла одаривает меня торжествующей улыбкой. Для человека, который, по словам Марко, не умеет лгать, она в этом пугающе хороша.

– Мне снова нужно будет выполнить несколько дел, поэтому нужно, чтобы ты немного присмотрела за всем, Люси. Твой папа сказал, что примет несколько человек сегодня днем. Я повесила табличку, что мы открываемся сегодня в полдень. Ты можешь позаботиться о том, чтобы снять ее заранее и присмотреть за гостями?

Я закатываю глаза, но киваю в знак согласия. Конечно, она найдет способ привязать меня к дому на весь день. Но, по крайней мере, если она снова начинает мной командовать, это значит, что она купилась на историю Мануэлы.

– Я должна пойти проведать маму. Спасибо за завтрак, мисс Ворман. И спасибо, что пригласила меня на ночевку, Люси. Надеюсь, мы сможем в ближайшее время повторить.

– Определенно. – Я встаю и провожаю ее до двери. – Может быть, в следующий раз я разрешу тебе покрасить мои ногти в синий цвет.

Мы обмениваемся заговорщическими взглядами. Когда нас никто не слышит, Мануэла шепчет:

– Я проверю Марко сегодня днем и посмотрю, смогу ли я вытащить его из дома. Ты будешь здесь на случай, если мне удастся уговорить его пойти со мной?

Я киваю.

Я удивляюсь тому, как Мануэла крепко меня обнимает.

– Береги себя, – шепчет она.

Затем она повышает голос, чтобы Виви могла услышать:

– Еще раз спасибо!

– Ты тоже береги себя, – шепчу я и говорю это серьезно. Затем я закрываю дверь и иду обратно на кухню, избегая взгляда Виви.

30

Время близится к полудню, а отец все не выходит из своей спальни.

Окна в машинах опущены, и я слышу, как начинают беспокоится посетители – прямо за цепочкой, ведущей к нашей подъездной дорожке, собралась вереница машин; двигатели гудят за компанию с цикадами. У меня такое чувство, что, если я не приду туда ровно в двенадцать, чтобы снять цепочку, они все равно сюда прорвутся.

Как бы в подтверждение этого раздается гудок. Неужели они думают, что я их не вижу? Я закатываю глаза и отхожу от окна, затем иду на кухню за регистрационной книгой. Я уже собираюсь войти в папину спальню и сорвать с него одеяло, когда раздается тихий стук в дверь.

Отлично. Ненавижу, когда гости настолько неугомонны.

Я открываю дверь, готовая стоять на своем, поскольку опущенная цепочка ясно говорит, что мы еще не открылись, но останавливаюсь, когда вижу, кто стоит на входном коврике.

Это женщина из Оклахомы.

Она выглядит похудевшей. Пространство под глазами впалое, а ее некогда круглые щеки выглядят исхудавшими и болезненными, как будто она втягивала их слишком много раз, и кожа решила так и остаться обвисшей.

– Добрый день, – говорит она, глядя мимо меня в дом. Она прижимает сумочку к груди, пальцы сжимают кожу так крепко, что просто удивительно, что они не прорвали сумку насквозь. – Простите, что беспокою вас, но я надеюсь, что вы сможете мне помочь. Эм. Мне интересно, я… бывала здесь раньше?

Ее нижняя губа подрагивает на последнем слове, и я сразу же понимаю, в ее голубых глазах чувствуется такая потерянность. У нее Эхо.

У Эхо всегда грустный, увядший взгляд, как будто они просто блуждают, пытаясь ухватиться за воспоминания, которые больше не с ними, с тех пор как они переступили порог Дома Воспоминаний.

– Мэм, почему бы вам не присесть на минутку? Откуда вы приехали? Могу я принести вам воды?

Я указываю на стул в гостиной. Обычно мы не разрешаем гостям заходить внутрь до их очереди, но папа всегда делает исключение для Эхо. Он говорит, что они еще не совсем в своем уме, поэтому лучшее, что можно сделать, – это проявить к ним немного доброты, пока не удастся удалить фрагменты памяти.

– Было бы замечательно, спасибо. Я приехала из Оклахомы. Я просто села в машину и начала ехать, а потом вдруг оказалась здесь. Как будто мое тело знало, куда меня везти, а мозг – нет. Разве это не странно? – Она сидит, взглядом обводит камин в передней части гостиной, как будто ищет что-то знакомое. Она останавливается на фотографии мамы и папы с годовалой версией меня, ерзающей у них на коленях.

– Я здесь уже бывала?

– Да, мэм. Вы были здесь меньше недели назад.

Она поворачивается ко мне и смотрит на меня, ее брови изгибаются в замешательстве.

– Я не помню, чтобы была здесь. Не совсем. Но я не могу избавиться от ощущения, что мне не хватает чего-то, что я потеряла. Вы не знаете, может быть, я что-то потеряла, когда была здесь в последний раз?

Она крутит на пальце кольцо с бриллиантом, и я прищуриваюсь, гадая, не кольцо ли тому виной – если она не избавилась от него, как должна была.

Я сглатываю и оглядываюсь, молясь, чтобы папа проснулся и поскорее вышел сюда. Женщина выглядит так, будто в любую секунду может разрыдаться. Я слишком устала, чтобы тратить остаток утра на то, чтобы выводить ее из этого растерянного состояния.

– Давайте я принесу вам воды?

Я поворачиваюсь к кухне, но женщина из Оклахомы протягивает руку и хватает мою. Ее пальцы потные и холодные.

– Пожалуйста, – говорит она. Ногти впиваются в мою ладонь. Я чувствую, как они дрожат. – Я не могу спать. Я не могу есть. У меня такое чувство, будто внутри меня чего-то не хватает. И я все время вижу вспышки образов себя в машине на пути сюда. Пожалуйста, вы должны мне помочь. Почему я не могу вспомнить?

Конечно же, именно сегодня у нас будет Эхо. Как будто у меня нет миллиона других вещей, с которыми мне нужно разобраться. Возможно, впервые в жизни я жалею, что Виви не здесь – она всегда так хорошо управляется с Эхо. Она точно знает, что сказать, чтобы их успокоить, даже если им приходится ждать часами, потому что отец в середине процесса очищения от воспоминаний. Как будто нет ничего, что она не могла бы вылечить стаканом сладкого чая и правильной постановкой вопроса.

Я делаю глубокий вдох и готовлюсь к тому, что мне предстоит долгий день. Эта женщина выглядит так, будто не спала с тех пор, как покинула Дом Воспоминаний: ее широко распахнутые голубые глаза окаймлены красным, а под глазами залегли глубокие фиолетовые «полумесяцы». На щеках серовато-желтый оттенок, и я задаюсь вопросом, когда она в последний раз нормально ела.

Пусть они выскажутся, так всегда говорит папа. Эхо не опасны, они просто запутались, но они легко пугаются, если их не успокоить. Лучше всего позволить им говорить и думать вслух, пока папа не выловит осколок воспоминания.

Я сочувственно улыбаюсь ей, сжимаю ее руку и смотрю прямо в глаза.

– Почему бы вам не рассказать мне, что вы помните?

Ее ногти внезапно врезаются в мои ладони. Я слышу ее слова как сквозь туман и чувствую, как что-то внутри меня подается вперед, как будто дом вращается вокруг своей оси, и я вот-вот рухну вместе с ним, а потом щелчок – в моей голове происходит какой-то «захват», и вдруг я уже не вижу гостиной своего дома.

Я стою рядом с гробом в похоронном бюро. В нем лежит мужчина в сером костюме, вокруг него белый атлас. Я знаю его, но в то же время и не знаю. Это я стою рядом с ним, но это не я. Я чувствую, как моя рука касается мужчины, но это не моя рука. Ногти слишком длинные, а тыльная сторона усеяна пигментными пятнами, но я чувствую ее так, как будто она моя. Мое сердце словно приковано к наковальне. Меня душат слезы.

Вспышка цвета, и вдруг все вокруг меня становится синим.

Слова отца пронзают меня насквозь, как горячий нож – масло. Есть только три типа воспоминаний, от которых большинство людей хотят избавиться: воспоминания, связанные с горем, сожалением или виной.

Горе – это синий. И тут все встает на свои места, и я осознаю, что произошло: я нахожусь внутри воспоминаний женщины из Оклахомы.

Сцена проносится мимо. Я вижу мужчину из гроба на больничной койке. Бледно-белые веки прикрывают глаза. На заднем плане пищит прибор. Я держу его за руку. Она кажется сильной и в то же время слишком хрупкой, а страдание, бушующее внутри меня, горячее, чем огонь. Он не переживет эту ночь.

Мимо меня проплывают новые сцены, некоторые из них четкие, другие – размазанные фрагменты.

Вспышка. Мужчина обнимает меня, когда кто-то фотографирует нас. Изображение окрашено ярко-золотым чувством любви. Вспышка. Скрежет вилок о тарелки, когда мы вдвоем сердито молчим за ужином, все окрашено в темно-серый цвет от раздражения. Вспышка. Моя голова у него на коленях, телевизор мерцает, сцена вспыхивает бледно-желтым цветом, наполненная чувством уюта. Вспышка. Поцелуй, ярко-золотой цвет. Вспышка. Его тепло рядом со мной, когда я сплю, окрашенное розовым; я чувствую комфорт. Вспышка. Рождественская елка. Ужин с индейкой. Он в смокинге, когда наш пастор велит ему поцеловать невесту. Золото. Фиолетовый. Оранжевый. Серебряный. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка.

Целая жизнь проносится мимо меня в секундах и отрывках, большинство из которых разворачиваются так быстро, что я едва успеваю фиксировать происходящее. Но во всем этом я чувствую скорбь. Утрату. Любовь. Боль. Счастье. Горе. Горе – самое худшее, оно настолько тяжелое, что кажется, будто обрушились небеса. Но есть и множество других эмоций – радуга чувств, каждое из которых связано с другим, каждое грозит утащить меня на дно.

Женщина из Оклахомы отпускает мою руку, и я падаю назад, тяжело приземляясь на пол. Гостиная снова проплывает перед глазами – сначала камин, затем выцветшие диван и кресло и, наконец, лицо женщины из Оклахомы.

– Боже мой! – Женщина тяжело дышит и смотрит на меня.

У меня нет слов.

– Как я могла хотеть забыть его? Он был моим всем. Как я могла так поступить? – Она рыдает, ее тело раскачивается из стороны в сторону, как будто она едва может удержаться в вертикальном положении. Слезы текут по ее морщинам и капают с подбородка. Она наклоняется вперед и закрывает рот руками, чтобы помешать глухим стонам вырваться наружу. – Мне так жаль, – шепчет она. – Мне очень, очень жаль. Я так по нему скучала, но я никогда не должна была этого делать.

Я поднимаюсь с пола, все еще немного пошатываясь от того, что только что произошло.

– Мэм, вы в порядке? – Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до нее, но потом отдергиваю ее. Что, черт возьми, только что произошло? Что это было?

Она еще несколько секунд держит руки у рта, пока всхлипывания не переходят в тихие вздохи.

– Мне очень жаль. О боже. – Еще больше слез скатывается по ее лицу, но она улыбается мне. Ее кожа выглядит розовее, чем когда она только приехала, а глаза выглядят более ясными. – Думаю, теперь все со мной в порядке. Я просто так сильно по нему скучала, до боли. Я не думала, что смогу так скучать по нему и продолжать жить дальше. Вы понимаете, не так ли?

В основании моего черепа раздается низкий гул, когда то, что она говорит, начинает вставать на свои места.

– Спасибо тебе, дорогая. Спасибо, что вернула мне моего Патрика. Я думала, что не смогу жить без него, но оказалось, что я не могу жить без памяти о нем – он слишком большая часть меня, даже если его больше нет. Без него я только половина себя, а теперь вы снова сделали меня цельной. Спасибо, что вернули его домой.

Жужжание в моей голове становится все громче, как будто цикады с улицы заполонили дом. Последние несколько тренировок с папой нахлынули на меня в буйстве красного, зеленого и синего цветов.

Когда я в первый раз попыталась забрать у него воспоминание о сэндвиче с тунцом, я думала, что у меня не вышло. Но я видела это воспоминание, зеленое от сожаления и безошибочно реальное, не так ли? А потом папа сказал: «Я все еще отчетливо все вижу у себя в голове, ясно как день. И остро».

Когда я увидела его во второй раз, он смотрел на фотографию мамы, пытаясь вспомнить, какую шутку он рассказал ей, чтобы она улыбнулась. Мне не удалось заставить его забыть сэндвич и в тот день тоже, но он вспомнил шутку после нашего сеанса. «Я вспомнил, что я сказал твоей маме, чтобы рассмешить ее в тот день! Какая любимая буква пирата?»

Я думала, что потерпела неудачу. Я думала, что не смогу забирать воспоминания. Но это было совсем не так, правда ведь?

Я прочищаю горло, боясь задать вопрос, но отчаянно желая услышать ответ вслух.

– Что именно вы имеете в виду, говоря «я вернула его вам обратно»? – Слова с трудом прорываются сквозь гул в моей голове. – Что, по-вашему, я сделала?

Она вытирает щеки тыльной стороной ладоней и смотрит мне прямо в глаза, как будто это я сошла с ума.

– Это часть того, чем вы занимаетесь? Могу я назвать это частью мозговой терапии или что-то в этом роде? – Она смотрит на что-то позади меня и встает, пожимая плечами. – Хорошо. Ладно. Я пришла сюда, чтобы стереть память о моем муже после его смерти, потому что я трусиха. Мне было слишком больно вспоминать о нем. – Она снова переводит взгляд на меня и поднимает подбородок, как будто ей нужно что-то доказать. – Тогда вы заставили меня вспомнить его снова и помогли мне понять, какую ошибку я совершила, стерев его из памяти. Спасибо.

– Люси сделала что?

Я оборачиваюсь. Папа стоит в конце коридора, волосы торчат в разные стороны. Его рот широко открыт, глаза широко раскрыты. Я понятия не имею, как долго он там стоит, но выражение его лица говорит мне, что он услышал достаточно. Он знает.

Отец был неправ. Причина, по которой я не могу заставить людей забывать, не в том, что мне нужно больше практики. А потому, что я не могу заставить людей забыть.

Я могу заставить их вспомнить.

Я еще раз смотрю на пораженное лицо отца и делаю единственное, о чем могу думать.

Я бегу.

31

Я срываю велосипед с того места, где я его оставила, у стены дома, и с разбегу залетаю на него.

– Люси, пожалуйста! Ты должна меня выслушать. Вернись!

Папа позади меня, кричит так громко, что, наверное, весь город слышит. Его шаги раздаются по веранде и гравию дорожки, но я не оглядываюсь назад. Я не могу. Я не хочу видеть ужас на его лице и пытаться понять, что это значит.

Я проскакиваю мимо цепи, блокирующей подъездную дорожку, мимо ряда машин, ожидающих, когда их впустят внутрь. Кто-то кричит, чтобы я открыла ворота, но я продолжаю крутить педали. Мимо почтового ящика, мимо маминого парка, мимо кактусов, выстроившихся вдоль дороги.

Я не могу ехать по главной дороге, вдруг папа решит меня искать. Вместо этого я еду по объездным дорожкам, на которых настаивала Мануэла в тот день. Это самый безопасный вариант. Многие из них слишком узкие, чтобы по ним могла проехать машина.

Мое сердце колотится так сильно, что кажется, будто оно может воспламениться. Солнце – как блистер на небе, яркое и слепящее на фоне пыльной дороги.

Я заставляю людей вспомнить. Я могу отменить все, что сделал мэр. Все, что сделал мой отец.

От осознания этого в моей груди вспыхивает фейерверк.

Я еду по той же дорожке, что и вчера, пробираясь между выбоинами и растениями, преграждающими путь. К тому времени, когда дом Марко появляется в поле зрения, мои бедра болят от усилий, затраченных на кручение педалей.

Я кладу велосипед возле зарослей и несколько секунд перевожу дыхание. Я бы убила за глоток воды или полотенце, чтобы вытереть пот, но на все это нет времени.

Отец испугался, когда услышал, что я могу делать. Он определенно испугался. Но боялся ли он за меня или за себя?

«Юкон» Марко припаркован на том же месте, что и вчера. Я не вижу других машин, хотя это не значит, что в гараже нет ни одной. Это не значит, что он один. Но это неважно; я должна увидеть его.

Я могу заставить Марко все вспомнить.

Этого достаточно, чтобы заставить меня двигаться. Я делаю глубокий вдох, а затем бегу к его дому.

Я бегу сбоку, а не напрямую к дому. Но все же любой, кто выглянет из окна, увидит мое приближение. Когда я добегаю до переднего двора, я замедляю шаг, осматривая окна на признаки того, что за мной кто-то наблюдает.

Занавески на среднем окне открыты – это окно Марко. Я подбираю щепку с земли и бросаю ее. По стеклу раздается резкий стук.

Я подхожу ближе, наклоняю голову, чтобы заглянуть в затемненную комнату.

После нескольких секунд отсутствия всякого движения я набираю горсть щепок и начинаю бросать их одну за одной в окно.

Резкий стук дерева по стеклу звучит как выстрел.

Появляется тень. Окно открывается. Удары сердца отдают в ушах.

Марко высовывается наружу, его улыбка сменяется растерянным взглядом.

– Люси? Что ты здесь делаешь? Моей мамы здесь нет, если ты ее ищешь.

Я выдыхаю. Слава Богу, он дома. Слава Богу, Виви нет.

Я прикладываю палец к губам. Ш-ш-ш.

– Открой мне заднюю дверь, и я все тебе объясню.

– Хорошо, – говорит он, в его голосе слышится неуверенность. Окно закрывается.

Задняя дверь уже открыта, когда я обхожу дом. Марко прислонился к ней.

Он изучает меня со смесью растерянности и любопытства. Я чувствую призрак чего-то между нами – словно рука тянется из дыры в моих воспоминаниях, пытаясь ухватиться. Его глаза темные, как полуночная дорога. Его губы изгибаются в ухмылке, и я чувствую, что подхожу к нему ближе, гравитация тянет нас друг к другу. Я так сильно хочу дотянуться до него.

– Что происходит, Люс? – Звучание моего прозвища приносит мне облегчение. Может быть, меня не полностью вырвали из его памяти.

Может быть, внутри него все еще есть спрятанная частичка меня, пусть и даже самая маленькая.

– Кто-нибудь еще дома? – Я заглядываю в дом позади него. Задняя дверь ведет на кухню. Стены выкрашены в теплый масляно-желтый цвет. Кружевные занавески закрывают окно над широкой раковиной. Стулья стоят вокруг большого мраморного островка в центре помещения. Все это выглядит знакомо.

– Только я. Что случилось? Все в порядке?

Я прочищаю горло. Я уже знаю ответ, но мне все равно нужно спросить. Просто чтобы убедиться.

– Помнишь, как мы встретились несколько ночей назад на Миракл-Лейк? Ты помнишь, о чем мы говорили?

Марко нахмурил брови.

– Я не был на Миракл-Лейк почти неделю.

– А как насчет парка возле моего дома? Или кондитерской «Пэттис Пай»? Ты помнишь, что был со мной в одном из этих мест? Ты помнишь, что случилось на шахтах?

Он качает головой и отступает назад, искоса поглядывая на меня. Я замечаю мелкую дрожь в его пальцах.

– На шахтах? – Это вопрос, но я вижу сомнение, отражающееся на его лице. Я вижу, как он пытается за что-то зацепиться.

– Можно войти? – спрашиваю я, едва сдерживаясь, чтобы не протолкнуться внутрь.

Он кивает и отодвигается, чтобы я могла пройти через дверную раму. Моя рука задевает его руку, когда я прохожу мимо, и дрожь пробегает по моему позвоночнику. До меня доносится аромат его мыла. От чувства того, как сильно мне знаком этот запах, у меня плывет голова.

Я уже была на этой кухне. Я чувствую это так же отчетливо, как кости внутри своего тела.

Он ведет меня в гостиную и предлагает сесть на большой кожаный диван, но я качаю головой. Я смотрю на богато украшенную люстру, висящую в центре комнаты, на замысловатый ковер, покрывающий пол, на большие писаные маслом картины, висящие на каждой стене.

– Вау, – наконец произношу я, не в силах скрыть шок в своем голосе. Это не то, что я ожидала увидеть в доме Марко. Или Виви, если уж на то пошло.

Марко пожимает плечами.

– Мой дядя любит красивые вещи. Это немного слишком, как по мне, но он этим гордится.

Вот что он купил на деньги, заработанные на воспоминаниях? Большой дом и множество произведений искусства?

Марко снова пожимает плечами и проводит большим пальцем по нижней губе.

– У нас с мамой есть верхний этаж. В основном мы находимся там.

Он изучает мое лицо. Интересно, что он видит? Незнакомку или что-то большее?

– Почему ты спросила меня о шахтах? – спрашивает он, затем лезет в задний карман и достает оттуда вырванную полоску бумаги.

– Это как-то связано с этим?

Я беру бумагу. То, что осталось от страницы, помято, а пятно чего-то, похожего на чай или кофе, размазало бо́льшую часть синих чернил в нечитаемое месиво. Но два предложения все еще можно разобрать.

Шахты – это ложь.

Найди Люси.

Он сказал, чтобы я все записывала. Должно быть, он делал то же самое.

– Да, – отвечаю я, протягивая обратно ему листок бумаги.

Марко проводит рукой по волосам, словно ищет в своем сознании осколки меня, спрятанные в закоулках памяти.

– Что происходит? Это мой почерк, но…

– Ты не помнишь, чтобы писал это, – заканчиваю я за него.

Он кивает, и это все, что мне нужно для уверенности. Я не жду, пока он скажет что-нибудь еще. Я сокращаю расстояние между нами и хватаю его за руки, прежде чем смелость покинет меня. С женщиной из Оклахомы это произошло всего за секунду. Надеюсь, с Марко все получится также.

Я смотрю прямо в его растерянные глаза и пытаюсь изобразить уверенность, делая свой голос громче и сильнее, чем чувствую. Затем я говорю ему то же самое, что сказала женщине из Оклахомы, когда взяла ее за руку.

– Скажи мне, что ты помнишь.

32

Я чувствую момент, когда раздается щелчок, как замок, задвигающийся на место. Гостиная исчезает, его голос затихает. Марко исчезает, и появляется другое лицо – лицо из воспоминаний предстает перед взглядом. Мое лицо.

Я смеюсь. Моя голова откинута назад, а на щеках румянец от того, что я могу описать только как чистое счастье. Я чувствую радость Марко, как свою собственную; тепло распространяется внутри меня, как мед на горячем тосте. Мы сидим на краю кровати Марко, наши ноги соприкасаются. Моя рука ощущается теплой и маленькой внутри руки Марко – это такое странное ощущение, когда чувствуешь чье-то прикосновение. Он переворачивает мою руку, чтобы изучить ладонь. Большой палец спускается по линии жизни до запястья, и я чувствую свою кожу под пальцами Марко, чувствую, как мой пульс начинает учащаться. Все вокруг окрашивается в золотистый цвет.

– Щекотно, – слышу я, как говорю ему, все еще смеясь, но мое лицо становится серьезным, словно я знаю, что сейчас произойдет.

Марко наклоняется ко мне, смотрит на мои губы, а потом прижимает свои губы к моим. Или я прижимаю мои губы к своим, как это сделал Марко в тот день.

Все внутри меня взрывается красками и огнями шумного города. Мы – суета Нью-Йоркского горизонта, бесконечные скалы Большого Каньона, огонь и кутеж казино Лас-Вегаса, трель джаза, врывающегося на улицы Нового Орлеана. Все дороги ведут к этому моменту. Каждый путь начинается и заканчивается этим идеальным поцелуем.

Нашим первым поцелуем.

Я хочу остаться здесь навсегда с этим золотистым теплом внутри меня, но изображение меняется.

Воспоминания Марко начинают проноситься мимо меня, некоторые так быстро, что я не успеваю их разобрать, другие – по частям, достаточно медленно, чтобы я могла собрать фрагменты вместе и сложить их в целостную картину. Почти во всех из них присутствует мое лицо.

Вспышка. Мое лицо, когда Марко наклоняется, чтобы поцеловать меня. Вспышка. Мое лицо, когда Марко тянется через переднее сиденье «Юкона», чтобы взять меня за руку. Вспышка. Мое лицо смотрит на Марко, когда мы раскачиваемся из стороны в сторону на танцполе, залитом мерцающими огнями. Вспышка. Мое лицо, когда Марко кружит меня на маминых качелях, и мои волосы веером разлетаются вокруг моего улыбающегося лица.

В каждом фрагменте я чувствую, как эмоции проплывают между нами, стрелой проносятся через импульсы памяти и раскрываются в симфонии красок и любви. И здесь так много любви. Она становится громче и ярче с каждой мыслью. Наша любовь – это не просто вспышка золота или шепот серебра. Наша любовь – это оранжевый огонь заката в пустыне. Это бесконечный аквамарин Миракл-Лейк летом. Наша любовь – это лазурное небо, кружащееся над качелями. Яростный красный цвет звезды на карте, указывающей путь домой.

Есть и другие воспоминания. Я вижу вспышки шахт. Вспышки мэра. Моего отца. Большинство из них проносятся мимо слишком быстро, чтобы разобрать, но я чувствую янтарно-желтую пульсацию гнева. Водянисто-серый цвет смятения. Дымчато-черный цвет обмана.

Затем также быстро Марко делает шаг назад, разрывая связь. Перед глазами снова появляется гостиная. Послеполуденный солнечный свет проникает сквозь занавески. Где-то наверху слышно, как бормочет телевизор.

Я спотыкаюсь, когда он отпускает мои руки. Я начинают жадно хватать воздух ртом.

Марко опускает голову в руки, так что я не вижу его лица. Он делает несколько шагов от меня. С его губ срывается тихий стон.

– Ты в порядке? Марко?

Когда он поднимает голову, я вижу, что его глаза влажные. Его лицо смягчилось. Взгляд кажется более ясным, чем раньше.

Меня всегда удивляла легкость человека после того, как с него сняли бремя воспоминаний: то, как они выплывают из Дома Воспоминаний, словно с плеч сняли тяжесть всего мира. Я думала, что это дар – иметь возможность забирать вещи, которые тяготили людей, но, глядя на Марко, я понимаю, как я ошибалась. Наши воспоминания – это часть нашей материи, каждое из них – кусочек лоскутной истории, которая формирует нас такими, какие мы есть. Когда освобожденные от бремени покидают Дом Воспоминаний, они не становятся легче. Они становятся другими. Они меняются. Они доверяют нам, а мы забираем у них что-то, что сделало их такими, какие они есть.

Это не помощь. Это предательство.

Как я раньше этого не замечала?

– Люс.

Голос Марко возвращает меня в настоящее. То, как он произносит мое имя, звучит так же, как чувствовались цвета в его воспоминаниях. Я хочу утонуть в этом звуке. Я хочу погрузиться в него и никогда не всплывать.

Он сокращает расстояние между нами так быстро, что я подпрыгиваю от неожиданности. На этот раз, когда наши руки соединяются, касание становится другим – он прикасается ко мне так, будто знает все дороги и пути, которые ведут ко мне. Как будто мы никогда не были потеряны друг для друга.

– Люс. – Его пальцы скользят между моими, его большой палец проводит по моей линии жизни до запястья так же, как он делал это в своих воспоминаниях. В его глазах блестят слезы. – Как я мог забыть? Как я мог позволить им забрать тебя у меня?

Он подходит ближе, практически не оставляя пространство между нами. Он так близко, что я вижу, как дрожит его нижняя губа; чувствую тепло его дыхания; вижу светло-коричневые крапинки, плавающие между темно-коричневыми радужками его глаз.

Когда он целует меня, я чувствую, что он помнит. Он целует меня так, как будто мы делали это уже сотни раз. Может быть, тысячи раз. Поцелуй с ним – это как возвращение домой, словно каждая дорога ведет к нему.

– Мне жаль, – шепчет он между вдохами. – Мне так жаль, что я забыл тебя.

– Это не твоя вина, – шепчу я в ответ, так отчаянно желая, чтобы у меня были свои собственные воспоминания о нем. Он может вспомнить, какими мы были до этого. А у меня осталось только «после».

Когда он наконец отстраняется, его темные глаза становятся серьезнее. Я рада этой паузе, потому что мне нужен воздух.

– Как ты это сделала?

– Я точно не знаю. Одна женщина пришла сегодня с Эхо. Виви или папа обычно занимаются ними: разговаривают и слушают, пока они не успокоятся, но сегодня была только я. Я не знала, что еще делать, поэтому взяла ее за руки и попросила рассказать, что она помнит, и тут – взрыв! Я могла видеть воспоминания, которые мой отец забрал у нее, как будто я была ею, и каким-то образом вернула их ей обратно. Полагаю, это то, что мой отец делает для людей, но только наоборот. Я пришла сюда сразу, как только поняла. Я боялась, что они снова забрали твои воспоминания. Что ты забыл меня.

– Так и было. Арчи – один из людей моего дяди, увидел нас у Пэтти и заподозрил. Мой дядя не хотел рисковать, поэтому он заставил твоего отца снова забрать мои воспоминания. Потом дядя сказал мне, что я заболел, что у меня была очень высокая температура, и поэтому я чувствовала себя туманно и не мог вспомнить последние несколько дней. Он практически запер меня в доме с мамой на страже, сказав, что я все еще заразен. – Он сцепляет свой мизинец с моим.

– Ну, пока ты была заперт дома, я накопала много информации. – Я делаю глубокий вдох, и слова вырываются из меня, одно за другим в быстром ритме. – После того, как мы увидели у Пэтти, что Мисси ведет себя странно, и поняли, что на шахтах что-то происходит, я знала, что мы должны были там что-то обнаружить, когда ты не появился у меня дома. Поэтому я пошла в библиотеку. Оказалось, что шахты – это никакие уже не шахты, они закрылись много лет назад. Мы с Мануэлой думаем, что мэр продает воспоминания из Дома Воспоминаний: он выяснил, что счастливые и печальные части воспоминания разделяются после того, как они были зарыты в пустыне. Поэтому он заставляет людей из города выкапывать их и переливать хорошие части. Затем он разбавляет их водой и делает эликсир, который продает. И мы думаем, что темная жидкость, которую мистер Льюис пил в шахтах, сделана из грустной части воспоминаний – это как осадок. Он использует его для контроля над людьми, но у него, должно быть, есть какие-то странные побочные эффекты, потому что такие люди, как Мисси и бабушка Мануэла, полностью забывают себя и…

– Подожди, притормози. Вы с Мануэлой догадались об этом? – Брови Марко взлетели вверх.

– Это долгая история. – Я сдерживаю улыбку. – Она… не такая уж и плохая.

Я вижу, как он обрабатывает этот прелюбопытный факт вместе со всем остальным, что я сейчас вывалила на него.

– Итак, что нам теперь делать? – спрашивает Марко.

– Я еще не уверена. Мы не можем больше рисковать тем, чтобы нас снова поймали на шахтах. В прошлый раз они забрали мои воспоминания, но что, если в следующий раз они заставят меня выпить этот осадок? Я не хочу закончить как Мисси или мистер Льюис. Я не хочу забыть себя. Мне и так плохо, что я не могу вспомнить многое из того, что со мной произошло.

– Подожди, почему ты не можешь заставить себя вспомнить? Если ты можешь вернуть обратно другим людям их воспоминания, разве ты не можешь восстановить свои собственные?

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что так не бывает, но потом останавливаюсь. Потому что, на самом деле, я понятия не имею, как это работает. И он прав – никогда в жизни я не могла себе представить, что смогу вернуть людям их воспоминания после того, как они были изъяты. Почему я не могу сделать то же самое для себя?

– Я не знаю как, – говорю я наконец, но мой разум плывет от возможностей, плывет от малейшего шанса, что я тоже смогу вернуть недостающие части моей жизни.

Я вспоминаю те несколько уроков, которые у меня были с отцом.

Зрительный контакт – самая важная часть. Это то, что помогает воспоминанию найти тебя.

Идея поражает меня как молния.

– Где ближайшее зеркало?

33

Марко ведет меня вниз по коридору, где огромное зеркало во весь рост занимает большую часть стены.

– Подойдет? – спрашивает он, изучая мое отражение. Я удивляюсь размеру зеркала. Если это когда-нибудь и сработает, то именно в этом зеркале.

Девушка, смотрящая на меня в отражении, едва узнаваема. Ее губы красные и припухшие от поцелуев, щеки раскраснелись. Глаза покрасневшие и уставшие от того, что она почти не спала прошлой ночью. Несмотря на усталость, я вижу маму в чертах своего лица: изгибе бровей, непослушных волосах. Тот же прямой нос. Те же серые глаза. Почему я не замечала этого раньше?

– Ты в порядке? – Марко ободряюще сжимает мою руку. У меня миллион вопросов, которые я хочу ему задать: сколько раз я была у него дома; сколько раз мы вот так держались за руки; сколько раз мы смотрели на мою карту на потолке, обсуждая места, куда мы вместе поедем. Но если я смогу заставить себя вспомнить, мне не придется спрашивать его. Я смогу все вернуть: маму, Марко… Я могу заставить себя вспомнить каждый кусочек моей жизни, который у меня отняли.

В груди становится тесно. Мои ладони начинают потеть. Пальцы дрожат, когда я протягиваю руку, чтобы коснуться стекла. Я не отвожу взгляд от своих глаз и делаю глубокий вдох.

Расскажи мне, что ты помнишь, – думаю я, глядя на свое отражение.

Надежда – это словно воздушный шарик в моей груди. Я жду, когда в моей голове раздастся щелчок.

Ничего не происходит.

Может быть, я моргнула. А может, Марко не должен быть в отражении.

– Не можешь, пожалуйста, отойти вон туда? – Я указываю на место в нескольких футах от меня, и Марко без вопросов отходит.

Я снова смотрю в глаза своему отражению, фокусируя внимание на том, чтобы не моргать. На этот раз я произношу слова вслух, на всякий случай.

– Скажи мне, что ты помнишь.

Мое отражение смотрит на меня в ответ, не двигаясь. Потому что… Я не знаю, что я помню. Я не знаю, что сказать.

Нет.

Это должно сработать. Я заслуживаю того, чтобы знать свое прошлое. Я должна узнать, что случилось с мамой. Что случилось со мной и Марко. Должно быть, я делаю что-то неправильно.

Я пробую снова. Ничего.

Я пытаюсь взять себя за руку. Я пытаюсь прижать обе руки к зеркалу. Только правую руку. Только левую руку. Я произношу слова мысленно. Я произношу слова вслух. Потом я кричу на свое отражение.

– Почему ты не можешь вспомнить?

Я бьюсь ладонями о стекло.

– Почему? – Потом я стучу по нему снова, только уже кулаками. Зеркало плывет перед моими глазами из-за слез.

– Люс.

– Я должна вспомнить! – кричу я, в горле пересохло. Теплые руки хватают меня со спины. Я стряхиваю их. Я подхожу ближе к зеркалу. Может быть, если я подойду ближе. Ударю посильнее. Закричу как можно громче.

Я бью обоими кулаками по стеклу, потом снова, снова и снова.

– Люси, остановись. Прекрати!

Раздается громкий треск. По стеклу идет паутина трещин. Мое отражение распадается на сотни картинок меня. Может быть, одна из них сможет вспомнить. Может быть, одна из них сможет вернуть мне мои воспоминания.

Марко тянет меня за плечи, пытаясь оттащить от зеркала, но мне удается еще раз ударить по нему ладонью. Меня пронзает резкая боль, и красные брызги разлетаются по стеклу. Марко резко дергает меня назад, и я падаю на пол, кровь течет из открытой раны на моей руке. Я всхлипываю так громко, что едва могу дышать. Слова, срывающиеся с моих губ, не имеют смысла.

– Я просто… вспомнить… почему… хочу помнить.

Марко опускается на пол рядом со мной и притягивает мою голову к своей груди. Я хватаюсь за его руку.

– Все в порядке, Люс. Просто успокойся. Дыши, хорошо? Тебе нужно дышать.

Я снова всхлипываю и зажмуриваю глаза. Почему я не могу вспомнить?

Я не знаю, как долго мы так сидим. Руки переплетены. Мы замерли, прижавшись друг к другу.

Но в какой-то момент мое дыхание выравнивается.

В какой-то момент рыдания переходят в хныканье, а потом и вовсе прекращаются.

В какой-то момент слезы высыхают на моих щеках, и я ощущаю пульсацию в ладони.

В какой-то момент реальность врезается в меня.

Мои воспоминания не вернутся. Я могу вернуть их кому угодно, но не себе.

– Нам нужно перевязать руку. – Марко отводит мою руку от груди, чтобы осмотреть ее, и я понимаю, что его рубашка вся в крови.

– Твоя рубашка – мне так жаль.

– Все в порядке, не беспокойся об этом. Нам нужно очистить порез. Как думаешь, ты сможешь стоять?

Я киваю, мои щеки пылают от осознания того, что только что произошло. Осколки стекла усеивают пол вокруг нас. Кровью забрызган весь пол.

Марко просовывает свою руку под мою, чтобы помочь мне подняться, но вдруг замирает.

На веранде раздаются шаги. Звяканье ключей в замке.

Мое сердце пропускает удар.

Марко в ужасе округляет глаза.

Входная дверь открывается, обдавая потоком горячего воздуха.

– Марко? – Знакомый голос разносится по коридору. Шаги направляются прямо к нам. – Марко, ты…

Затем голос замолкает.

Мы в ловушке.

Нет.

34

Виви.

Я вскакиваю на ноги, порез на руке пульсирует. Мне нужно выбираться отсюда.

Если она узнает, что я могу делать, – если она расскажет своему брату…

– Люси, что ты здесь делаешь? У тебя кровь идет. Почему у тебя кровь? – Она оглядывает комнату, а затем бледнеет.

– Это просто небольшой порез. – Я сгибаю руку и прячу ее за спину, подавляя вздрагивание.

– Это выглядит гораздо больше, чем просто небольшой порез. Что, черт возьми, случилось с зеркалом? Что ты вообще здесь делаешь? – Виви держит одну руку на талии, на ней бирюзовое платье. Волосы собраны в неизменный аккуратный пучок. Взгляд мечется между мной и Марко.

– Я искала тебя, Виви, – говорю я, пытаясь поймать взгляд Марко в разбитом зеркале. – Я подумала, что ты можешь быть здесь. Марко показывал мне дом, и я… поскользнулась… – Я показываю на зеркало своей кровоточащей рукой. Это звучит как неприкрытая ложь, безумно глупая даже для меня, но это лучшее, что я сейчас могу сделать.

Глаза Виви сужаются, фокусируясь на Марко. Она качает головой.

– Что-то изменилось. Что-то случилось. – Она подходит ближе, ее каблуки цокают по полу. – Что происходит?

– Я же сказала тебе, я…

Марко прерывает меня.

– Я помню. – Он пододвигается к маме. – Я все знаю.

– Марко, остановись, – шиплю я. Что он делает?

Он игнорирует меня, подходя ближе к маме. Глаза Виви расширяются.

– Я знаю, что ты думаешь, что знаешь, но…

Руки Марко сжимаются в кулаки, и на мгновение мне кажется, что он собирается наброситься, но потом он делает шаг вперед и крепко обнимает Виви.

– Мне жаль, – говорит он. – Прости, что позволил ему сделать это с тобой. Мне жаль, что я втянул тебя в эти неприятности. Мне так жаль…

Широко раскрытые глаза Виви наполняются слезами.

– Что, по-твоему, ты знаешь?

– Все. О шахтах. Как дядя крал воспоминания и продавал их. О том, как мы в последний раз пытались сбежать. Я знаю обо всем этом.

Виви отступает назад, чтобы взглянуть на сына, и трогает гипс на руке.

– Это невозможно, – говорит она, но, должно быть, она услышала что-то в голосе Марко, потому что она смотрит на нас со смесью страха и удивления. – Как? С кем вы разговаривали?

– Ни с кем. Это Люси. Она может заставить людей вспо…

– Марко, не надо! – кричу я. Что он делает? Виви работает с мэром. Он ее брат. Она на его стороне.

Виви поворачивается ко мне, ее бровь изгибается в замешательстве.

– Кто тебе сказал? Мне нужно, чтобы ты сказала мне, откуда ты это знаешь. Если мой брат узнает – он сказал, что в следующий раз, – если мы снова попытаемся бросить ему вызов… Это плохо. Это очень, очень плохо. Скажи мне, кто тебе сказал это.

Она снова дотрагивается до своей загипсованной руки, пальцы дрожат, и мысль ударяет меня как пощечина. Я вспоминаю, как выглядела Виви, когда мэр приходил к нам домой. Как ее голос поднимался на целую октаву, словно она разыгрывала представление, и как расслаблялись ее плечи, когда он наконец выходил из комнаты.

– Он сделал это с тобой? – спрашиваю я.

Виви смотрит вниз на гипс. Марко сжимает челюсть. Это все подтверждение, которое мне нужно.

– Почему ты ему помогаешь?

– Потому что у меня нет выбора, – отвечает она после некоторого молчания. – Потому что он заберет Марко, если я не помогу. Потому что я пыталась уберечь вас обоих. – Она поворачивается к Марко. – Ты говоришь, что знаешь все, но если бы ты знал, что он сделал, когда мы сбежали в прошлый раз… – Она замолчала.

– Я знаю, – говорит Марко, беря ее за руку. – И я не позволю ему сделать это снова.

– Что сделать снова? – спрашиваю я, не в силах скрыть гнев в своем голосе. – И что значит: ты пытаешься нас уберечь? Ты стерла наши воспоминания. Ты заставила нас забыть друг друга. Как это может обезопасить нас?

– Потому что то, чего ты не знаешь, не может причинить тебе вреда! – Она вскидывает руки в отчаянии. – Всякий раз, что бы он ни делал, вам двоим удавалось узнать его план. Я думала, если в этот раз буду следить за вами более пристально, если буду загружать тебя, Люси, работой в Доме Воспоминаний, то, может, тогда смогу предотвратить это. Но потом вы появились на шахтах, а Марко начал тайком сбегать – все повторилось снова. Ты не понимаешь, что сделает мой брат. Как далеко он может зайти…

– Так ты думала, что заставить нас забыть обо всем – включая друг друга – это решение проблемы? – Мой голос повышается до крика. – В каком больном, извращенном мире кража чьих-то воспоминаний без согласия считается помощью?

– Он не дал нам выбора! Мой брат сделает все, чтобы получить желаемое. Он сказал, что он… – Виви сглатывает и вытирает слезу. На ее щеке остается черное пятно от туши. – Он сказал, что заберет Марко у меня, если это случится снова. Что он заставит Марко забыть о моем существовании… – Виви всхлипывает и закрывает рот рукой. – Ему не нужны ни я, ни ты, Люси. Мы – расходный материал. Ему нужен твой отец. И ему нужен Марко, чтобы в семье был кто-то, кто продолжит наследие семьи Ворман. Но, помимо этого, он сделает все, чтобы никто не встал у него на пути.

Порез на моей руке пульсирует.

– Неужели вы не понимаете? Все, что мы когда-либо делали, было сделано только для того, чтобы вы оба были в безопасности.

Марко сжимает руку матери и хмурится.

– Она говорит правду, Люси. Я знаю, что это не похоже на правду, но это так.

Я качаю головой, пытаясь разобраться в своих запутанных мыслях.

Банки. Должно быть, в пустыне их зарыты тысячи. Сколько воспоминаний нужно мэру? Как давно он их продает?

Но тут что-то еще, сказанное Виви, до меня доходит, и у меня пересыхает во рту.

– Подожди минутку. Ты сказала, что он сделает все, что потребуется. Что он заставит Марко забыть о твоем существовании. Единственный способ сделать это – если мой отец… – Я даже не могу заставить себя закончить предложение, настолько отвратительна эта мысль. Я смотрю на Виви. По ее лицу стекают черные следы туши. Ее глаза красные и наполнены мольбой.

– Значит, это правда.

Боже мой.

Мой отец.

В горле образовывается ком от слез. Мое сердце опускается.

Все это время я так хотела верить, что есть объяснение действиям отца и что он все еще хороший человек.

Но ведь это неправда, не так ли?

– Твой отец очень любит тебя, Люси. – Виви делает шаг ко мне. – Он не хочет помогать мэру. Он делает все это, чтобы обезопасить тебя.

Мой подбородок дрожит. Я открываю рот. Закрываю.

Мой отец – плохой парень.

Мой отец работает на мэра.

Мой отец – лжец.

И он ворует воспоминания.

Виви делает еще один шаг ко мне, ее загипсованная рука прижата к груди. Я делаю шаг назад.

– Люси, послушай меня. Мы пытались вытащить тебя и Марко отсюда. Мы должны были быть осторожны, потому что в прошлый раз, когда мы пытались сбежать, его люди настигли нас недалеко от Эль-Пасо. На этот раз мы собирались сделать все правильно и убедиться, что не останется никаких документов. Мы с твоим папой начали снимать деньги и прятать их в местах, о которых мой брат не знает. Твой отец стал подбрасывать больше барахла в дом, чтобы выглядело так, как будто большинство людей ему не платят. Мы использовали твою работу в Доме Воспоминаний, чтобы казалось, будто ты просто копишь на машину и мечтаешь уехать в одну из своих поездок. Но потом ты появилась на шахтах. И мой брат начал подозревать. Он следил за Чарли день и ночь. Становилось все труднее и труднее…

– Почему мы не могли просто сесть в машину Марко и уехать?

– У него повсюду люди, Люс. – На этот раз говорит Марко. – И все знают мою машину. Так они и поймали нас, когда мы пытались сбежать в последний раз. Плюс у него есть люди, которые регулярно следят за выездами из города. Он отслеживает, когда мы приезжаем и уезжаем, а если мы покидаем Тамбл-Три, он поручает одному из своих охранников следить за нами. Мы здесь по сути заключенные.

Я содрогаюсь при этой мысли. В город и из города ведет только одна главная дорога. Было бы несложно следить за тем, кто приезжает и уезжает. А с учетом отсутствия сотовой связи в городе – это место действительно является тюрьмой. Я думала, связи тут нет из-за того, что мы находимся слишком далеко и компании просто не хотят с нами связываться. Но что, если это все специально? Что, если это часть плана мэра по контролю над городом?

– Почему отец помогает ему? Как он мог забирать у людей память без их согласия? А как насчет Мисси, мистера Льюиса и бабушки Мануэлы? Люди забывают себя из-за того, что они делают. Из-за этого ужасной жидкости, которую они заставляют людей пить. Как мой папа может позволить мэру спустить это с рук?

– Люси, ты должна меня послушать…

Я качаю головой и закрываю уши.

Что-то все еще не сходится. Что-то не так. Мой отец не причинил бы мне вреда, чтобы защитить меня.

Я смотрю вниз на осколки зеркала, разбросанные на полу. Вижу глаза, отражающиеся в зеркале… Мамины глаза.

Я вспоминаю ту ночь с Марко в машине, когда он спросил меня, в какую аварию попала мама, а я повторяла одни и те же слова снова и снова, потому что не могла вспомнить. Потому что у меня забрали правду.

И теперь я заслуживаю знать.

– Что случилось с мамой?

Виви моргает и делает шаг назад. Она смотрит туда-сюда между Марко и мной, как будто пытается понять, что мы знаем, а что – нет.

– Мэр Ворман что-то с ней сделал, так? Она не попала в аварию. – Я стараюсь придать своему голосу уверенности, чтобы она не сомневалась, знаю ли я правду. – Она догадалась, что он делал? Так, да?

Виви качает головой, замешательство сменяет ее обычно строгое выражение лица.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, Люси. Твоя мама попала в аварию.

То, как она это произносит – спокойно и механически, – вызывает дрожь по всему телу. Она не знает. Один взгляд на лицо Марко говорит мне, что он тоже не знает. Что бы мэр ни сделал с мамой, он хорошо постарался, чтобы правда об этом была похоронена.

– Она не попадала в аварию, – говорю я. – Он что-то с ней сделал. Я уверена в этом.

Виви открывает рот, чтобы ответить, но внезапно она вскидывает голову и смотрит на дорогу.

В этот момент я слышу гул от грузового автомобиля и скрип шин по гравию дороги.

– Это мой брат, – говорит Виви, ее глаза расширены от страха. – Вы должны уезжать отсюда. Сейчас же!

Марко не колеблется – он хватает меня за здоровую руку и тянет к задней двери.

35

Марко рывком распахивает пассажирскую дверь «Юкона».

– Залезай! – кричит он, затем бежит к другой стороне машины.

Я едва успеваю закрыть дверь, как он стремительно включает заднюю передачу, и машина с визгом вылетает с подъездной дорожки на главную дорогу.

Я кручусь на своем сиденье, оборачиваясь назад на удаляющийся дом Марко. Мэр Ворман бежит до конца переднего двора, что-то крича нам вслед. Его солнцезащитные очки сверкают в лучах послеполуденного солнца. Он знает, что мы вместе.

Марко поддает газу и резко поворачивает направо, затем резко налево.

– Куда мы едем? – Я хватаюсь за сиденье, чтобы не кататься по всему салону, и поспешно тянусь к ремню безопасности. Я вздрагиваю, когда моя пораненная рука соприкасается с ремнем. Кровотечение остановилось, но болезненная пульсация стала еще сильнее.

– Я пока не знаю. Но нам нужно убедиться, что он не сможет нас преследовать. Мы сможем решить, куда направиться, когда окажемся в безопасности. Нам нужно выехать на шоссе.

Двигатель ревет. Если у мэра есть хоть капля здравого смысла, он поймет, что мы направляемся именно туда. А значит, мы должны добраться туда первыми.

– Я думала, ты сказал, что у него есть люди, которые следят за всеми выездами из города?

– Я знаю, но мы должны попытаться. Может, он еще не успел их предупредить?

Марко делает еще один резкий поворот на проселочную дорогу, и мое тело прижимает ремнем безопасности. Я хватаюсь за ручку боковой двери чтобы удержаться.

Впереди нам навстречу едет девушка на велосипеде. Темные волосы. Красные губы. Неоправданно короткие шорты.

– Тормози! – кричу я, указывая на нее. – Это Мануэла.

– Я не могу. Нет времени.

– Ты должен! Она направляется к твоему дому, чтобы проведать тебя. Что если мэр что-то сделает с ней? Ты не можешь позволить ей попасть в ловушку. Тормози. Это займет всего секунду.

Я пытаюсь говорить это уверенно. Я просто знаю, что не могу рисковать Мануэлой после того, что случилось прошлой ночью. Я не могу бросить ее.

Марко разочарованно вздыхает, но рывком прижимает «Юкон» к обочине.

– Залезай, – кричу я Мануэле, толкая дверь.

Она нажимает на ручной тормоз, останавливая велосипед.

– Эм, может, сначала поздороваемся?

Я закатываю глаза и делаю ей знак поторопиться.

– Я объясню по дороге, просто садись сейчас же. Спрячь свой велосипед за теми растениями.

Она переводит взгляд с меня на Марко, затем катит свой велосипед к дальнему краю дороги за кустом колючей груши. Марко смотрит в зеркало заднего вида, его пальцы судорожно сжимают руль.

– Если кто-то его украдет, ты купишь мне новый. – Мануэла забирается на заднее сиденье «Юкона». Она даже не успевает закрыть дверь, когда Марко нажимает на педаль газа, из-за чего нас толкает вперед.

– Какого черта! – кричит Мануэла, ударяясь о переднее сиденье.

– Держись за что-нибудь.

Машину заносит на повороте, когда Марко делает очередной крутой поворот.

– Ты пытаешься нас убить? Что, черт возьми, происходит? – Мануэла смотрит на меня через зеркало заднего вида.

Я открываю рот, чтобы сказать ей об этом, когда мы попадаем в выбоину на дороге. Ремень безопасности прижимает меня к сиденью, когда по инерции меня отбрасывает к приборной панели. Мануэла с воплем хватается за подголовник.

– Серьезно, сбавь скорость! Меня сейчас стошнит.

– Просто держись. Мы все объясним, когда будем в безопасности.

Марко снова нажимает на газ, и шины визжат, когда мы сворачиваем на главную улицу. До въезда на шоссе остается около мили, но туда ведет только одна дорога, и она проходит прямо через центр города – на виду у всех, кто может следить за машиной Марко. Сколько людей работает на мэра? Сколько людей он может послать за нами?

Марко не снижает скорость, несмотря на действующее тридцатимильное ограничение скорости.

Его пальцы вибрируют на руле. Мое сердце колотится в груди. Мануэла, должно быть, чувствует напряжение, потому что она держит рот на замке, ее глаза каждые несколько секунд встречаются с моими в зеркале заднего вида.

Мы проезжаем мимо «Дэйри Куин», кондитерской «Пэттис Пай», «Доллар Дженерал», прачечной. Беседку на главной площади. Дорогу, ведущую к Миракл-Лейк. Возле киоска с мороженым «У мистера Уиткома» выстроилась очередь из детей, ожидающих свои разноцветные кусочки льда и не подозревающих о секретах, скрывающихся в пустыне Тамбл-Три. У скольких из них родители проводят ночи на шахтах, а потом возвращаются домой и не помнят, что произошло? Сколько из них находятся на пути к тому, чтобы стать такими же, как Мисси и мистер Льюис: пустыми оболочками тех, кем они когда-то были? Сколько моих одноклассников пойдут работать в будущем на шахты и потеряют самих себя во время этой работы?

Впереди появляется выезд на главное шоссе. Я впиваюсь пальцами в сиденье, чтобы не дрожали руки. Я все время смотрю в окно, ожидая увидеть черный отблеск автомобиля мэра Вормана, ревущего позади нас.

«Юкон» выезжает на шоссе и набирает скорость. В зеркале заднего вида Тамбл-Три уменьшается. Никто не едет за нами. Марко тянет руку через сиденье и берет меня за руку.

Мы это сделали.

Я облегченно выдыхаю. Все кажется слишком хорошо, чтобы быть правдой. Марко ухмыляется и открывает окно, впуская в салон теплый воздух. Моя рука снова пульсирует от боли, я почти забыла о ней, но теперь боль вернулась – резкое напоминание обо всем, что у меня отняли, обо всем, что я никогда не смогу вернуть.

Мануэла просовывает голову между сиденьями.

– Кто-нибудь скажет мне, в чем смысл этого драматического побега, или мне придется догадываться самой? И что случилось с твоей рукой? – Она морщит нос от засохших следов крови.

– Кажется, у меня есть аптечка в бардачке. – Марко тянет руку через меня и открывает бардачок, роясь там. Он достает пачку салфеток и протягивает их мне. – Черт, она должна быть в багажнике. Прижми их пока к ране. Мы очистим ее, как только остановимся. Болит?

– Не очень, – вру я.

Мануэла прочищает горло.

– Алло! Объяснения, пожалуйста?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Несмотря на ехидство в ее голосе, я вижу страх в ее широко раскрытых глазах.

– Я не могу заставить людей забывать, как мой отец, – выпаливаю я.

Я прижимаю салфетки к пульсирующей ладони, используя это как причину не смотреть на Мануэлу, пока я объясняю все, что произошло с тех пор, как она ушла сегодня утром. Я опускаю ту часть, где я разбила зеркало Марко и перехожу к Виви, прибытию мэра и нашему побегу.

– Значит, ты можешь вернуть мне мои воспоминания, если их забрали? И мамины?

Я пожимаю плечами, кивая.

– Да, думаю, да. Я имею в виду, это сработало на Марко и женщине из Оклахомы. Нет причин, почему это не должно сработать и с тобой.

Это не работает только на мне.

– А как насчет моей abuela? Как ты думаешь, ты сможешь исправить то, что мэр сделал с ней?

– Я не знаю. Может быть. – В моей груди разгорается надежда. Могу ли я исправить то, что было сделано с мистером Льюисом и Мисси?

– Как это работает? Ты можешь сделать это сейчас?

– Почему бы тебе не подождать, пока мы остановимся? – говорит Марко, включив поворотник, чтобы подать сигнал о смене полосы движения. – Я хочу проехать немного подальше, но скоро мне понадобится бензин. К тому же нам нужно промыть этот порез.

Я бросаю взгляд на приборную панель. Стрелка бензобака висит чуть выше отметки «пусто». Я понятия не имею, какой расход топлива у «Юкона», но, судя по его размерам, нам недолго осталось до того, как придется остановиться на обочине. Я мысленно возвращаюсь к словам Виви о том, что было в последний раз, когда мы пытались сбежать, – они поймали нас до того, как мы покинули город, или после? Как далеко заходит влияние мэра?

Впереди простирается широкое и черное шоссе, пар клубится над ним из-за жары. Сколько раз я представляла себе, как еду по такой же дороге и в такой же день, как этот, оставляя Тамбл-Три пыли и ящерицам, как всегда говорила мама?

Мама. Мое сердце замирает.

– Так… ты все помнишь, Марко? – Голова Мануэлы снова высовывается между сиденьями. – Ты знаешь, что происходит?

Марко мрачно кивает. Его кадык ходит вверх-вниз. Он смотрит в зеркало заднего вида, как будто проверяет дорогу, но я вижу, что он тянет время.

В моей груди возникает острая боль. Он знает правду; ему не нужно ждать, пока кто-то другой ему расскажет.

– Люси, я должен тебе кое-что сказать. То, что мы с тобой выяснили до того, как они стерли наши воспоминания: об этом городе и о том, что делает мой дядя.

Он бросает на меня взгляд, чтобы убедиться, слушаю ли я. Я вся внимание, но во рту пересохло, из-за чего трудно говорить. Поэтому я киваю.

– Хорошо, ты знаешь, что в шахтах раньше была медь? Это то, что привело многих людей в Тамбл-Три в первую очередь десятилетия назад. Ну, когда шахты закрылись восемь лет назад… Я думаю, многие люди были вынуждены уехать из города, потому что не было достаточно работы. Но мой дядя был против – он продолжал нести всякую чушь о том, что это наследие нашей семьи – держать город в безопасности, и что он не может быть мэром, который позволит городу разрушиться после того, как столько поколений мужчин семьи Ворман помогали ему процветать.

– Он стал исчезать на несколько дней подряд, ночевать в пустыне и говорить всякую чушь о том, что Тамбл-Три – это последний оплот старых добрых времен и что его работа – спасти это место. Но однажды он вернулся и сказал, что нашел кое-что в шахтах, что у него есть идея, как сохранить работу для жителей Тамбл-Три, используя при этом главную достопримечательность города – Дом Воспоминаний. Он сказал, что собирается спасти город.

– Он, должно быть, выкопал сосуды с воспоминаниями, – говорю я. – Наверное, он обнаружил, что в пустыне хорошие воспоминания отделяются от плохих.

– Подожди, я думала, что твой отец забирает только плохие воспоминания?

– Я тоже так думала. Но потом я поняла, что каждое плохое воспоминание каким-то образом связано с хорошим. Мой отец не может стереть плохие воспоминания, не стерев и хорошие. Он должен забрать оба.

– Так как же тогда воспоминания разделяются? – Мануэла снова просовывает голову между сиденьями.

Марко пожимает плечами, глядя вперед на черную ленту дороги.

– И моя мама, и папа Люси думают, что это может быть как-то связано с жарой Тамбл-Три. Это в первую очередь привлекло сюда твою семью, Люси.

Марко смотрит на меня, как будто проверяет, не самовоспламенилась ли я от избытка информации, которую я, конечно же, не помню.

– Самое странное, что, когда мой дядя попытался забрать воспоминания из Тамбл-Три, они начали сливаться воедино – светлое с темным. Что-то есть в этом месте, какая-то магия, которая позволяет разделять счастье и печаль.

Я думаю о фотографии прапрапрадедушки Миллера, которая висит в папином кабинете над его столом. Когда я росла, папа рассказывал мне истории о том, как строился Дом Воспоминаний все эти годы. Кирпичик за кирпичиком мой прапрапрадедушка находил способ начать жизнь с чистого листа в Тамбл-Три, как будто все, что он сделал в своей жизни, привело его в это маленькое убежище в пустыне. Кирпичик за кирпичиком формировалось наследие моей семьи.

Он бежал от своих собственных печалей, порожденных войной, – многие тогда бежали. Но его тяготы преследовали его по всей стране и привели в место, настолько далекое от цивилизации, что оно было почти забытым, пока он не нашел его и не оживил. Его влекло в Тамбл-Три, как будто его призвала сама пустыня. Это было идеальное место для человека, готового начать все с чистого листа, идеальное место для того, кто хочет забыть о своих тяготах. Должно быть, здесь, в пустыне, было что-то волшебное, что-то, что позволяло ему не просто выслушивать людские проблемы, а помогать им исчезать. И когда он обнаружил, что может вытягивать из людей печаль, он задумался, может быть, именно поэтому пустыня изначально звала его. Поэтому он стал приглашать людей в Дом Воспоминаний, чтобы снимать с них бремя. А потом, когда слух о Доме Воспоминаний и семье Миллеров распространился, люди стали съезжаться отовсюду, чтобы забыть.

Я закрываю глаза.

Это не могло быть то, чего он хотел. Это не могло быть тем, что он задумал, когда строил Дом Воспоминаний. Мы происходим из рода эмпатов, из рода людей, стремящихся помочь. То, что происходит в Тамбл-Три, – это не помощь людям. Больше нет.

– Подождите. – Глаза Мануэлы сверкнули в зеркале заднего вида. – Если твой отец забирает воспоминания людей, кладет их в банки и закапывает в пустыне, как ты можешь их восстанавливать? Разве тебе не нужно получить те банки, прежде чем возвращать воспоминания людям?

Я пожевываю губу и смотрю в окно. Пустыня проносится мимо; спутанные кусты, колючая груша и юкка сливаются в пыльно-зеленое пятно под голубым небом. Это напоминает мне цвета, которые я видела, когда заставила Марко и женщину из Оклахомы вспомнить. Я чувствовала их эмоции, как воду, льющуюся из крана, как калейдоскоп надежд и страхов, наполнявших меня. Может быть, воспоминания никогда не стираются. Может быть, они просто спят, потому что их отделили от эмоций, способных делать некоторые воспоминания самыми важными. Может быть, я на самом деле не заставляю людей вспоминать – может быть, я возвращаю им их эмоции, чтобы они могли снова почувствовать свои воспоминания.

Я сглатываю, чувствуя правдивость этих мыслей. Вижу, как разноцветные эмоции проносятся мимо, когда я вспоминаю мысли отца, Марко и женщины из Оклахомы.

– Я думаю, может быть, мы все это время ошибались, – говорю я, все еще глядя на проносящийся мимо пейзаж пустыни. – Я не думаю, что мой отец на самом деле забирает у людей воспоминания. Я думаю, может быть, он находит эмоции, связанные с воспоминаниями – хорошими и плохими, – и вот что он вытаскивает из людей и помещает в банки. А без чувств, благодаря которым они приобрели смысл, что толку от воспоминаний?

– Значит, мэр в буквальном смысле продает счастье людей.

– Люди готовы платить большие деньги, чтобы чувствовать себя счастливыми. – Взгляд Марко прикован к дороге. – А в мире очень много грустных людей.

Я стискиваю зубы.

Тысячи людей десятилетиями доверяли моей семье свои раны и боль. Люди, которые приходят в Дом Воспоминаний, доверяют нам свои самые глубокие, самые темные секреты. Даже если это воспоминания, которые они больше не хотят помнить, это не значит, что они хотят, чтобы они были у других людей. Это не значит, что они хотят, чтобы их продавали тому, кто больше заплатит.

– А черный осадок – это печаль людей, верно? Это грустные части воспоминаний, которые отягощают их, когда они приходят в Дом Воспоминаний? – Мое горло сжимается, когда я спрашиваю, потому что я уже знаю ответ; мне просто нужен кто-то, кто его подтвердит. – Именно так мэр заставляет делать людей то, что он хочет. Да?

– Да. – Марко сглотнул. – Это не просто заставляет людей грустить. Это делает их как бы… податливыми, если можно так сказать. Как будто они более восприимчивы к предложениям. Они охотнее делают все это потому, что просто хотят, чтобы грусть ушла. Но если кто-то выпивает слишком много или слишком часто, это начинает разъедать его. Пока в конце концов…

– Они полностью не забывают себя, – заканчиваю я за него. От этой чудовищной реальности у меня все сжимается внутри. – Мэр должен знать, что он делает с людьми на шахтах. Что впитывая чужую боль и печаль, они забывают самих себя. Как Мисси и…

– Моя abuela. – В голосе Мануэлы сквозит яд. – Она едва помнит себя. Он сделал это с ней, да? Он заставил ее выпить эту дрянь, и теперь она просто оболочка. Что за чудовище могло сделать такое с людьми, которых, по его словам, он поклялся защищать?

Я тянусь рукой за сиденье и сочувственно сжимаю руку Мануэлы. Я не хочу ничего ей обещать, но, возможно, если я смогла помочь восстановить воспоминания Марко, то, возможно, я смогу сделать то же самое для ее бабушки. Но Мануэла права – мэр явно знает о побочных эффектах употребления этой осадочной жижи, так почему же он заставляет людей пить его? Должно быть что-то, чего мы не видим.

Что он так отчаянно пытается скрыть, что рискует теми самыми горожанами, которым, по его словам, он пытается помочь?

– А как же эликсир счастья? – начинаю я, выпрямляясь, когда идея начинает обретать форму в моей голове. Я боюсь спрашивать.

Марко смотрит на меня. За окном проносятся деревья.

Нога Мануэлы тихонько постукивает по спинке сиденья.

– Если принимать слишком много печали, это заставляет людей забывать себя, верно?

Марко мрачно кивает.

– А как насчет эликсира счастья? Что будет, если люди продолжат его принимать?

Я думаю обо всех этих банках – тысячах, которые, должно быть, были закопаны в пустыне за десятилетия, в течение которых люди приходили в Дом Воспоминаний. Скольким людям мэр продал эликсир, утверждая, что он «поможет»? И сколько из них стали постоянными клиентами?

Марко пожимает плечами.

– Это, – говорит он, – то, к разгадке чего мы были близки, когда наши воспоминания стерли в последний раз.

36

Дом Воспоминаний – это ложь. Это не место доброты или избавления. Это не место, куда люди приходят, чтобы получить шанс после жизни, полной боли. Это маска. Вся моя жизнь была лишь маской.

Я прижимаю кулаки к глазам, пытаясь остановить поток горячих слез.

Все это время.

Как папа мог помогать мэру и делать все это с несчастными людьми?

– Люс, ты в порядке?

– В порядке, – говорю я. Но я знаю, что мой голос звучит иначе.

– Итак, давайте проясним ситуацию, – говорит Мануэла. Ее голос слишком громкий для этого маленького пространства. – Люди приходят в Дом Воспоминаний, чтобы у них забрали болезненные воспоминания. Семья Люси закапывала их или эмоции – или как там правильно – в пустыне, потому что они не хотели, чтобы люди случайно нашли их и выпустили страдания наружу. Но потом мэр начал их откапывать, потому что он понял, как выкачивать только хорошие воспоминания. После чего он начал продавать их, как своего рода эликсир счастья, за который люди платят большие деньги. Тем временем у мэра в распоряжении есть отец Люси, который стирает память людям, работающим на шахтах, чтобы они не знали, чем он занимается. Если вкратце, то так?

Марко закусывает губу и смотрит прямо перед собой, как будто пытается не смотреть на меня, когда отвечает.

– Да. То есть в основном. Они не стирают воспоминания всем подряд работникам шахт. Только тем людям, которые раскапывают банки и отделяют хорошие воспоминания от плохих. Мой дядя не хочет, чтобы кто-то знал, что является ключевым ингредиентом.

– Поэтому отец Люси забирает воспоминания у людей только в те ночи, когда они выкапывают зарытые воспоминания. А в промежутках – если кто-то приближается к тайне слишком близко или начинает задавать слишком много вопросов, – мэр использует «печаль», которую они раскапывают, против них самих.

– Скорее всего.

– Я не понимаю, – шепчу я, мой голос дрожит. – Зачем моему отцу это делать? Это должно быть как-то связано с мамой, верно? Мэр что-то сделал с мамой, и он угрожает сделать то же самое со мной – так?

Темные глаза Марко слишком мрачны для этого ясного дня. Он тянется через сиденье к моей неповрежденной руке.

– Хотел бы я знать, Люс. Но я точно знаю, что твой отец сделает все, чтобы ты была в безопасности. И мой дядя это знает. Наверное, он использует тебя против твоего отца. Я не знаю, что случилось с твоей мамой, Люс, но я знаю, что твой отец делает это не по своей воле.

– Конечно, у него есть выбор! У людей всегда есть выбор. Он мог сказать «нет». Он мог рассказать мне, что происходит. Он мог позвонить в полицию. Он мог…

Внезапно позади нас раздается громкий звук сирены, нарушающий тишину дня. Вспыхивают синие и красные огни. Полицейская машина выезжает на дорогу позади нас, появляясь из-за зарослей деревьев со стороны шоссе.

– Ты превысил скорость? – спрашиваю я, оборачиваясь, чтобы посмотреть назад.

– Нет, я так не думаю. Что мне делать? Что если это кто-то, кто работает на моего дядю?

– Тормози, – говорит Мануэла. – Ты должен. Он коп. – Она крутится на сиденье, чтобы посмотреть на черно-белую машину. – Я не думаю, что это из Тамбл-Три.

Марко вцепился в руль так сильно, что у него побелели костяшки пальцев, когда он бросает взгляд в зеркало, взвешивая все варианты. Полицейская машина позади нас, кажется, ускоряется.

Марко тоже.

– Что ты делаешь? Сбавляй скорость! – кричит Мануэла.

– Ты не понимаешь, у моего дяди повсюду люди. Если они снова нас поймают…

– А если он не работает на твоего дядю? – говорю я. – Может, он мог бы нам помочь.

Это возможно. Мы находимся достаточно далеко от Тамбл-Три, чтобы это мог быть просто полицейский из другого города, находящийся в полном неведении касаемо того, что скрывается в пустыне в нескольких городах отсюда. Может быть, он просто останавливает нас, потому что Марко ехал слишком быстро.

– Да, может быть. Если только мой дядя не позвонил им. Если только они не ищут нас.

Сирены становятся громче, как будто полицейский нас предупреждает.

– Мануэла права. Мы должны остановиться. – Я стараюсь сохранить спокойствие в голосе. – Что мы будем делать, обгонять его? У тебя почти закончился бензин.

Руки Марко все еще крепко держат руль, но машина начинает сбавлять скорость. Он ругается, но включает поворотник, затем медленно притормаживает на обочине шоссе.

Позади нас из машины вылезает офицер в форме.

Очки-авиаторы закрывают его глаза…

От солнца.

Потому что это просто совпадение.

Но почему-то мое бешено стучащее сердце мне не верит.

37

Пассажирская дверь полицейской машины открывается, и из нее выходит второй полицейский в форме. Он что-то говорит в рацию, прикрепленную к груди. Фуражка низко надвинута на лицо, так что с такого расстояния трудно сказать, но он выглядит знакомым.

Первый полицейский идет к нам вялой походкой, и это вселяет в меня хоть каплю надежды. Может быть, это просто обычная остановка. Но разве это стандартный протокол, когда оба офицера выходят из машины?

– Веди себя спокойно, – говорит Мануэла. – Не давай им повода для подозрений.

Марко медленно опускает стекло. Первый офицер наклоняется, чтобы заглянуть внутрь, и его взгляд на какое-то время задерживается на наших лицах, затем он переводит его на заднее сиденье.

– Все в порядке, офицер? – Каким-то образом Марко удается сохранить ровный голос. Офицер не обращает на него внимания и снова смотрит на своего напарника.

– Их трое, – говорит он.

– Трое? Подождите.

Я поворачиваюсь и вижу, как второй офицер подносит рацию к губам. Раздается треск помех и неразборчивые слова, затем он подходит к задней части «Юкона», чтобы посмотреть на номерной знак. Говорит что-то еще в динамик.

Моя кровь холодеет. Ему незачем проверять номерной знак и сообщать количество людей в машине, если только нас никто не ищет.

– Выходите из машины. Все вы. – В голосе первого офицера слышатся грубые нотки. Второй начинает обходить «Юкон» по периметру, заглядывая в окна, как будто что-то ищет.

– В чем, кажется, проблема, офицер? – Голос Мануэлы повышается на октаву. Она дергает одну из своих косичек и хлопает ресницами, готовая к представлению. – Мы ведь не превышали скорость, да?

– Выходите из машины. Сейчас же.

– Я уверена, это какое-то…

– Сейчас, или я оторву эту дверь и заставлю вас выйти. – Он кладет руку на бедро, где у него в кобуре пистолет.

Я смотрю на Марко. Его лоб покрыт капельками пота.

– Делайте, что он говорит, – произносит он нам, а потом шепчет мне: – Они не знают, что ты можешь делать. Никто не знает, кроме нас. Все будет хорошо. Что бы ни случилось, они не смогут разлучить нас. Больше не смогут.

На его лице мелькает слабая улыбка. Я киваю, затем открываю дверь и выскальзываю на пыльную обочину шоссе. Солнце нестерпимо палит, и я прикрываю глаза, чтобы спрятаться от ослепительного света.

– Все это кажется излишним, офицер. – Мануэла дергает шорты, вылезая с заднего сиденья. Она улыбается им, но ее лицо бледное. – Мы просто направлялись за город на шопинг. Я уверена, что это…

Первый офицер хватает Мануэлу за запястья и сводит их за спиной. Она резко втягивает воздух и чуть не падает вперед.

– Какого черта вы делаете? Больно!

– Лучше не сопротивляйтесь. Вы сделаете только хуже. – Затем он говорит второму офицеру: – Я возьму эту. А ты бери тех двоих. – Он тащит Мануэлу к ожидающей полицейской машине.

Второй офицер поднимает фуражку, чтобы вытереть пот со лба, и я наконец-то могу хорошо разглядеть его лицо. Это сын мистера Льюиса.

Руки Марко выворачивают за спину. Он вскрикивает. Офицер Льюис скрепляет их кабельной стяжкой, затем подходит ко мне.

Я встречаюсь глазами с Марко, и вся надежда покидает меня. Когда мои руки выворачивают за спину, я стискиваю зубы от резкой боли, вспыхнувшей от пореза на руке. Салфетки, которые я держу в руках, падают в скомканную кучу на обочине шоссе.

Затем нас ведут к полицейской машине, «Юкон» Марко оставлен на обочине.

38

Они заталкивают нас на заднее сиденье рядом с Мануэлой.

– Я требую адвоката! Вы даже не зачитали мне мои права Миранды[18]. Это абсолютно незаконно! Мы не сделали ничего плохого!

Офицеры игнорируют ее призывы и захлопывают дверь, заперев нас троих в ловушке.

– Мы уже в пути, – говорит первый полицейский в рацию. – Будем там примерно через двадцать минут.

Они не включают сирены, но кажется, что мы намного превышаем скоростные ограничения. Они выезжают и разворачиваются, так что мы едем обратно в направлении Тамбл-Три. Трудно удержаться прямо со связанными за спиной руками, поэтому мы постоянно врезаемся друг в друга, как кегли для боулинга.

– Как ты думаешь, куда они нас везут? – шепчу я, хотя не знаю, почему я понижаю голос и почему вообще задаю этот вопрос. Ясно, что они везут нас туда, откуда мы и приехали. Может быть, если бы мы не остановились, чтобы забрать Мануэлу, если бы мы вышли раньше, если бы мы поехали в другом направлении… может быть, тогда мы смогли бы добраться до безопасного места. Туда, где мы смогли бы понять, что делать дальше.

Или, может быть, выхода нет. Может быть, мы обречены жить в этом порочном круге забывания и восстановления памяти до тех пор, пока живем в Тамбл-Три.

– Я не знаю, – отвечает Марко. – Где бы это ни было, могу поспорить, что мой дядя там.

– И мой папа, – добавляю я, пытаясь побороть нарастающую тошноту. Мои руки трясутся так сильно, что я едва могу сжать их в кулак. – Так это все, значит? Они сотрут наши воспоминания, и мы вернемся к тому, что было? Должно быть что-то еще, что мы можем сделать. Должен быть способ остановить их.

Мануэла несколько раз пинает заграждение, отделяющее нас от передней части машины.

– Это похищение. Вы слышите меня? Похищение! Вам это с рук не сойдет.

Офицеры либо не слышат ее, либо предпочитают игнорировать. Раздается еще один громкий удар, когда Мануэла снова пинает сиденье. Я замечаю момент, когда она сдается – ее лицо опускается, а тело сползает по сиденью, как будто из нее высосали воздух.

– Мы что-нибудь придумаем, – говорю я ей, хотя понятия не имею, как и что. Она отворачивает лицо к окну.

Слишком быстро мы выезжаем на главную дорогу, проезжаем мимо киоска с мороженым «У мистера Уиткома». Поворот на Миракл-Лейк. Прачечную. «Доллар Дженерал». «Дэйри Куин». Люди приезжают и уезжают, как будто ничего не изменилось, как будто Тамбл-Три – это просто еще один город на карте с обычными людьми, живущими своей обычной жизнью. Они не знают, что все здесь – ложь, что все это срежиссировано, чтобы они видели только то, что хочет видеть мэр Ворман.

Через несколько минут мы въезжаем на парковку полицейского участка Тамбл-Три. Здесь пугающе пусто, и я не уверена, хорошо это или плохо.

Машина объезжает сзади. Офицер Льюис вылезает и открывает дверь. Он хватает Мануэлу за руку и, не говоря ни слова, вытаскивает ее из машины и ведет в сторону участка. Они исчезают внутри. Через несколько минут он возвращается и вытаскивает Марко, оставляя меня одну на заднем сиденье с первым офицером впереди.

– Что вы собираетесь с нами сделать?

Молчание.

– Вы же знаете, что то, что они делают – это неправильно, не так ли?

Мускул на его шее дергается, но кроме этого нет никаких признаков того, что он вообще меня слышит.

Мне должно быть страшно от того, что сейчас произойдет, но я чувствую странное спокойствие. Как будто мое тело и мое подсознание знают, что это просто часть цикла. Забыть. Вспомнить. Повторить. Забыть. Вспомнить. Повторить. Сколько раз мы будем это делать?

Ноги вспотели, и я сползаю вниз по сиденью, пытаясь удержаться в вертикальном положении. Мои пальцы начали терять чувствительность из-за кабельной стяжки, сжимающей запястья, а моя пораненная рука пульсирует в ритме биения сердца. Хуже того, я хочу в туалет.

Офицер Льюис выходит из здания и направляется к машине. Он прикрывает глаза от солнца, и тут я понимаю, что на нем нет солнцезащитных очков, как у офицера на переднем сиденье. Я могу поклясться, что они были на нем, когда я впервые его увидела, но, может быть, он их снял?

Мы смотрим друг другу в глаза через окно, и вдруг я понимаю, что нужно делать.

Мой пульс учащается, но я заставляю себя сидеть как можно прямее, чтобы ничем не выдать себя.

Он открывает дверь машины и тянется ко мне. Мои ноги скрипят о сиденье. Я слегка отклоняюсь в сторону, и он хватает меня.

– Пойдем, – говорит он, вытаскивая меня. – Не нужно все усложнять.

Мои ноги соприкасаются с черным асфальтом. Тепло поднимается вверх, как от печки. Я щурюсь от солнечного света и улыбаюсь ему.

– Конечно, на улице жарко, – говорю я. Его пальцы впиваются в мою руку, когда он тащит меня вперед.

К входу ведет пандус, и он тянет меня к нему, а не к основным ступеням. Шаткие панели скрипят под нашими ногами. Когда он открывает дверь, нас обдает душным воздухом. Внутри участка пахнет плесенью и подгоревшими тостами. Задняя дверь ведет в маленькую кухню, а за ней – коридор. Мануэла и Марко должны быть где-то в глубине здания.

Я уверена, что бывала здесь много раз, но не помню. Хотя я помню, папа упоминал, что участок маленький. Что вполне логично, так как у Тамбл-Три нет особой нужды в полиции. Или, по крайней мере, я не думала, что он нуждается в полиции до этого момента.

– Мне нужно в туалет, – объявляю я, отстраняясь от его хватки.

– Тебе придется потерпеть.

– Я и так терпела. Больше не могу. – Я достаю карточку из «Руководства по манипуляции от Мануэлы» и переступаю с ноги на ногу, как будто я пятилетний ребенок, который пытается сдержаться. Притворяться несложно, ведь мне действительно нужно в туалет. – Пожалуйста. Я обмочусь, если сейчас не отойду в туалет. Я только на минуточку. Мне правда нужно в туалет.

Я снова начинаю раскачиваться из стороны в сторону. Он закатывает глаза, качает головой, но хватает меня за руку и тянет к закрытой двери со стороны мини-кухни.

– Ладно, но тебе лучше поторопиться.

Он открывает дверь и включает свет, демонстрируя небольшую белую уборную. Я делаю шаг внутрь, затем оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

– Эм, сэр?

– Что? – В его голосе звучит нетерпение. Он оборачивается и смотрит на вход, как будто ожидая кого-то. Может быть, должен подойти другой офицер. Или, может быть, тот, с кем он говорил по рации, уже в пути.

– Я, эм, не могу расстегнуть шорты руками, связанными за спиной. – Я пожимаю плечами, как будто ничего не могу с этим поделать.

Он смотрит на меня секунду, обдумывая варианты. Значок на его груди ловит свет, отражая его, как солнцезащитные очки мэра.

Офицер Льюис снова оглядывается через плечо, потом смотрит на меня.

Я дрожу, прикусываю губу и изо всех сил стараюсь выглядеть так, будто мой мочевой пузырь может взорваться в любую секунду.

– Без фокусов, слышишь меня? – Его рука тянется к кобуре с пистолетом, и я киваю, нет нужны имитировать свой страх. – Повернись.

Я делаю, как он сказал. Он тянет кабельную стяжку, а затем раздается треск, когда пластик ломается. Я потираю запястья и благодарно ему улыбаюсь.

– Побыстрее, – говорит он и захлопывает дверь.

Я быстро писаю, стараясь не обращать внимания на звук нетерпеливо постукивающего ботинка по другую сторону двери. Вода щиплет порез, когда я мою руки, но я стискиваю зубы и заставляю себя смыть засохшую кровь. Девушка в отражении: покрасневшее лицо и дикий взгляд.

– Ты сможешь, – говорю я ей и заставляю себя встать немного прямее.

– Поторапливайся! – кричит офицер Льюис и резко стучит в дверь, отчего я подпрыгиваю.

Я делаю глубокий вдох и толкаю дверь. Затем держу руки перед собой, как будто предлагаю их снова связать.

– Большое спасибо. – Я делаю шаг вперед и смотрю ему прямо в глаза, улыбаясь так, будто я действительно благодарна. Как будто все это ерунда.

Он не отвечает на мою улыбку. Когда он хватает меня за правое запястье, я обхватываю пальцами его большой палец, так чтобы мы держались за руки.

Я смотрю ему в глаза не моргая. И офицер Льюис не отводит взгляд, когда я произношу слова.

– Скажите мне, что вы помните.

39

На мгновение я начинаю переживать, что ошиблась: что его воспоминания не были подделаны и мне нечего ему возвращать. Но потом я чувствую легкую дрожь в его руке, и его слова звучат медленно и монотонно, как будто он в трансе. Я чувствую знакомый «захват», когда мой разум овладевает его сознанием, и его украденные эмоции и связанные с ними воспоминания начинают обретать форму.

Большинство из них нечеткие и проносятся слишком быстро, чтобы я могла собрать их воедино, но я вижу достаточно, чтобы понять: он уже некоторое время работает на мэра. Иногда в качестве охранника. Иногда водит фургоны, доставляющие эликсир на шахты и обратно в разные места. Некоторые из вещей, которые он делал, кажутся безобидными, но другие воспоминания окрашены в ярко-красный цвет вины.

Вспышка. Звук от удара кулаком, когда он бьет одного из рабочих шахты. Вспышка. Его рука обхватывает банку с черной жидкостью, когда он заставляет кого-то выпить ее. Вспышка. Он сидит на кровати своего отца, на его лице беспокойство, когда он кормит его супом с ложки. Вспышка. Лицо моего собственного отца, нависшее над ним перед тем, как у него воруют воспоминания. Вспышка. Мэр кричит ему, чтобы он поторопился и сделал это, сделал это, сделал это.

Для офицера Льюиса забвение принесло облегчение, потому что это означало, что ему не приходилось сталкиваться последствиями вещей, которые он совершил. Это означало, что ему не приходилось жить с осознанием этого. Особенно когда его отец начал забывать самого себя, и он понял, насколько высокую цену пришлось заплатить.

До этого момента.

Офицер Льюис отпускает мою руку и отступает назад. Его влажные глаза встречаются с моими. В этот момент он выглядит слишком молодым, чтобы быть полицейским, слишком молодым, чтобы оказаться в центре всего этого. На его подбородке виднеется порез, который, кажется, он мог получить во время бритья. Но лицо офицера Льюиса такое гладкое и юношеское, что невозможно представить его с щетиной. Я думаю о том, как был горд мистер Льюис, когда рассказывал мне о своем сыне, и чувствую болезненный укол сочувствия и вспышку гнева за то, что мэр сделал с этим городом.

– Вы в порядке? – Я делаю несколько шагов к нему, но останавливаюсь. Дрожащей рукой он закрывает рот и смотрит в сторону, не глядя отступая назад, пока не ударяется о стену.

– Как ты… – Его голос низкий и хриплый, когда он прокашливается. – Боже мой!

Его глаза бегают по маленькому пространству, глядя куда угодно, только не на меня. Я задаюсь вопросом, видит ли он то, что только что видела я, проносятся ли мимо него воспоминания молниями и вспышками?

– Все в порядке, офицер Льюис.

Снаружи хлопает дверь машины.

Офицер Льюис оборачивается, чтобы посмотреть назад, как будто он видит сквозь стену и ему видно парковку. Он прижимает кулаки к глазам. Трясет головой.

Через окно я могу различить низкий гул чьего-то разговора. Затем тяжелые рабочие ботинки начинают топать вверх по пандусу, за ними следуют шаги второго человека.

– Ты должна пойти со мной. Сейчас же. – Офицер Льюис не дожидается моего ответа. Он хватает меня за руку и тащит по коридору, в переднюю часть участка.

Задняя дверь со скрипом открывается. Свет наполняет коридор, когда мы поворачиваем за угол. Голоса становятся громче.

– Сюда. – Он дергает меня так резко, что я спотыкаюсь о ноги и чуть не падаю. Затем он распахивает дверь и заталкивает меня внутрь, быстро захлопывая ее за собой, прежде чем я успеваю спросить, что происходит. Ключ звенит в замке. Я кручу ручку и прижимаюсь к двери, но это бесполезно. Он запер меня внутри.

– Люси!

Я поворачиваюсь и вижу Марко и Мануэлу, сидящих в нескольких футах друг от друга и прислонившихся спинами к дальней стене. В центре комнаты стоит небольшой стол с четырьмя стульями. Шкаф для бумаг. Полки с несколькими пыльными книгами, сложенными в углу. На стене висит доска с выцветшими красными и зелеными разводами маркера рядом с картой Тамбл-Три. Зеленоватый свет льется сверху из люминесцентной лампы вместе с тусклым электрическим гулом.

Марко пытается встать, но его руки все еще связаны за спиной, и он не может удержать равновесие. Я бегу к нему и крепко его обнимаю. От него пахнет потом и пустыней, и я не хочу его отпускать.

Мануэла прочищает горло.

– Какого черта ты так долго? И как тебе удалось освободить руки?

Я неохотно отстраняюсь от Марко и объясняю все, что только что произошло, заканчивая шагами, которые я слышала снаружи.

– Так этот коп поможет нам или как? – спрашивает Мануэла. – И можешь снять с нас эти штуки? – Она поворачивается, чтобы показать мне свои связанные руки, как будто я об этом каким-то образом успела забыть.

– Казалось, он хотел помочь, но потом он бросил меня сюда к вам, ребята. Так что я не знаю. Дай мне посмотреть на твои руки.

Я осматриваю пластиковые завязки на запястьях Мануэлы. Пластик слишком толстый, чтобы сломать его руками, даже не обращая внимания на тот факт, что одна из них ранена.

– У вас есть при себе что-нибудь острое? Например, складной ножик или, может быть, даже связка ключей?

– Я оставил их в машине, – говорит Марко.

– То же самое. – Мануэла пожимает плечами, и я вспоминаю, что видела ее маленький розовый рюкзак на заднем сиденье «Юкона».

Я открываю один из ящиков картотеки. Потом еще один и еще, но все, что я нахожу, – это папки и бумаги – ничего, что можно использовать для снятия стяжек с запястий. Нет даже карандаша.

– Посмотри вон там. – Мануэла кивает головой в сторону покрытых пылью полок.

Одного взгляда на них мне достаточно, чтобы понять, что там не будет ничего полезного, но я делаю, как просит Мануэла, и все равно подхожу, чтобы их осмотреть. Книги. Руководство по эксплуатации. Папка с выцветшими желтыми бумагами. Потом я замечаю коробку на верхней полке, а рядом с ней – серебристый канцелярский нож. Края тупые, но кончик достаточно острый, чтобы представлять потенциальную опасность.

– Может быть, это сработает? – Я показываю им канцелярский нож, чтобы они могли его рассмотреть.

В этот момент я слышу голоса по ту сторону двери. Тот же низкий знакомый голос. Сухой смех.

– …скоро закончится… в прошлый раз… не стоит беспокоиться.

Волоски на руках встают дыбом, несмотря на духоту в комнате, потому что я узнаю этот вкрадчивый голос, эту манерную медлительность речи где угодно.

40

Я бегу к свободному месту у стены и сажусь, заложив руки за спину, зажав канцелярский нож в неповрежденной руке. Мне нужно выиграть время, чтобы мы могли решить, что делать.

Голоса становятся громче. Слышно, как ключи вставляют в замок.

Офицер Льюис открывает дверь в комнату, останавливаясь перед самым порогом. Он ловит мой взгляд, затем быстро отводит глаза. Неужели я совершила ошибку, вернув ему память?

Мэр входит в комнату, медленная улыбка растягивается на его лице, когда он осматривает нас. Во рту у него зубочистка, и он перекатывает ее языком с одной стороны рта на другую. Авиаторы сползают ниже на переносицу, обнажая кончики темных ресниц. На его правой руке сверкает бриллиантовое кольцо.

– Так, так. – Он вынимает зубочистку и подтягивает солнцезащитные очки обратно на нос. – Полагаю, мне не стоит удивляться, но я действительно думал, что мы уже с этим покончили.

У него такие же темные волосы, как у Марко, слегка завивающиеся у висков. Они выглядят влажными, как будто он недавно принял душ. Его обычно пыльная борода чистая и аккуратно подстрижена по краям. У меня закипает кровь при мысли о том, что мэр Ворман неспешно принимал душ после обеда, пока его племянника преследовала полиция. Взглянув на мрачное выражение лица Марко, я понимаю, что он думает о том же.

Мэр делает еще несколько шагов в комнату и сталкивается с Мануэлой.

– Я разочарован в тебе, Мануэла. Я думал, что могу доверять тебе. Я думал, что ты будешь хорошей парой для Марко. – Он вздыхает и засовывает зубочистку обратно в рот. – Это просто показывает, что в этом городе никому нельзя доверять, да? Можете не сомневаться, я не повторю эту ошибку.

Мануэла закусывает губу и отводит взгляд.

Когда мэр поворачивается ко мне, мне не нужно видеть его глаза, чтобы знать, что они сощурены.

– Каким-то образом ты всегда оказываешься в центре событий, да? Кажется, ты просто не можешь не лезть не в свое дело.

– Оставь ее в покое. – Марко перемещает свой вес, как будто пытается встать, его руки беспомощно дергаются за спиной, когда он ударяется о стену.

– Да ладно тебе, Марко, не начинай. Я не собираюсь причинять ей вред. Я просто хочу немного поболтать, вот и все. – Улыбка на лице мэра медленная и ползучая. – Зачем тебе вообще Люси Миллер? Ты живешь в самом большом доме. Ты следующий в очереди на поддержание нашего семейного наследия по управлению этим городом. Ты можешь выбрать любую девушку, какую захочешь. И все же ты всегда возвращаешься к ней, что бы я ни делал. Я просто этого не понимаю. – Он качает головой, катая зубочистку туда-сюда между губами. – На этот раз нам придется придумать что-то другое. Твоя мама умоляла меня не делать этого, но я считаю, что пришло время присмотреться к некоторым из школ-интернатов на Восточном побережье. Может быть, сделать ее немного менее знакомой для тебя, очистив некоторые из твоих воспоминаний. – Он вздыхает. – Я не должен был позволять слезам твоей мамы так сильно растрогать меня в прошлый раз. Я могу быть таким мягкотелым.

– И это все? Ты просто сотрешь мои воспоминания и вышлешь меня? Ты настоящий засранец, ты знаешь это?

Мэр пересекает комнату тремя быстрыми шагами. Когда он тыльной стороной кисти ударяет Марко по щеке, звук такой, как от раската грома. От удара голова Марко отклоняется в сторону. Его щека вспыхивает красным. Я изо всех сил сжимаю канцелярский нож, чтобы не броситься к нему.

– Ты даже не представляешь, что я для тебя сделал. Для всего этого города. – Мэр тычет пальцем в лицо Марко. – Если бы не я, это место было бы просто никчемным засушливым местом с бензоколонкой. Я превратил Тамбл-Три в место, где люди могут процветать. Я сделал так, чтобы у людей была работа, чтобы они могли оплачивать счета и кормить свои семьи. Чтобы ты мог продолжать ходить в школу со своими друзьями. – Мэр Ворман берет Марко за подбородок, заставляя его встретиться с ним взглядом. – Я твой дядя, и я мэр этого города. Ты будешь проявлять ко мне уважение, ты понял?

Марко скрипит зубами и вырывает подбородок из хватки мэра.

– Как скажешь, дядя. – Он практически выплевывает последнее слово. – Но ты заблуждаешься, если думаешь, что я захочу пойти по твоим стопам. – Наступает долгое молчание, пока эти двое пристально смотрят друг на друга. Марко крепко сжимает челюсть, не давая словам вырваться наружу. Ухмылка мэра нервирует, как будто он представляет себе все способы заставить Марко делать то, что он хочет.

– Достаточно этой ерунды. – Мэр отступает от Марко и поворачивается к двери, где стоит офицер Льюис. – Чарли, Отис, идите сюда. Лучше покончить со всем этим бардаком.

Офицер Льюис заходит в комнату, его лицо бледное и словно восковое. За ним следует мой отец, и, как только его нога переступает порог, из комнаты словно высасывают воздух.

Его голова висит так низко, что подбородок почти качается груди. Его волосы торчат пучками вокруг головы, как будто он даже не попытался их расчесать.

Синяя клетчатая рубашка на нем сильно помята. На самом деле я уверена, что это та же самая, что была на нем вчера. Он выглядит так, словно он валялся в пыли вместе с перекати-полем.

Что случилось с человеком, которым я раньше восхищалась? С человеком, который так сильно хотел помогать другим людям, что проводил целые дни, пытаясь избавить их от бремени воспоминаний, готовый принять любую форму оплаты, которую они могли предложить? Я не узнаю эту сломанную марионетку, которая везде следует за мэром, как собака. Он с таким же успехом может быть привидением.

Когда глаза отца встречаются с моими, в моей груди зарождается крик. Мое тело гудит от горячей ярости, которая грозит сжечь меня изнутри. Ложь – это все, что я вижу, когда смотрю на него.

Мой папа прекрасно знает, что за человек мэр, и тем не менее, когда мэр Ворман говорит «прыгай», папа тут же оказывается рядом с ним, готовый совершить немыслимое. Из-за моего отца я никогда не вспомню, какой была моя жизнь до того, как у меня забрали Марко. Я никогда не верну годы, которые мы провели вместе. Я проведу остаток жизни с ощущением пропажи внутри самой себя, не в силах собрать воедино свою настоящую историю. Сколько еще неведомых мне вещей было вырвано из моей головы без моего разрешения?

Например, мама и правда о том, что с ней случилось.

– Как ты мог? – наконец прорычала я, едва узнавая звук своего голоса. – Как ты мог так поступить со мной? Как ты можешь продолжать это делать? И как ты мог поступить так со всем городом?

Папа смотрит вниз, пристыженный. Но я не могу остановиться.

– Всю свою жизнь я думала, что то, что ты умеешь делать, – это нечто особенное. Я думала, ты хороший человек. Я хотела быть такой же, как ты! Но ты ничем не лучше мэра. – Мой подбородок дрожит, когда я с трудом выговариваю слова. Горячие слезы текут по моим щекам, от чего лицо отца расплывается. – Нет, ты еще хуже мэра. Потому что ты лжец и вор. Как ты можешь жить с тем, что ты сделал?

– Люси, пожалуйста. – Его пальцы тянутся ко мне, потом он одергивает себя. Его глаза полны слез. – Ты не понимаешь. Я должен был уберечь тебя.

Я почти смеюсь над фразой, которую все используют, чтобы описать то, чем он занимается. Как будто моя безопасность – это трость, на которую он может опереться, чтобы оправдать свои действия.

– Уберечь меня? – Единственная вещь в этом городе, от которой меня нужно было уберечь, – это ты! – Мое тело дрожит от ярости. – Ты забрал у меня все. Все! И даже не смей отрицать это. Я знаю о шахтах. О воспоминаниях, которые вы, ребята, откапываете и продаете. Я знаю о «печали», которую мэр использует, чтобы контролировать горожан, и о побочных эффектах. Я знаю о нас с Марко. Я знаю о… – У меня перехватывает горло на следующем слове. – Маме.

Что-то в лице отца меняется. Его рот образует маленькую букву «О». Он делает шаг назад, словно пытаясь создать дистанцию между нами.

– Так, Чарли, – растягивая слова, произносит мэр, положив руку на плечо отца. – Она просто несет чушь. Она ничего не знает. Как насчет того, чтобы просто покончить с этим, хорошо? Просто закончим с этим, и мы все сможем пойти домой и оставить всю эту неприятную историю позади.

Папа колеблется, его взгляд мечется между мной и мэром. Это все подтверждение, которое мне нужно.

Я встаю и протягиваю перед собой канцелярский нож, защищаясь, мой гнев пылает жарче, чем солнце пустыни. Мои пальцы дрожат, но я изо всех сил стараюсь держать их ровно.

– Скажите мне, что вы сделали с моей матерью, – говорю я мэру. – Я знаю, что это были вы. Скажите мне, что вы сделали с ней. Она узнала, чем вы занимаетесь? Она пыталась остановить вас, а вы решили взять все под контроль?

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь. – Мэр поднимает обе руки вверх и делает шаг ко мне, перекатывая зубочистку во рту. Его голос раздражающе спокоен. – А теперь положи это, пока не поранилась. Честное слово, нет необходимости во всех этих театральных представлениях.

Пульс грохочет в ушах. Теперь я произношу слова медленнее.

– Что вы сделали с моей матерью? – Я заставляю себя стоять ровнее, когда смотрю в парные зеркала, закрывающие его глаза.

– Дорогая, я же сказал тебе, что не знаю, о чем ты говоришь, но я предлагаю тебе бросить эту штуку, пока кто-нибудь не пострадал. Ты же не хочешь, чтобы офицеру Льюису пришлось вмешаться?

Позади него офицер Льюис подносит руку к кобуре с пистолетом. Как он может быть на стороне мэра после того, как я показал ему, что мэр украл у него? Но его пальцы дрожат. Бисеринка пота скатывается с его виска к линии подбородка, а после за воротник рубашки. Может, он и на стороне мэра, но я знаю, что он не хочет мне навредить.

Я сжимаю ручку канцелярского ножа и поднимаю его выше.

– Я знаю, что она не попадала в аварию. Я знаю, что моя память о том, что с ней случилось, была стерта. Она встала у вас на пути? Она пыталась вас остановить? Скажите мне, что вы с ней сделали! – Я не могу остановить дрожание нижней губы, когда говорю. – Вы убили ее, да? Это были вы!

Смех мэра – сама жестокость. Мне хочется стереть улыбку с его лица.

– Бедная девочка… Ты все неправильно поняла. – Он сокращает расстояние между нами, пока между ним и канцелярским ножом, дрожащим в моей протянутой руке, не остается всего один дюйм. Затем он обхватывает рукой тупое лезвие и отодвигает его в сторону. Теперь я понимаю, насколько я была глупа, думая, что его можно использовать в качестве оружия.

Он улыбается с зубочисткой во рту и ослабляет хватку на канцелярском ноже.

– Я не убивал твою маму, Люси. Никто не убивал. Твоя мама все еще жива.

41

Божья коровка, я люблю тебя больше, чем Техас. Больше, чем все звезды на небе.

Божья коровка, однажды мы улетим отсюда.

Когда я зажмуриваю глаза, мама рядом, ее темные волосы разлетаются за спиной, когда она качается на наших качелях.

Давай оставим этот город пыли и ящерицам.

Когда я открываю глаза, мэр Ворман стоит с выжидательной ухмылкой на лице. Канцелярский нож дрожит в моей руке, тупой кончик сверкает под флуоресцентными лампами, словно шутка. Я роняю его на землю с резким стуком.

– Вы лжете, – говорю я почти шепотом. Комната начинает крутиться перед глазами, как будто все балансирует на острие бритвы. – Мама умерла. – Новая волна горячих слез подступает к моим глазам.

– Ты уверена в этом, Люси? Почему бы тебе не поразмыслить над этим хорошенько?

– Прекрати. – Папа прижимает руку к сердцу, как будто он боится, что оно сейчас вырвется из груди. – Прекрати сейчас же.

– Или что? – Мэр Ворман отступает назад и смотрит на моего отца, склонив голову набок. – Может быть, если я скажу ей правду, ты перестанешь тянуть время. У нас был уговор, Чарли. Я буду хранить твои секреты, если ты будешь хранить мои. Но в последнее время кажется, что тебе не очень-то хорошо удается хранить мои секреты, не так ли? Может, мне стоит просто рассказать Люси всю правду. Может быть, это побудит тебя снова заставить ее все забыть.

Отец зажмуривает глаза.

– Пожалуйста, не надо, – умоляет он.

– О чем он говорит? – шепчу я.

В то же время Марко кричит:

– Прекрати! Оставь ее в покое.

Божья коровка, давай никогда не оглядываться назад.

Комната снова движется, и мне приходится впиться ногтями в ладонь, чтобы не потерять сознание. Мамино кольцо словно пульсирует на моем пальце.

Задние фары исчезают на темной дороге.

Кто-то кричит, повторяя одни и те же слова снова и снова.

Чьи-то руки держат меня за спину, тянут прочь.

Резкая боль пронзает мой мозг, как будто внутри черепа надувается воздушный шар. Я прижимаю пальцы к вискам и сжимаю их. Мне показалось, или мамино кольцо стало еще горячее? Оно мерцает, как маяк, подталкивая Эхо вперед.

– Прекрати! – кричу я, но сама не знаю, кому это говорю. Я моргаю и вижу свою мать. Я моргаю, и комната снова возвращается в фокус. Я прижимаю руки к груди. Стены кажутся слишком тесными. Когда я закрываю глаза, перед глазами мама, руки на руле ее «Бьюика».

– Твоя мама всегда считала, что она слишком хороша для этого города, – говорит мэр низким голосом. – Она всегда грозилась уехать. Так что не стоило удивляться, когда она наконец это сделала.

– О чем вы говорите? – спрашиваю я.

– Не было никакого несчастного случая, Люси. Твой отец просто заставил тебя так думать, чтобы ты не знала правду: твоя мама бросила тебя.

– Прекрати, – стонет папа, и мне не нужно смотреть на него, чтобы понять, что он плачет.

– Это ложь, – говорю я снова. – Она бы так не поступила.

Я зажмуриваю глаза. Я вижу ее лицо, когда она катает меня на качелях. Вижу, как двигаются ее губы, когда она произносит слова, которые постоянно говорила мне. Я слышу ее голос.

Божья коровка, однажды мы увидим мир. Мы оставим это место пыли и ящерицам.

– Нет. Вы ошибаетесь, – говорю я. – Она не хотела нас бросать. Она не хотела бросать меня.

Мэр смотрит на меня со смесью жалости и чистого триумфа.

– А ты точно в этом уверена?

Его слова проникают внутрь и медленно счищают слой грязи с похороненных там тайн.

Когда я закрываю глаза, я вижу это… Я чувствую это так же, как чувствую горячий металл ее кольца на своем пальце.

Мои босые ноги стучат по грунтовой дороге. Ночная рубашка путается вокруг ног, я едва об нее не спотыкаюсь. В темноте вспыхивают красные фары. Я хрипло кричу в темноту.

– Кто-то позвонил в участок, – протяжно произносит мэр. – Сказали, что в Доме Воспоминаний девочка кричала как резаная. Они подумали, что кто-то пытается тебя убить, судя по твоим крикам. Поэтому я приехал в дом, чтобы посмотреть, что там происходит.

Я открываю глаза и вижу черные пятна. Отец держится за голову. Он выглядит так, как будто прожил тысячу жизней, как будто тяжесть всего, что он забрал из мира, написана на каждой линии лица, служащей вехой времени.

– Прекрати, – вымученно произносит он. – Ты обещал, что не расскажешь ей. Ты сказал, что если я помогу тебе…

– Когда я подъехал, я увидел, что твой отец держит тебя, как испуганную лошадь, которая вот-вот сорвется с места. Ты была просто в невменяемом состоянии. Волосы разлетались во все стороны. Лицо покраснело от слез. Ночная рубашка порвана. И ты продолжала кричать одни и те же слова, снова и снова. – Он повышает голос на октаву, пародируя меня. – Вернись, мама! Мама, вернись! – Он качает головой и притворно сочувственно хмурится. – Черт, самая грустная вещь, которую я когда-либо видел.

Я зажмуриваю глаза, чувствуя слова на кончике языка. Они кажутся такими знакомыми.

Мамино кольцо плотно прилегает к моему пальцу. Я прикасаюсь к нему, ощущая ее тепло. Чувствую правду. И вдруг дым вокруг образа рассеивается, наконец-то вырвавшись на свободу.

– Она уезжала. – Я снова закрываю глаза. Задние фары. – А я кричала, чтобы она вернулась.

– Именно так. Ты кричала до хрипоты.

Мне так хочется, чтобы это была ложь, но я знаю, что это не так. Каждая деталь аккуратно заполняет пустоту внутри меня, где когда-то была спрятана тайна матери.

Когда я закрываю глаза, я вижу, как старый мамин «Бьюик» отъезжает от дома. Я чувствую грязь на своих ногах, когда бегу за машиной, крича, чтобы она не уезжала. Я чувствую папины руки на своих плечах, удерживающие меня. Эхо было там все это время, на краю моих воспоминаний, ожидая, когда я его освобожу. Мне просто нужно было, чтобы кто-то сказал мне правду, нужно было что-то, чтобы встряхнуть его.

Ненавижу, что это именно мэр наконец-то вытащил его из меня.

Когда я поднимаю глаза, лицо отца расплывается за пеленой слез.

– Мне так жаль, – всхлипывает он, прикрывая рот рукой, заглушая слова. – Мне очень, очень жаль, Божья коровка.

– Ты заставил меня думать, что она попала в аварию. Ты заставил меня поверить, что она… что она… – Я даже не могу это произнести, не могу вымолвить ни слова. Это слишком ужасно осознавать.

Мама жива. Она жива.

– Как ты мог? – шепчу я. – Как ты мог забрать ее у меня? И держать ее вдали все это время?

Что-то среднее между стоном и криком вырывается из отца.

– Я думал, ты была так расстроена, Божья коровка. Так, так расстроена. Ты не ела. Не разговаривала. Неделями. Я не знала, что еще делать. Я боялась, что ты закончишь, как она…

– И ты решил, что лучше заставить меня поверить, что она мертва?! Что ты за человек? Ты украл ее у меня! – Теперь я кричу, вместе со словами изо рта вылетают капли слюны. Я направляюсь к нему, пальцы сжимаются в кулаки. Внутри меня все пылает огнем и яростью. – Где она? Скажи мне, где она! Скажи мне, как ее найти!

Слезы льются из глаз отца.

– Я не знаю. Она не сказала мне, куда идет. Она не сказала никому из нас…

– Ты лжешь. Она бы не бросила меня! Она говорила, что мы вместе увидим мир, она сказала, что мы, она сказала…

Голос отца дрожит.

– Я никогда не хотел, чтобы все было так. Я думал, что, если буду любить ее достаточно сильно, она останется. Я так старался. И когда она все равно ушла… ты была так расстроена. Ты была подавлена. Я не хотел тебя ранить. Ты можешь понять отца, который не хотел, чтобы его дочь так страдала? Я думал, что если ты поверишь, что она ушла не по своей воле, – если ты подумаешь, что это был несчастный случай, – может быть, ты когда-нибудь сможешь снова обрести счастье. Я просто хотел, чтобы ты была счастлива. Ты можешь это понять? Отец, так отчаянно желающий видеть свою дочь снова счастливой, что готов ради этого на все?

Теперь я тоже рыдаю. Но… почему? Почему она ушла? Она говорила, что любит меня…

– Она любила тебя, Божья коровка. Больше, чем Техас, как она всегда говорила. Но она начала хандрить, очень хандрить. Она перестала вставать с кровати. Она не позволяла мне помочь ей. Все время твердила, что без нее нам будет лучше. Я пытался сказать ей, что она не права, я так старался, чтобы она осталась. Но… – Он качает головой, как будто слова покинули его. Или, может быть, нет слов, чтобы объяснить, как кто-то может любить тебя и все равно тебя оставить. – Я боялся, что если ты узнаешь правду, то тоже меня бросишь. Или что я все равно потеряю тебя из-за отчаяния и боли, которые принесла твоя мать. Я не мог смириться с мыслью, что ты исчезнешь в своей печали, как это сделала она. Ты так похожа на нее. Вы оба заслуживаете лучшего. – Он сглатывает и вытирает глаза кулаками. – А я все испортил.

– Ты можешь сделать так, чтобы все это исчезло, Чарли. – Внезапно мэр Ворман берет меня за руку и тащит к отцу. Его руки словно лед на моей коже. – Вы можете продолжать жить своей жизнью, как будто ничего этого никогда не было. Все, что тебе нужно сделать, – это заставить ее забыть. Просто скажи слова и покончи с этим, и мы сможем вернуться к тому, что было.

– Нет. – Папа качает головой. – Я не могу больше этого делать.

– Можешь и сделаешь. Если ты не хочешь, чтобы Люси потеряла не только свои воспоминания. Если ты не хочешь, чтобы ты остался один в этом большом старом доме. Ты ведь не хочешь этого, правда? А теперь поднимайся. – Мэр толкает меня, сокращая расстояние между мной и папой. Затем он хватает папу за руку и заставляет его встать. – Сделай это, Чарли!

Все слова покинули меня. Боль в моей голове слишком сильная. Комната кажется слишком маленькой. Пальцы мэра впиваются в мои руки. Позади меня кричат Марко и Мануэла, их слова представляют собой мешанину шума и ярости. Я чувствую, как полуденная жара давит на окна, слышу гудение верхнего света, чувствую густой запах в воздухе, и все это слишком сильно. В комнате не хватает воздуха, чтобы дышать.

– Дай ему руку, – говорит мэр, выхватывая мою руку. У меня не хватает сил отдернуть ее.

Влажные глаза отца мечутся между мной и мэром.

– Сделай это! – Голос мэра Вормана – как выстрел.

Папа слегка покачивается на ногах. Мэр дергает меня за запястье в то же время, когда тянется к папе. Затем наши руки оказываются сцепленными, мэр давит на тыльную сторону моей руки, чтобы я не могла вырваться.

– Спроси ее, что она хочет забыть, Чарли. Спроси ее!

«Пожалуйста, не делай этого», – хочу сказать я. Но мои легкие перестали работать. Мое сердце бьется так сильно, что удары отдают в голове. Перед глазами все плывет.

Офицер Льюис достает пистолет из кобуры, и я почти смеюсь, потому что в чем смысл? Мэр побеждает. Всегда. Мне больше не нужно оружие, направленное на меня, чтобы понять это.

А может быть, не так уж и плохо – забыть. По крайней мере, тогда эта боль прекратится. По крайней мере, тогда мне не придется смотреть на своего отца и знать, что он сделал. По крайней мере, тогда мне не придется смотреть в зеркало и задаваться вопросом: что со мной не так и из-за чего меня решили бросить?

Уголком глаза я вижу, как оружие приближается. Я вижу офицера Льюиса, делающего шаг к нам. А затем…

– Отпусти их.

Я оглядываюсь на офицера и тут понимаю, что пистолет направлен не на меня или папу.

Он направлен на мэра.

42

– Я сказал, отпусти их. – Офицер Льюис крепко держит пистолет и направляет его прямо в голову мэра.

– Ты что делаешь? – Мэр Ворман сжимает мою руку сильнее, давая понять, что он не намерен меня никуда отпускать.

– То, что я должен был сделать давным-давно.

– Итак, Отис. – Тон мэра меняется, как будто он разговаривает с маленьким ребенком. – Что на тебя нашло? Опусти пистолет. Или хотя бы направь его на того, на кого нужно.

– Не говори со мной так, будто я один из твоих идиотов. Я знаю все о тебе, о том, что ты заставлял меня делать, и о том, что ты украл у меня. Я больше не буду тебе помогать. – Раздается щелчок, когда офицер Льюис снимает пистолет с предохранителя. Затем он закрывает один глаз, как будто прицеливается. – Отпусти девушку и отойди к стене.

– Отис, прекрати этот бред…

– Сейчас же!

Мэр Ворман убирает руку с моей руки и отступает к стене. Он в замешательстве хмурит брови.

– Подними руки вверх, чтобы я мог их видеть. – Офицер Льюис сжимает пистолет так крепко, что костяшки пальцев белеют.

Мэр делает то, что он говорит. На его лице больше нет наглой улыбки, а зубочистка, которая еще секунду назад была у него во рту, выпала. Тут я понимаю, что мэр не вооружен. Но следом понимаю, зачем ему это нужно, если он считает, что весь город у него в кармане. Он позволяет всем остальным делать за него грязную работу.

– Не соизволишь хотя бы объяснить мне, что, черт возьми, происходит? – спрашивает мэр. Его солнцезащитные очки сверкают в тусклом свете комнаты.

– Происходит то, – говорит Отис, – что я теперь знаю правду. И мне надоело играть в твои игры. Нам всем надоело. Пришло время рассказать Чарли правду о том, что случилось с мамой Люси. Пришло время рассказать ему, почему она ушла на самом деле.

– Что ты имеешь в виду? – говорит папа.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь. – Голос мэра звучит уверенно, но рука, на которой бриллиантовое кольцо, слегка подрагивает.

– Черта с два ты не понимаешь. Я знаю, что ты сделал с этой бедной женщиной. То же самое ты сделал с моим отцом. Когда люди подходят слишком близко к разгадке того, что ты задумал, ты используешь этот черный напиток, чтобы пудрить им мозги и контролировать их.

Взгляд отца мечется между Отисом и мэром. Мое сердце бьется в груди как птица.

– О чем ты говоришь? – спрашивает папа, не сводя глаз с Отиса и пистолета, который он направил на голову мэра.

– Ты жалкий старый болван. – Офицер Льюис качает головой. Он с силой сжимает челюсть. – Мэр играл тобой все это время. Так же, как он играет всеми в этом городе.

– Он лжет, – рычит мэр. – Он просто пытается выставить меня в плохом свете. Он уже давно положил глаз на мой бизнес. Видимо, он хочет забрать все себе.

– Я не хочу иметь ничего общего с тобой и твоими делами. – Отис держит пистолет нацеленным на мэра Вормана, глядя на отца. – Амелия планировала увезти тебя и Люси подальше отсюда. Она планировала вытащить вас отсюда, но мэр не мог этого допустить. Ему нужно было, чтобы вы…

– Он лжет. Я говорю тебе, Чарли, он хочет захватить власть! – Мэр начинает опускать руки, но Отис предупреждающе трясет над ним пистолетом.

– Мэр Ворман продавал воспоминания в течение многих лет, прежде чем начал прибегать к твоей помощи, Чарли. После закрытия шахт люди охотно помогали ему выкапывать и переливать ненужные воспоминания, потому что им нужна была работа и зарплата. Но когда они поняли, как мало он им платит по сравнению с тем, что зарабатывает… вот тогда люди разозлились. И они имели на это право. Они угрожали взять на себя управление делами и рассказать тебе, что происходит. Тогда он и начал использовать «печаль» на людях. Он уже немного экспериментировал с этим раньше и обнаружил, что она ослабляет волю людей и делает их восприимчивыми к его командам. Это было идеальное решение его проблемы – идеальный способ заставить жителей города снова делать то, что он хотел.

Мэр открывает рот, чтобы возразить, но Отис подходит к нему, пока пистолет не упирается практически ему в лицо.

– Он начал звонить домой всему городу. Проверял всех своих сотрудников. И когда он был у них дома, он подливал им в напитки это зелье из печальных воспоминаний. Говорил им, что они должны вернуться к работе, в противном случае будет только хуже. Но около пяти лет назад мэр столкнулся с проблемой. Большой проблемой, не расскажешь?

Мэр сглотнул.

– В пустыне уже почти не оставалось воспоминаний. Он продал почти все до последнего. И тут появилась Амелия, которая постоянно говорила о том, чтобы покинуть Тамбл-Три и забрать Чарли и Люси с собой. Если бы вы уехали, весь бизнес бы рухнул, не так ли? И что бы тогда делал наш дорогой мэр? – говорит офицер Льюис.

Он держит свой пистолет направленным в лицо мэра.

– Ему нужно было, чтобы Дом Воспоминаний продолжал работать. Ему нужно было, чтобы ты, Чарли, продолжал наполнять пустыню воспоминаниями людей, чтобы процесс продолжался. Не так ли, мэр Ворман?

Нижняя губа отца дрожит. Комната расплывается перед глазами. Я вспоминаю, в каком состоянии была Мисси в кондитерской «Пай». О бабушке Мануэлы, сидящей на выцветшем желтом стуле, с пустым взглядом. Неужели это случилось и с мамой? Неужели она где-то там, не помнит ни меня, ни папу, ни как она попала туда, где находится?

Я наклоняюсь и подбираю канцелярский нож. Может быть, он и недостаточно острый, чтобы причинить большой вред, но мне нужно почувствовать его вес в руке. Мне нужно сделать что-то, кроме как стоять здесь, беспомощной.

Я иду вперед и прижимаю канцелярский нож к щеке мэра. Я улыбаюсь, когда он вздрагивает.

– Что ты с ней сделал?

– Он опоил ее этой дрянью, вот что он сделал, – говорит Отис, качая головой. – Он приходил к вам домой под видом дружеского визита вашей семье и подмешивал немного «печали» в чай Амелии. А когда та была уже в нужном состоянии, он нашептывал ей разные вещи. Ужасные вещи о том, что она недостаточно хороша для Чарли. Что вам всем будет лучше без нее. Что она должна сделать вам всем одолжение и просто уйти.

Я зажмурила глаза. Мама никогда не любила сладкий чай, который здесь пили все остальные. Ей нравился черный, и она всегда держала отдельный кувшин с ним в холодильнике только для себя. Мэру было бы проще простого подливать «печаль» в ее чай так, чтобы никто из нас об этом не знал.

Голос отца дрожит, когда он говорит:

– Все это время я думал, что это что-то внутри нее, что заставляет ее грустить, как и людей, которые приходят в Дом Воспоминаний. Но это был ты. Ты сделал ее такой.

Папа стоит, выпрямившись, его глаза вспыхивают. Он выглядит так, будто готов броситься на мэра.

– В ту ночь, когда она ушла – когда Люси была безутешна, – именно ты предложил мне заставить ее думать, что Амелия попала в аварию. Ты сказал мне, что, если я этого не сделаю, Люси может закончить как ее мать. Что печаль, как у Амелии, генетически у нее в крови и лучше всего было бы избавить Люси от боли прежде, чем она успела бы просочиться в нее, как просочилась в ее мать. – Слеза скатывается по щеке отца в то же время, когда его пальцы сжимаются в кулаки. – Все это время я думал, что дело во мне. Я думал, что это я сделал что-то такое, что вызвало печаль, которая пожирала ее изнутри. Что я сделал что-то, что заставило ее уйти, но это был ты, да? Ты просто ее выжил.

Мэр Ворман выглядит так, будто собирается все это отрицать, но Отис прерывает его.

– Мэр держал тебя именно там, где хотел, Чарли, – продолжает Отис. – И как только он убедил тебя заставить Люси забыть, у него появился необходимый рычаг. Он мог использовать то, что ты сделал с Люси, против тебя самого. Он мог заставить тебя стирать память у горожан, которые раскапывали воспоминания, чтобы ему не приходилось так сильно полагаться на этот напиток. Потому что он прекрасно понимал: если слишком много людей выпьют его и начнут вести себя как мой отец, другие люди в городе могут что-то заподозрить.

Офицер Льюис смотрит на меня.

– Именно это и произошло.

– Вы знали, что это заставляет людей забывать самих себя, – добавляю я, смотря в зеркальные линзы, закрывающие его глаза. Его рот дергается. – Вы знали о побочных эффектах, но вам было все равно, не так ли?

Мэр прочищает горло.

– Это моя работа – поддерживать город. – Его голос звучит как низкий рык. – Я просто делал то, что моя семья делала на протяжении многих поколений. Любой из вас сделал бы то же самое на моем месте.

– Где она? – Внезапно отец оказывается рядом со мной. Он вырывает у меня из рук канцелярский нож и прижимает его к горлу мэра. – Где моя жена? Скажите мне, куда она уехала!

Из папиного рта летит слюна, когда он кричит. Свободной рукой он толкает мэра назад. Мэр Ворман ударяется спиной о стену, очки-авиаторы сползают на переносицу.

Он смеется.

– Вы все просто поверите ему на слово? – Он кивает на офицера Льюиса.

– Он говорит правду, – отвечаю я. – Я знаю, что это так, потому что я заставила его все вспомнить.

– Она заставила и меня вспомнить. – Марко улыбается. – Она может заставить каждого в городе вспомнить, что ты с ними сделал. Это конец твоей игре.

– Это невозможно, – говорит мэр. Но его голос дрожит, когда он это произносит.

Глаза отца округляются, и он смотрит туда-сюда между мной и офицером Льюисом, словно обдумывая все это. Он видел меня с женщиной из Оклахомы, поэтому он знает, что я могу сделать. Возможно, он складывает пазл воедино и осознает, что я сделала то же самое для Отиса Льюиса. Он опускает канцелярский нож. В его глазах появляется выражение, которое я не могу определить.

– Значит, это правда, – шепчет он. Грустная улыбка появляется на его лице. – Я должен был собрать все воедино в тот день в кабинете, когда ты помогла мне вспомнить маму. Я просто не думал, что это возможно. – Его улыбка становится еще шире. – Ты настоящее чудо.

– Это невозможно. Она заставляет людей забывать. – Говорит мэр, как будто он уже видел, как я это делаю. – Я думал, ты сказал, что она может заставить людей забыть?

Отец пожимает плечами, его глаза наполнены чем-то сродни удивлению.

– Похоже, беру свои слова обратно. Я сказал, что все мужчины из рода Миллеров заставляют людей забыть. Мне и в голову не приходило, что Люси может быть другой. Что она будет лучшей из всех нас.

Мэр поворачивается, чтобы посмотреть на Марко, и что-то, что он видит в его лице, должно быть, наконец-то соединяет все воедино, потому что он бледнеет.

– Это невозможно, – повторяет он.

Марко одаривает его язвительной улыбкой.

– Это так. Я знаю все. Все.

– Повернись и заведи руки за спину. – Когда мэр колеблется, офицер Льюис хватает его за плечо и прижимает к стене. – Я сказал, руки за спину! – Затем он снимает с пояса наручники. Они с удовлетворительным щелчком застегиваются на его запястьях.

– Извините, – кричит Мануэла, в голосе которой звучит одновременно облегчение и раздражение от того, что все, кажется, о ней забыли. – Вы можете уже снять с меня эти штуки? Я не чувствую пальцев.

Офицер Льюис подходит к ней и достает складной нож.

– Опасные беглецы, да? – смотрит он на мэра.

Мануэла поднимает брови чуть ли не до самой линии волос, потом закатывает глаза:

– Вряд ли. Мои руки, пожалуйста.

Марко, нахмурившись, смотрит на своего дядю.

– Это то, что ты сказал полиции, чтобы они нас остановили?

Молчания мэра вполне достаточно. Он наклонился вперед под неудобным углом, и я думаю, насколько туго офицер Льюис затянул ему наручники.

Мануэла стоит, потирая красные борозды на запястьях. Офицер Льюис следом направляется к Марко.

– Мне очень жаль, – говорит ему Отис, повязки с треском лопаются. – Я думал, что поступаю правильно, не давая уехать вам. Мэр сказал, что это для вашего же блага.

– Он хороший лжец. – Едва Марко освободился, как тут же пересек комнату и заключил меня в объятия. – Ты в порядке? Он тебя не поранил?

Я зарываюсь лицом в его плечо и вдыхаю знакомый запах. Я не знаю, буду ли когда-нибудь в порядке, но я не ранена, поэтому киваю.

– И что теперь? – Мэр Ворман вопит, в его голосе слышится насмешливость. Он смотрит на меня. – Ты собираешься идти спасать город? Заставить их всех вспомнить, чтобы они знали о тех ужасных вещах, которые совершили?

– Кто-то должен исправить бардак, который ты устроил, – говорит Марко.

– Бардак, который я устроил? – Мэр фыркает от смеха. – Если бы не я, города бы не было!

– До твоего появления у нас все было хорошо, – говорит офицер Льюис.

– Это было до закрытия шахт, Отис. – Мэр Ворман качает нам головой, как будто мы ничего не понимаем. – Вы не хуже меня знаете, что, когда шахты закрылись, не хватало работы. А без нее у людей не было денег. Разве вы не помните, что здесь творилось? Магазины начали закрываться. Рабочие места стали исчезать. Чтобы управлять городом, нужны деньги. Я нашел способ привлечь их. Я нашел способ защитить это место.

Солнцезащитные очки мэра сползают с переносицы, а со связанными за спиной руками он не может подтянуть их обратно. Впервые, насколько помню, я вижу глаза мэра. Они такого же насыщенного карего цвета, как у Марко.

– Твой дедушка построил дом, в котором ты вырос, не так ли, Отис?

Офицер Льюис колеблется.

– Да, и что с того?

– После закрытия шахт дела пошли так плохо, что твой папа планировал переехать, как и все остальные. У него просто сердце разрывалось от мысли, что придется покинуть дом, который построил его отец. Ты можешь себе представить, что вашей семье пришлось бы оставить дом своего детства? Весь этот город был на грани краха. Тамбл-Три превратился бы в забытый городок на обочине пустого шоссе.

– Поэтому я создал способ, чтобы люди продолжали работать. Я принес деньги в этот город, чтобы мы могли поддерживать жизнь. Твой папа получил работу почтальона. Пэтти Коэн получила возможность держать «Пэттис Пай». Энтони Уитком открыл свой киоск с мороженым. Потом в город переехал «Доллар Дженерал». И так далее, и так далее. Мы снова стали процветающей общиной. Безопасным местом, где люди могли оставаться и растить свои семьи. Нам просто нужно было убедиться, что это все останется в тайне.

Он самодовольно улыбается, когда оглядывает комнату.

– Разве вы не видите? Моя семья построила этот город. Обеспечение его безопасности – наше наследие. Я нужен вам.

– Вы не обеспечиваете безопасность города, вы промываете людям мозги, – говорю я. – Хорошим, честным людям. И ради чего? Чтобы стать крутым в маленьком городке? Чтобы у вас был большой дом и ботинки из змеиной кожи?

Мэр пожимает плечами.

– Что такое воспоминания нескольких людей в сравнении с жизнью целого города? Ты знаешь, каково там? – Он поворачивает голову в сторону окна, как будто это «там» находится за стеклом. – Есть причина, по которой люди готовы платить так много за маленький кусочек счастья. Ты никогда не задумывалась, почему из года в год в Доме Воспоминаний появляется все больше и больше людей? Это потому, что за пределами Тамбл-Три все не так уж и радужно, как внушила тебе твоя мама. Весь остальной мир охвачен жадностью, печалью и одиночеством. Ты, Люси, все это и сама видишь в людях, которые стоят на веранде твоего дома и умоляют твоего отца спасти их. Это тяготит их. Делает их сердца тяжелыми от бремени. Хочешь ли ты, чтобы Тамбл-Три стал таким же, как весь остальной мир, – грустным и одиноким? Или ты хочешь, чтобы он оставался таким, какой он есть, – местом на краю страны, где можно найти успокоение от всего остального стремительно меняющегося мира? Где можно забыть о своих проблемах и вернуться к жизни лучшей, чем когда уезжал? Я нужен Тамбл-Три, чтобы поддерживать этот процесс. Я нужен тебе, Люси, нравится тебе это или нет.

– Если бы мы нуждались в вас так сильно, вы бы не зашли так далеко, чтобы сохранить свою деятельность в секрете. Мне кажется, что это мы нужны вам.

Тут мне приходит в голову одна мысль. Я вспоминаю разговор в машине Марко.

– А как насчет эликсира счастья? – спрашиваю я, изучая лицо мэра. – Что будет, если люди продолжат его принимать?

Мэр смотрит в сторону и раздраженно втягивает воздух.

– Я предполагаю, что он будет делать их счастливыми, как и было задумано. Это грустный мир. Разве ты не считаешь, что люди заслуживают немного счастья?

Я качаю головой. Мэр отвернулся, чтобы не смотреть мне в глаза. Он лжет.

– Нет, это нелогично. Если люди принимают слишком много «грусти», это делает их подавленными и восприимчивыми к негативным мыслям, и в итоге они начинают терять себя. А что происходит, когда люди принимают слишком много эликсира счастья?

Мэр начинает качать головой, как будто собирается отрицать, что знает, но Марко отвечает:

– Мы были близки к тому, чтобы выяснить это в прошлый раз, да? – говорит он. – Вот почему ты так старался разлучить нас. С эликсиром счастья тоже что-то не так, да? Он заставляет людей вести себя необузданно и терять контроль над своими эмоциями, если они принимают его слишком много. Верно?

Я наблюдаю за реакцией мэра и вспоминаю Джанис в ту ночь на шахтах, головокружительный восторг на ее лице, когда она подверглась воздействию баночек со счастьем. Она не могла перестать смеяться и потеряла над собой контроль.

– Что случилось с Джанис той ночью после того, как она вернулась домой с шахт? – спрашиваю я мэра.

Вот только отвечает Отис.

– Джанис? – спрашивает он. На его лице появляется странное выражение. – Хм, сегодня утром она не работала в магазине. Джим сказал, что она пришла на работу как обычно, но начала вести себя странно, сказала, что не знает, где находится и как туда попала. Поэтому он отправил ее домой, сказал, что она возьмет отпуск.

Внутри все сжимается.

Я вспоминаю то утро в кондитерской «Пэттис Пай». Я думаю о Мисси, которая всегда такая счастливая, разговорчивая и смешливая, как будто ее ничто не беспокоит. О том, как она забыла мой обычный заказ. Она казалась… другой, а потом, ни с того ни с сего, словно потеряла себя. Она просто внезапно… исчезла. Смятение в ее глазах, когда она смотрела на Пэтти – человека, которого знала почти всю свою жизнь, – и спросила, кто она такая.

А теперь Джанис…

Боже мой.

– Ну, это же ведь нелогично.

Все взгляды обращаются ко мне.

– Если люди продолжают принимать эликсир счастья, он не просто заставляет их терять контроль над своими эмоциями. Он полностью лишает их самих себя, так же, как и тот осадок. Неважно, какой эликсир ты пьешь. Это все просто мошенничество. Не так ли? Вы никогда не собирались никому «помогать».

Взгляд мэра мечется по комнате, избегая моего лица, и я понимаю, что права.

– Как вы могли? – говорю я. – Вы не просто вредите городу, продавая этот эликсир. Вы вредите всем. Вы заставляете людей – хороших людей здесь, в Тамбл-Три и повсюду – поверить, что вы нашли панацею от всего, что их мучает, прекрасно зная, как это опасно – поглощать чужое счастье независимо от того, разбавляешь ты его или нет. Потому что в конечном итоге это приведет к тому, что люди полностью забудут себя. И если бы люди знали правду, они бы перестали это покупать. Вашу деятельность прикрыли бы раз и навсегда. А вы не можете этого допустить, не так ли?

Молчание мэра – это все подтверждение, которое мне нужно.

Но я еще не закончила.

– Пока никто в городе не знал вашего секрета, вы были в безопасности. Потому что люди, которые уже потеряли себя от эликсира, как Мисси, не могли вспомнить, что с ними произошло, поэтому они не представляли угрозы. Но я, Марко и любой другой, кто догадался, что вы задумали, – мы могли рассказать об этом. Мы могли доставить вам неприятности. Поэтому вы должны были заставить нас всех молчать.

Мэр сглотнул.

– Я помогал городу, – говорит он, но его голос едва слышен. Потому что, если разобраться, единственным человеком, которому он действительно помогал, был он сам.

– Знаете, что я думаю? – Мануэла откидывает волосы в сторону и прищуривается. – Я думаю, пришло время дать мэру попробовать его собственное лекарство. В буквальном смысле. Мы должны заставить его выпить эту черную дрянь и посмотреть, как она ему понравится.

– Да. – Голос Марко ровный, когда он отпускает мою руку.

– Я согласен. Пора бы тебе попробовать то, что сам давал остальным. – Офицер Льюис хватает мэра за плечи. – Мы должны попросить Чарли украсть твои воспоминания для разнообразия. По-моему, это справедливая сделка.

Он резко подталкивает мэра Вормана, и тот, спотыкаясь, идет к отцу. Солнцезащитные очки слетают с его лица и с грохотом падают на пол. В комнате становится тихо.

Без солнцезащитных очков мэр кажется меньше.

Его плечи кажутся не такими широкими. Подбородок кажется не таким волевым. Его осанка кажется не такой сильной. Без очков мэр Ворман выглядит как обычный человек.

Дыхание Марко сбивчивое, как будто он пытается сдержать свои эмоции. Я могу только представить, что он чувствует – возможно, это не слишком отличается от того, что я чувствую сейчас по отношению к своему отцу: расколотые воспоминания о человеке, которого я знаю и люблю, и о человеке, который совершил невообразимые вещи.

– Мы должны заставить его забыть, что он когда-либо был мэром Тамбл-Три, – говорит Отис Льюис.

– Мы должны заставить его забыть, что он вообще рождался, – говорит Мануэла полушутя, но ее руки сжаты в кулаки.

– Давай, Чарли, – говорит мэр покорно. – Давай покончим с этим. – Он делает шаг к отцу, одаривая его слабой улыбкой, которая так похожа на ухмылку Марко, что это почти причиняет боль.

Папа потирает переносицу. Когда он смотрит на меня покрасневшими глазами, я понимаю, что он просит разрешения – он хочет, чтобы я сама принимала решение.

Я думаю о женщине из Оклахомы после того, как я помогла ей все вспомнить.

Возможно, в первый раз она ушла из Дома Воспоминаний с облегчением, потому что ей не пришлось справляться с болью от потери мужа, но она вернулась, так как боль от того, что она не помнила его, была еще сильнее.

А еще мама. Все это время папа думал, что защищает меня от правды, с которой я не смогла бы справиться. Но если бы он позволил мне сохранить правду – как бы больно мне ни было, – возможно, ничего бы этого не случилось. Может быть, мы с папой давно бы оставили Тамбл-Три вместе с пылью и ящерицами, как мама всегда говорила. Может быть, мы бы узнали правду о ней задолго до этого и начали бы ее искать.

Сколько обремененных людей, которые приходили в Дом Воспоминаний, повторяли одни и те же ошибки снова и снова, потому что они не могли выучить урок с первого раза? Может быть, нам нужны наши тяготы, чтобы мы не повторяли одни и те же ошибки. Может быть, нам нужно позволить нашим ранам затянуться, а не пытаться сделать вид, что их никогда не было.

– Нет. – Я встаю рядом с папой и беру его за дрожащую руку, когда он уже готовился забрать воспоминания мэра. – Больше никаких забвений. Пришло время позволить людям жить с ошибками, которые они совершили. Особенно мэру.

Отец кивает в знак согласия, но неотвратимость этого жеста говорит мне все, что нужно знать.

Он закончил забирать бремя людей. Навсегда.

43

В полицейском участке Тамбл-Три есть только одна тюремная камера, в которой обычно закрываю буйных пьяниц по ночам. Именно туда мы решили поместить мэра Вормана.

– Я позвоню Виви, – говорит папа, засунув руки в карманы. – Она может помочь принести еду и все такое. К тому же она знает, как обращаться с мэром. Она знает, что делать.

У меня так много вопросов, но сейчас не время. Позже будет много времени для ответов.

Марко молчит, когда офицер Льюис выводит мэра Вормана из комнаты и ведет по коридору в его камеру. Удивительно, но мэр тоже молчит, как будто смирился со своим окончательным падением в немилость.

Это моя идея – созвать городское собрание.

– Я думаю, что мы все должны иметь право голоса в принятии решения относительно дальнейшего будущего, – говорю я. – К тому же, если мы соберем всех вместе, мы можем дать людям возможность вернуть то, что их заставили забыть.

Они кивают, а Мануэла благодарно мне улыбается. Это имеет смысл, и даже если бы это было не так, мы все слишком устали, чтобы спорить. Завтра вечером мы соберем весь город и расскажем им правду.

Мы дадим им выбор.

Офицер Льюис высаживает Мануэлу у ее дома и отвозит Марко к его машине, которая все еще припаркована на обочине дороги, где нас остановили. В доме Марко будет ждать Виви. Интересно, как она будет чувствовать себя, выйдя наконец из-под контроля своего брата? Интересно, будет ли дом по-прежнему ощущаться как дом, или в нем будет слишком много воспоминаний о мэре Вормане и о том, что он натворил.

Я забираюсь на пассажирское сиденье папиной машины, между нами повисает тишина. Я не знаю, как мы найдем выход, но сейчас тишина кажется хорошим началом. По крайней мере, он перестал говорить, что ему жаль, каждые пять секунд, и слезы, кажется, высохли вместе со словами. Прощение – это долгий путь, но теперь я вижу, что он действительно верил, что делает то, что лучше для меня. Даже если он ужасно ошибался, он потерял столько же, сколько и я. Может быть, даже больше, потому что ему придется жить с тем выбором, который он сделал.

Мы уже почти свернули к нашему дому, как вдруг я понимаю, что не могу вернуться домой. Пока не могу. Пока не увижу все своими глазами.

– Подожди, – говорю я папе. – Я хочу поехать в шахты.

Я вижу колебание на его лице, но у него нет причин отказываться. Едва ли. Так что мы продолжаем ехать, пока не попадаем на необозначенную, грунтовую дорогу, ведущую к шахтам.

Стоянка пуста. В яркий полдень ее пустота кажется неправильной и забытой, как пыльная комната в заброшенном доме, где мебель покрыта простынями, а на стенах – пустые квадраты, в которых когда-то висели картины.

Песок шуршит под нашими ногами. Шахтный ствол широко зияет. Я вхожу внутрь.

Здесь прохладнее, когда мы оказываемся вне солнечного света. Послеполуденный свет быстро превращается из сепии в черноту, как только мы оказываемся внутри туннеля.

– Подожди, – говорит папа и исчезает в темноте. Через несколько секунд узкое пространство наполняется светом и электрическим гулом. Вдоль потолка висят тусклые лампочки, наполняя туннель серовато-белым свечением. Вдоль стены стоят стопки ящиков и других припасов.

– Они пустые, – говорит папа сзади меня. – Воспоминания хранятся дальше в глубине, за каменной стеной. Это выглядит как тупик, но справа в стене есть потайная дверь. Я могу отвести тебя если хочешь.

– Нет. – Нить света тянется к задней части пещеры, где, как я предполагаю, она ведет к фальшивому тупику. – Я пойду одна.

Воздух здесь пыльный. Я сдерживаю кашель, пока иду дальше по тускло освещенному туннелю, мимо скалистых стен и штабелей припасов. От ламп исходит тусклое жужжание. Я пытаюсь представить, как люди работают, складывая коробки, наполненные бурлящими воспоминаниями, отсеивая хорошее от плохого и создавая эликсир. Интересно, работали ли они в тишине, слушая, как их ноги скользят по песчаному полу, или они разговаривали во время работы. Может быть, слушали музыку. Они никак не могли ошибочно принять то, что делали, за добычу. Ничто в туннеле не указывает на то, что это место – действующая шахта.

Наконец, я подхожу к тому, что выглядит как тупик. Камни навалены до потолка, полностью перекрывая путь. Я дотрагиваюсь до правой стороны стены, как учил отец. Она кажется неестественно гладкой, как будто ее изготовили только для того, чтобы она выглядела как камень. Я ощупываю пространство, пока мои руки не находят выемку. И я тяну.

Потайная дверь открывается на удивление легко. Я вхожу в узкий проем и щурюсь в темноте. Я могу различить тонкий шнур, свисающий с каменного потолка. Когда я дергаю за него, маленькое пространство наполняется светом.

Вдоль стены стоят ряды сосудов. Свет падает на стекло, отчего они блестят. Они сверкают, как обещания. Они сверкают украденной надеждой. Они блестят любовью отца к дочери – настолько сильной, что он готов лгать, красть и хоронить секреты в пустыне, чтобы его дочь могла держать мамины обещания.

Если бы я не знала, что нужно присмотреться, я могла бы подумать, что они пусты, но когда я склоняюсь над ними, то могу различить клубы серовато-серебристого тумана, танцующего у вершины каждого сосуда. В центре не пульсирует тьма – эти воспоминания были очищены от печали, которая в первую очередь привела людей в Дом Воспоминаний. Осталось только счастье, которое когда-то сделало воспоминания цельными. Счастье, которое люди не собирались отдавать. Счастье, способное лишить человека своего «я», если кто-то его заберет.

Я должна это исправить.

На следующий вечер весь Тамбл-Три приходит на городское собрание, все металлические складные стулья, которые Виви и Марко предусмотрительно расставили в спортзале старшей школы, заняты. Она раздает сладкий чай и пекановый пирог, привезенный из кондитерской «Пэттис Пай». Я предлагаю взять инициативу на себя, поскольку собрание было моей идеей, но вместо меня вперед выходит папа.

– Я тот, кто помогал ему. Я должен все объяснить.

Он рассказывает им обо всем, что произошло, его голова качается вверх-вниз в знак согласия, когда люди выкрикивают свои недовольства в его адрес. Появляются объятия и слезы, крики неверия. Гнев. Боль. Принятие. Затем, один за другим, люди поднимаются на сцену, чтобы встретиться со мной, и я беру их за руки и вызываю эмоции, которые восстановят их воспоминания.

Я начинаю с бабушки Мануэлы. Я не уверена, что это сработает, поскольку именно «печаль» заставила ее все забыть, а не мой отец, но я все равно беру ее за руку, надеясь на чудо, что мне удастся исправить нанесенный ущерб. В одно мгновение ее глаза пустеют, она смотрит вдаль на что-то, чего не может разглядеть. Затем в один момент свет возвращается, наполняясь цветами, которые я вижу внутри нее, когда одно за другим ее воспоминания восстанавливаются.

Образы и эмоции обрушиваются на меня калейдоскопом цветов: красная вина, зеленое сожаление, золотая любовь, бирюзовое прощение, оранжевое счастье. Когда я дохожу до последнего человека, моя голова настолько переполнена, что я могу опрокинуться от тяжести всего этого. Оказывается, почти каждый человек в городе сыграл какую-то роль в том, что произошло на шахтах. Похоже, почти у каждого в Тамбл-Три был секрет, который они похоронили – что-то отнятое у них, то, что они не собирались выдавать.

И у всех есть вопросы.

– Что нам теперь делать?

– Мне нужна эта работа, чтобы на столе была еда. Что мы будем делать без шахт?

– У меня есть дядя, который управляет фабрикой в окрестностях Эль-Пасо, и он ищет хороших, ответственных работников. Уверен, если я позвоню ему, он согласится дать кому-нибудь из вас работу.

– Значит ли это, что нам придется переехать?

– А как же мой дом? Я не могу его взять и бросить. Его построил мой дедушка. Тамбл-Три – мой дом.

– А что будет с Домом Воспоминаний? И со всеми воспоминаниями, которые Чарли забирает?

– Ничего не случится, – говорит папа. – Потому что я больше не буду забирать воспоминания. Я знаю, что не так много сделал, чтобы заслужить ваше доверие, но я обещаю вам, теперь все это в прошлом. Даю вам слово. Я сделал то, что сделал, чтобы защитить свою дочь, но мне кажется, что Люси не нуждается в моей защите. Возможно, она никогда и не нуждалась.

– Мы должны избавиться от шахт. Чтобы быть уверенными, чтобы это никогда не повторится. – Мистер Льюис снимает бейсболку и потирает лысеющую голову.

– Папа прав, – добавляет Отис Льюис, кладя руку на плечо отца. – Я знаю парня, который управляет строительной площадкой в часе езды от города, он может достать нам динамит. Держу пари, мы сможем завалить вход, чтобы точно быть уверенными, что никто не сможет добраться до воспоминаний, которые там хранятся. Похоронить все это место раз и навсегда.

По толпе прокатывается ропот. Несколько человек хлопают. Другие выкрикивают свои возражения.

Комната наполняется шумом. В конце концов мы решаем поставить вопрос на голосование. Все, кроме пяти человек, голосуют за то, чтобы навсегда завалить шахты.

Я с замиранием сердца понимаю, что это, скорее всего, означает одно: большинству жителей Тамбл-Три придется уехать.

Я всю жизнь искала пути, ведущие из Тамбл-Три, и мечтала о дороге, которая наконец уведет меня далеко от удушающей жары моего пустынного дома. Я читала заметки о путешествиях, журналы, атласы автомобильных дорог и все подобное, чтобы спланировать свой побег, но ни разу я не могла себе представить, что не будет Тамбл-Три, в который можно вернуться. В моем сердце все дороги, которые ведут меня прочь, с такой же легкостью могут вернуть меня обратно; обратно в мамин парк и к качелям, где мои воспоминания о ней такие же яркие, как безоблачное небо Тамбл-Три; обратно на извилистую грунтовую дорогу, ведущую к бездонным водам Миракл-Лейк; обратно в наш передний двор, где мы с мамой считали номерные знаки и мечтали о том, что когда-нибудь утром «Гавайи или Аляска» с громыханием въедут на нашу ухабистую дорогу. Куда бы я ни поехала, Тамбл-Три всегда будет моим домом. Я не смогла бы это изменить, даже если бы хотела. Я сжимаю кулон со звездой между пальцами и наконец понимаю, почему Марко подарил его мне: я девушка из его истории с компасом в сердце, а это звезда, которая указывает путь домой.

Поэтому должен быть дом, в который я всегда смогу вернуться.

Я вглядываюсь в лица своих друзей и соседей.

Мисси из кондитерской «Пай», которая всегда дает мне дополнительный панкейк. Сейчас она улыбается, снова став веселой и беззаботной.

Мама и бабушка Мануэлы, которые вырастили девочку, у которой достаточно бойцовских качеств и твердости характера, чтобы свергнуть любого потенциального мэра.

Миссис Гомес, которая откладывает новые книги о путешествиях, поступающие в библиотеку, только для того чтобы я была первой, кто возьмет их в руки.

Мистер Льюис, который всегда встречает меня с улыбкой и комментариями по поводу неизменной погоды; который был достаточно храбр, чтобы противостоять мэру даже перед лицом угроз и оружия.

Мануэла, которая оказалась намного лучшим человеком, чем я ожидала, и, возможно, если мне повезет, станет тем другом, который будет приходить ко мне с ночевками, кататься со мной на велосипеде и делать все, что приготовило для нас будущее.

И Марко – парень, в которого влюбилась другая версия меня. Парень, который заставил меня влюбляться в него снова и снова.

Куда они пойдут, когда шахты закроются? И кем я буду без них? Тамбл-Три – наш дом, красная звезда на нашей карте. Мэр был прав в одном: мы не можем допустить, чтобы это место стало еще одним забытым городком на обочине пустынного шоссе.

– У меня есть идея, – говорю я. Я выхожу в центр комнаты и чувствую на себе пристальные взгляды всех присутствующих, когда говорю им о том, о чем думаю. Возможно, это не будет постоянным решением проблемы, но для тех, кто готов остаться, это будет хорошим, честным началом.

44

Десять месяцев спустя

Люди приезжают отовсюду, чтобы вспомнить.

С тех пор как папа заделал выбоину на нашей подъездной дорожке, трудно определить, когда в Дом Воспоминаний приезжает новый гость – шум от строительства неподалеку тоже не очень-то помогает, но у Виви уши как у летучей мыши. Она, кажется, всегда знает, когда подъезжает кто-то новый.

– Это автобус, – кричит она, просовывая голову внутрь дома. Вода из кувшина, который она несет, выплескивает на входной коврик. – Я думаю, это из одного из колледжей на севере штата. Я не знаю, где мы их всех разместим.

– В центре города и так многолюдно. Нам понадобится еще один светофор, если движение будет продолжаться в том же духе. – Отец вытирает лоб и ставит свой ящик с инструментами на землю, чтобы можно было посмотреть на улицу. Последние несколько месяцев он был целой ремонтной мастерской, решительно настроенной на то, чтобы привести наш дом в порядок. Приятно видеть его занятым. Занятость – это хорошо. Это не дает ему слишком много думать о прошлом.

Я прохожу в гостиную и выглядываю в окно. Как и следовало ожидать, в дальней части парковки стоит междугородний автобус, полный ребят студенческого возраста. Несколько из них выходят на грунтовую парковку, закрывая глаза от солнца и вытирая пот, который уже выступил на лбу. Дождь шел почти всю прошлую неделю, но этого не скажешь, потому что солнце уже высушило влагу с земли, вернув Тамбл-Три привычный облик: жаркий, сухой и томимый жаждой.

Виви идет к автобусу с планшетом в руках. Мама Мануэлы идет позади нее вместе с остальным персоналом, которому поручено встречать новоприбывших. Все они одеты в одинаковые футболки с новым логотипом Дома Воспоминаний, который разработала Мануэла.

– Сегодня утром прибыло еще пять человек в ответ на письма, и один человек пришел по объявлению, – говорю я, защищая глаза от яркого солнца. – Похоже, сейчас к нам прибывает полдюжины или около того в день. Это не так уж плохо, но я ожидала, что у нас к настоящему времени будет больше.

Отец смотрит на заполненную стоянку.

– Мы с Виви поболтали и собираемся нанять еще несколько человек, чтобы помогать писать письма. И мы попросили людей, чтобы поработали над увеличением количества объявлений, которые мы размещаем. Это должно помочь, но все равно это займет много времени, Люс. За эти годы я облегчил душу многим людям. То же самое с твоим дедушкой и его дедушкой до этого. Могут пройти годы, прежде чем мы найдем их всех. И даже когда мы найдем их, некоторые люди не захотят вспоминать – некоторые захотят оставить свое бремя здесь.

– Я знаю. Но главное, чтобы у них был выбор.

Мне все равно, сколько времени это займет, я хочу, чтобы у каждого обремененного гостя, который когда-либо переступал порог Дома Воспоминаний, был шанс вернуть то, что он потерял. Мне кажется правильным, если мы объясним провалы в их памяти и чувство, что чего-то не хватает, которое, возможно, мучает их с тех пор, как они ушли. А что касается людей, принявших эликсир мэра – мы будем искать столько, сколько потребуется, чтобы найти всех, кто его принял. Может, мэр и был тем, кто заварил эту кашу, но я не успокоюсь, пока все это не будет очищено раз и навсегда.

Отец на секунду замолкает, его взгляд устремлен на двор перед домом.

– Я горжусь тобой, – наконец произносит он, стоя ко мне спиной.

Я вижу, что он хочет сказать больше, но я не настаиваю. В эти дни мы даем друг другу пространство, которое нам необходимо, чтобы разобраться в своих чувствах. Я не знаю, вернемся ли мы когда-нибудь к прежним взаимоотношениям, но папа старается изо всех сил. И он изо всех сил старается простить себя за то, что позволил мэру влезть в свою жизнь и использовать его. Я тоже стараюсь простить его. Помогает то, что мы проводим время за разговорами о маме и неделях, предшествовавших ее отъезду.

Он рассказывает мне, как печаль подкрадывалась к ней медленно. Так медленно, что сначала он даже не замечал этого, пока однажды его жена, которая когда-то была полна смеха, жажды жизни и приключений, не потеряла ко всему интерес, оставила все, что любила. Он рассказывает мне о днях, когда тоска приковала ее к постели, и как бы он ни умолял, она не позволяла ему помочь ей, не позволяла снять с себя ее бремя. Как будто что-то просочилось внутрь нее и заставило поверить, что она не заслуживает помощи.

Он рассказывает мне, как в самые тяжелые для мамы дни я забиралась к ней в постель, тащила с собой ее старый альбом о путешествиях и пересказывала истории и воспоминания, которыми она делилась на протяжении многих лет, чтобы попытаться вернуть ее к жизни. И в некоторые дни это срабатывало: мама оживала при звуке моего голоса, а один или два раза даже вставала с постели из-за этого. Но потом приходил мэр, и мама снова погружалась в свое удручающее состояние, до тех пор пока даже ее собственная дочь не могла уже ей помочь.

Не было ничего необычного в том, что мэр приезжал в гости. В те времена он был самым близким другом отца, и отец никогда не задумывался, когда мэр Ворман предлагал посидеть с мамой и принести ей стакан чая, черного, как она любила.

Теперь, когда у нас есть возможность оглянуться назад, папе трудно не винить себя за то, что он не заметил признаков того, что делал мэр, например, как мама всегда выглядела более подавленной после его визитов или как однажды она начала бормотать всякую чепуху о том, что нам будет лучше без нее, медленно и тягуче, что очень напоминало манеру речи мэра.

Папа не любит говорить о той ночи, когда она ушла, но он делает это ради меня. Он делает это, потому что это помогает мне собрать воедино воспоминания, которые я не могу восстановить. Он показывает мне записку, которую она оставила, – три коротеньких предложения, которые теперь так ясно читаются как мысли, вложенные кем-то другим в ее голову: «Я – обуза. Тебе и Люси будет лучше без меня. Мне жаль».

Папа не просто заставил меня забыть ту последнюю ночь, когда мама оставила меня стоять босиком на земле и умолять ее вернуться. Он убрал вообще все плохое, оставив мне только лучшие воспоминания о ней. Это так же хорошо, как оставить мне лишь половину матери. В некотором смысле эта идеальная версия мамы, которой я грезила все эти годы, – ложь. Потому что мама не была идеальной – никто не идеален. Она болела. Она плакала. И в конце концов она ушла, хотя это была не ее вина.

Но она где-то там, может быть, все еще верит всем ужасным словам мэра. А может быть, она пошла по пути Мисси и бабушки Мануэлы, полностью забыв о себе. Но, как и всех тех, кому мэр Ворман причинил вред за эти годы, я найду ее. Я все исправлю. Я верну свою маму.

– Ты собираешься сегодня встречать посетителей? – спрашиваю я папу, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. Я знаю, что на него не нужно давить.

– Может быть. – Он прикусывает губу. – Я поговорю с ними немного. Посмотрим, поможет ли это. Виви отправила их в город?

Я киваю.

– Думаю, некоторые из них остановились в гостинице «Тамбл». Виви может попросить кого-нибудь присмотреть за ними, как только закончит регистрировать последнюю группу посетителей.

Отец больше не забирал никаких воспоминаний с тех пор, как мы вновь открылись, хотя люди все еще приходят к нему. Он приводит их в свой кабинет для разговора, где сочувственно выслушивает их истории, но в конечном счете говорит, что им просто нужно больше времени, чтобы прийти в себя. Время, соглашается он, – лучший лекарь, и он не хочет ускорять процесс, отнимая что-то у того, кто может исцелиться сам. Возможно, однажды придет человек, и папа решит, что ему нужна его помощь, а может быть, выслушивать – это единственная услуга, которую он будет предлагать впредь. Это не мой выбор, но я верю, он знает, что будет правильно, когда придет время.

– Хорошо, я буду в своем кабинете. Скажи Виви, чтобы она прислала их, когда будет готова.

Снаружи Виви записывает имена и номера телефонов вновь прибывших, вручает каждому листовку с инструкцией, объясняющую, чего ожидать, и купон кондитерской «Пэттис Пай».

– Мы позвоним вам, когда придет ваша очередь на сеанс с Люси. А пока вы можете отправиться в город и немного развлечься.

Это была идея Виви – забрать у мэра прибыль от шахт и вложить ее обратно в город. Было правильным распределить прибыль между всеми. И еще многое нужно было отремонтировать. Но первым делом все единогласно сошлись на установлении первой в городе вышке сотовой связи.

Несмотря на улучшения в городе, после того как мы завалили вход в шахты и закрыли связанный с ними бизнес раз и навсегда, многие люди все равно решили уехать. Даже после того, как я подала идею превратить Тамбл-Три в место для восстановления воспоминаний и мы начали нанимать людей для написания писем всем бывшим посетителям и для работы в гостевой зоне, приветствовать посетителей. Даже после того, как у семьи Мануэлы возникла идея открыть сувенирный магазин и превратить главную улицу в центре города в место, где люди могут проводить время за покупками, ожидая, пока им восстановят память. Некоторым просто нужно было сменить обстановку, другие хотели убежать от всего случившегося, а остальные просто боялись, что идея не сработает, и им так или иначе придется уехать.

Те из нас, кто решили остаться, упорно работают над тем, чтобы превратить Тамбл-Три в город, которым можно гордиться, так сказать, нанести его на карту. Оказывается, я могу «починить» не только тех, у кого папа забрал бремя воспоминаний, я могу сделать четче почти любые угасающие воспоминания, как, например, я помогла папе вспомнить маму в тот день в парке. Все, что мне нужно сделать, – это вызвать эмоции, которые со временем начинают угасать, после чего воспоминания возвращаются в фокус. И оказывается, что люди готовы платить большие деньги за то, чтобы восстановить то, что они забыли, особенно пожилые люди и студенты в преддверии сезона экзаменов. И они оставляют много денег в самом городе, пока ждут приема, особенно на сувениры, которые делает бабушка Мануэлы: например, расписанные вручную таблички с глупыми словами: «Я ВСЕГДА БУДУ ПОМНИТЬ СВОЮ ПОЕЗДКУ В ТАМБЛ-ТРИ».

Мануэла тоже очень сильно помогает; это была ее блестящая идея – разместить рекламу «освежение памяти» в местных колледжах. Судя по результатам этой недели, нам, возможно, придется отсылать людей. Еще даже не обед, а парковка уже почти заполнена. Некоторые люди в городе переоборудовали свои дома в гостевые дома с ночлегом и завтраком, чтобы размещать дополнительных людей, но нам все равно приходится отправлять людей в соседние города, потому что мотели постоянно заполняются. Отис и его отец вложили деньги в новую гостиницу в центре города, но строительство не будет закончено, по крайней мере, еще шесть месяцев. До тех пор нам придется обходиться тем, что есть.

Я не могу обещать остаться в городе навсегда. Есть еще карты, по которым нужно отправляться в путь. Города в конце шоссе просят, чтобы их исследовали. Дороги, которые разматываются, как катушки с лентой. Там, за пределами, меня ждет целый мир. Но пока что есть Тамбл-Три. Пока есть ошибки, которые я могу исправить. И пока, по крайней мере, этого достаточно.

«Юкон» Марко затормозил на последнем оставшемся парковочном месте. Мое сердце как обычно трепещет, когда я вижу его полуулыбку. Я выхожу на веранду и машу ему рукой.

Его волосы свободно развеваются. Он их отращивает, я думаю, потому что так он меньше похож на своего дядю.

Город согласился держать мэра Вормана в местной тюрьме, пока мы не придумаем, что с ним делать. Но оказалось, что нам не пришлось придумывать ему достойное наказание. Власти штатов и федеральные власти уже давно отслеживали эликсир счастья. Появлялось все больше сообщений о людях, которые пили странный напиток и творили нелепые вещи, например, смеялись несколько недель подряд, не в силах остановиться, чтобы поесть или поспать. Также все чаще поступали сообщения о том, что люди внезапно забывали себя без видимых причин. Достаточно было анонимного звонка в полицию штата, чтобы в Тамбл-Три примчались за мэром.

Некоторые люди беспокоились, что город окажется замешанным в махинациях мэра, но удивительно, чего может добиться группа людей, если они объединятся. Насколько известно всем за пределами Тамбл-Три, мэр проводил свои операции тайно и использовал черный напиток «печали», чтобы манипулировать ничего не подозревающими горожанами. Это не ложь. Не совсем. Мы просто упускаем некоторые детали, чтобы защитить тех, кого мэр использовал в своих интересах. Я подозреваю, что власти посадят мэра на долгое, долгое время. Возможно, даже на всю оставшуюся жизнь. Пусть это будет его наследием.

Марко распахивает дверь «Юкона» и чуть не вываливается на землю. Двигатель все еще работает, и он оставляет дверь открытой, пробираясь между другими машинами на стоянке, крича на бегу.

– Я нашел ее! – кричит он. – Скажи Чарли, чтобы выходил сюда! Быстрее!

Он размахивает над головой листком бумаги, как будто я должна догадаться, что это такое.

Папа выходит из дома, почесывая голову от всех этих криков. Даже люди, выходящие из автобуса, оборачиваются и смотрят, как Марко летит по ступенькам веранды: перепрыгивая по две за раз.

Он наклоняется, чтобы перевести дыхание, после чего широко улыбается.

– Кажется, мы нашли ее, – говорит он в ответ на мои поднятые брови. – Твою маму. Кто-то позвонил сегодня утром и сказал, что у них остановилась женщина, которая выглядит точно так же, как на фотографии в вашем объявлении.

У меня пересохло во рту. Я беру газету из протянутых рук Марко, мои пальцы дрожат.

На ней почерком Марко нацарапан адрес.

– Нью-Мексико? – читаю я, вырывается что-то между всхлипом и смехом от мысли, что мама все это время скрывалась в еще одном пустынном городе.

– Ты уверен, что это она? – спрашивает папа, положив руку на сердце, когда заглядывает мне через плечо.

– Я имею в виду, что, наверное, невозможно знать наверняка, не увидев ее, но они сказали, что она выглядит точно так же, как на фотографии. И они сказали, что у нее нет никаких воспоминаний о том, где она была до того, как попала туда. Все, что у нее есть, – это фотография мужчины и маленькой девочки, которые очень похожи на вас двоих. Она появилась здесь несколько лет назад в поисках работы. Это что-то вроде общины или йога-центра – думаю, многие приезжают туда в поисках помощи или чтобы оставить свое прошлое позади. В любом случае, я составил карту. Это недалеко от Альбукерке, примерно в четырех часах езды отсюда. Вы сможете добраться туда до захода солнца, если выедете сейчас.

– Сегодня? – Я еле ворочаю языком. – Ты говоришь, что я могу увидеть ее сегодня?

Марко кивает.

– Если захочешь. Или завтра. Или когда угодно. Не похоже, что она куда-то собирается.

Папина рука скользит по моим плечам, и вдруг мы обнимаем друг друга, смеемся и плачем, и мое сердце кажется больше, чем небо, больше, чем весь Техас. В какой-то момент Виви подходит к веранде, чтобы узнать, из-за чего вся эта суета, и как только Марко рассказывает ей, что произошло, она тут же присоединяется к нам, смеется и плачет, прежде чем выйти обратно на парковку, чтобы повесить знак «ЗАКРЫТО» и отправить всех домой на весь день.

– Почему бы вам не зайти внутрь и не привести себя в порядок, а я съезжу в город и заправлю вашу машину. Ключи в миске у двери? – спрашивает Марко.

Я киваю, не находя больше слов. Не могу заставить себя думать о чем-либо, кроме фотографии мамы, которую мы помещаем во всех газетах, – фотографии, которую папа сделал в тот день на пикнике, когда я была маленькой и когда он рассказал маме шутку про пирата.

На парковке под ослепительным солнцем Тамбл-Три сверкают номерные знаки. Оклахома, Кентукки, Алабама, Луизиана, Техас – так много мест в мире, а мама находится всего в одном штате, ехать даже меньше, чем полдня.

Я откидываю голову назад и смеюсь, а мама как будто стоит рядом со мной в своих потертых джинсах с выжидательной улыбкой на лице, выписывая номера машин в наш блокнот, как будто и не было всех этих лет. Я вижу, как она пропускает Оклахому и Кентукки и замирает возле места с надписью Нью-Мексико, где она ставит галочку. Ее волосы темные и вьющиеся, как грозовая туча. Она улыбается своей белоснежной улыбкой, полной обещаний.

– Я ждала тебя, – говорит она, протягивая мне руку.

– Я знаю, – говорю я ей, закрываю глаза и представляю себе карту на моем потолке, красную звезду, к которой ведет каждое воспоминание и каждая дорога.

Звезду, которая указывает путь домой.

Благодарности

Спасибо талантливым, добрым и великодушным людям, которые помогли превратить эту историю в настоящую книгу. Моя признательность будет с вами всегда.

Моему удивительному агенту Джоанне МакКензи: спасибо, что вытащила эту историю из невостребованного материла и увидела, какой она может быть. Ты – неустанный защитник, и мне очень повезло, что ты на моей стороне. Спасибо, спасибо, спасибо.

Моему редактору Лизе Каплан: миллион раз спасибо за то, что исполнила мою детскую мечту и подняла эту историю на новый уровень. Благодаря тебе не только эта книга получилась лучше, чем можно было представить, но и я также узнала много всего на протяжении этого процесса. Спасибо от всего сердца.

Огромная благодарность всей команде «Penguin» и «Philomel Phamily» за то, что помогли воплотить мою мечту в реальность в том числе Талии Бинэми, Джилл Сантополо, Кену Райт, Элайзе Постон, Гэби Корзо, Маринде Валенти, Сола Акинлана, Эллис Ли, Латии Мондэсир и Каре Брэммер. Спасибо также Джесс Дженкинс за прекрасный дизайн обложки.

Салли Энгелфрид, Роуз Хейс, Лизе Рэми, Кэт Ротшилд и Лидии Стайнауэр, известных также как «Научно-математический клуб Панамы» и с благодарностью Килли Пэррэк.

С чего же мне начать? Мне так повезло, что вы есть в моей жизни. Спасибо за то, что вы самая лучшая команда литературных критиков, на которую только может надеяться писатель. За годы вместе я научилась у вас многим вещам, похудела на несколько килограммов от смеха и потом снова их набрала из-за вина и тех маленьких сырных чипсов трейдера Джо. Спасибо за ваши мудрые слова, справедливую критику, потрясающие коллективные обсуждения и бесконечный смех. Без вас я бы не стала тем писателем, которым являюсь сейчас. Вы делаете так, что все эти писательские горки превращаются в веселые аттракционы, на которых хочется поднимать руки к небу. Спасибо.

Спасибо SCBWI (общество детских писателей и иллюстраторов книг) за создание пространства для того, чтобы авторы детской литературы учились и развивались. Особая благодарность команде SCBWI, которая организовывает выездные семинары в Грин Галч. Очень большая часть этой истории была написано там – спасибо за организацию такого чудесного мероприятия с потрясающей атмосферой.

Спасибо проекту «Dirty Thumbs» – Селине, Гейбу и Робину за прочтение и внесение вклада на раннем этапе этой истории. Не могу дождаться момента, когда буду стареть с вами под «A Wrinkle in Time». Спасибо Гейбу и Мелани за писательские беседы, «мозговые штурмы» и мини-поездки в Тимбер Ков. Ничто не сравнится с двухчасовым процессом написания книги, после которого следует шестичасовое распитие розового вина. Это помогает зарядиться креативной энергией. Я думаю, мы рассчитали все очень даже верно. И спасибо Росио за твои мысли об этой истории на момент, когда она была всего лишь на стадии идеи.

Спасибо Лэсли Шрок за фотосъемку. Есть что-то, что ты не умеешь делать?

Спасибо моим родителям и брату Майку за вашу любовь и поддержку и за то, что читали мне, когда я была маленькой. Кто знал, что многократное прочтение книги «Happy Birthday Baby» вдохновит меня на карьеру писателя? Особая благодарность моей маме Шэрон, которая оставляла свои книги Стивена Кинга на столе. Да, я заглядывала в них. Да, я была слишком мала. Нет, я не жалею об этом.

Спасибо моему мужу Джею за его бесконечную поддержку. Ты никогда не жалуешься на мои писательские поездки или постоянное сидение в офисе в наушниках. Спасибо, что поддержал эту мечту и всегда был готов съезжать с шоссе во время наших поездок, для того чтобы я могла исследовать маленькие города и кактусы. Я люблю тебя.

И наконец каждому, кто возьмет эту книгу и решит прочитать ее: спасибо, что проводите время с голосами в моей голове. Я надеюсь, вы запомните Люси, Марко и Мануэлу и найдете свою собственную красную звезду на карте.

Notes

1

Джин Рамми (англ. Gin Rummy) – карточная игра для двух игроков, созданная в 1909 году. Цель игры – набрать очки и достичь согласованного количества очков или более, обычно более 100, прежде чем это сделает противник.

2

I 10 (англ. Interstate 10) – межштатная автомагистраль в США, длинной 2460,34 мили.

3

Волмарт (англ. Walmart) – американская компания, управляющая крупнейшей в мире сетью оптовой и розничной торговли. Штаб-квартира находится в Бентонвилле, штат Арканзас.

4

Опунция – род растений семейства кактусовые, предпочитает полузасушливые места обитания.

5

Бьюик (англ. Buick) – легковой автомобиль марки американской компании «Бьюик» (подразделение «Дженерал моторс»).

6

Здесь имеется в виду: на английском языке «Tuesday» (вторник), начинается на «T», как и слово «Taco» (тако); «Wednesday» (среда), как и «Waffle» (вафли) – на «W», «Friday» (пятница) – «French toast» (французский тост) на «F». То есть прослеживается аллитерация (повторение одинаковых или однородных согласных в начале слова).

7

Обезьяний хлеб (англ. Monkey Bread) – американская сладкая выпечка, пирог, состоящий из кусочков дрожжевого теста, посыпанных корицей. Термин «обезьяний хлеб» возник из-за того, что выпечку едят руками.

8

Автобан (нем. Autobahn) – дословно – «автомобильная трасса», в Германии, Австрии и Швейцарии – скоростная автомагистраль/ автострада.

9

Штат проворных (англ. Sooner State) – прозвище штата Оклахома.

10

В английском языке слово «sea» (море) [si:] (си) совпадает по звучанию с третьей буквой английского алфавита «C» [si:] (си).

11

Миракл-Лейк (англ. Miracle Lake) – чудо-озеро.

12

Юкон (англ. Yukon) – рамные полноразмерные внедорожники американской компании «General Motors», созданные на агрегатах пикапов.

13

SMU – (англ. Southern Methodist University) – частный исследовательский университет в г. Даллас, Техас, США.

14

Abuela (исп.) – бабушка.

15

День независимости (англ. Independence Day), четвертое июля (англ. Fourth of July) – день принятия Декларации независимости США в 1776 году, которая провозглашает независимость США от Королевства Великобритании; празднуется в Соединенных Штатах Америки 4 июля.

16

Кассероль (англ. casserole) – блюдо американской кухни с французскими корнями (его изобрел в 19 веке канадец французского происхождения, проживающий в Америке). Блюдо из мяса, рыбы, овощей, сыра и других ингредиентов, которое запекается в духовке.

17

Имеется в виду логотип в виде галочки бренда «Nike».

18

Правило Миранды (англ. Miranda warning/rights) – юридическое требование в Соединенных Штатах Америки, согласно которому задерживаемый должен быть уведомлен о своих правах, а задерживающий его сотрудник правопорядка обязан получить положительный ответ на вопрос, понимает ли он сказанное.

Content

Стейси Стоукс
Вспомни меня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Благодарности

Notes